В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть V. Себе не принадлежащий

Глава 17.  Сердце матери.

«Какая жара… От палящего зноя небо выцвело, стало белёсым. Жёлтый песок под ногами – сыпучий, горячий. Идти тяжело. Но идти надо. Надо найти воду. Так хочется пить… Вот, кажется, слышен плеск воды. Там река. Да, вот она, вода. Наклониться к ней – но она уходит от губ. А если войти в реку? Вот так… Вода плещется у самого горла, но она почему-то тёплая…»

С усилием разлепил веки. Да, вода у горла. Мыльная пена. Наклонилось лицо Роланда. Он улыбается:

– Ну, как ты, малыш?

Прошептал:

– Ролик, что ты делаешь?

– Тебя купаю. Я ведь тебя откуда взял? После тюряги – необходимая водная процедура. Правда, у них там, вижу, гигиена на высоте – ни блох, ни вшей ты не нахватал.

– Уйди, я сам…

– Глупости: ты совсем слабый и сонный – захлебнёшься. А мне на роду, видно, написано – тебя на руках носить и купать. Помнишь, как мама тебя первый раз к нам домой привела после больницы? Ты был очень маленький, очень серьёзный и очень зажатый – маму стеснялся, отца и Зигфрида дичился… А вот мне доверился сразу, я с тобой и нянчился. И купал, и на прогулку водил, и на занятия к Эдварду… Теперь зажмурься – окуну с головой…

«Под водой плыть приятно. Но всё равно жарко. Где-то поблизости, наверное, вулкан… Разноцветные рыбы… кораллы… как красиво! Но вот впереди что-то тёмное. Подводная пещера? Туда – не надо, но течение тащит как раз туда… Зелёная мгла… багровые отсветы… это лава… надо плыть обратно… И опять надвигается тьма…»

Всё на свете кончается, и блуждания в лабиринтах бреда кончились тоже. Температура упала, и Светозар, наконец, проснулся в полном сознании. Была глубокая ночь. Комната показалась незнакомой – впрочем, рассмотреть окружающую обстановку было сложно из-за скудного освещения: горела одна настольная лампа, но её саму не видно, только жёлтый круг света на потолке. А чтобы увидеть лампу, надо повернуться – на это нет сил. «Где это я оказался?» – мысленный вопрос самому себе… Но думать об этом не хотелось. Хотелось вообще ни о чём не думать. Главное – кровать была такой широкой, удобной, перина такой мягкой, и так хорошо, так уютно было на ней лежать под лёгким тёплым одеялом… Только горло болит… и рука, а так – совсем хорошо. Какой странный звук – негромкий, но звонкий… деревянный… знакомый… Вспомнил: коклюшки! Ну, конечно! Где-то здесь мама или… или Стелла… Сделал усилие приподняться – безуспешно, но кружевница услышала шорох, подошла, наклонилась: это Элиза.

– Как ты, родной? Что тебе дать?

Тихим шёпотом (по-другому не получается):

– Мама…

– Ты опять бредишь?

– Нет… Почему ты плачешь? Разве я умираю?

– Что ты, конечно, нет! Доктор сегодня сказал, что худшее позади, ты скоро поправишься.

– Тогда почему плачешь?

– От счастья: тебе лучше, и… Ты назвал меня «мамой»… Я так долго этого ждала… И уже не надеялась услышать…

– Прости… Я раньше не мог. Мне казалось, что предам маму Елену…

Закашлялся.

– Помолчи. Я сейчас дам тебе попить… Если молоко не совсем остыло, – отошла в угол комнаты – за пределы поля зрения – но через несколько мгновений вернулась с чашкой. – Нет, ещё тёплое. Пей.

О! молоко с мёдом! Нектар и амброзия – как у олимпийских богов… С наслаждением выпил всё до дна.

– Мама, а как ты себя чувствуешь? Как сердце?

– Ничего, не волнуйся: всё в порядке.

– А… как отец?..

Она поняла:

– Эдвард? Он тоже держится молодцом. Седины, конечно, прибавилось, но на здоровье не жалуется – так Роланд говорит, я-то его давно не видела.

– А Стелла? Она здесь?

– Нет. Потом объясню. Но ты много разговариваешь, а тебе нельзя. Ещё молока дать?

– Нет…

– А чего-то другого хочешь?

Улыбнулся:

– Конфетку.

– Тянучку или карамельку?

– И то и другое.

– Вот леденец, – она развернула бумажную обёртку. – Дай-ка положу тебе прямо в рот. Наслаждайся, только не подавись.

– Спасибо. М-м… Как вкусно…

– Доволен? Тогда отдыхай. Лежи смирно и молчи. Я с тобой посижу, стучать коклюшками не буду: может, уснёшь – сон тебе сейчас нужнее всего.

– Если хочешь, стучи – мне не мешает.

Она переставила лампу на тумбочку, набросив на абажур, с одной стороны, шаль – чтобы свет не падал на кровать, потом придвинула к креслу свой станок – большой валик на деревянных козлах – и занялась делом. Светозар лежал тихо, смотрел, как её руки ловко перебирают коклюшки, втыкают в валик и вытаскивают из него булавки, – и ему было хорошо. Элиза и Эдвард, за кого больше всего боялся – здоровы. И впереди – жизнь. Уйма интересной работы. А сейчас можно просто лежать и ни о чём не беспокоиться. После огромного, на пределе сил, напряжения последних недель – честно заслуженный отдых. Покой. Светлая радость. Наслаждение радостью и покоем… Не острое, на подъёме души, счастье, – другое: нечто тихое, но очень хорошее… Как в сказке. Наверное, это и есть блаженство… Все заботы и тревоги отодвинуты на время. До завтра. Утром сказка кончится, действительность вступит в свои права. А пока – мягкая подушка под щекой и сладкий леденец за щекой – что ещё человеку нужно?

Светозар заснул уже под утро. А ближе к полудню его разбудила добродушная воркотня доктора Арчи. Старенький врач Арчибальд во время Республики Равных работал в районной поликлинике, семья Элизы жила на подведомственном ему участке – он был для неё как бы домашним врачом, троих детей знал буквально с рождения, Светозара – с пяти лет, и младший мальчик был его любимцем: как самый слабый и болезненный – с одной стороны и самый терпеливый – с другой: он никогда не плакал, как Стелла, не сопротивлялся и не буянил, как старшие братья – стойко переносил неприятные лечебные процедуры, понимая, что так надо – чтобы потом было хорошо. После контрреволюции районную поликлинику закрыли, Арчибальд занялся частной практикой; за десять лет скопил капитал – небольшой, но достаточный, чтобы скромно жить на проценты – и удалился на покой, превратившись в мелкого рантье. Но знания, естественно, остались при нём, и давних друзей, в том числе Элизу, он не забывал – продолжал лечить её и всех родственников. Поэтому 14-го апреля, когда Светозара привезли из тюрьмы, Элиза прежде всего послала за стариком. Он осмотрел пациента, покачал головой: «Вот звери! До чего довели мальчика!», но прогноз дал вполне утешительный: поскольку причина, как он выразился, дегидратации (то есть обезвоживания – в переводе с медицинского на обычный человеческий) и геморрагии (то есть кровопотери) – не внутреннего (как следствие какого-либо заболевания), а внешнего (от сухой голодовки и раны) характера, организм быстро восстановится, надо побольше давать больному пить. Обязательно тёплое питьё – отвар ромашки для воспалённого горла, молоко, лучше если с мёдом, кисель или компот, хорошо бы с клюквой и шиповником. Элиза сначала сомневалась, удастся ли напоить метавшегося в жару и бреду сына, но жизненный инстинкт срабатывал неизменно – как только его губ касался край чашки с питьём, Светозар, не открывая глаз, начинал исправно глотать её содержимое. Арчибальд навещал пациента все последующие дни – перевязывал рану на руке, вводил внутривенно глюкозу – и теперь очень обрадовался, обнаружив, что температура спала и его пациент окончательно пришёл в себя.

– Ну-с, молодой человек – вижу, ты у нас почти в порядке. Теперь смажу горлышко колларголом – неприятно, но необходимо. Так-с, хорошо – язвочки заживают. И ранки на руке практически зарубцевались – шрамики, конечно, останутся, но больше – никаких последствий. А вот анемийка налицо, и это очень неприятно. Теперь надо не только пить, но и кушать побольше. Я скажу Элизе, чем тебя кормить. Прежде всего свиная печёнка…

– Ни за что: я не ем мяса убитых животных.

– Да помню, помню, ты и в детстве такой был. Упрямец. Тогда побольше яблочек, гречневую кашку, вообще продукты, в которых много железа. А сейчас потерпи, ещё пару укольчиков – витаминчики и глюкозу…

Доктор ушёл, появилась Элиза с блюдечком жидкой каши, которую пришлось съесть, и стаканом яблочного сока, который пришлось выпить, прежде чем она согласилась отвечать на вопросы. Объяснила, что сейчас они в доме одни – Иоганн и Роланд на работе, Марта пошла выгуливать сынишку. Стеллы тоже дома нет – она несколько дней гостит у подруги. Это было очень странно и даже как-то больно – что она не сделала попытки повидаться с ним после его возвращения из тюрьмы – но допытываться о причине он не стал. Элиза, впрочем, сама догадалась: увидев промелькнувшее на его лице страдальческое выражение, пояснила с улыбкой:

– Она не хотела уезжать, очень даже возмущалась, но это ваши комитетчики так решили, и ей пришлось подчиниться.

Отлегло от сердца: раз они так решили – значит, зачем-то так надо. Для её безопасности, скорее всего. Ладно, пусть он её пока не увидит, и даже долго не увидит, лишь бы с ней не случилось беды.

Выяснился и ещё один интересный факт: комната Зигфрида, где устроили теперь Светозара (при солнечном освещении он узнал обои и обстановку) уже три недели как пустовала – старший брат переехал на съёмную квартиру. С арестом Светозара это никак не было связано. Два месяца назад Зик в третий раз просил руки Стеллы и в третий раз получил решительный отказ. Поняв, что надеяться здесь больше не на что, он завёл себе «подружку». Сначала тайно, потом решил привести её в дом. Элиза спросила, когда будет свадьба. Зик пожал плечами – «Жениться на ней? И не думаю. Это просто так, развлечение». Мать возмутилась: «Ну нет! Развлекайся где-нибудь в другим месте, а в моём доме безобразничать не позволю!» Зигфрид пробормотал сквозь зубы, что он – взрослый мужчина и имеет право жить как ему вздумается, но спорить не стал: на следующий день собрал вещи и отправился «в другое место». С семьёй Зигфрид отношений не рвал, после переезда он дважды приходил в гости, второй раз – 15-го апреля, когда в его комнату уже временно вселился младший брат. Узнав об этом, офицер сначала рассердился, но после того, как ему рассказали обо всех обстоятельствах происшедшего – сменил гнев на милость. Особенно его впечатлила информация о том, что Светозар выдержал неделю сухой голодовки, да ещё после большой потери крови.

– Я бы на такое не решился, – честно признался он. – Наш парень просто безумец. Или герой. Риск уже не на грани, а за гранью возможного. Чудо, что он выжил. Но таким мужеством нельзя не восхищаться.

Поднялся в бывшую свою комнату, постоял возле кровати, посмотрел на сонного, вернулся в гостиную к своему недопитому чаю, но так его и не допил – сорвался вдруг с места: «Я отлучусь ненадолго!», сбегал в соседнюю лавку и вернулся с большой шоколадкой и двумя спелыми плодами граната:

– Ма, скорми это ему, когда будет возможно.

– Ты простил его за тот скандал?

– Я просто понял… Он говорил тогда, что у него другой путь. Теперь ясно, какой. Видно, хотел уберечь нас от беды. Это правильно. Чего тут прощать?

(Вот кто ничего не понял – это Иоганн-старший: он по-прежнему продолжал сердиться на Светозара и в комнату к нему даже не зашёл.)

Расспрашивать Элизу о том, что интересовало больше всего – о комитетских делах и обстановке на Большом заводе – было бессмысленно; Светозар попросил её дать газеты, она сначала наотрез отказалась: «Тебе нельзя утомляться!», но, поскольку он продолжал просить, в конце концов согласилась на компромисс:

– Ладно, только я тебе сама почитаю.

То ли в газетах в этот день не было ничего для него интересного, то ли Элиза специально выбирала такие малозначащие материалы, чтобы не волновать, а прежде всего от общей слабости организма – но через полчаса под её чтение Светозар опять крепко уснул. Проснулся уже поздно вечером: стенные часы показывали четверть десятого. В кресле возле кровати обнаружилась Марта и, конечно, сразу принялась его кормить печёными яблоками.

– А где мама? – спросил первым делом Светозар.

– Ушла два часа назад – сказала, что хочет навестить тётушку Антонию.

– А Роланд?

– Ещё не вернулся. По субботам он частенько задерживается.

«Ага, – сообразил Светозар, – сегодня, наверное, Комитет. Надо дождаться, когда Ролик вернётся». Но слабость взяла своё – не дождался, опять провалился в сон.

Действительно, в этот день заседал Комитет – не в подвале, а, в порядке исключения, в бывшей «классной-комитетской», и в его работе пригласили поучаствовать Элизу, поскольку обсуждавшаяся тема касалась её непосредственным образом. Прежде всего временно исполняющий обязанности председателя ТРК Эдвард представил её комитету и ей – остальных участников заседания:

– Товарищи, это товарищ Элиза, мать Светозара и ещё двоих здесь присутствующих; товарищ Элиза, вот это Поэт, Аристоник, Кентавр, Цицерон, Малютка Джон; остальных вы знаете. Начинаем наше заседание. Главный вопрос – подводим итоги забастовки на Большом Заводе: нужен анализ – что было сделано верно, в чём допущены ошибки. Но прежде всего надо решить, как будем спасать Светозара.

– Давайте всё-таки сначала о забастовке, – предложил Аристоник-Артур. – И пусть первыми выскажутся товарищи с Завода. Как там сейчас настроение? Как сами заводчане оценивают результаты этой акции?

– На отлично, – кратко ответил Цицерон-Даниэль.

– Ещё бы! – подхватил Максимилиан. – Получили практически всё, что требовали. Ну, не извинился Теофиль перед Айвеном – удрал, гад – ну и чёрт с ним. Главное, ребята почувствовали свою силу. Токари ходят гордые; ими – особенно теми, кто держался до конца, кого из тюрьмы встречали – все теперь восхищаются, при каждом удобном случае знаки внимания оказывают, по плечу хлопают, места в столовой уступают, очередь на раздачу, в душевую и даже в туалет. Лионель – прямо герой, общий любимец; как в Большую курилку заходит – все, кто там есть, спешат предложить огоньку, расспрашивают подробности. Одно и то же готовы слушать по нескольку раз. Особенно, как он на следователя ведро с нечистотами вылил – это прямо полный восторг.

– Главное, конечно, это состоявшаяся победа, – продолжил Роланд. – Но важно ещё и то, что остался задел на будущее: Совет рабочих, пусть нелегальный, но существует. И моя тайная группа молодых активистов – которые нейтрализовали охрану Токарного цеха, когда надо было передавать забастовщикам продукты, а потом били штрейкбрехеров – она не распущена, она осталась, и ребята жаждут действия.

– Это всё замечательно, – сказал Эдвард, – но нам сейчас важнее всего понять, какие ошибки были допущены Светозаром и другими товарищами в ходе забастовки, чтобы не повторять их на будущее. Прежде всего, они недооценили упёртость Адульфа: рассчитывали, что всё-таки до штурма Токарного корпуса и ареста не дойдёт, в крайнем случае всё ограничится трёхдневной административной отсидкой, а обернулось Центральной тюрьмой для всех и чуть не гибелью для Светозара.

– Для него вообще ещё не известно, чем кончится, – мрачно вставил Конрад.

– Ошибка была в том, что к чисто экономической забастовке добавили политическую составляющую, – сказал Артур. – Я имею в виду знаменитую карикатуру. Эдвард, у вас сохранился экземпляр?

– Даже сам подлинник, – Эдвард развернул лист. – Вот, кто не видел – полюбуйтесь.

– Просто гениально! – восхитился Патрик. – Остроумно задумано, блестяще исполнено.

– Шедевр, – кивнул Конрад.

– Вот из-за этого шедевра против всех арестованных забастовщиков чуть не состряпали политическое дело – хорошо, не удалось подтвердить, что такой рисунок был и в Токарном корпусе, – сказал Артур. – Из-за этого шедевра Светозар чуть не поплатился жизнью, и неизвестно ещё, что решит суд. Как хотите, это была крупная ошибка.

– А вы знаете, как этот рисунок подействовал на рабочих? – спросил Роланд. – Да он один просветил их сильнее, чем десять текстовых листовок.  Всем сразу стало ясно: главный враг – коллективный буржуин.  До сих пор вспоминают «десятиглавого» и смеются. Я пообщался на эту тему с Лионелем – он в полном восторге, говорит, что это была очень ценная идея, и с точки зрения политического образования товарищей ничего лучшего придумать было невозможно.

– А политическое воспитание рабочих – наш первейший долг, – подытожил Эдвард. – Ведь наша задача – нацеливать их на борьбу не только за свои сиюминутные экономические интересы, но и за главный коренной, классовый, стратегический интерес – за возвращение Республики Равных. Так что в этом смысле Светлячок сработал – лучше некуда. А вот как теперь его выручать – это давайте обсудим. Прежде всего, для тех, кто не в курсе: в отличие от остальных токарей-забастовщиков, Светозара освободили временно: до суда. Даже не освободили: из тюрьмы он выпущен, но оставлен под домашнем арестом, в любой момент его могут вызвать на допрос, и не факт, что он вернётся с допроса домой. Скорее, опять окажется в тюремной камере. Обвиняется как раз в разжигании политической и социальной вражды: главное доказательство – карикатура, своё авторство он вынужден был признать, чтобы отвести удар от остальных товарищей. Возможно, теперь ему попытаются приписать и текстовую листовку о Республике Равных, которую распространяли на заводе ещё в феврале. Я консультировался с юристом: за такого рода преступления по нашему закону – от пяти до десяти лет каторги.

– Ого! – вырвалось у Патрика.

– Десять лет – больше чем за убийство, – мрачно прокомментировал Максимилиан.

– Светик и одного года не выдержит, – кусая губы, прошептала Стелла. – С его-то здоровьем.

– Он всегда был слабенький, – вздохнула Элиза. – А тем более сейчас, после всех тюремных приключений…

– Побег, – изрёк Даниэль.

– Ну конечно, переход на нелегальное положение, – подхватил Патрик. – Отдавать его опять в тюрьму нельзя – погибнет. И как же мы без него?

– Это очевидно, – сказал Эдвард, – но есть одно осложняющее обстоятельство. Его выпустили из тюрьмы не под залог, а под поручительство – не так ли, товарищ Элиза?

– Да, – кивнула она. – Я дала за него подписку.

– То есть вы поручились, что он будет находиться в вашем доме до суда под вашу ответственность. Если он скроется, перед судом предстанете вы. Так?

– Так. Адвокат мне сказал, что за это могут назначить – если по закону – крупный денежный штраф или до двух лет тюрьмы. Но к тюрьме присуждают крайне редко, он не помнит ни одного такого случая ни за всю свою практику, ни у других знакомых адвокатов. А деньги на штраф как-нибудь найдём.

– Это не вопрос – Комитет поможет, – сказал Эдвард.

– Я всё-таки не рассчитывал бы только на этот оптимистический вариант, – возразил Артур. – Обычно кого выпускают до суда (под залог или поручительство – неважно)? Как правило, это «золотая молодёжь» – юноши из богатых семей, которые что-то такое серьёзное натворили, и дело не удалось замять: скажем, сбили насмерть пешехода, катаясь на автомобиле в пьяном виде, и случай получил огласку; или в ресторане устроили драку с поножовщиной; или убили кого-то на дуэли – сейчас эта стародавняя глупость опять вошла в моду. В таких случаях знатный папаша даёт за сына залог или поручительство, и молодой преступник уезжает за границу. Если его выпускали под поручительство – поручитель выплачивает крупный штраф. Деньги идут в королевскую казну, и все довольны – коме родственников тех, кого скрывшийся мажор убил или изувечил. У нас – другой случай: ясно, что следователь прокуратуры и те, кто стоит за ним – Адульф в том числе – заинтересованы не в том, чтобы получить для казны кругленькую сумму штрафа, а в том, чтобы упрятать Светозара подальше. А возможно, и просто убить – судя по тому, как обошлись с ним недавно в тюрьме, это отнюдь не исключено. Стало быть, товарищ Элиза, вам лучше готовиться к тому, что получите реальный срок – если дело дойдёт до суда.

– Нельзя допустить, – сказал Даниэль. – Побег.

– Ты хочешь сказать – двойной побег? – уточнил Роланд. – И Светику, и маме скрыться тоже?

– Да. Обоих за границу.

– Цицерон как всегда прав, – поддержал Артур.

– Ну, нет, – запротестовала Элиза. – Того ещё не хватает! На мне держится вся семья. Что будет с Иоганном, если я сбегу? А потом, эти гады могут и отомстить. Вдруг под ударом окажутся Роланд или Стелла? Нет, я не буду ни уезжать, ни прятаться.

– Рискуете, – покачал головой Даниэль.

– Ну, риск не так уж велик. Я – поставщик двора, у меня куча заказов от самого короля, не считая тех, которые от его модников-придворных. Выполнять их кроме меня некому – Стелла пока якобы в отъезде. Нет, посадить в тюрьму меня не посмеют.

– Это смотря что для Адульфа важнее: не ссориться с королевским двором или отомстить за побег Светозара, – задумчиво произнёс Эдвард. – А заодно и оказать давление на сына, отправив в тюрьму мать.

– Да, об этом тоже надо помнить, – сказал Артур. – И вот что: Светозар не должен знать, что выпущен из тюрьмы не под залог, а под поручительство. Иначе может отказаться от побега.

– Это точно, – подтвердила Элиза. – ему ни в коем случае говорить нельзя.

– Так что же у нас в «сухом остатке»? Давайте, подведём итог и примем решение, – сказал Эдвард. – Ну, первым пунктом – «ТРК одобряет действия руководителей забастовки, признаёт целесообразной в том числе и её политическую составляющую (то есть карикатуру, оказавшую заметное влияние на пробуждение классового сознания рабочих)». Кто за такую формулировку? Мы ведь должны высказать своё мнение публично, довести его и до заводчан, и до широкой общественности – если не удастся через какую-нибудь более или менее левую газету, то хоть посредством листовок. Поэтому надо проголосовать. Аристоник, вы против или воздерживаетесь?

– Пожалуй, я тоже «за» – убедили.

– Как остальные? Поднимите руки, кто «за». Единогласно. Теперь – второй пункт. Это про Светика: «ТРК считает недопустимым явку Светозара в суд и приказывает ему перейти на нелегальное положение. ТРК рекомендует товарищу Элизе…» – приказать мы не можем, она не член организации и не связана жёсткой дисциплиной – «рекомендует ей временно эмигрировать за границу и обязуется выплачивать ей пособие для проживания там». Кто «за»…

– Я же сказала, что никуда не уеду, – пожала плечами Элиза. – Но вы голосуйте. Дочка, ну ты что? Заколебалась? Поднимай руку! За жизнь Светика, ну…

– Единогласно, – констатировал Эдвард. – Теперь – план наших действий. Товарищ Элиза, какая обстановка у вас – в доме и вокруг дома?

– Светик поправляется, но ещё крайне слаб. Доктор говорит – на ноги сможет подняться в лучшем случае через неделю. Сегодня утром заходил человек из прокуратуры, тоже интересовался его здоровьем, спрашивал, когда можно будет вызвать подследственного на допрос. Пришлось ему мальчика показать – тот, к счастью, спал. Этот субъект на него посмотрел и больше вопросов не задал, ушёл. А на улице у дверей постоянно крутятся два типа, сменяются, но всё одни и те же лица.

– Ясно: филёры[1], – сказал Конрад.

– Теперь весь вопрос в том, как быстро они решат изменить ему режим – с домашнего ареста на тюремный, – задумчиво произнёс Эдвард. – Лежачего они вряд ли возьмут (хотя тоже исключать нельзя), но как только встанет на ноги…

– Значит, мы должны их опередить! – воскликнут Патрик. – Забрать его как можно скорее!

– В ближайшие дни ещё нельзя, – возразила Элиза. – Ещё нужна медицинская помощь. Доктор Арчи приходит каждое утро, делает уколы…

– Тем не менее, уже в конце будущей недели надо его увезти, – сказал Эдвард. – А ещё лучше – в середине.

– Вот только вопрос – куда увезти? – заметил Артур. – И – как? Если под дверью всё время шпики…

– У меня есть план, – ответил Эдвард. – Но его ещё надо доработать. Стелла и товарищ Кентавр, вас попрошу остаться. Остальные, если нет больше вопросов – свободны. И ещё раз напоминаю – Элиза, Стелла, Роланд: о том, что Светозара выпустили из тюрьмы под поручительства матери – ему ни слова, а то испортит нам всё дело.

На другой день, в воскресенье, Светозар проснулся в самом деловом настроении и в первую очередь спросил у дежурившей в кресле Элизы, дома ли Роланд.

– Здесь он, сам к тебе рвётся. Только сначала давай-ка умоемся и покушаем…

– Умыться – да, спасибо, а завтрак подождёт: сначала надо с братом поговорить.

Роланд сиял лучезарной улыбкой:

– Ну, как ты, малыш? Вижу, дело идёт на поправку: глаза весёлые. Как горло? Болит?

– Почти нет.

– Ага, и голосок прорезался: уже не прежний шелестящий шёпот. Но всё-таки ты голосовые связки не напрягай. А рука?

– Доктор Арчи говорит, рана зарубцевалась. Немного ещё чувствую её, конечно, но это уже пустяки. Плохо другое – встать пока не могу. Даже сесть.

– Естественно: упадок сил. Надо кушать побольше. Теперь вот что: получил от Дани, а ему передал… сам знаешь кто.

Он протянул брату блокнотик в красной обложке; Светозар улыбнулся и спрятал его под подушку; спросил:

– Ты смотрел?

– Нет, разумеется. Ты же сказал, что это твоё личное…

– Спасибо… Там ничего особенного. Просто во время нашей забастовки, когда мы сидели, запершись в Токарном корпусе, и это сидение стало сильно затягиваться против ожидавшегося – я очень скучал по всем вам, особенно по одному человеку, потому и стал рисовать, чтобы видеть его лицо хоть на бумаге… Но только вот что: мне надо бы очень о многом тебя расспросить, а здесь говорить небезопасно – с точки зрения Черномагова Зеркала. Надо что-то придумать…

– Уже придумал. Вот там, – Роланд указал на потолок, – теперь целый склад газет, книг и рисунков, они разложены в три слоя по всем у полу. Это я перевез твою библиотеку, холсты и прочее с твоего чердака на наш. Вообще забрал все твои вещи – кроме мебели, конечно. Но твой бывший хозяин сказал, что сундук и прочее сохранит, и если ты когда-нибудь надумаешь туда вернуться, то он тебя примет снова… У этого старого ханжи, очевидно, жадность сильнее трусости: с одной стороны, он тебя теперь опасается, а с другой – понимает, что никому больше свой чердак он так выгодно не сдаст, и готов терпеть соседство крамольника, лишь бы не лишиться арендной платы.

– Погоди, я что-то тебя не понимаю. Я вовсе не собирался от него переезжать, хотел, как только смогу ходить, сразу туда вернуться.

– Не получится.

– Почему?

– Видишь ли… – Роланд замялся. – Думал после тебе сказать, когда ты побольше сил наберёшься, но раз уж так вышло… Ты туда не сможешь вернуться, потому что должен находиться здесь. Ты ведь… как бы тебе сказать… ну, в общем, ты ведь – под домашним арестом… до суда.

Светозар нахмурил брови:

– Да, теперь вспоминаю… Когда нас освобождали, в конторе мне что-то говорили об этом. Совсем из головы вылетело. Оно не удивительно – тогда у меня всё было как в тумане… С завода я, конечно, тоже уволен?

– Ну да. Мастер Айвен ходил за тебя просить – докладывал директору Адриану, что ты цеху очень нужен как токарь-виртуоз – но тот только вздохнул: мол, ничего не могу сделать.

– Понятно: раз я под домашним арестом, и перспектива вообще туманна… Ладно, о перспективе – потом. Сейчас расскажи, как там на заводе.

– Всё отлично. Наши требования выполнены все… Нет, за одним маленьким исключением: Теофиль перед Айвеном так и не извинился. Не успел: уж очень быстро его уволили. А в остальном – полная победа! Ребята в праздничном настроении. Забастком распустили, но Совет Рабочих остался. Меня выбрали его председателем, Лионель – заместитель. Собираемся в твоей клубной читальне раз в две недели, обмениваемся новостями. Все ждут новых листовок.

– Вот здорово! Тогда вы прекрасно справитесь без меня. Пожалуй, даже если бы не арест, с заводом мне пора бы уже кончать – там я сделал всё что мог, надо переходить на профессиональную революционную работу, а то для неё хронически не хватает времени. Листовки, организация выпуска газеты, налаживание связей с другими предприятиями, и с другими городами тоже… Столько дел! Вот только…

– Что?

– Домашний арест, который скоро сменится, как полагаю, не-домашним. После суда. А может и до него.

– Никакого суда не будет: ты сбежишь. Как только поправишься, перейдёшь на нелегальное положение.

– Как, но… Меня ведь освободили под чьё-то поручительство?

– Нет: под денежный залог, – солгал Роланд.

– А, это другое дело! И когда вы переправите меня к Эдварду в подвал?

– В подвале тебе сейчас жить нельзя – там сыровато и холодновато, а ты должен окончательно выздороветь. Мы отвезём тебя в «Изумрудный замок».

– Это ещё что такое?

– Это коттедж, который Людвиг снял для наших нужд в Западном предместье.

– А почему «Изумрудный»?

– Сам увидишь. Там ты быстро поправишься – там чистый воздух и вообще… хорошо. Там сейчас у нас молодёжная коммуна: Мартин, Виолетта, Жак.  И там, кстати, пока живёт Стелла.

«Увижу Стеллу! Как прекрасно!»

Светозар повеселел и стал расспрашивать об Эдварде, Патрике, других товарищах, о том, как в его отсутствие работал Комитет. Роланд рассказывал обо всём подробно, умолчав, понятно, о том, чего брату знать не следовало – об Элизином поручительстве.

Всю следующую неделю Светозар оставался в неведении относительно истинного положения своих дел (условий выхода из тюрьмы), чувствовал себя почти совершенно счастливым (для полного счастья не хватало только Стеллы) и быстро восстанавливал силы. За эти дни у него в гостях перебывало несколько десятков заводчан – бывший Забастком и действующий Совет рабочих, весь токарный корпус – за исключением, понятно, Доната и Сесила, а также, к сожалению, дядюшки Айвена (который опять угодил в больницу с сердечным приступом), представители других цехов – скопом и поодиночке. Элиза едва успевала поить гостей чаем и принимать подарки фруктово-конфетного характера (что Светозар – сластёна, было теперь известно всему заводу).

Доктор Арчи продолжал по утрам навещать своего пациента и донимать «укольчиками», тот покорно это терпел – уж очень хотелось поскорее почувствовать себя вновь здоровым и сильным. Начиная со среды он уже большую часть дня проводил не на кровати, а в кресле, читал газеты, даже рисовал – правда, пока ещё только «для себя» – в блокноте с красной обложкой. В четверг явился представитель прокуратуры – проведать, в каком состоянии арестованный: пришлось опять ненадолго забраться в постель и притвориться спящим.  В пятницу Светозар начал уже самостоятельно ходить по комнате; вечером этого дня Роланд сообщил, что побег назначен на воскресенье – дальше откладывать опасно; подробно рассказал о деталях предполагаемого действа. Светозар уже радостно предвкушал встречу со Стеллой… Вечером в субботу, однако, случилось нечто, уничтожившее радость на корню.

Вечером в субботу Элиза, как обычно, в девять часов пришла укладывать выздоравливающего в постель – он уже пытался нарушать режим, засиживаться за чтением дольше положенного, но мать строго пресекала эти попытки.

– Всё, сынок, на сегодня бодрствовать довольно: завтра у тебя трудный день. Вот кружка компота с шиповником, быстро выпей, почисти зубы и – спать. А газеты, уж извини, я заберу – все.

– Хорошо, мамочка.

Выпил компот, почистил зубы, улёгся. Элиза поцеловала его в лоб и хотела уже уйти, но он попросил:

– Посиди со мной ещё немного: ведь я завтра уеду и, может быть, долго не увижу тебя.

– Зато увидишь Стеллу, так что не огорчайся.

Всё-таки села в кресло, погладила сына по голове; он поймал её руку, поцеловал в тёплую мягкую ладонь, прижался к ней щекой – как частенько в детстве – и закрыл глаза. Она дождалась, когда дыхание юноши стало глубоким и ровным, осторожно высвободилась и тихо вышла из комнаты. А Светозару привиделся чудесный сон – Стелла, Элиза, Эдвард, Роланд, Максимилиан, Лионель, другие дорогие лица… Все такие счастливые, весёлые, солнечные. Потому что – победа! Буржуинский режим рухнул, возродилась Республика Равных… Он ещё не успел как следует порадоваться этому, когда его разбудил странный шум. Прислушался – снизу раздавались громкие голоса Иоганна и Роланда; слов нельзя было разобрать, но родные явно ссорились. Выбрался из-под одеяла, влез в халат и тапочки, добрёл до двери, вышел на лестничную площадку, стал, крепко держась за перила, спускаться по лестнице… в первый раз после болезни, поэтому – осторожно и медленно, благодаря чему смог, не подслушивая, услышать много чего. Голоса доносились из столовой:

Голос Иоганна:

– Вы сумасшедшие! Оба! Так рисковать из-за этого неблагодарного щенка!

Голос Роланда:

– У нас нет другого выхода. В тюрьме он не выживет.

Голос Иоганна:

– А она? Ей каково? С её больным сердцем!

Голос Элизы:

– Я – ничего, выдержу. И потом – адвокат сказал, что этот вариант маловероятен: скорее всего, приговорят к штрафу, а денег даст Комитет, так что твой карман не пострадает, не беспокойся.

Голос Иоганна:

– Дура! Да разве я о деньгах? Я о твоём сердце волнуюсь! Уже суд сам по себе – испытание, а если…

Голос Роланда:

– Тише, отец. Не дай бог его разбудишь, он узнает про подписку и откажется уезжать. А если они его опять заберут в тюрьму, то живого не выпустят.

Голос Элизы:

– Не отдам! Слышишь, Ганс – не отдам его на расправу, лучше сяду сама…

Тут дверь гостиной отворилось, и на пороге возникло существо в халате, бледное как привидение.

– О господи! – вырвалось у Элизы.

Роланд быстро подставил брату стул.

– Светик, сядь. Тебе ещё, видно, рановато лазить по лестницам. А мы тут немного поспорили…

– Ну да, я так и понял… – Светозар опустился на стул – ноги его, действительно, не держали. – Так. Значит, меня освободили не под залог. Мама, ты дала подписку, что гарантируешь соблюдение условий домашнего ареста? Поручилась, что я не сбегу?

Молчание.

– Так. Завтра я никуда не еду.

Элиза шагнула к нему, обняла:

– Ты уедешь. Для меня опасность невелика, для тебя – смертельна.

– Всё равно, я не могу допустить, чтобы ты рисковала. Я остаюсь.

– Ты уедешь, – сказал Роланд. – Это приказ. Решение ТРК. Ты обязан подчиняться дисциплине.

– Не могу. Не имею права.

– Ты не имеешь права бездельничать в тюрьме, когда здесь работы невпроворот. Ты нужен на свободе. Не просто нужен – сегодня ты незаменим…

Вопль Иоганна:

– Роланд, ты с ума сошёл? Тебе не жалко родную мать?

– Жалко. Сам бы лучше сел, будь это возможно. Но мне ТРК тоже запретил… И адвокат, действительно, поручился, что до реального срока не дойдёт, всё ограничится штрафом.

– Ты тоже бессердечный сын!

– Отец, ну, замолчи же наконец! – это Элиза. – Смотри, что ты со Светиком делаешь!

– Ничего, мама. Я рад, что всё узнал. Не обижайся, но такой жертвы принять не могу.

Роланд:

– Еще раз повторяю: это – приказ. Мы обсудили всё подробно, в мамином присутствии. Голосовали единогласно – и я, и Стелла…

Иоганн:

– Как! И дочь тоже? Это чудовищно! Элька, боже, кого мы воспитали!

Элиза:

– Мы воспитали героев. Всё, отец, больше ни слова. Светик, завтра ты уедешь.

– Нет.

Элиза крепче прижала его к груди, поцеловала в макушку:

– Маленький мой, подумай о своём долге. Не передо мной. Перед нашей общей Большой Матерью – нашей Родиной, Республикой Равных. Ведь ты поклялся, помнишь? Поклялся Елене, отцу Светозару, Ленсталю и его соратникам – всем, кто боролся и погиб за неё – поклялся, что она возродится. Ты столько учился, столько готовился к тому, чтобы… чтобы помочь ей воскреснуть из пепла. И что же – всё это зря? Роланд правду сказал: тебя заменить некем. Твои способности уникальны, ты можешь сделать то, чего не может никто другой. Республике Равных сейчас нужна не твоя геройская смерть, а твой труд. Чтобы выполнить свой главный долг, ты должен завтра бежать. Прими это как данность. Другого выхода нет.

Светозар закрыл лицо руками: на этот аргумент он не смог найти возражений.

В воскресенье около полудня топтавшиеся возле Элизиного дома филёры увидели, как из-за его угла выехало инвалидное кресло-каталка. В нём сидела старуха в большом чепце, из-под которого выглядывали, свисая на лоб, несколько взлохмаченные седые волосы. На глазах её были большие круглые очки, между очками и шарфом, закрывавшим горло, а заодно и рот (апрель выдался в этом году прохладный) виднелся несколько длинноватый, очень розовый нос. На плечи бабки была наброшена велюровая пелерина, ноги закутаны клетчатым пледом. Кресло катил перед собой молодой человек – среднего роста, широкоплечий, коренастый, светловолосый. Остановившись у подъезда, подёргал верёвку звонка. Через пару минут дверь отворилась, вышла Элиза, воскликнула радостно:

– Тётушка Берта, как я счастлива вас видеть! Простите, что давно не навещала, всё некогда – работаю день и ночь… Сейчас попьём чайку.

– Спасибо, золотко, я так соскучилась… – пробормотала старуха.

Молодой человек втащил кресло через порог, вошёл следом и закрыл дверь. Примерно через час дверь опять открылась, молодой человек вышел, вытащил кресло со старухой в чепце, за ними вышла Элиза, расцеловала бабку, сказала:

– Ну, будьте здоровы! Счастливого пути! – и ушла в дом.

Юноша с каталкой завернул за угол дома, миновал переулок, свернул в следующий, остановился возле поджидавшей кого-то кареты. Сидевший на козлах кучер соскочил на землю, привязал вожжи к фонарному столбу, подбежал, чуть прихрамывая, к каталке, помог широкоплечему извлечь «бабку» из кресла (когда она откинула закрывавший колени плед, под ним обнаружились брюки и вполне мужские, хотя и очень маленькие, ботинки) и подсадить «её» в карету, из дверцы которой через несколько секунд высунулась рука, передавшая широкоплечему пелерину, чепец, очки, седой парик и розовый нос из папье-маше. Кучер отвязал от столба вожжи, вскочил на козлы, карета поехала в одну сторону, парень, завернув маскарадные принадлежности в плед, повёз кресло в другую, довёз до небольшого кафе, втащил в зал, который был почти пуст – только в углу за столиком сидели Стелла и сухонькая седая старушка с длинным розовым носом и в больших очках, уплетавшая эклер с шоколадной глазурью; полупустая ваза с пирожными и ещё одна маленькая – с конфетами – красовались перед ней на столе. Парень выразительно кивнул, Стелла улыбнулась, сказала:

– Бабушка Берта, ну что, ещё пирожное? Какое хотите? Песочное? Безе? Наполеон?

– Ох, нет, золотко, больше ничего не хочу. И так уже, наверное, штук пять съела. Времени-то сколько сейчас?

– Полвторого, бабушка.

– Всё, мне тогда пора обратно, а то с двух до трёх у нас в пансионе обед. Где мой провожатый-то?

– Вот он как раз и подошёл. Жак, ну, что вы топчитесь там в дверях? Идите сюда. Садитесь. Барите пирожное. Какое на вас смотрит?

– Вот это. Никогда прежде такого не ел.

– Тогда надо обязательно попробовать: это наполеон. Я для вас чашку взяла, только чайник, боюсь, уже остыл.

– Да я и без чая… Ну, вкуснятина!

– Остальные я захвачу домой, и конфеты тоже: бабушке Берте сладкого больше нельзя, я её и так уж перекормила сластями, а Мартину с Виолеттой и ещё кое-кому пригодятся. Сегодня у нас будет праздник. Давайте сюда кресло.

Она развернула шаль, спрятала седой парик, бутафорские очки и маскарадный нос в свой ридикюль, надела на старушку чепец и пелерину, с помощью Жака усадила её в каталку, укрыла ноги пледом, поцеловала, сказала:

– Только, бабушка Берта, помните наш уговор: вы сегодня были не в кафе, а у нас дома, и угощала вас не я, а моя мама.

– Ну да, конечно – мы беседовали с Элизой. Где-то после 12-ти часов.

– И ещё не забудьте, о чём мы только говорили: ни отца, ни братьев вы у мамы не видели. Там была только её ученица, молодая девушка в тёмном платье. А этого парня зовут Янек, он, как и я, ваш двоюродный правнук…

– Я всё помню, золотко, не беспокойся, это глаза у меня плохо видят, да ноги не ходят, а с головой всё в порядке: я в пансионе лучше всех кроссворды разгадываю.

«Бабушка Берта» была дальней родственницей Иоганна, она жила в пансионе для престарелых, где её и навещала время от времени Элиза с детьми. Иногда она сама приезжала в гости – то есть кресло в таком случае катила Элиза или Иоганн. На этот раз сценарий несколько изменили – ко всеобщему удовольствию.

Филёры, дежурившим возле дома Элизы, сменялись обычно через три часа и после дежурства заходили в ближайший полицейский участок доложить обстановку. Так и на этот раз: старший из них сообщил, что всё нормально, ничего необычного, только около полудня привозили какую-то старуху в гости и через час увезли. Начальник полицейского участка, получивший раньше от следователя Гордона указание сообщать ему немедленно обо всём, что касается находящегося под домашним арестом политического преступника или членов его семьи, каким бы незначительным ни казалось происшествие, выполнил это указание – сообщил. Следователь Гордон счёл информацию настолько важной, что прервал свой воскресный отдых и лично приехал посмотреть, что делается в доме Элизы. В гостиной он обнаружил хозяйку в обществе девушки лет двадцати, тоненькой, в тёмном платье, которую Элиза обучала мастерству плетения кружев.

– Это кто? – спросил Гордон с порога.

– Виолетта, моя ученица и помощница. Дочь уехала к подруге уже месяц назад, и неизвестно, когда вернётся, а у меня много заказов, в том числе и от его величества, – ответила Элиза, подчеркнув интонацией последние слова. – Вот я и обучаю девушку мастерству – и ей польза, и мне в скором времени будет помощь.

– А где остальные ваши члены семьи?

– Муж и средний сын с женой и ребёнком уехали на выходной в деревню к родителям. Старший сын живёт отдельно – пять недель как переехал; он, кстати, служит в Королевской гвардии. А младший – в своей комнате наверху: он же под домашним арестом. Да и если бы был свободен – никуда бы не смог выйти: он, когда его привезли из тюрьмы, был на грани жизни и смерти, с трудом выжил и теперь медленно поправляется.

– А кто к вам сегодня приезжал?

– Это старушка – родственница мужа, она живёт в пансионе для престарелых тут неподалёку и очень скучает. Я навещала её раньше, а теперь столько работы – не успеваю, вот она и попросила её привезти. Мы с ней попили чаю, поговорили, а потом её увезли обратно.

– А эта девушка, ваша ученица, здесь с какого часа?

– С десяти утра, – ответила Элиза, зная, что в это время происходит пересменка у филёров.

– Мои люди не видели, как она входила в дом.

– Значит, им надо было лучше смотреть, – парировала Элиза.

– Ладно, допустим.  Пойду взгляну, как там мой подследственный. Где его комната?

– Сейчас провожу.

Элиза, сопровождаемая Гордоном, поднялась по лестнице, открыла дверь в Светозарову спальню и, очень натурально ахнув и всплеснув руками, остановилась на пороге.

– Что там? – следователь, отстранив её, ворвался в комнату…

В комнате никого не было. Окно распахнуто настежь, из него свешиваются две связанные углами простыни.

– Чёррт!!! Что это значит?

Элиза развела руками.

– Это значит, что он сбежал! – Гордон скрипел от злости зубами. – И ты, ты ему помогла! Забыла, что ли, что он здесь был под твою ответственность? Ну ты мне за это заплатишь. Он сбежал – ты сядешь вместо него! Небось на штраф надеешься? На высокое покровительство? Напрасно! Ни король, и никто тебе не поможет. Будешь сидеть за решёткой как миленькая. И не пытайся сбежать – только увеличишь себе срок.

– Не запугивайте меня, я не из робких, – гордо выпрямилась Элиза. – А своё дитя я вам на расправу не отдам!

– Ну, расследовать тут нечего – сама признала вину, – щелеобразный рот искривился гадкой усмешкой. – Так что нет смысла откладывать суд. Назначу его через пять дней. И приходи уж сразу с вещами.

Западное предместье начиналось непосредственно за дорогой, опоясывающей город и отделяющий его от пригорода. На самом северном его конце, отделённый небольшой балкой от остального жилого массива, стоял дом, который Людвиг арендовал для общественных нужд. Окрестности самые живописные: с одной стороны – заросшие лесом склоны, с другой – широкий луг и роща вдали. Ничего удивительного, что известный художник выбрал себе для отдыха такое прелестное место. Правда, сам он приезжал сюда нечасто, в доме жили его молодые друзья – двое юношей (Мартин и Жак) и одна девушка (Виолетта), потом прибавилась ещё и другая (Стелла); жили они тихо и скромно, ничего предосудительного в их поведении местными блюстителями порядка замечено не было.

Закрытый экипаж с хромым Конрадом в качестве кучера подъехал к «Изумрудному Замку» около трёх часов по полудни. Он едва успел остановиться, как из дома выбежал Мартин: отворил дверцу кареты, подал руку сильно утомлённому дорожной тряской пассажиру. Опершись на неё, Светозар неуверенно шагнул с подножки на землю.

– Что, укачало? – участливо спросил подошедший с другой стороны Конрад.

– Немного… Вы не беспокойтесь, товарищи, я вполне могу сам идти. – Огляделся вокруг: – Как здесь красиво. И день солнечный… А сам дом-то какой! Сказочно-невероятный!

Двухэтажный, под высокой косой крышей (там мансарда), этот дом был весь – от фундамента до трубы – словно укрыт изумрудным одеялом: так его оплел вечнозелёный плющ. На деревьях и кустах вокруг только-только начали распускаться почки – лес вдали словно окутался нежно-зелёной дымкой – а плющ был во всей красе, с мощными крупными, сочными листьями.

– Когда же это он успел, интересно знать? – спросил Конрад.

– Да он морозоустойчивый, всю зиму такой, – пояснил Мартин. – Я-то сам не видел, но местные говорят – зрелище необыкновенное: буйная зелень из-под снега.

– А вокруг такая красотища! – счастливо улыбнулся Светозар. – Только рисовать. И гулять.

– А вот на прогулку тебе пока рано: едва на ногах стоишь, – заметил Конрад, – Да и небезопасно. Идём-ка лучше в дом.

Поднялись на лестницу из трёх ступенек, миновали прихожую и коридор, вошли в гостиную. Здесь в глубоком кресле восседал Людвиг – он приехал с самого утра и с нетерпением ждал своего любимца. Увидев входящих – встал, широко раскрыл объятия.

– Ага, наш герой! Иди сюда. Вид у тебя, однако… И рёбра через блузу прощупываются… Ну да ничего, здесь ты быстро поправишься. Здесь хорошо.

– Не сомневаюсь. Дом просто удивительный: весь увит плющом.

– Вот из-за этого плюща я его и выбрал. Были варианты получше в смысле удобств и комфорта, но Эдвард как узнал про плющ – сразу сказал, что нам нужно именно это. Я так и не понял, почему.

– Я понимаю. Живая зелень – защита от мёртвой чёрной энергии. От Черномагова Зеркала. Благодаря зелёному покрову можем жить здесь спокойно и говорить обо всём, не стесняясь – Зеркало нас не найдёт.

– Ты веришь во все эти байки про Черномага? – удивился Людвиг.

– Да, поневоле. Ведь он четырнадцать лет назад убил моих родителей – лучом чёрной энергии. Я тоже едва выжил – только потому, что Эдвард в последний момент догадался: предложил врачу сделать мне переливание крови… своей крови, напрямую, из руки в руку. Так что я, можно считать, его кровный сын. Но давайте оставим эту тему. Где я буду обитать?

– Ребята оборудовали тебе помещение в мансарде – там окно в половину крыши, рисовать можно при естественном освещении. Я привёз всё что нужно – краски, кисти, бумагу, мольберты, холсты. Отведёшь душу, как говорится. Небось, соскучился по любимому делу?

– Очень… Не то слово! Но сейчас от меня, наверное, больше потребуется работа другого рода: листовки, брошюрки… Газету пока не потянем: для неё нужен печатный станок. А гектограф соорудить нетрудно: лоток или противень, большая скалка вместо валика, наполнитель: состав и пропорцию компонентов помню наизусть. Так что на живопись останется мало времени. Но всё равно сколько-то «Лампиридовых картинок» напишу. И вот что: хорошо бы заключить договор с каким-нибудь издательством на иллюстрации к книгам, лучше если к детским. Вы оформите его на себя, а выполнять работу буду я: деньги нам будут нужны, тут никуда не денешься. Только чтобы книги были добрыми – то есть учили добру. Хорошо?

– Пожалуй, ты прав. «Лампиридовы» пейзажи и натюрморты чудо как хороши, но твою руку узнаю не только я – к сожалению, враги могут догадаться тоже, а как книжный иллюстратор ты пока не работал, никому и в голову не придёт. Эдвард говорил, что надо бы имитировать твой отъезд за границу. Я не уверен, что только лишь имитировать – правильнее было бы уехать взаправду…

– Ни в коем случае! Я нужен здесь.

– Ну да, вот и Эдвард предполагал, что ты именно так среагируешь, поэтому и сказал – «имитировать».

– Но за холсты спасибо – всё равно ведь не удержусь, напишу что-нибудь «для души».  И для мамы Элизы – для тётушки Антонии – ещё можно что-то нарисовать, пока «наверху» вроде бы не догадались, кто такой «Лампирид»… Во всяком случае Мишеля и его жену полицейские не беспокоили.

– Ну и отлично. Кстати, первый заказ от меня: хочу твой натюрморт с виноградом. Видел такой в букинистической лавке, но денег с собой не было, и его перехватили. Ягоды совсем прозрачные и словно светятся изнутри… У меня не получается такого сияния. Честно. А насчёт имитации заграничного путешествия – есть одна идея. Что если послать несколько писем из-за границы – Элизе и заинтересованным лицам с вражеской стороны? Мол, привет, родные – не беспокойтесь, я в безопасности; ку-ку, враги – я далеко, вы меня не достанете.

– Интересная мысль. Только как её осуществить?

– Очень просто. На будущей неделе в Академии торжественный акт – вручение выпускникам дипломов и премий. На этот раз победитель – Хеймдаль, ещё один мой ученик. Хороший мальчик, талантливый – нет, до тебя ему далеко, ты как художник вообще гениален – но Хем тоже очень талантливый паренёк. И что интересно – он из небогатой семьи, и политические настроения у него – лучше некуда. Я рискнул рассказать ему про тебя – сначала про давние дела: про конфликт со Златорогом (про «прометееву пытку» и про карикатуру с кабаном), потом про недавние – про забастовку и голодовку… И он так вдохновился – просто в восторге. Очень просил познакомить его с тобой…

– К сожалению, это пока вряд ли получится.

– Разумеется, не получится, по крайней мере сейчас. Но я убеждён – если попрошу Хемика оказать тебе услугу – он с радостью согласится и всё сделает наилучшим образом. Как сам понимаешь, парню предстоит в ближайшее время отъезд на стажировку в Италию. Вот мы и попросим его, чтобы взял несколько твоих писем в запечатанных конвертах и отправил их сюда из Рима или, там, Неаполя – где раньше окажется. Письма придут по назначению с соответствующими марками и штампами, так что ни у кого не возникнет сомнений, что ты пребываешь в Италии.

– Здорово придумано, – подал голос Конрад (он скромно стоял в сторонке, не мешая художникам обниматься, и Людвиг только сейчас заметил его присутствие):

– А это ещё кто?

– Я привёз его сюда.

– Из их компании, значит. А звать как?

– Кентавр.

– Ого! Как интересно! А Пегаса у вас там нет?

– Есть Поэт.

– Двуногий? Ну, слава богу. А где Мартин?

– На кухне. Пошёл кипятить чайник. И картошка варится: он сказал, что как завидел из окна нашу карету, так сразу поставил кастрюлю на огонь.

– Картошка – это отлично, – обрадовался Людвиг. – Я с утра ничего не ел, и одного чаю было бы маловато.

Не успели сесть за стол, как появился Жак; Стелла задерживалась – она освободилась раньше паренька, которому пришлось ещё отвозить старушку в пансион, но девушка забежала в Библиотеку, чтобы сообщить Эдварду – разработанный им план блестяще осуществился. Что касается Виолетты, которая в первой части театрального действа разыгрывала «старушку Берту», а потом – ученицу кружевницы, то она, в соответствии со сценарием, должна была остаться у Элизы до вечера и переночевать в городской квартирке, снятой для неё ещё Светозаром – по решению Комитета она на всякий случай оставила её за собой. Утром, не заезжая сюда, она поедет на Хлебозавод, и если враги захотят за ней проследить, то до этого дома точно не доберутся.

Мартин принёс из кухни большую суповую миску с борщом, который ещё накануне сварила Стелла, и четверо с удовольствием на него приналегли. Борщ был вегетарианский и очень вкусный, но Светозар продолжал сидеть перед полной тарелкой – он ждал сестру-невесту и почему-то так волновался, что не мог проглотить ничего, кроме воды. Но вот дверь отворилась, вошла Стелла… О! Она показалась влюблённому ещё прекраснее, чем была прежде. То ли девушка продолжала расцветать, то ли разлука усилила впечатление… Юношу словно опалило жаром, и он поспешил опустить взгляд в тарелку, чтобы окружающие не заметили его состояния.

Стелла, к общей радости, привезла конфеты и пирожные, так что послеобеденное чаепитие удалось на славу. Светозар, правда, пирожных не ел (их не приготовишь без яиц), но конфетам отдал должное.

Потом Людвиг и Конрад уехали, а крайне уставший Светозар отправился к себе в комнату. Он, правда, хотел посидеть с друзьями подольше, но слишком уж много было в этот день волнений и приключений… Как ни старался держать глаза открытыми, они закрывались сами собой. К счастью, Жак вовремя это заметил, без церемоний взял полусонного за руку и выдернул из кресла: «Иди-ка в постель, а то, если здесь разоспишься, тебя потом не растолкать».

Ранним утром Светозара разбудил солнечный луч: дневное светило посылало ему свой привет через застеклённую часть крыши. Освещение было удивительным – зелёно-золотистым, а когда налетал порыв ветра, листья плюща дрожали, по комнате бегали тени и солнечные зайчики.

Стелла хозяйничала на кухне, Мартин и Жак ушли на работу. Мартин продолжал трудиться на своей ткацкой фабрике: по-прежнему ненавидел её всем сердцем, но решил не уходить ради того, чтобы вести среди ткачей революционную пропаганду. Жак после забастовки в токарный цех не вернулся: он заявил, что хочет стать профессиональным революционером, а поэтому ему нужна работа, которая оставляет побольше свободного времени, и устроился курьером в редакции сразу двух газет: пошлого проправительственного «Демократического вестника» и относительно левого издания «За справедливость»: обе выходили через день – одна по понедельникам, средам и пятницам, другая по вторникам, четвергам и субботам, поэтому службу в обеих редакциях удавалось благополучно совмещать. Жак с раннего утра крутился как белка – разносил отпечатанную за ночь продукцию по подписчикам и газетным киоскам, освобождался часам к двум и исполнял поручения Комитета, если таковые имелись: их передавала ему Стелла.

А Стелле в этот день ехать в город было не нужно, она работала на дому. Влюблённые чудесно позавтракали вдвоём – правда, не столько ели, сколько любовались друг другом, потом Светозар поднялся в свою комнату и наконец-то занялся любимым делом – живописью; Стелла тоже притащила туда свой валик с булавками и коклюшками – и радостное общение продолжалось: они работали и беседовали, сознавая себя почти счастливыми. Счастье было бы полным, если бы не тревога за Элизу, о которой каждый думал про себя и молчал, не желая огорчать другого. Через два часа Светозар покачнулся и уронил кисть – он был ещё слишком слаб для длительных художественных упражнений.

– Ты давай-ка ложись, – встревожилась Стелла.

– Не хочу. Я хорошо выспался…

– Но полежать надо: ты устал, а тебе нельзя утомляться. Вот немного окрепнешь – тогда пожалуйста… – и прибавила грозно: – Ложись, или я уйду.

Ничего не поделаешь – пришлось подчиниться. Он сбросил туфли, прилёг одетый на убранную кровать, Стелла укрыла его пледом и вернулась к своим коклюшкам. Какое всё-таки счастье – быть вместе, смотреть друг на друга, разговаривать, даже просто молчать – но вместе! Шелли когда-то сказал, что любовь – это всеохватывающая жажда общения… Как он всё-таки прав…

Вечером, когда Мартин и Виолетта вернулись со службы (Жак примчался ещё раньше) и вся «молодёжная коммуна» собралась за ужином, Светозар изложил продуманный им план действий на ближайшее время.

– Раз я здесь, то должен приносить максимальную пользу. Что по художественной части – это я сам, и с Людвигом кое о чём договорился. А по части писанины – нужны ведь листовки и для ткачей, и для Хлебозавода – здесь без вашей помощи не обойтись. И Март, и вы, Виолетта – пожалуйста, если затрудняетесь написать сами – просто составьте для меня перечень наиболее ненавистных безобразий – штрафы там, грубость мастеров, нарушения техники безопасности прежде всего – и я составлю тексты. Но чтобы их размножить, нужна не только бумага, но и гектограф. Я присмотрел на кухне хороший глубокий противень, придётся его конфисковать.

– Здрасьте! А на чём я пироги печь буду? – возмутилась Виолетта.

– Обойдёмся без пирогов. Или надо купить другой. И ещё большую скалку – сойдёт в качестве валика; здесь я такой не нашёл. Стелла, нужен глицерин и столярный клей…

– У нас это всё осталось ещё от прошлого раза.

– Дома или у Эдварда?

– Дома.

– Туда никому из нас соваться нельзя. Придётся купить заново. Или попросить Роланда, чтобы передал. А бумагу и чернила привезёт в следующее воскресенье Людвиг. Так. Теперь – о просветительской части. Занятия будем проводить каждый вечер, начало в семь.

– Как во время забастовки? – спросил Жак.

– Да. А по воскресеньям, если не будет срочных дел – два раза по два часа: лекция и чтение вслух (я уже попросил Людвига, чтобы взял у Эдварда для нас две-три книги…)

Мартин нахмурился:

– Это что – вместо того, чтобы заниматься настоящим делом, мы будем тут корпеть как школьники…

– Или как студенты, если вам так приятнее. Поймите, ребята, чтобы быть настоящими революционерами, надо очень много знать.

– Да вы не бойтесь, он так интересно рассказывает – заслушаешься, – приободрил Жак погрустневших брата с сестрой. – Вот мы пока в Токарном корпусе две недели просидели – я столько всего узнал!

– К сожалению, знания, которые мы получаем в школе, весьма ущербны, – сказал Светозар. – Это не вина учеников и даже не учителей… не только учителей, – поправился он. – Просто программа так составлена, что даёт лишь самые примитивные сведения – по истории, например. Нашу отечественную сильно искажают, а истории зарубежных стран не преподают совсем. Вот, к примеру, кто знает, что Наполеон – это…

– Я знаю, – перебил Жак. – Наполеон – это пирожное.

Стелла не удержалась – залилась смехом. Светозар посмотрел на неё с упрёком, но она ничего не могла с собой поделать.

– А что – не так? – удивился парень.

– И пирожное – тоже, но я-то имел в виду французского императора, именем которого названы кондитерские изделия – пирожные и тортики. Вот о нём я не успел вам во время забастовки рассказать, если хотите – расскажу хоть сегодня… хотя, на мой взгляд, есть темы важнее… да и интереснее. Ну что, будем расширять кругозор?

– Будем! – радостно согласился Жак.

Брат и сестра уныло кивнули. Вскоре, однако, и они вошли во вкус Светозаровых лекций и уже с удовольствием ждали вечера, предвкушая не праздный отдых, а рассказ о чём-то очень интересном.

Чистый весенний воздух, свежим потоком льющийся в окна, простая полезная пища, радость общения с друзьями, радость любимой работы – всё это как нельзя лучше способствовало выздоровлению. В течение первых пяти дней пребывания в «Изумрудном Замке» недавний узник уже настолько окреп, что чувствовал себя субъективно вполне поправившимся. Конечно, анемия ещё сказывалась – неестественной бледностью лица и губ да короткими приступами головокружения (приходилось соблюдать некоторую осторожность, вставая с постели, и вообще избегать резких поворотов), но это уже пустяки. К концу первой недели Светозар вошёл в обычный график работы – то есть рисунки, тексты, лекции – всё это почти без передышки с раннего утра до поздней ночи. Друзья возмущались, требовали делать больше перерывов на отдых, но вскоре убедились, что занятия любимым делом – особенно живописью – тоже отнюдь не вредны, а больше полезны для здоровья. Листовки для Ткацкой фабрики и Хлебозавода были написаны, одобрены и размножены на новом гектографе, две дописанных «Лампиридовых картинки» Стелла отвезла напрямую Антонии. В воскресенье приехал Людвиг, привёз копию рукописи сказочной повести, на иллюстрирование которой он заключил договор с детским книжным издательством «Радость».

– А ты неплохо выглядишь, – сказал он ученику. – Правда, всё ещё очень бледный. Ну, ничего: ешь побольше, гуляй, загорай – и всё придёт в норму. Вот я сейчас пойду прогуляюсь, возьму с собой палитру и мольберт – я ведь приехал не просто так, а «на этюды». Погода прекрасная, а какие здесь виды – о! редкой красоты. Пойдёшь со мной?

– Хотел бы, да нельзя. Не только из дома выходить – даже пейзаж, который вижу из окна, написать не могу. А он, действительно, так и просится на холст. Но такая картинка может выдать этот дом, – теоретически может, конечно: вероятность того, что её увидит шпик, и при этом узнает мою руку и эту местность – ничтожно мала, но лучше перестраховаться. Так что идите гулять до обеда, а я пока вашу сказку прочту.

– Прочти. Мне она понравилась – про маленькую отважную белочку, которая совершила путешествие аж на Северный полюс, чтобы спасти своих друзей-зайцев, сама чуть не погибла при этом – но всё кончилось хорошо.

– Что кончилось хорошо – это замечательно: люблю сказки со счастливым концом… А какой срок?

– За две недели управишься?

– Постараюсь. Сегодня же начну рисовать.

Листовками – писанием текста и размножением на гектографе – Светозар занимался обычно утром и с завтрака до обеда; вечером, после ужина – обязательная лекция для молодых друзей (в основном по истории или азы философии и астрономии – общемировоззренческая дисциплина); для рисунков и живописи отводилось время между обедом и ужином. Это были самые счастливые часы: творчество – само по себе счастье, один из самых сильных источников наслаждения, доступных человеку! От такого труда не хочется отрываться, а если ещё на тебя при этом смотрят любимые глаза… Когда Стелле не надо было ехать по комитетским делам в город, она старалась закончить всю домашнюю работу до обеда и после него поднималась в мансарду, захватив, конечно, свой валик с коклюшками. Она сидела тихо в уголке, не мешая любимому работать; иногда они разговаривали, иногда – просто молчали, переполненные своим счастьем.

Оно – их светлое целомудренное счастье – было бы абсолютным, если бы в сердцах у обоих не торчал острый шип: тревога за Элизу. Хотя оба знали, что приглашённый к матери опытный адвокат Мортимер (хороший знакомый Эдварда и почти-единомышленник) буквально клялся: на тюремный срок за её вину осудить не могут – не было ни единого прецедента, наверняка присудят штраф – но и суд сам по себе есть серьёзное испытание… Светозар постоянно думал об этом, и с каждым днём тревога росла, шип вонзался в сердце всё глубже. Но ни он, ни Стелла пока вслух об этом не говорили – не хотели портить друг другу настроение… да и словно боялись накликать беду.

Элиза была настроена далеко не так оптимистично, она больше верила не утешениям адвоката, а угрозам Гордона: не могла забыть, какой ненавистью горели глаза этого злого человека, когда он обнаружил пропажу своего подследственного.

Истинный план побега следователю разгадать не удалось. Сначала он поддался на простую уловку с привязанной к подоконнику «верёвкой» из простыней, вызвал кинолога с собакой, но пока они прибыли на место происшествия, очень кстати прошедший дождь начисто вымыл тротуар под окном, и сколько Гордон не тыкал собаке в нос ночную рубашку Светозара, взять след (которого там и до дождя не было) служебная псина, естественно, не смогла. Опросы жителей соседних домов тоже ничего не дали: спускавшегося по простыням человека никто не видел, каких-либо экипажей под окном – тоже.

Не оставил следователь без внимания и странную гостью Элизы: наведался в пансион к бабушке Берте, но и здесь не преуспел – старушка полностью подтвердила слова Элиза о том, что 24-го апреля после полудня была в гостях у жены внучатого племянника, видела там какую-то незнакомую девушку, пила чай и в начале второго вернулась в пансион.

На этом следствие по «Делу о побеге политического преступника Светозара из-под домашнего ареста» было закончено, день суда назначен – 16-е мая. Элиза накануне получила повестку, достала заранее приготовленный маленький чемоданчик, положила в него самое необходимое – смену белья, полотенце, мыло, расчёску, зубную щетку, ещё разные нужные мелочи… Марта, зайдя в этот момент в её комнату и увидев такие приготовления, ахнула:

– Мамочка, зачем? Ведь адвокат сказал, что присудят штраф…

– На всякий случай. Чтобы не пригодился…

Утром 16-го мая с Элизой в суд пошли Антония и Марта, её маленький сынишка остался с Роландом, который договорился на заводе, что отработает в ночную смену. Зал во Дворце Правосудия был набит до отказа: дело получило огласку, в левых газетах, в частности, в «За Справедливость», было сообщение о дате и времени суда.

Заседание вёл старенький судья, седенький, на вид уютный и добродушный. Прокурор зачитал обвинительное заключение. Потом допросили Элизу.

– Вы по своей доброй воле, сознавая ответственность, взяли из тюрьмы на поруки – под домашний арест – политического преступника Светозара?

– Да. Не могла же я допустить, чтобы моего ребёнка совсем замучили в тюрьме.

– Но он ведь вам не родной сын – приёмыш? Не ваш кровный?

– Не кровный, но родной. Я его вырастила, значит, сын.

– Вы участвовали в подготовке его побега?

– Нет.

– Кто мог помочь ему бежать?

– Не знаю.

– Другие ваши дети могли в этом участвовать?

– Нет. Старший сын живёт отдельно, он со Светозаром в ссоре. Кстати, и второй сын, и мой муж – тоже. Средний сын работает с утра до ночи на заводе и политикой не интересуется – у него маленький ребёнок, ему надо содержать семью. Дочь уже два месяца как уехала к подруге в другой город.

– В день побега кто находился в доме, кроме арестованного?

– Я и девушка, которую обучала плетению кружев. Приезжала также моя дальняя родственница из пансиона для престарелых, я пообщалась с ней час, и её увезли.

– Где были в это время ваш супруг, сын Роланд и его жена?

– Они все вместе с ребёнком Роланда рано утром уехали в деревню к свёкру – он уже старенький, работать в огороде не может, мой муж и сыновья весной регулярно его навещают – помогают копать грядки.

– Светозар знал, что переведён под домашний арест благодаря вашему поручительству?

– Нет, я сказала ему, что внесён денежный залог.

– Тем самым вы развязали ему руки – в моральном плане. Вы сознавали это? – обрадовался обвинитель. – Почему вы за ним не уследили?

– Потому что я ему мать, а не тюремщица, – ответила Элиза.

Потом допросили Марту и привезённую также в суд в качестве свидетеля бабушку Берту – они полностью подтвердили сказанное Элизой.

Потом выступил обвинитель – он говорил в основном о том, что сбежавший Светозар представляет огромную угрозу для общественной безопасности, и на этом основании потребовал для обвиняемой максимального наказания – двух лет лишения свободы. За ним слово для защиты получил адвокат Мортимер – он произнёс блестящую речь, напомнил о том, что практика последних четырнадцати лет – за весь период после восстановления монархии – не знает прецедента, чтобы за подобные нарушения закона (преступлением это назвать не поворачивается язык) выносилось более суровое наказание, чем денежный штраф, и очень трогательно говорил о материнских чувствах, о самоотверженной материнской любви:

– Нельзя ждать от матери, чтобы она противилась спасению своего сына; даже в животном мире мать защищает своё дитя до последней возможности, часто рискуя своей жизнью. Обвиняемая не была организатором побега, но нельзя требовать, чтобы она, понимая, какая опасность грозит её сыну в случае его возвращения в тюрьму – откуда она недавно привезла его полумёртвым – чтобы она была неусыпным стражем и всеми силами препятствовала его спасению. Это противоестественно, господа. Я склоняю голову перед величием материнского сердца и прошу вынести подсудимой самый мягкий приговор – незначительный денежный штраф. Во имя справедливости и гуманности! Любое другое наказание будет чрезмерным и бесчеловечным.

Публика наградила адвоката бурными аплодисментами. Судья удалился для вынесения приговора.

– Ну вот видишь, – сказала Марта Элизе, – вся публика тебе сочувствует. И адвокат так хорошо говорил! Не волнуйся, я уверена, хуже штрафа ничего не будет.

– Я не волнуюсь, – сказала Элиза. – Но что бы ни было – запомни: при любых обстоятельствах я категорически против того, чтобы Светозар являлся с повинной, я ему это запрещаю. Если потребуется, передай от меня…

– Но почему…

– Встать! Суд идёт! – возвестил секретарь суда.

Все встали.

Седенький добродушный судья вернулся в зал, дошёл до своего места, развернул бумагу, огласил приговор: два года заключения в Центральной тюрьме, в камере общего режима. Осуждённую взять под стражу в зале суда.

Мёртвая тишина: все в шоке. Потом публика опомнилась, возмущённо загалдела. Элиза обняла оцепеневших Марту и Антонию, подняла с пола свой чемоданчик. Потрясённый адвокат повернулся к ней:

– Ушам своим не верю. Этого не должно было случиться!

– А я не удивлена. Это способ давления на моего мальчика. Хотят вынудить его сдаться. Сейчас главное – чтобы он этого не сделал. А я как-нибудь продержусь.

– Я завтра же начну готовить апелляцию, – сказал Мортимер. – Завтра же добьюсь свидания с вами. Подадим прошение королю о помиловании, развернём кампанию в прессе… Ручаюсь: не то что двух лет – вы и двух месяцев в тюрьме не останетесь, не бойтесь…

– Я не боюсь, – просто сказала Элиза.

От Дворца Правосудия до Центральной тюрьмы её везли в наручниках, в тюремной конторе их сняли – Элиза со вздохом облегчения растёрла ладонями кисти рук. Сидевший за столом молодой человек с большой красной родинкой на щеке, одетый, как все здесь, в коричневую форму, посмотрел на неё – как ей показалось, с участием, предложил сесть, стал задавать обычные вопросы (имя, возраст, статья, по которой осуждена, срок по приговору) и записывать ответы в большую амбарную книгу; узнав, что новая узница получила свой срок за то, что не воспрепятствовала бегству из-под домашнего ареста политического преступника Светозара, оформлявший бумаги поднял голову и ещё раз очень внимательно посмотрел на неё, причём в его глазах даже, как ей показалось, промелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Будьте добры, выложите на стол всё, что у вас в карманах. Если есть в одежде или в чемодане острые предметы – колющие и режущие – тоже достаньте и дайте сюда.

– Только маникюрные ножницы.

– Их иметь запрещено. Когда понадобится стричь волосы или ногти, скажете дежурной тюремщице, она вам выдаст казённые, острижёте в её присутствии. – он порылся в чемоданчике, вытащил зеркальце и стеклянную чашку. – Это тоже нельзя. Хронические заболевания имеются?

– Стенокардия… Грудная жаба. Правда, пока в начальной стадии. Не тяжёлая форма.

– Хоть и начальная – всё равно, это болезнь серьёзная. В настоящий момент вы как себя чувствуете? Медицинская помощь не требуется?

– Нет.

– Хорошо. Тогда пройдите в соседнее помещение – вот в ту дверь: там приготовлена форменная одежда – кофта, юбка, халат, сабо – и переоденьтесь.

– Вы разве не вызовете тюремщицу для личного досмотра? – спросил другой, тоже находившийся в конторе, человек в коричневой форме.

– Нет. Пока она придёт из женского отделения, пройдёт не меньше десяти минут, притом сегодня дежурит Аза, она груба и хамовата, а эта несчастная женщина… она и так на пределе, да ещё и сердце больное. Как бы не случилось приступа. А нам не нужны лишние проблемы. Притом ведь она же, по сути, не преступница – не воровка, не мошенница, не проститутка… Думаю, она честно выложила нам всё, чего иметь нельзя. Я, по крайней мере, ей доверяю. И до камеры сам её буду конвоировать.

В мешковатой тюремной одежде Элиза чувствовала себя неловко. Но одно хорошо: она (одежда) была хоть и грубая, но чистая. Вот только сабо оказались на размер больше, чем следует, ходить в них было трудно, хотя всё-таки можно. Тюремщик с родинкой взял её чемодан, сказал: «Идёмте», они вышли из конторы и двинулись по коридору между запертых железных дверей. Элизе сразу вспомнилось, как её Светик в бреду жаловался, что коридор слишком уж длинный… Для неё он оказался ещё длиннее, потому что женское отделение находилось в другом крыле тюрьмы.

– Слушайте меня внимательно, – услышала она вдруг за спиной тихие слова конвоира. – Прежде всего – не волнуйтесь и ничего не бойтесь. Я помещу вас в общую камеру номер 35. В одиночке спокойнее, но там заключённая один на один с тюремщицей, а они бывают разные. В общей в этом смысле безопаснее… да и веселее. В 35-й сидят воровки, они в основном не агрессивны, с ними можно ладить. Главное, за старшую там – Катрина, осуждена за кражу хлеба из булочной для больной матери. Она девушка хорошая, не злая и справедливая, вы легко установите с ней контакт.

Элиза остановилась, обернулась, с удивлением посмотрела на конвоира. А тот вдруг совсем откровенно, по-дружески, улыбнулся и прошептал:

– Надеюсь, Светик в безопасности?

– Вы – друг? – невольно вырвалось у неё.

– Да. Не беспокойтесь, я не провокатор. Но будьте осторожны, не подавайте вида, что знаете… А вообще – ничего не бойтесь.

– Я за себя не боюсь. Я боюсь другого: как бы Светик, когда узнает про приговор, не сорвался. Ведь это они специально меня засадили – чтобы выманить его из убежища.

– Похоже на то. Но будем надеяться, что он не попадётся на этот крючок. Что у него хватит для этого благоразумия… и мужества.

Камера номер 35 была среднего размера – на 12 человек, в настоящий момент в ней сидели шесть узниц – верхний ряд нар пустовал. Когда Элиза переступила порог, к ней обернулись шесть молодых лиц – старшей на вид было лет двадцать пять, не больше. Дверь закрылась, Элиза поставила чемоданчик на пол, огляделась в некоторой растерянности. Из-за стола встала девушка лет двадцати, курносая, патлатая, медно-рыжая, чем-то напомнившая молодую разбойницу из «Снежной королевы»; спросила:

– Мать, ты кто? Говори, что положено.

– А что положено? – спросила Элиза.

– Не знаешь? Это – твоя первая ходка?

– Я не поняла последнего слова.

– Ну, мать, ты даёшь!.. Надо сказать, как зовут, сколько лет, по какой статье осуждена, сколько ходок… то есть сколько раз сидела в тюрьме.

– Зовут – Элиза, лет – сорок девять, осуждена в первый раз, статья 236, пункт второй – с отягчающими обстоятельствами.

– Двести тридцать шестая? – удивилась курносая-медноволосая. – А это что значит? Я не слыхала про такую.

Элиза объяснила: взяла не поруки сына – из тюрьмы под домашний арест – и не воспрепятствовала побегу.

– Ничего себе! Да разве за это сажают? – удивилась другая девушка.

– Я не слышала про такое, – кивнула медноволосая. – За это дают штраф.

– А мне дали два года. Потому что боятся моего сына и надеются, что он из-за меня сам дастся им в руки. А я надеюсь, что он этого не сделает.

– Но как же он мог бежать, зная, что тебе угрожает тюрьма?

– Мы его убедили, что дело ограничится штрафом. Адвокат уверял, что не было прецедентов…

– Чего-чего?

– Не было случаев, чтобы за нарушение обязательства поручителю дали реальный срок. Это действительно правда. И главное – мой сын не был свободен в выборе: он получил приказ товарищей и обязан был его выполнить – скрыться.

– Как интересно! – воодушевилась медноволосая. – Ты нам обязательно должна рассказать… Ну, о себе и о своём сыне. Но сначала давай знакомиться. Я – Катрина, вот это – Мария, это – Зулейка, это – Ребекка, там в углу – Аннета и Сюзанна. Мария, подвинься. Мать, садись рядом со мной. Скоро ужин принесут. Небось опять будет перловка…

Дверь отворилась, вошла крупная, крепко сбитая женщина в коричневой форме, бросила на пол матриц-сенник:

– Это для новенькой. Какая ты есть-то?.. Старая, а в тюряге в первый раз? Вот на двери – правила, вызубри наизусть и не нарушай, а то попадёшь в карцер. Чтобы ни карт, ни спиртного – поняла? Режим у тебя обычный – письма, передачи – раз в неделю, прогулки дважды в день.

– А могу я брать книги из тюремной библиотеки?

– Это разрешено.

– Принесите, пожалуйста, каталог.

– Чего?

– Список книг, которые у вас имеются.

– Ладно. Чудная ты. Но, раз положено – принесу. Книги можешь получить и с воли – вместе с продуктами. Напиши родным, что тебе надо.

– А шахматы передать можно?

– Можно. Да они у нас и в библиотеке есть. Хочешь – напиши заявление, принесу. Ну, всё, девушки. Отдыхайте.

Когда за тюремщицей закрылась дверь, Катрина вышла из-за стола, подобрала с пола брошенный сенник:

– Ну, вот что: матери на верхние нары лазать не годится. Кто добровольно уступит ей своё место? Или мне самой решить?

– Я могу перейти на верхние, – сказала совсем молоденькая девушка – очень худая и какая-то бесцветно-белёсая – белыми были даже брови и ресницы.

– Спасибо, Сюзанна. Тогда перебирайся наверх, а Мария – на твоё место: я хочу, чтобы мать легла рядом со мной… Ага, вот и ужин везут! А почему только шесть мисок? Нас теперь семеро.

– Новенькую поставили на довольствие с завтрашнего дня, – пояснила тюремщица. – На сегодня на неё каши не заказано.

– И раздобыть чего-нибудь никак нельзя? – уточнила Катрина.

– Нет. Вот горбушка хлеба лишняя имеется, а с горячим пусть потерпит до завтра.

– Ну, вот что, – сказала, секунду подумав, Катрина. – Никто не начинает есть, пока я не скажу. Ну-ка, девоньки, откладывайте в эту миску по одной ложке каждая от своей порции. Ребекка, не жадничай, клади полную ложку… Все молодцы. А теперь… – она разровняла ложкой кашу в своей миске и разделила её на две равные части, проведя борозду через центр. – …Вот это – мне, это – тебе, мать. Бери ложку, ешь свою половину. Я свою доем потом.

– Лучше я потом, – улыбнулась растроганная до слёз Элиза.

– Не лучше: ты здоровая, а у меня кашель какой-то нехороший, уже несколько месяцев. А ложка одна. Давай ешь, не стесняйся. Потом ты нас чем-нибудь угостишь. У нас тут так заведено: всё всем поровну. Если кто с воли передачу получит… только это редко случается.

Элиза поняла намёк, подумала, что надо бы при первой возможности напомнить родным о передачах, потом вытерла глаза и, уже не стесняясь, взяла ложку и съела свою половину перловки.

– А теперь, – сказала Катрина, когда с ужином было покончено, – теперь давай, мать, рассказывай – про себя и своего сына.

Элиза начала свой рассказ – не спеша, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего. Как выяснилось, про историю со Светозаровой сухой голодовкой девушки знали из разговоров тюремщиц между собой – о ней говорила вся тюрьма, и даже грубые, ожесточившиеся, привыкшие к чужому горю тётки, которые в большинстве не от хорошей жизни выбрали себе эту невесёлую службу, обсуждали происходящее с нотками сочувствия в голосе, удивлялись, что «этот парень», добиваясь освобождения – не себя, а своих товарищей по камере – пошёл на такую мучительную и смертельно опасную акцию протеста.

– Мы тоже сочувствовали, – сказала Катрина. –  Особенно под конец, когда ясно стало, что этот гадина Гордон хочет мальчишку уморить. Я слышала, как охранницы возмущались: мол, есть приказ отпустить его сокамерников, парень согласился на прекращение своей забастовки, а следователь запретил давать ему воду и лекарства – требует, чтобы выдал кого-то на воле.  Небось, не сам по себе на такое решился – это ж прямое убийство! Хоть и гад, но сам бы не рискнул. Небось, приказ был свыше. А как дело кончилось, мы так и не узнали. Сказал он, что от него требовали?

– Нет. Конечно, нет…

– Ну, мать, чего ж ты теперь-то плачешь? Ведь это всё позади. Выжил он, значит… Тогда понятно, почему ты решилась рискнуть своей свободой ради него. Вот только непонятно, почему его власти так ненавидят.

– Потому что он им очень опасен. Он дал клятву посвятить жизнь борьбе за Республику Равных; забастовка на Большом Заводе – только первый этап этой борьбы. Главное – впереди. И он очень талантлив, очень много может сделать. Вот его товарищи и запретили ему возвращаться в тюрьму: он должен быть на воле и работать…

– Это они правильно сделали, – кивнула Катрина. – А ты, мать – молодец. Просто герой. Не печалься – здесь тоже можно жить.

– А что такое Республика Равных? – спросила Мария – крупная черноволосая девица.

– А вы разве совсем её не помните?

– Я помню, – сказала Ребекка – кудрявая девушка, на вид постарше остальных. – Мне было десять лет, когда вместо Республики сделали королевство. Вскоре всё так изменилось. Люди стали такие… такие нерадостные. Вечно озабоченные – как заплатить за квартиру, как не потерять бы работу… А прежде были весёлые, открытые.

– Я тоже помню, – кивнула Катрина. – Раньше, до переворота, люди в большинстве были добрые и смелые, ничего не боялись: ни болезни, ни голода. А потом всё изменилось. Почему?

– Потому что при Республике было Равенство, не было частной собственности. А потом её опять ввели, и люди разделились на хозяев и работников, на богачей и бедняков.

– А во время республики тоже сажали за кражу хлеба?

– Конечно, нет, – улыбнулась Элиза. – Его никто не крал: если проголодался – иди в столовую, тебя накормят. Или в пункт выдачи продуктов – поучишь еду на дом.

– Бесплатно?

– Конечно, бесплатно. Денег вообще не было. Ни зарплаты, ни торговли. Просто работаешь на общее благо, и общество даёт тебе всё что нужно. Конечно, не золото и бриллианты, но всё, что необходимо для жизни, здоровья и развития. Не было тридцати сортов сыра, как сейчас, а всего семь или восемь, и может быть, в какой-то момент твоего любимого сорта на пункте выдачи не окажется, придётся взять другой – но это, согласитесь, не смертельно.

– Да уж, по сравнению с голодом это совсем пустяки, – согласилась Катрина. – Вообще, о чём говоришь – это просто как сказка. Добрая сказка. Ты расскажи нам подробно про Республику Равных, хорошо?

– Хорошо.

Тут две из трёх лампы под потолком погасли.

– Отбой, – раздался из-за двери голос охранницы. – хватит трепаться. Всем спать.

– Я вам завтра всё расскажу, – шёпотом сказала Элиза.

Она легла на свой сенник рядом с Катриной и через минуту уже провалилась в сон: слишком тяжёлым был кончающийся день, слишком много тревог и волнений. Катрина пыталась ещё задавать вопросы, но вскоре поняла, что это бесполезно, и смирила своё любопытство до утра.

А утром, сразу после завтрака, Элизу вызвали на свидание с адвокатом.

– Я подготовил документы для подачи в апелляционный суд. Будем добиваться пересмотра приговора. Вот это заявление вам нужно подписать. И ещё… апелляционные дела иногда затягиваются на месяцы, а у нас, как я понял, нет возможности так долго ждать. Поэтому есть смысл подать прошение о помиловании на имя короля. Тем более, вы говорили, он вас знает лично – вы же его официальный поставщик кружев.

– Это верно. Но – унизительно. Я не хочу. Светик не стал бы просить пощады.

– Ваш сын – уже известный политический деятель, ему нельзя ронять свой авторитет. Но вы – частное лицо, ваше заявление общему делу не повредит. Я не от себя это говорю. Так мне сказал наш общий друг… который… ну, музыкант, пианист.

Элиза догадалась: Эдвард.

– Так что он советует?

– Немедленно написать такое ходатайство. Это – реальный шанс на освобождение, а чем скорее вы отсюда выйдете, тем более вероятно, что известный нам молодой человек… как бы это сказать… не сорвётся.

– Хорошо. Убедили.

– Вот чистая бумага. Пишите прямо сейчас.

– Что писать?

– Если хотите, я продиктую.

– Да, лучше продиктуйте. А то мне эти унизительные-просительные слова в голову не идут.

– Пишите: «Ваше королевское величество…»

Она написала прошение, он положил его в папку:

– Сегодня же отправлю по инстанциям, – и стал прощаться. – Что передать нашему другу-музыканту и всем родным?

– Прежде всего: он… понимаете, кто… не должен ничего знать о приговоре и о том, что я… здесь.

– Это нереально. Какое-то время от него будут скрывать, но едва ли удастся долго. Поэтому вас так и торопили с прошением.

– Тогда пусть его получше стерегут… И ещё: у меня в камере шесть девчонок. Воровки. Но честные, хорошие: воровали не от жадности, а от голода. Передачи здесь принимаются раз в неделю. В первую очередь нужен чай, и хорошо бы чего-нибудь вкусненького – баранки, печенье, конфеты – лучше недорогие, но побольше. И ещё какие-нибудь приправы – а то перловая каша уже в горло не лезет. Общий вес – чтобы не больше трёх килограммов. Скажите «музыканту», он передаст, кому надо.

– Сегодня же с ним увижусь и всё сообщу. А вы, главное, не падайте духом.

Она улыбнулась:

– Не падаю. Осваиваюсь с новой обстановкой.

Она «освоилась» так быстро, что даже сама удивилась. Этому в первую очередь способствовала та необычная, почти дружеская атмосфера, которая сложилась в 35-й камере. Все шесть её молодых обитательниц не были рецидивистками, всех их на воровство толкнула нужда. Особенно печальна была история Катрины. Элиза узнала её на третий день – вернее, на третью ночь своего пребывания в камере. Второй день был посвящён рассказам о Республике Равных, третий – чтению: Элиза получила затребованную из тюремной библиотеки шахматную доску и толстенную книгу – роман Гюго «Отверженные»: она логично предположила, что история Жана Вальжана, попавшего на каторгу за украденную булку, должна найти отклик в сердцах девушек, пострадавших за подобные деяния. Сначала Элиза читала сама, когда устала – её охотно сменила Катрина. Она читала очень выразительно, явно вживаясь в описанные события и очень сочувствуя обездоленным героям книги. После отбоя, когда все улеглись на нары и остальные девушки заснули, Катрина долго ворочалась с боку на бок и вздыхала.

– Что не спишь? – шёпотом спросила Элиза.

– Да вот думаю: везде всегда одно и то же. И тогда, и сейчас. Я ведь тоже не от того, что хотела воровать. Жизнь заставила…

Элиза подумала, что девушка хочет выговориться, и осторожно сказала:

– А ты расскажи о себе – хочешь? Мне тоже что-то не спится.

– Если тебе интересно… – она опять вздохнула. – Знаешь, до переворота наша семья – мама, отец и я – была совершенно счастлива. Это я отсюда так вижу, тогда-то мы не думали, что может быть по-другому. Отца я ужасно любила, он был очень добрый, честный и справедливый. И, как тогда говорили, «идейный»: был фанатически предан «Республике Равных». Работал на Большом Заводе – Столярный цех. Он погиб 30-го июля: пытался преградить путь колонне безумцев, которая шла громить Дом Правительства. Его друг Максимилиан – они вместе незадолго до того спасали триумвира Фредерика, когда он приехал на Завод и мерзавцы-провокаторы хотели его убить – Максимилиан отца отговаривал: «Бесполезно, Франтишек, их сейчас не удержать, надо дождаться лучших времён» – но отец его не послушал – вышел один против толпы и плакатом, пытался остановить, но…

– Его убили? – тихо спросила Элиза.

Катрина кивнула. Произнести в слух слово «растерзали» она не смогла. Справившись с волнением, достала косметичку, в которой хранила свои документы и ещё что-то, дорогое сердцу, вынула самое дорогое: фотографию. Отец и мать, похоже, после свадьбы: молодые улыбающиеся лица, у отца большой красивый лоб, широко расставленные глаза, твёрдая линия рта…

– Франтишек… – повторила Элиза. – Я не забуду. После революции поставим ему памятник – на том месте, где он погиб. Сейчас вспоминаю – Макс что-то о нём рассказывал. Но ты же была тогда совсем крошкой – лет шести, наверное?

– Да. Мы с мамой остались одни. Мама была врачом, и тоже очень идейная: не скрывала ненависти к победителям, говорила, что буржуины весь народ ограбили. И её уволили из поликлиники. Она устроилась в больницу простой санитаркой – санитарки там всегда нужны. И мы кое-как существовали восемь лет. Мама всегда после школы спрашивала меня, что нам там рассказывают, особенно по истории, и ужасно возмущалась, говорила – «всё враньё». И постоянно повторяла, что я должна помнить отца и любить Республику Равных. Но я не очень понимала, что это такое… Когда мне исполнилось 14 лет, я пошла работать на ткацкую фабрику, в прядильный цех.  Ужасно уставала, но терпела, не жаловалась, чтобы не огорчать маму. У неё своего горя хватало. Она в конце концов не выдержала, поругалась с главным врачом – он стал говорить о том, что раньше были плохие порядки: еду выдавали бесплатно, но всем одинаковую, никаких деликатесов, выбор маленький, колбасы всего пять сортов, а вот теперь витрины ломятся – и множество колбас, и разные заморские фрукты. Мама ответила: потому и ломятся, что лишь немногие могут это купить, большинство перебивается с хлеба на воду и не знает, как свести концы с концами. Начался скандал, и маму уволили. Она уже не смогла найти работу по медицинской части – нанялась судомойкой в ресторан. Начала часто болеть, особенно зимой: в посудомоечной очень жарко, и когда после смены выходишь, разгорячённая, на улицу, трудно не простудиться. Потом у неё начался этот нехороший кашель – как теперь у меня. Какое-то время ей удавалось скрывать, что больна, потом об этом узнали – и её опять уволили. Новой работы она не нашла – да и не под силу ей уже было… Два года мы жили на одну мою зарплату. А потом случилось…

Рука Катрины непроизвольно сжалась в кулак. Элиза ласково погладила её – и сведённые пальчики разжались…

– Что случилось, деточка?

– Мне уже исполнилось 17 лет, все говорили, что я стала очень хорошенькой. И вот мастер мне предложил…

– Я понимаю. И уверена, что ты отказалась.

– Да. Отец всегда говорил – я на всю жизнь запомнила: «Главное – быть честной». Мастер ещё несколько раз ко мне приставал с этими гнусностями, я, понятное дело, давала отпор. Тогда он стал распускать на фабрике слухи, что будто бы я, наоборот, согласилась, что я – его любовница. Ему никто не верил – знали, что я очень строгая девушка. И тогда он, чтобы доказать дружкам свою правдивость, попытался при них меня обнять. Я, конечно, вырвалась и залепила ему такую пощёчину, то он на ногах не устоял – так и сел на пятую точку… А на другой день меня уволили. В рабочей книжке записали: «дерзка и строптива». Ну, сами понимаете – с такой характеристикой кто же меня на работу возьмёт? Мыкалась я, обивала пороги, снесла потихоньку всё, то было в доме ценного, в ломбард.

– А на биржу труда обращалась? – спросила Элиза.

– Конечно. Только пособие там выдают мизерное и всего три месяца. Когда они кончились, тамошний чиновник мне сказал: «Всё. Лимит исчерпан. Иди, мол, на все четыре стороны». – «Куда же мне идти?» – спросила я. Он гадко так улыбнулся: «С такой рабочей книжкой работу ты заведомо не найдёшь. Стало быть – у тебя два пути: или на панель, а потом в больницу, или воровать, а потом в тюрьму. Я бы на твоём месте попытался найти себе солидного покровителя, который бы тебя содержал – вон ты какая ладненькая. Я бы и сам непрочь…»  Я чуть ему тоже оплеуху не дала, едва сдержалась – схватила свои документы и убежала. Что первый «путь» не для меня – это я решила сразу: пусть что угодно, но торговать своим телом не буду. Просто не могу. А второй путь… Да, отец и мама всегда учили меня быть честной. Но они же говорили… то есть мама… что буржуины нас всех ограбили. А раз так – не справедливо ли изъять у них часть награбленного?  Я решила, что справедливо. Если бы ещё только обо мне речь, но маме нужны были еда и лекарства… Она уже не выходила из дома, всё больше лежала и кашляла. А у ней ещё с давних времён осталась вполне приличная шуба и красивая меховая шапочка. Уцелели почти чудом: свои более или менее ценные вещи я снесла в ломбард, а её – ни за что не хотела… Шуба была мне велика, и это очень кстати: я сшила торбу с длинными ручками, повесила её себе на шею под шубу, прикрыла горло шарфом и пошла в богатый магазин. Схватить с прилавка хлеб или кисть бананов и сунуть под шубу, в мешок, было делом нескольких секунд. От такой потери магазин не разорится. У бедняков брать нельзя, а тут – святое дело. Я вскоре так наловчилась, что и бояться совсем перестала. Ну а дальше – понятно: однажды я всё-таки попалась. Меня судили, дали пять лет – хорошо, что тюрьмы, а не каторги.

– А мама?

– Мама умерла. Через неделю после суда. На суд она всё-таки пришла – едва живая. После оглашения приговора нам дали свидание на пять минут. Она не плакала, только обняла меня. Такое случалось нечасто – она не была щедрой на ласку. Вообще как-то… не знаю, чем объяснить… Она, как мне кажется, вся ушла в своё горе – она очень любила отца и не могла примириться с потерей. Всё время о нём думала, и ей было в какой-то степени не до меня. А тут обняла. Я спросила: «Теперь я уже не могу считать себя честной?» И мама ответила: «Можешь».

Она посмотрела на Элизу с напряжённым вопросом в глазах, и Элиза, улыбнувшись, ответила:

– Я тоже так считаю. Ты – честная девушка.

– А можно… – Катрина запнулась.

– Что, детка?

– Ты добрая и ласковая. Можно, я буду называть тебя мамой?

– Ты и так говоришь мне «мать».

– Это другое. Это обычное обращение к арестанткам старшего возраста. А я хочу, чтобы «мамой». Можно?

– Ну, конечно. Если будешь меня слушаться. Я твоего авторитета не уроню, не бойся, но могу посоветовать что-то полезное – обещай, что не будешь игнорировать. Хорошо?

– Обещаю, мама…

Катрина улыбнулась и вдруг таким знакомым детским жестом Светозара притянула к себе руку Элизы и прижалась щекой к её ладони. Элиза была глубоко растрогана: «Бедная девочка. Чистое сердце. Надо подумать, как тебе помочь. Ничего, что-нибудь придумаем. Вот я, похоже, и обзавелась ещё одной дочкой. Нежданно-негаданно… Ничего: моего сердца на всех хватит».

Глава 18.  Сердце сына.

– Ваше величество, вы за мной посылали? – Адульф поклонился и подобострастно улыбнулся. – Сегодня у меня день очень напряжённый – вечером заседание «Лиги Достойных». Но для вашего величества я всегда найду время. Так в чём проблема?

Златорог восседал в роскошном кресле возле журнального столика, заваленного газетами и бумагами; жестом указал Адульфу на другое такое же кресло, стоявшее у столика с противоположной стороны.

– Я прекрасно понимаю, как дорого ваше время, и не стал бы вас беспокоить без крайней необходимости. Но возникло одно затруднение. Вот, ознакомьтесь.

Он протянул Адульфу лист бумаги – прошение Элизы о помиловании. На нём рукой Златорога уже была наложена резолюция: «Удовлетворить».

– Я лично очень хорошо знаю эту женщину. Вполне порядочная и лучшая в стране (да и не только в нашей стране) кружевница. Можно сказать, виртуоз своего дела. Я дал ей несколько заказов, и некоторые мои приближённые – тоже, но пока она в тюрьме, их выполнить некому, а впереди летний бал – я всегда появлялся на нём в новом костюме и, естественно, с новыми воротничком, жабо и обшлагами…

– Но ваше величество, как я вижу, пока не отправили это бумагу по инстанциям…

– Да, я всё-таки решил посоветоваться с вами. Почему, собственно, ей был вынесен такой суровый приговор? Вот, в качестве приложения, письмо адвоката, в котором он указывает, что до настоящего момента за подобные нарушения закона назначали одно наказание – штраф, и перечисляет более 50-ти фамилий – список знатных молодых людей, которые совершили некие преступления (причём серьёзные – драки с поножовщиной, наезды со смертельным исходом, убийства по неосторожности или не по неосторожности), они были оставлены дома под поручительство родителей и сбежали за границу. Поручители получили по суду штраф и не более того. А сыну этой бедной женщины вменяется всего лишь карикатура…

– Политическая карикатура, ваше величество. Этот парень крайне опасен, несравнимо опаснее всех этих сбежавших за границу мажоров. Он поклялся возродить Республику Равных…

Король усмехнулся:

– Ну, это не под силу одному человеку.

– Боюсь, он теперь уже не один. Похоже, он подбирает себе единомышленников. Притом он потрясающе талантлив – и художник, и политик, и обществовед. И чрезвычайно обаятелен – молодёжь к нему так и липнет… Да вы же сами его знаете, ваше величество, вы когда-то учились с ним вместе в Академии художеств – не могли его не запомнить.

– Неужели…

– Да, это Светозар.

– Вот оно что… Да, его хорошо бы упрятать далеко и надолго. Но причём здесь эта несчастная женщина? Газеты уже начинают раскручивать кампанию в её защиту. Та же «За справедливость» уже опубликовала и прошение о помиловании, и письмо адвоката, и свою редакционную статью на эту тему, в которой бросила клич – «Все неравнодушные – пишите королю, добивайтесь для неё помилования, а копии писем присылайте в редакцию» – представляете, какой назревает скандал? Каким жестоким тираном я буду выглядеть в глазах общественности, если не откликнусь на глас народа? И одно такое письмо я уже получил – как раз от Академии Художеств, за подписью старика Аристарха. Нет, как хотите, кружевницу надо освободить.

– Да, ваше величество, конечно, двух лет она в тюрьме сидеть не будет. Её освободят гораздо раньше. Но – не сейчас.

– Почему же?

– Потому что это – единственный способ выманить Светозара из его убежища, которого нам пока не удалось обнаружить. Его очень хорошо спрятали, шпики сбились с ног, но так ничего не нашли, и даже Черномагово зеркало здесь оказалось бессильно. Одна надежда, что он, узнав, что мать в тюрьме, сам явится с повинной. Я даже удивляюсь, почему он до сих пор не явился. Так что, ваше величество, не торопитесь с помилованием, отложите это решение на несколько недель: возможно, в ближайшие дни пропажа найдётся, и тогда вы сможете проявить великодушие без ущерба для политической ситуации.

От короля Адульф направился в башню к Черномагу. Тот колдовал над своим Зеркалом.

– Что нового? – спросил Адульф с порога.

– К сожалению, ничего. Мальчишка как сквозь землю провалился. Возможно, кстати, в прямом смысле.

– Что вы имеете в виду?

– В городе его точно нет: Зеркало прощупало квартал за кварталом. А вот за городом, на природе… Гляньте-ка сюда. Вот эта слабо светящаяся бледно-зелёная область…

– Что это?

– Это лес. Он весь в листве, весь полон жизненных соков и, стало быть, излучает светлую энергию. Через эту завесу Зеркало пробиться не может. Да и трава, и самая почва, гумус – всё это полно светлой энергии. Самое умное со стороны друзей Светозара было бы – выкопать для него землянку в середине леса, под деревом с мощной кроной. Не исключено, что они так и сделали.

– Полагаете, есть смысл послать туда королевских гвардейцев – прочесать частой цепью все окрестные рощи?

– Возможно. Если он не объявится сам. Кстати, как-то странно, что он до сих пор не объявился. Он ведь, как будто, сильно привязан к своей приёмной матери?

– Да. Я сам этому удивляюсь: по всем расчётам он должен был уже явиться с повинной.

– А вы обратитесь к журналистам из «Демократического вестника» – пусть тоже выскажут удивление по этому поводу. И вот ещё что: рано или поздно он, так или иначе, появится в городе. Зеркало без моего участия не работает, а я не могу бодрствовать круглосуточно. Поэтому надо расклеить на всех улицах портреты этого парня с обещанием большой награды за выдачу. У вас, надеюсь, имеется его фотография?

– Да, тюремная. Но на ней он какой-то… зажатый, сам не себя не похож. Он обычно такой солнечный…

– Надо обратиться к художнику, который вместе с ним учился… Этот известный портретист – как его? – да, Андрес. Вот дайте ему тюремную фотографию, и пусть нарисует адекватный портрет.

– Он не согласится – поймёт ведь, для чего.

– Как знать… Этот портретист не больно-то светлый, в нём всякое намешано – я просканировал зеркалом его голову. А главное – очень уж он привязан к своему благополучию и комфорту. Ко всем этим антикварным безделушкам, которыми он набил свою квартиру. Ради всего этого, ради своего спокойствия он и бывшего друга с потрохами продаст. Пошлите за ним сегодня же, скажите – работа сверхсрочная, и не выпускайте из дворца, пока не сделает что надо. У вас же есть личная художественная студия?

– Нет, моя – на даче, а вот у короля, действительно, есть здесь, во дворце.

– Ну, полагаю, Златорог вам не откажет. Вот там художника и заприте. У него будет ощущение, что подлость сделал подневольно – это несколько успокоит его душу. Скажите, что к вечеру портрет должен быть готов. Дальше распечатайте хотя бы тысяч пять для начала в виде открыток, раздайте всем полицейским и королевским гвардейцам. И надо ещё плакаты расклеить для обывателей, с обещанием награды. Подпись как обычно – «разыскивается государственный преступник – Светозар–Светлячок, Председатель ТРК». Помните, зимой и весной в городе появились листовки – текстовые и рисунки – именно с такой подписью: «Светлячок, председатель ТРК»? Полиция тогда сбилась с ног, но выяснить, кто такой этот «Светлячок», так и не смогла?

Адульф посмотрел на собеседника в глубоком изумлении:

– Но с чего вы взяли?..

– Сопоставил и проанализировал кое-какие факты.  В прошлый раз, когда мы говорили об этом мальчишке, меня как-то больше волновала его возможность превращения в сверхмощного светоча – понятно, в дальней перспективе. А ведь не менее важно, чем он опасен сейчас.

Черномаг придвинул к себе Зеркало, его пальцы быстро забегали по стеклу, на нём появилась картинка; взял лист бумаги, приложил к зеркалу, потом снял – изображение отпечаталось на нём не в зеркальном, а в виде оригинала. Те же манипуляции были проделаны ещё несколько раз – и через пять минут перед Адульфом на столе уже лежали четыре картинки.

– Вот, извольте взглянуть: вот эта – копия висевшей в туалете Хозблока во время забастовки на Большом Заводе. Она без подписи, но Светозар, находясь в тюрьме, признал своё авторство. Вот эти три – копии тех, которые были расклеены в городе и на заводе ранее – зимой и ранней весной, все с подписями «Светлячок, председатель ТРК». Разве не очевидно, что рисунки сделаны одной рукой?

– Да… – пробормотал Адульф. – Чёрт возьми! Какую крупную рыбу мы упустили!

Черномаг усмехнулся:

– Ну, пока ещё не всё потеряно. Он добрый мальчик и любящий сын. Вряд ли сможет усидеть в своём тайном убежище, когда мать страдает в тюрьме. Вылезет. Сдастся. Сердце не позволит иначе.

А Светозар ещё пребывал в счастливом неведении относительно ситуации с Элизой. Ему сказали, что суд отложен на неопределённое время, и волноваться пока нет оснований. Врали так убедительно, что он поверил. 16 мая, встретившись с Мартой и узнав приговор, уплакавшаяся Стелла не поехала в «Изумрудный замок» – переночевала в квартире Эдварда, заодно обсудила с ним дальнейший план действий. На другой день, когда лицо пришло в порядок, и мысли тоже несколько успокоились, она рискнула появиться в «молодёжной коммуне». На вопросительный взгляд Светозара пробормотала:

– Пока ничего нового.

– А где газеты?

– Вот.

– Но это старые, позавчерашние…

– Прости, я, видно, перепутала.

– Заданий от Комитета для меня нет?

– Каких заданий?

– Ну, по текстам листовок, например… Помнится, Роланд говорил, что на Большом Заводе их ждут. Вот только не сказал, на какие темы. Ты не в курсе?

– Нет.

– Нехорошо. Я тут бездельничаю: иллюстрации к сказке закончил, занимаюсь одной живописью.

– Ничего себе – безделье! Ты зарабатываешь деньги, в том числе и для организации: мама так решила, что теперь половина того, что получаем за «Лампиридовы картинки» от Антонии, будет передаваться в фонд Комитета.

– Это хорошо. Но всё равно живопись – это не труд… то есть для меня теперь не столько труд, сколько удовольствие. А только удовольствием заниматься стыдно. Скажи Эдварду, что я жду серьёзных поручений. Кстати, когда следующий Комитет?

– В ближайшую субботу.

– А что если я попытаюсь добраться до подземелья…

– И не вздумай! Крайне опасно. И Комитет категорически запретил. Ты должен сидеть здесь и не высовываться.

– И сколько «не высовываться»?

– Не знаю. Как решит Комитет, до его особого разрешения.

– Устроили для меня курорт. Спасибо за заботу, но как-то стыдно. Когда был болен – ещё куда ни шло, но теперь-то поправился…

– Успокойся: это вынужденная мера. Вот перестанут тебя искать – тогда…

Внизу хлопнула входная дверь.

– Это Жак, – улыбнулась Стелла. – Он всегда врывается с таким треском, словно хочет, чтобы дом развалился.

– Отлично, – обрадовался Светозар. – Сейчас газеты почитаем…

На пороге возникла коренастая фигура с большущим пакетом в руках.

– Привет. Вот это нам от тётушки Антонии.

– Пирожки? – обрадовалась Стелла.

– Они самые. А вот с деньгами она просила подождать: у них с Мишелем трудности – как раз срок платить за аренду лавки. Вот немного дела утрясутся – тогда вернёт все долги. Ещё она просила передать, что ждёт новых картин: все предыдущие распроданы. Две последних улетели в миг. Похоже, на заводе пронёсся слух о том, кто их автор, а так как наш Светик теперь – личность более чем популярная, то количество желающих повесить на стенку его шедевр возросло многократно. Так что можешь радоваться.

– Радоваться этому или огорчаться – ещё большой вопрос… Жизнь покажет. А сейчас – давай скорее газеты.

– Какие газеты?

– Сегодняшние. Сегодня ты что разносил? «За справедливость»?

– Да, но… видишь ли… так получилось… Мне дали точно по счёту для подписчиков и ларьков, ни одного лишнего экземпляра.

– А купить газету в том же ларьке не догадался?

– Не догадался. Извини уж, друг.

В этом номере как раз была информация про суд над Элизой и приговор. Поскольку ясно было, что в ближайшие дни в разных газетах будут появляться материалы такого рода, Жак, посоветовавшись со Стеллой, взял у Виолетты ключи от их городской квартиры и решил несколько дней в Изумрудном замке не показываться. На вопрос Светозара, куда он делся, Стелла ответила просто:

– Выполняет задание Комитета.

– Какое?

– Не знаю. И тебе незачем знать, раз ты в нём не участвуешь. Ты же сам всегда придерживался такого принципа: чем меньше лишней информации, тем лучше.

Сама Стелла, напротив, решила не ездить в город до субботы, до Комитета, чтобы не оставлять Светозара днём одного. Поэтому ещё двое суток наш герой хоть и в несколько тревожном, но не более того настроении увлечённо занимался «картинками» для Антонии. В субботу к обеду приехал Жак, целый и невредимый, чем очень обрадовал Светозара (всё-таки некое таинственное «задание Комитета» – не шутка), и опять-таки без газет – чем, естественно, нашего героя огорчил. После обеда Стелла «сдала вахту» и отправилась сама в город, с целью повидаться с Мартой, сделать некоторые нужные покупки и вечером поучаствовать в заседании Комитета.

Прийти напрямую к себе на квартиру было нельзя (она ведь «в гостях у подруги», и должна там оставаться, пока мать не освободят – чтобы ясно было, что королевский заказ на кружева выполнять некому), поэтому Стелла первым делом навестила тётушку Антонию, передала ей ещё три только что законченных Светозаром картины и попросила организовать встречу с Мартой. Как оказалось, она пришла более чем вовремя: Марта как раз полтора часа назад ушла в тюрьму на свидание с Элизой и должна была вот-вот вернуться, чтобы забрать сынишку, которого оставила на попечение Антонии. Пока Стелла в задней комнате лавки пила чай и играла с племянником, действительно, вернулась Марта. Она была в возбуждённом и каком-то приподнятом настроении: рассказала, что Элиза выглядит вполне здоровой, говорит, что в камере у неё девушки хорошие, сразу её зауважали, администрация и тюремщицы враждебности не проявляют, книги и шахматы из тюремной библиотеки получила – в общем, жизнь налаживается. Услышав это – «жизнь налаживается» – Стелла больше не выдержала: разрыдалась в три ручья. Прибежала Антония:

– Ну, деточка, не надо, не отчаивайся, всё будет хорошо! Вот увидишь, они её скоро выпустят!

– Конечно, – поддержала Марта. – Сейчас главное – полноценные передачи: три килограмма раз в неделю. Кофе, чай, сахар, шоколад, сухофрукты, пряники, печенье, приправы к каше. Её сокамерницы очень редко получают что-то с воли. Тут каждый фунтик пряников или конфет – ценность: им – радость, ей – уважение. Кстати, у них старшая по камере – отличная девчонка, честная и несчастная, уже попросила у тёти Элизы разрешения называть её «мамой». Так что всё не так плохо, как кажется. Передачи мы с Роликом обеспечим, об этом не беспокойся. И смотри, чтобы Светозар не сорвался. Тётя Элиза об этом просила особо: явку с повинной она ему категорически запрещает, так и передай, если он в конце концов узнает о случившемся… а лучше, чтоб не узнал.

Пока Стелла успокаивалась и приводила себя в порядок, часовая стрелка на ходиках доползла до цифры «6». Тут уже было не до хождений по магазинам: захватив почти насильно всученный ей Антонией пакет с пирожками, Стелла побежала в Библиотеку. Она опоздала на пять минут. Когда пришла, все уже были в сборе – на этот раз даже Патрик явился вовремя. Однако никто ни словом её не попрекнул – достаточно было посмотреть на опухшее от слёз лицо девушки, чтобы критические замечания застряли в горле.

– У нас сегодня один двойной вопрос – Элиза и Светозар, – начал заседание Эдвард. – Сейчас по очереди выскажемся все. Стелла, сначала ты. Как там Светик? Выздоровел?

– Почти. Сам говорит, что совсем здоров, но анемия всё ещё сказывается – очень бледный, быстро устаёт, и голова временами кружится. Я несколько раз замечала – при резких поворотах чуть не падал. Просит дать ему задания по части листовок и брошюр, а то ему стыдно заниматься только живописью в своё удовольствие.

По комнате пробежал смешок.

– Марта сегодня была на свидании в тюрьме, мама настроена оптимистически, говорит, что в камере обстановка нормальная, книги получает, нужны передачи…

– Это мы с Мартой обеспечим, – вставил Роланд.

– Передачи – это понятно, само собой, – сказал Эдвард. – Нам сейчас надо обсудить другое: что мы уже сделали для того, чтобы вытащить Элизу из тюрьмы, и что в ближайшее время можем сделать. Сначала – что уже сделано. Нашли хорошего адвоката, он блестяще выступил на суде. Что приговор такой, какой есть – не его вина: был заказ свыше. Адвокатом от имени Элизы была подана судебная апелляция и прошение королю о помиловании, вместе с которым Мортимер – адвокат – в качестве приложения представил справку о том, сколько молодых знатных преступников (чуть не больше полусотни) бежали из-под домашнего ареста за границу, причём ни в одном из этих случаев родители-поручители не поплатились свободой – наказание всегда ограничивалось штрафом. Это – во-первых. Во-вторых – надо было заручиться поддержкой общественного мнения. Товарищ Аристоник смог установить контакт с редактором газеты «За справедливость»…

– «Устанавливать контакт» не требовалось: я его никогда не терял, – уточнил Артур. – Иосиф, главный редактор – мой старый приятель, вместе учились до третьего курса, потом я выбрал историю, он – журналистику. По взглядам близок к нам, но далеко не столь радикален…

– Трусоват? – спросил Максимилиан.

– Осторожен. Считает себя гуманистом. Тоже хотел бы возврата Республики Равных, но только мирным путём, чтобы ни одной жертвы. Таких острых текстов, как в наших листовках, печатать не будет, даже одну мою вполне академическую статью не рискнул. Но случай с Элизой особый: здесь именно вопрос гуманности. Иосиф от души возмутился несправедливым приговором и обещал нам полную поддержку. Он уже напечатал в двух номерах материалы на этот счёт: в первом – собственно отчёт о ходе суда и приговоре, во втором – ходатайство о помиловании, справку адвоката и редакционную статью, которая так и кипит возмущением и взывает ко всем неравнодушным – писать королю письма в поддержку несправедливо осуждённой и присылать копии в редакцию газеты.

– Очень хорошо, – сказал Даниэль.

– Даже просто отлично, – кивнул Эдвард. – Мой друг художник уже организовал одно такое письмо – от Академии, коллективное, за подписью директора Аристарха. Я в Библиотеке выложил на кафедре и в читальных залах экземпляры газеты – надеюсь, среди читателей тоже найдутся неравнодушные люди. А чем шире мы сможем провести среди общественности кампанию за освобождение Элизы – тем скорее Златорог удовлетворит ходатайство о помиловании. Отказать он не может – он строит из себя демократа-гуманиста, да и, небось, ждёт – не дождётся выполнения своих заказов на кружева – но, возможно, под влиянием Адульфа будет тянуть время, а для нас дорог каждый день: и ради самой Элизы, и ради Светика… Он, к счастью, пока не знает, что мать в тюрьме, но если узнает…

– Если даже узнает – обязан сидеть на месте и не рыпаться, – отрезал Максимилиан. – Есть решение ТРК, оно ему известно, обязан выполнять – и точка.

– Легко тебе говорить, – сказал Патрик. – А представь себя на его месте! Любимый человек страдает по твоей вине, и ты можешь ему помочь, но…

– К тому же учтите ещё вот что, – вмешался Конрад. – В печати ведётся не только кампания «За Элизу». Уже началась и компания против…

– Против неё? – ахнула Стелла.

– Против Светозара. Вот, – он вытащил несколько экземпляров «Демократического вестника», – свежайший, сегодняшний, я специально взял на каждого. Ознакомьтесь.

На первой полосе красовались пресловутая тюремная фотография и статья под крупным заголовком: «Светозар, есть ли у тебя сердце?»

– Собственно, можно статью и не читать – одного названия достаточно, чтобы он подпрыгнул под потолок, – мрачно заметил Патрик.

– Поверьте, сама статья – текст – ещё острее заголовка, – серьёзно сказал Конрад. – Просто переполнена ядом. Вот такой пассаж, к примеру: «Светозар не может не понимать, что длительность пребывания его матери в тюрьме зависит исключительно от него самого: как только он явится с повинной, помилование для несчастной женщины будет подписано. Однако этот так называемый «революционер» оказался трусом. И совершенно бессердечным сыном. Просто удивительно, как он может спокойно спать, зная, что женщина, воспитавшая его, приёмыша, наравне со своими родными детьми, дарившая ему свою любовь и ласку, теперь страдает в тюремном застенке…»

– Ну, мерзавцы! – воскликнул Патрик.

– Да, удар нанесён точно, – сказал Артур. – Ни в коем случае нельзя, чтобы Светозар это прочёл.

– Да уж, – подтвердил Роланд. – Я эту статью уже видел. Сегодня, когда уходил с завода, меня у проходной встретил Зигфрид…

– Кто? – не понял Патрик.

– Наш, со Стеллой и Светиком, старший брат. У нас сложные отношения, на Светика он одно время злился, потом, после сухой голодовки, сильно зауважал – но это до того момента, как узнал, что мать в тюрьме. Тут они с отцом завыли в одну дуду: «бессердечный мальчишка, неблагодарный щенок»… Это ещё два дня назад началось. Я, понятно, объяснил, что Светозар о суде и приговоре ничего не знает, но их это мало убедило. И вот сегодня Зик встречает меня и вручает эту газету. Понятно, с какими своими комментариями. И говорит, что я должен передать эту гадость Светозару и потребовать, чтобы он немедленно явился с повинной, а если этого не сделаю, то я такой же бессердечный сын, как и он. Я отговорился тем, что не имею понятия, где его спрятали, и вообще политикой не занимаюсь. Отец знает, что это не так, но, к счастью, Зигфриду о том не сказал, потому что это было бы вроде как предательство: наш старший служит в Королевской гвардии, и доносить на своих детей папаша не способен. Кстати, гвардейцам – как, наверное, и полицаям – сегодня выдали вот что… – Роланд достал и показал всем небольшую фотокарточку – вроде почтовой открытки – на которой красовался улыбающийся Светозар и подпись: «Светозар-Светлячок, председатель ТРК». – Зигфрида я попросил, и он отдал мне её – мол, «хочешь – бери, мне на чёрта его портрет: если увижу, без портрета узнаю и придушу».

– Дай-ка сюда, – сказал Эдвард. – О, какая любопытная штука! Во-первых, само изображение: это не фотография, это явно рисунок, и очень талантливый. Видно, постарался кто-то из его собратьев по цеху. А главное – подпись. Что «Светлячок, председатель ТРК» (как он подписывал наши листовки) это и есть наш Светозар – как они могли узнать? Предательство исключено. Тогда откуда?

– Скорее всего, сопоставили ряд фактов, – сказал Артур. – Если у них где-нибудь в полиции сохранились образцы зимних листовок с подписанными карикатурами – могли сравнить с той, которая была на заводе во время забастовки. Эксперты подтвердили бы, что один и тот же автор.

– Но сейчас важнее другое, – перебил Максимилиан. – Что нам теперь следует предпринять?

– ТРК должен ответить. На подлую статью. Защитить доброе имя Светика, – сказал Даниэль.

– Совершенно верно, – согласился Артур. – Задета его честь, и не только как частного лица, но и как представителя нашей организации. Статью от имени ТРК газета Иосифа не опубликует. Значит, придётся листовкой. Сжато описать все обстоятельства дела. И что приговор совершенно невероятный, никто предположить такого не мог – Светик был уверен, что мать останется на свободе. Что её арест – подлый приём со стороны властей, способ давления на сына. Что был прямой приказ ТРК Светозару скрыться из-под домашнего ареста, и он был обязан подчиниться дисциплине…

– Ещё, – перебил Даниэль, – важное. Вчера узнал от Икса. Светика в тюрьме сознательно пытались уморить. Когда был получен приказ об освобождении арестованных токарей и Светозар согласился прекратить сухую голодовку, следователь стал требовать, чтобы он назвал тех, кто на воле ему помогал и у кого хранится гектограф. А когда Светозар отказался – велел не давать ему воды и отключить от капельницы, а это в его состоянии было прямым убийством.

Сам удивлённый столь длинной для него и взволнованной речью, «Цицерон» умолк – а все остальные заговорили разом. В общем шуме ничего нельзя было разобрать, и Эдвард вынужден был даже постучать ладонью по столу, чтобы восстановить порядок.

– Тихо, товарищи. Это неожиданный поворот – Светозар об этом не говорил. Поскромничал или постеснялся, видимо. И напрасно. К сожалению, призвать преступников – несостоявшихся убийц – к ответу мы не сможем: доказательств нет, свидетели – а из свидетелей реальны только санитары: товарищ Икс и сам Светозар – вне игры, врач – не свидетель, а соучастник преступления; санитары выступить против начальства, нет сомнений, побоятся. Дать делу ход в судебном порядке не получится, но использовать этот момент в нашей листовке можно и нужно: как доказательство, что возвращаться в тюрьму Светозару нельзя, там его ждёт смерть. Листовку напишу я, постараюсь к утру размножить первую сотню экземпляров. В течение дня изготовлю ещё штук пятьсот. Роланд, как там твоя секретная боевая группа – не застоялась? Штрейкбрехеров бить пока без надобности…

– Да, ребята давно просят послать на задание.

– Вот и раздашь им листовки. Пусть украшают город. Лучше если Светиковым методом – промазав клеем листовки заранее. А в общем, как кому удобно, главное, чтобы не попались. Утром договорись с ними о встрече на вечер, ближе к вечеру заберёшь у меня отпечатанный тираж. Не забудь проинструктировать их, чтобы не ходили в одиночку, были предельно осторожны. Ты уверен, что, если кто-то попадётся – тебя не выдаст?

– Уверен. К тому же я для них – не «Роланд», а «Раймонд», и когда встречаюсь – приклеиваю усы и бороду, надеваю тёмные очки. На заводе тысячи рабочих, всех знать невозможно. И друг друга они тоже знают по псевдонимам. Так что конспирация на уровне.

– Молодец, – кивнул Эдвард. – А сегодняшнее заседание предлагаю на этом закрыть, если нет дополнительных вопросов… Все молчат – значит, вопросов нет. Следующее назначаю, ввиду серьёзности обстановки, не через две недели, а через одну. Стелла, опять у меня переночуешь?

– Нет, я лучше в «Изумрудный» – беспокоюсь, как бы Светик чего не натворил.

– Как доберёшься на ночь глядя?

– Я её отвезу, – сказал Конрад. – Я оставил свой экипаж с лошадью, как обычно, на стоянке у кафе «Магнолия».

– А как объяснишь, почему лицо наплаканное?

– Уже придумала…

Через два часа Стелла и Конрад добрались до «Изумрудного замка». Там всё шло как обычно: вечерняя лекция уже закончилась, Виолетта и Мартин отправились спать, в гостиной двое сидели за шахматной доской: Светозар учил Жака разным классическим дебютам. Появление Стеллы с Конрадом и с пакетом знаменитых пирожков (девушка хотела оставить его Эдварду, но тот даже от половины категорически отказался) вызвало у Жака прилив энтузиазма – юноша побежал на кухню кипятить воду для чая.

– Газеты привезли? – первым делом спросил Светозар.

Стелла покачала головой:

– Прости, некогда было… я очень устала…

Она села к столу. Светозар ласково и внимательно посмотрел ей в лицо:

– Ты плакала. Что-то случилось? Узнала что-то новое? Про маму?

– Нет, старое. Как негодяй Гордон над тобой издевался – велел оставить без воды и лекарств, если не согласишься на предательство. Было такое?

– Было.

– Почему сам не рассказал?

– А зачем? Чтобы вы с мамой обе плакали, как ты сегодня? Хотя это дело прошлое и совсем не повод для слёз: да, было очень трудно, но всё же кончилось хорошо. А что решил Комитет?

– Сегодня – ничего особенного: обычная текучка. Эдвард собирается написать листовку, боевая группа Роланда – пять мальчишек с Большого Завода и Мартин с Жаком – будет их расклеивать – а то они жалуются, что застоялись без дела.

– Я тоже застоялся. Какие мне поручения?

– Завтра приедет Людвиг, привезёт тебе новую сказку иллюстрировать. Говорит, твои рисунки к предыдущей более чем понравились, редакция пришла в полный восторг. Предлагали тебе – то есть ему – оформить контракт на год, так вроде бы выгоднее, но он не рискнул – мало ли как у тебя повернутся дела. Будет заключать договора на каждую новую серию иллюстраций отдельно. Так что рисуй, зарабатывай деньги для организации – они сейчас очень нужны. А листовки – тексты и рисунки – это уж на твоё собственное усмотрение.

– Когда следующий Комитет?

– Через неделю.

– Ну уж на него я обязательно попаду.

– Каким это образом?

– А вот Конрад меня отвезёт. А?

– И не подумаю: Комитет запретил.

– А я позаимствую у Жака его большую кепку, набью её газетами, и никакое Зеркало меня не найдёт.

– Зато полицаи или гвардейцы найдут и узнают. Вот, посмотри, что им сегодня выдали, – Стелла достала взятую у Роланда открытку. – Это Ролику передал Зигфрид.

– Так… Очень интересно. Всё-таки установили моё тождество со Светлячком. А может оно и к лучшему – я теперь всё равно нелегал…

Тут появился довольный (предвкушающий пирожки) Жак с чайником, и все принялись угощаться. Когда чайник опустел, Светозар вызвался поставить следующий. Чтобы попасть в кухню, надо было пройти через прихожую, где на гвозде висел плащ Конрада, а из кармана этого плаща торчало нечто свёрнутое в трубочку… Газета! У Светозара никогда не было привычки лазить по чужим карманам, но тут устоять было выше его сил: он вытащил «трубочку» и радостно побежал к своим:

– Вот, а вы говорили, что сегодняшних газет нет! Конрад, извините, я тут вас немного пограбил, но через полчаса награбленное верну. Так, что это у нас? А-а, пресловутый «Демвестник…»

Трое, побледнев, переглянулись. Светозар с интересом развернул газету – и лицо его удивлённо вытянулось.

– Ого! Это что – моя фотография? Откуда? И какая странная… А, это должно быть, та, что сняли в тюремной конторе: я здесь какой-то скукоженный, взгляд исподлобья… А заголовок-то…

Стелла, придя в себя, попыталась выхватить у него газету:

– Это гадость! Не надо! Не читай!

– Нет, погоди. Я должен знать – это меня напрямую касается…

Пробежал глазами первые строчки – рука с газетой опустилась, лицо помертвело:

– Мама в тюрьме… Вы мне лгали…

– У нас не было выбора, – Стелла вытерла набежавшие на глаза слёзы. – Мама запретила. Она хотела, чтобы ты не узнал… или, если и узнал, то как можно позже. И велела тебе передать – если узнаешь – что она категорически запрещает тебе явку с повинной, слышишь? Категорически! Сейчас ситуация для неё вполне терпимая – твой Икс постарался её устроить в хорошую камеру. Прогулки, свидания, книги – всё как положено. Мы организуем передачи. И адвокат клянётся, что это не на долго… Ты слышишь меня? Что так смотришь в одну точку, как неживой?

– Слышу…

– Ты пойми, мама пошла на подвиг ради тебя… и не только ради тебя… А если ты теперь сдашься – всё обесценится для неё, окажется, что её переживания, суд, все душевные муки – всё было напрасно…

– Я это понимаю. Не бойся, я отсюда, от вас, не сбегу. Просто потому, что не имею права. Мама мне напомнила об этом – в ту последнюю мою ночь в её доме. Она напомнила о моём долге перед нашей общей матерью – Республикой Равных. Я знаю, что не принадлежу себе, не могу собой распоряжаться. Я обязан жить и работать. Ради высшего долга. Обязан – значит, исполню, – он тяжело поднялся со стула. – Пойду к себе наверх. Газету возьму, ладно? Всем – доброй ночи…

Он медленно поднялся по лестнице. Оставшиеся проводили его глазами, потом посмотрели друг на друга.

– Да, Конрад, – сказала Стелла. – Ну, вы и лопухнулись.

Тот развёл руками:

– Признаю: я – не кентавр, я другое четвероногое – с длинными ушами…

– Ладно, не казнитесь, – заметил Жак. – Может, так оно к лучшему – надоело тоже врать и выкручиваться. Теперь он обещал, что никуда не сбежит – значит, можем не волноваться.

– Да, но что творится у него в душе… – прошептала Стелла.

В душе Светозара бушевала гроза. Как председатель ТРК он принял то решение, которое обязан был принять – но как же тяжело было с ним примириться! Мысль о том, что бесконечно дорогой и любимый человек страдает по его вине, что он мог бы прекратить эти страдания и… не имеет права этого сделать – эта остро-мучительная мысль не оставляла его ни на секунду. Лицо Элизы, милое доброе лицо постоянно стояло перед глазами. Особенно, когда пытался их закрыть… «Светозар, есть ли у вас сердце? – спрашивал корреспондент «Демвестника». – Если есть, то неужели оно не болит?» Ещё как болит – и даже не только фигурально говоря, но и вполне реально. Раньше такого с ним не случалось, а теперь уже настоящая, физическая боль колом застряла в груди, отдавая в левое плечо и лопатку, минутами так сжимая сердце, что трудно становилось дышать. Заснуть, даже просто прилечь было совсем невозможно – эту первую ночь после того, как узнал правду, он бегал, как маятник, из угла в угол мансарды, и Стелла в комнате под ним с тревогой прислушивалась к его шагам. Утром посеревшее, осунувшееся лицо и широкие чёрные тени под глазами без слов свидетельствовали о пережитых душевных муках. Спускаться к завтраку ох как не хотелось, но огорчать друзей было нельзя – спустился. Конрад, посмотрев на него, ещё раз трижды мысленно обозвал себя ослом и поспешил скорее ретироваться. Есть Светозар был совсем не в состоянии – выпил два стакана пустого крепкого чаю и, извинившись, ушёл к себе наверх – работать. Работа – это был в сложившейся ситуации единственный надежный якорь спасения, в неё надо было уйти с головой – только это могло, хоть немного, ослабить петлю страшного внутреннего напряжения, заглушить душевную боль.

Днём приехал Людвиг, привёз новую сказку для иллюстрирования, посмотрел на ученика, покачал головой: «Слушай, мальчик, ты что с собой делаешь? Так нельзя!» Светозар в ответ только беспомощно пожал плечами. За обедом он опять без дела присутствовал за столом – ни питаться, ни общаться толком не получалось: едва проглотил две ложки своего любимого грибного супа (Стелла специально ради него расстаралась!) и отпросился к себе – работать. Та же ситуация повторилась и за ужином. А ночью – опять быстрые шаги над головами друзей взад-вперёд из угла в угол: Стелла и Виолетта с тревогой прислушиваясь к ним, гадая: «Надолго ли его хватит?»

Хватило ещё на сутки. Вечером во вторник, спускаясь к ужину (опять без надежды проглотить хотя бы четверть своей обычной – весьма скромной – порции), Светозар оступился и скатился по лестнице со второго этажа на первый, пересчитав спиной, боками и мягким местом десяток ступеней.   Жак вылетел из-за стола и подскочил к другу быстрее, чем ошеломленный своим скоростным спуском художник успел подняться на ноги.

– Светик, ты как? Ничего себе не сломал?

– Кажется, нет… – попытался сесть и, болезненно поморщившись, схватился за грудь.

– Что? Сердце? – испугалась Стелла.

– Да… Невроз, наверное.

– Давно болит?

– Три дня.

– И ты молчал? – всплеснул руками Мартин. – Ну, хорош!

Стелла стремглав ринулась в кухню, где кроме прочего находилась аптечка, вернулась с мензуркой в одной руке и стаканом воды в другой.

– Выпей-ка.

– Не могу… капли на спирту.

– Можешь. Не дури, – очень серьёзным тоном заявил Жак. – Или сейчас от меня получишь… по тому самому месту, на котором ты по ступенькам проехался – там теперь, наверное, и так уже синяк.

Светозар подчинился. Посидел несколько минут на полу, потом, ухватившись за перила лестницы, попытался встать. Получилось – с помощью Жака.

– Простите меня за этот переполох. Я пойду к себе.

– Не к себе, а сюда, на диван, – заявил Жак не допускающим возражений тоном.

Светозар и сам чувствовал, что до третьего этажа ему даже с помощью друзей не добраться. Стелла опять сбегала на кухню и вернулась с бокалом в руках:

– Ну-ка, выпей ещё и это.

– Что?

– Снотворное. Тебе надо выспаться. Да и нам, наконец, тоже: от твоей беготни невозможно глаза сомкнуть.

Светозар вздохнул и выпил. Опустил голову на диванную «думку»-подушку и заснул прежде, чем быстрый Жак успел принести из мансарды тёплый плед. Укрыл этим пледом спящего и вместе со Стеллой вернулся за стол; проворчал:

– Ну, хотя бы сегодня есть шанс отдохнуть по-человечески. А то ведь три ночи подряд всё ходит и ходит… Все мозги оттоптал.

– Ему тяжело, – сказала Виолетта.

– Да что я, не понимаю… Нормальному мужику в этой ситуации надо бы – что? Выпить как следует – не капель, а хорошего вина. Но он же у нас чокнутый – спиртного не употребляет.

Все следующие дни Светозар практически не слезал со своего чердака – работал, работал, работал. Стелла трижды в сутки наведывалась туда с сердечными каплями – их проглатывали уже без возражений; на ночь приносила снотворное – с этим измученный труженик тоже вынужден был примириться. Иллюстрации к новой сказке сделал меньше чем за неделю, закончил два пейзажа и натюрморт для Антонии, прокатал на гектографе гору листовок – и текстовых, и карикатурных. Делал всё, чтобы довести свой организм до полного изнеможения, но голове от этого не становилось легче: одна мысль – «Как там мама?» – постоянно сверлила мозг, не отпуская ни наяву, ни во сне.

Приехавший через неделю Людвиг пришёл в ужас:

– Тебя сюда привезли, чтобы ты отдохнул и поправился. А ты на кого похож? Виски и щёки ввалились, белый как смерть, вокруг глаз чернота…

– Он почти ничего не ест, – пожаловалась Стелла.

– Это ещё почему?

– Не могу, – тихо сказал Светозар. – Я не специально, просто – не глотается. В горле постоянный ком, – помолчал и прибавил задумчиво. – Вспомнил один исторический эпизод. Кажется, в конце 1795-го года… или в начале 1796-го… Бабёф скрывался от полиции – ему грозил арест, а надо было заниматься подготовкой нового восстания, и он знал, что без него у друзей не получится… Так вот, полицейские его не нашли, но арестовали его жену, и двое малолетних детей остались одни, без помощи… Виктория ни в чём не была замешана, её забрали просто для того, чтобы вынудить мужа сдаться. Он знал, что не имеет права. Что долг перед Революцией превыше всего. И не покинул убежища. Но чего ему это стоило… Я только теперь начинаю понимать. Правда, его жену освободили через два дня. А сколько продержат маму? Неужели два года?

– Думаю, нет, – очень серьёзно ответил Людвиг. – Выпустят, как только уверятся, что ты для них недосягаем – в безопасности, за границей. Я передал твои письма Хемику, он уехал два дня назад. Я проводил его до вокзала. Из порта он телеграфировал на другой день, что доехал благополучно и садится на пароход. Если всё будет хорошо – дней через двадцать письма с итальянскими марками прибудут по адресам. И, надеюсь, сделают своё дело…

– Двадцать дней… – прошептал Светозар. – Понял. Постараюсь как-нибудь продержаться…

Каплями бальзама на израненную душу сына были письма Элизы, которые раз в неделю Роланд через Стеллу пересылал в «Изумрудный замок» – неизменно бодрые и оптимистичные. Этот оптимизм не был искусственным, наигранным – написанные таким знакомым и любимым почерком строки дышали искренностью. Одно из писем содержало неожиданный сюрприз: «Дорогие дети, – писала Элиза. – У меня появилась ещё одна дочь – хорошая честная девушка. В скором времени надеюсь познакомить вас с новой сестричкой и не сомневаюсь в том, что вы отнесётесь к ней со всей добротой».

Имелась в виду, конечно, Катрина…

Очень редко, но такое случается – в трудных обстоятельствах встретились два очень нужных друг другу человека. Катрина была нужна Элизе именно сейчас, чтобы пережить тяжелейший жизненный момент; Элиза нужна была девушке вообще, насовсем – и старшая поняла это и откликнулась всем сердцем.

На пятый день пребывания в 35-й камере, утром, после завтрака, когда Элиза опять взялась за том Гюго, тюремщица, пришедшая забрать грязные миски, объявила:

– Сегодня для вашей камеры банный день. Кто хочет мыться?

– Я и Катрина, – быстро сказала Элиза.

– Но… – хотела было возразить девушка, но поймала многозначительный взгляд новой «мамы», явно напоминавший: «Ты же обещала слушаться!» и не стала возражать. Главной целью Элизы было хорошенько промыть её волосы, которые, похоже, не расчёсывались несколько месяцев и свалялись в войлок.  После бани «мама» достала из чемоданчика расчёску и частый гребень и занялась шевелюрой «дочки». Осторожно и бережно, начиная с кончиков, стала расчёсывать страшный колтун. Книгу в это время читала вслух Ребекка, так что удалось успешно совместить приятное с полезным. Провозилась с расчёсыванием больше часа, вычесала огромный пук мёртвых волос, потом занялась собственно причёской: заплела «французские косички» и уложила кроной вокруг головы девушки, скрепив своими заколками. Катрина подчинилась этой процедуре без возражений, сидела смирно и не охала, когда «парикмахерша» поневоле дёргала за отдельные пряди, причиняя боль – вполне, впрочем, терпимую. В результате патлатая «маленькая разбойница» из сказки Андерсена превратилась в Золушку – очень хорошенькую скромную молодую девушку.

– Ну, как? – спросила она, оглядев сокамерниц.

Мария без слов подняла вверх большой палец; Ребекка на минуту отложила книгу, порылась в своих вещах, вытащила припрятанное крошечное зеркальце. Катрина оглядела себя и явно осталась довольна. Едва успели покончить с этим, как открылась дверь и появился тюремщик с красной родинкой на щеке. Он принёс большую картонную коробку.

– Заключенная Элиза, вам передача. Ваши родственники немного перестарались – вместо трёх килограммов передали четыре – но я на первый раз не стал придираться.

– Девушки, налетай! – скомандовала Элиза.

Девушки налетели, вытащили большую бутылку растительного масла, коробку с чаем, пакетики с пряностями – приправы к надоевшей перловке, а главное – сушки, баранки, пряники, конфеты! Каждый новый кулёк встречали радостным визгом. Только сама Элиза и Катрина не принимали участие в этом действе. Элиза наслаждалась радостью сокамерниц, а Катрина продолжала сидеть на прежнем месте, потупившись и словно оцепенев… Дело в том, что тюремщик с родинкой, поставив коробку на стол и оглядев камеру, заметил происшедшею с девушкой перемену и… брови его приподнялись в радостном изумлении:

– Катрин, вы ли это? Глазам не верю! Вам очень идёт эта причёска, всегда делайте её…

Катрина от удовольствия вся порозовела как пион.

Все последующие дни она тщательно расчёсывала волосы и заплетала их в две обычные косы, но утром в день передачи шепнула Элизе на ушко:

– Мам, сделай мне причёску – ту самую…

Вторая коробка с продуктами вызвала не меньше восторга, чем первая: вяленая рыба, опять пряники, сахар, кофе, вафли, изюм, конфеты нескольких сортов… Элизу расцеловали во все щёки и радостно принялись угощаться; Катрина, впрочем, скоро взяла управление этим процессом в свои руки – распределила припасы на семь дней, чтобы до следующей передачи хватило.

Так прошёл месяц. Светозар превратился в собственную тень. Работа, работа, работа с раннего утра до поздней ночи, и никакой передышки – ни шахмат, ни песен (Жак получил наконец свою гитару – когда бывшим забастовщикам вернули с заводского склада их вещи, Лионель её забрал и передал через Роланда по принадлежности), ни просто бесед на обычные темы (лекции – другое дело: это тоже труд, это святое!). Друзья напрасно умоляли его дать себе хоть небольшой отдых, расслабиться – какое там! Ещё хуже дело обстояло с питанием – есть он, как и в первые дни, почти не мог. Не потому, что сознательно приговорил себя к посту – просто еда не лезла в горло: в нём постоянно стоял неглотающийся ком. Кусочек хлеба, пара ложек супа, чай и кофе в больших количествах и… отвар ягод боярышника, которые Виолетта нашла на рынке: это хорошее сердечной средство (хоть и слабее аптечных капель, которые Светозар, из-за их спиртовой основы, в конце концов принимать отказался – но всё-таки лучше, чем ничего: сердце у художника теперь болело постоянно, не только в переносном смысле, но и в самом прямом).

В середине июля на адрес Элизы и Иоганна пришло письмо от Светозара – из Италии, где он, среди потока нежных слов и расспросов о здоровье, просил родных о нём не беспокоиться – он теперь в эмиграции, в безопасности – и восхищался красотами Рима, особенно Сикстинской капеллой с её знаменитой мадонной: «Мамочка, ты на неё очень похожа, и сестра тоже!» Марта при свидании рассказала о нём Элизе, и та вздохнула с облегчением: «Ну, слава богу! Теперь они до него не доберутся!» Ещё больше обрадовался, узнав о письме, Людвиг: «Ага! Наш план удался! Хемик молодец, не забыл, о чём его просили! Адульф, король и Гордон тоже наверняка уже получили твои письма. Теперь не сомневайся – мать скоро выпустят!» Сам Людвиг почти одновременно со Светозаровыми родственниками тоже получил из Италии благодарное письмо Хеймдаля в большом пакете, в который, кроме самого письма, были вложены пять конвертов с итальянскими марками и даже почтовыми штемпелями (как ему удалось их проштамповать – о том история умалчивает) – для будущих писем сына-эмигранта матери (предполагалось, что, хотя бы раз в три-четыре месяца, надо их ей посылать).

Людвиг не ошибся – письма получили не только друзья, но и враги. Адульф зашёл показать своё Черномагу:

– Всё-таки мы его упустили. Не представляю, как – был объявлен тотальный розыск, все порты набиты нашими агентами – и всё-таки он ускользнул!

– Да, странное дело, – задумчиво произнёс Черномаг. – Я, правда, не совсем уверен, что ему удалось бежать – такое ощущение, что он где-то не так далеко.

– Но ваше Зеркало его не нашло, и наши сыщики – тоже. Весь город уклеили его портретами, награда за поимку обещана солидная, но – никаких сигналов. Я получил утром записку от короля, сейчас иду к нему – наверняка будет настаивать на том, чтобы освободить его мать-кружевницу. И боюсь, на этот раз отказать мне не удастся.

– К сожалению, да – придётся её отпустить. Впрочем, если её сын до сих пор не сдался, то теперь уж наверняка не объявится. Если он в эмиграции – это не так уж плохо, лишь бы там и остался, не возвращался сюда. А если всё-таки прячется здесь, и с письмом – какой-то фокус, то… В общем, не будем терять бдительности.

На журнальном столике перед Златорогом громоздилась куча бумаг.

– Ну вот, полюбуйтесь, – король протянул Адульфу конверт с итальянскими марками. – Этот ваш парень удрал, да ещё и издевается. Письмо прислал из Италии с уверением в совершенном почтении и с надеждой, что теперь нет оснований отказать в помиловании его матери. Иначе, мол, престиж королевской власти пострадает. Это же явная несправедливость: родителям сбежавших убийц присудили штраф, а бедную женщину отправили в тюрьму. И он прав! Уже и газеты – левые, то есть – кричат о том же. Я получил чуть не тысячу писем от разных людей, в том числе и очень известных – учёных, деятелей культуры – которые тоже ходатайствуют о помиловании. Вот, смотрите – это на столе только часть, остальное – вот там, в углу, в мешке. А «За справедливость» публикует список тех, кто прислал ходатайства. Я получаюсь в глазах общества каким-то жестоким монстром. С этим надо кончать. И потом – мои кружева! Скоро бал, я должен их получить срочно!

– Согласен, ваше величество. Теперь пора её помиловать, я первый поддерживаю эту мысль. Завтра же «Демвестник» опубликует статью о вашей справедливости и гуманности. А сегодня ходатайство с вашей резолюцией надо отправить по инстанциям. Чем скорее эта женщина выйдет на свободу – тем лучше.

Приказ об освобождении был получен в тюрьме поздно вечером. За полчаса до отбоя Элизу вызвали в тюремную контору. Тюремщик с большой красной родинкой, улыбаясь, сообщил:

– Ходатайство о помиловании удовлетворено. Завтра утром вас освободят. Мы сообщим вашим родственникам – чтобы встретили у ворот. Я специально говорю вам об этом сегодня, чтобы это не было неожиданностью: радостное волнение тоже может навредить здоровью… Что, всё-таки вам нехорошо? Сердце? Вот, выпейте воды. Послать в лазарет за врачом?

– Нет, не надо – уже отпустило. Спасибо, что предупредили – мне в камере надо кое-кого подготовить.

Он понимающе кивнул:

– Вот и я о том же.

Когда она вернулась в 35-ю, под потолком горела одна лампа из трёх, сокамерницы спали – все, кроме Катрины: она почувствовала, догадалась.

– Мама, ты уходишь от нас? – прошептала, как только Элиза легла рядом с ней на нары.

– Да. Но ты не горюй, девочка: передачи ваша камера будет получать каждую неделю на твоё имя. Буду писать тебе письма – тоже каждую неделю. Не знаю, удастся ли добиться свиданий, или это только для родственников…

– Я рада за тебя. Ты завтра обнимешь своих… – глухим от сдерживаемых слёз голосом сказала Катрина.

– Деточка моя, надеюсь, твоего освобождения мы тоже скоро добьёмся. Ты ведь осуждена на пять лет, и уже просидела половину срока?

– Три года.

– Раз так – есть все основания подать ходатайство и помиловании. К тебе придёт на свидание адвокат…

– Не надо.

– Почему? Поверенный Мортимер – очень опытный и порядочный человек, я уверена, он добьётся для тебя освобождения. Тем более – ты отбыла больше половины срока и явно больна…

– Не надо, не хлопочите. Мне лучше здесь.

– Что за глупости! У тебя же, по-видимому, туберкулёз – в начальной стадии он поддаётся лечению, но только не в тюремных условиях.

– Бесполезно. Что мне делать на воле? На работу меня никто не возьмёт – и до тюрьмы не брали, как «дерзкую и строптивую», а теперь и подавно… Что мне – опять воровать? А потом, как рецидивистке, уже не сюда, а на каторгу? Не хочу.

– Что ты, доченька! Неужели думаешь, что я брошу тебя на произвол судьбы? И я не одна – у нас есть друзья. Много друзей. Что-нибудь придумаем. Вылечим тебя, найдём работу… Всё будет хорошо.

Катрина уткнулась лицом в сенник и расплакалась – беззвучно и неудержимо. Элиза ласково обняла её худенькие плечи. Наконец девушка успокоилась. Прижалась щекой к руке Элизы и затихла. Молчала долго, думала. Потом сказала:

– Ну, вот что. Да, если сможешь меня вытащить отсюда – это хорошо. Но только не для спокойной жизни. С этим порядком я не примирюсь.

– Ты хочешь сказать, что…

– Да. Если выйду на волю, то только для одного: чтобы воевать с царством богатых. Ты говорила, что твой сын… потому его так и боялись, хотели уморить эти изверги… Я правильно поняла?

– Тише. Да.

– Ты говорила, что он за Республику Равных? За то, чтобы простым людям было хорошо, чтобы никому не надо было воровать? Чтобы не было тюрем?

– Да.

– И ведь он не один? Да?

– Да.

– Ты познакомишь меня с этими людьми. Скажешь, что я готова на всё, что мне нечего терять, и что мой отец…

– Да, я помню: Франтишек…

– Да… Постарайся меня вытащить. Пусть будет так… – она снова всхлипнула. – Но ведь это будет не сразу?

– Конечно. Месяца два пройдёт, может быть три…

– Это хорошо. Если честно – мне не очень хочется отсюда уходить. Привыкла к этой жизни. Как в больнице. И потом…

– Что, доченька?

– Завтра ведь нам больше не дадут для тебя передачу?

– Дадут: её уже приняли в тюрьме. Я специально просила, чтобы не отсылали обратно. Завтра утром, когда за мной придут, заодно принесут и коробку.

– Кто принесёт? Опять тот самый, что и в прошлый раз?

– Наверное, да. Ты имеешь в виду этого юношу с большой родинкой на щеке?

– С добрыми глазами и доброй улыбкой. А родинка… кажется, есть и родинка, но я её как-то не замечаю.

– Понятно… Завтра утром встанем пораньше – я сделаю тебе причёску и Марии покажу, как её делать.

– Спасибо… – девушка вздохнула и прошептала доверчиво: – Ещё три месяца… Потом уйду отсюда и никогда больше не увижу его…

– Кто знает… – улыбнулась Элиза и нежно погладила названную дочь по голове.

Светозар прокатывал валиком листовки на гектографе, когда к нему в мансарду вбежала Стелла – только что из города, раскрасневшаяся, заплаканная и счастливая:

– Всё! Маму освободили! Она уже дома! Она здорова! Всё хорошо!

Светозар выпрямился. Выражение его лица в эту минуту описать невозможно: смесь радости, удивления, какой-то растерянности и – счастья… Он выронил валик-скалку, сделал несколько неверных шагов к кровати, рухнул на неё, уткнулся носом в подушку и – разрыдался. С огромным облегчением. Впервые за этот жестокий месяц – прежде слёзы просто не шли.

Вечером состоялся торжественный ужин – очень радостный и немного грустный: завтра Стелла должна была вернуться на городскую квартиру – помогать матери выполнять королевский заказ. Большая часть его была уже сделана – здесь, в «Изумрудном замке», но надо было ещё кое-что закончить, а главное – Элизе так необходима была теперь ласка дочери! О том, что Светозар на родине и письмо из Италии было фиктивным, родителям (и, само собой, Зигфриду) решено было не говорить: видеться им всё равно теперь нельзя – сын уходит в глубокое подполье, стало быть – пусть лучше Элиза думает, что он за границей, вне досягаемости для врагов: так для неё спокойнее. Марту на всякий случай в тайну Светозарова местопребывания тоже решили не посвящать.

Первый раз после всех переживаний Светозар осилил блюдечко тушёной капусты – ком в горле, не дававший ему нормально глотать, наконец рассосался, но сжавшийся за прошедшие недели желудок принимал пищу только в очень небольших количествах. Зато уж чудесное варенье из морошки, раздобытое опять же Виолеттой и опять же на рынке, в него поместилось – целая столовая ложка. После ужина и чая Жак играл на гитаре, все пели – кроме Мартина, которому на ухо наступил не барсук и даже не медведь, а похоже, что слон.

Утром Стелла уехала, Виолетта ушла на Хлебозавод, Мартин – на Текстильную фабрику, Жак – в редакцию газеты. Светозар остался один. Он прошёлся по дому, поднялся к себе в мансарду. Оглядел её новым взглядом: четыре неоконченные «Лампиридовы картинки» в разной степени готовности… вот с этим надо заканчивать: раз он в Италии, то рисовать для Антонии больше нельзя. Впрочем, из этих четырёх ей предназначены три, а одна – красочный осенний пейзаж – для дядюшки Айвена: старик болеет, похоже, что уволится с завода, и очень хочется подарить ему что-то на память. Иллюстрации для новой сказки сделаны. Запланированные листовки размножены. Сюжет для новых надо ещё придумать. Пока плодотворных мыслей в голове нет, и можно немного отдохнуть.

Слабость после долгой нервно-психической полуголодовки ещё сказывается. Прилёг одетый на постель. Золотисто-зелёный шатёр плюща над головой. Солнечные блики бегут по стенам. Как хорошо! Мамочка дома, ей ничто теперь не угрожает. Острый шип больше не буравит сердце. Хорошо… Только жаль – Стелла уехала. Всегда чего-то не хватает для полного счастья.

Так какова же всё-таки программа на ближайшее будущее? Здесь хорошо, слишком даже хорошо, но не вечно же здесь сидеть? Сколько заседаний ТРК он уже пропустил? Восемь или десять? Сбился со счёта. Это не дело. Надо обязательно попасть на следующее. Повидать Учителя… отца. А что потом? Где у нас самое узкое место? Нет связи с провинцией. Да, пожалуй, это: революционная организация сформирована, но она пока только в столице, за пределами Аристонии у нас завязок нет. А они очень нужны. Нужны контакты с заводами в других городах – это прежде всего. Иначе стачку не сделаешь всеобщей – а только всеобщая (пролог вооруженного восстания) может сковырнуть королевско-буржуинскую власть. Значит, надо искать людей и там. Но сначала добраться хотя бы до библиотечного подвала. А что? Шляпа, набитая газетами, бутафорские очки, накладные усы и бакенбарды – и гуляй себе сколько влезет…

Через день после освобождения Элизы Катрину вызвали в тюремную контору. Там её ждал благообразный седой господин в строгом костюме; представился:

– Поверенный Мортимер. По поручению госпожи Элизы буду заниматься вашим делом. Вот прошение о помиловании – подпишите. Здесь. И вот здесь.

– Вы думаете, можно надеяться…

– Я убеждён, что всё будет хорошо. Помилование после отбытия более чем половины срока – обычная процедура. Тем более, что особо тяжких преступлений вы не совершали, опасной для государства и общества вы не являетесь…

Катрина слабо усмехнулась, поправив про себя: «Пока не являюсь».

– … и старший помощник коменданта тюрьмы господин Виктор дал вам очень положительную характеристику, – продолжал адвокат. – Он свидетельствует, что вы все три года вели себя хорошо – распорядок не нарушали, взысканий не получали ни разу. Так что есть все основания надеяться, что очень скоро вы покинете эти стены.

– Как скоро? – не удержалась она от вопроса.

– Полагаю, что уже через месяц. А может быть даже и раньше: 1-го июля – день рождения его величества, и не исключено, что к этой дате…

Адвокат думал, что клиентка обрадуется – но прочёл на её лице только растерянность.

В действительности оправдался самый оптимистичный прогноз Мортимера: 30-го июня Катрину вызвали в контору с вещами. Тюремщик с красной родинкой на щеке и с добрыми глазами приветливо ей улыбнулся, дал расписаться в каких-то бумагах и тетрадях, сказал:

– Поздравляю с началом новой жизни. Со свободой. Надеюсь, в этих стенах вы больше никогда не появитесь.

Она опустила голову, чтобы он не увидел выступивших у неё на глазах слёз: «И никогда больше не увижу тебя…»

Он проводил её до тюремных ворот. Калитка в них открылись. Девушка вышла, растерянно озираясь по сторонам. «Куда идти?»

– Катрина! Дочка!

Через площадь к ней уже бежали Элиза и молодая женщина с ребёнком на руках.

Потом они сидели в ближайшем кафе, пили горячий шоколад с ватрушками, Марта кормила Гансика. Катрину раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она, конечно, радовалась свободе, солнцу и небу, свежему ветру, вкуснейшему шоколаду; с другой – мысль о человеке с родинкой и добрыми глазами, который остался в прошлом, щемила сердце; с третьей – будущее было пока в тумане. Где она будет жить и работать – понятно, для заработка? Чем будет заниматься нелегально – ради возвращения Республики Равных? Спрашивать ни о чём она пока не решалась. Ждала, когда названная «мама» сама заговорит об этом.

– Ну, так, – сказала наконец Элиза. – Катрина, ты поняла: ты – моя третья дочка, Марта – вторая: она жена моего среднего сына; есть ещё Стелла – с ней я тебя скоро познакомлю. Думала вести тебя сразу к нам домой, но меня отговорили: не исключено, что за нашим домом продолжают пока наблюдать. Поэтому устрою тебя временно на квартире, которую мой младший снял для наших молодых друзей. Они там постоянно теперь не живут, иногда ночуют, когда возникает необходимость. Вот здесь записан адрес; возьми ключи и этот кошелёк – в нём денег немного, но на первую неделю достаточно…

– Ну нет, – возразила Катрина. – Не хватает ещё мне вашу семью объедать. Мне работа нужна.

– Наша семья – теперь и твоя семья, не забывай этого. А для работы ты ещё недостаточно здорова. На ткацкую фабрику тебе нельзя – вредно для лёгких, на Хлебозавод не возьмут из-за кашля. На Большой Металлургический девушек почти не берут, разве что уборщицей – но это грязная работа…

– Пусть грязная – мне всё равно. А как с другой работой – ну, вы понимаете?

– Этого я не знаю. Но, если ты серьёзно решила и не передумаешь…

– Не передумаю.

– Тогда я скажу о тебе тем, кто знает. В один из ближайших дней, вечером, в десять часов, к тебе придёт человек, постучит в дверь вот так: два сильных удара, два слабых, ещё два сильных. И скажет, что от меня.

Катрину устроили, понятно, в пустовавшей квартире Виолетты и Мартина. Брат и сестра позаботились о том, чтобы общаться в ней было совсем безопасно (с точки зрения защиты от Черномагова Зеркала): стены оклеили новыми весёлыми обоями в розочках, под которыми прятались три слоя «Демократического вестника», на окнах красовались горшки с цветами, в основном – ползучими лианами, которые уже по натянутым верёвкам успели забраться на потолок.

Всю первую ночь Катрина не могла уснуть – в голове теснилось слишком много тревожных мыслей. А утром, едва успела умыться, в дверь постучали условным стуком. «Почему утром, а не вечером?» – удивилась Катрина. Вместо ожидаемого гостя вошла гостья – девушка удивительной красоты, брюнетка с огромными ярко-голубыми глазами на нежном лице, сразу напомнившем лицо Элизы.

– Доброе утро, сестра. Я – Стелла, – представилась она, вынимая из корзинки большой пакет (похоже, что с выпечкой – от него аппетитно пахло ванилью), а затем утыканный булавками валик и какие-то странные деревянные палочки с нитками. – Сейчас позавтракаем, а потом я буду учить тебя плести кружева.

О том, что больше всего интересовало – о тайной работе – Стелла ничего не сказала:

– У меня свой участок, а что поручат тебе, пока не знаю, – просто ответила она, когда Катрина решилась задать об этом вопрос.

Обучение кружевоплетению продолжалось все следующие дни; девушки, очень понравившиеся друг другу с первого взгляда, совсем подружились. За работой они много разговаривали, Катрина расспрашивала новую сестру о других членах семьи, о братьях, особенно о том, из-за которого Элиза пошла на «испытание тюрьмой».

– Я за него пошла бы на плаху, – серьёзно сказала Стелла.

– Ты любишь его не как сестра? – догадалась Катрина.

– Он у мамы – приёмный сын, у нас нет общей крови, и я его невеста. Но – только невеста. Может быть, это «только» на всю жизнь – если не доживём до революции.

Катрина ответила откровенностью на откровенность – сама не совсем понимая, как это случилось, рассказала о человеке с родинкой и с добрыми глазами, которого больше никогда не увидит. Стелла ласково пожала ей руку:

– Не грусти. Мама говорит, в жизни бывают такие повороты, что нарочно не придумаешь. Никогда нельзя знать, что ждёт тебя за углом…

Через два вечера на третий в дверь квартиры, где обосновалась Катрина, раздался условленный стук. На пороге стоял крепкий коренастый мужчина в тёмных очках, с чёрной бородой и усами. Представился:

– Я – Раймонд. Вы – товарищ Катрина, дочь Франтишека?

– Да.

– Один мой товарищ хорошо знал вашего отца. До сих пор горюет, что не смог его отговорить от того отчаянного шага, который стоил ему жизни. Вы хотите заниматься нелегальной работой ради восстановления Республики Равных?

– Да.

– Вы готовы дать клятву на верность революционной организации? Поклясться, что ни при каких условиях не выдадите своих товарищей и вообще всего, то будет вам известно?

– Готова. Клянусь: умру, но не выдам ни товарищей, и ничего тайного, что мне будет доверено.

– Хорошо. Для начала будете клеить листовки…

– Что? Листовки? Вы смеётесь? Я думала, надо какого-нибудь гада убить…

– Пока не надо. А листовки – это тоже серьёзное и опасное дело.

На первую свою «поклейку» Катрина пошла в паре с Мартином.  Работали по методу Светозара – листовки были промазаны клеем заранее. В теплое летнее время этот процесс не вызывал неприятных ощущений – испачканные клеем руки не мёрзли, носы, соответственно, не текли. Уже в самом конце поклейки, когда в сумке Катрины осталось не больше десятка листовок, на улице появился конный патруль. Проходных дворов в пределах досягаемости не просматривалось, убежать от лошадей тоже было нереально. Мартин не растерялся: сгрёб Катрину в объятия и приник к её устам поцелуем…  Конники остановились, посмотрели.

– А, это влюблённые, – сказал один.

Другой отпустил пошловатую шутку, оба грубо захохотали и ускакали прочь. Когда они скрылись из виду, Катрина вырвалась и залепила Мартину звонкую пощёчину – от всей души, так что он едва устоял на ногах.

– Ты что! Это же я для конспирации!

– Конспирируй как-нибудь по-другому, а я девушка строгая, и чтоб никаких фокусов!

После этого эпизода решено было придумать для Катрины другое задание. Роланд не удержался – рассказал матери и Стелле про случай с оплеухой.

– Да, с нашей Кати так не шути, – улыбнулась Элиза. – у неё обострённое чувство чести и гордости.

– Я бы, наверное, тоже на её месте не сдержалась, – сказала Стелла. – В следующий раз на поклейку пусть идёт со мной или с Виолеттой.

– Тебе Комитет поклейку категорически запретил, – возразил Роланд. – Надеюсь, ты об этом не забыла. У тебя другой важнейший участок – связь. Тебя на нём заменить некем.

– А вообще-то на самых важных участках нам нужны дублёры, – заметила девушка. – Меня, в крайнем случае, заменишь ты, Ролик, или…

– Или я, – сказала Элиза.

– Да – или мама. Я покажу вам обоим набор сигналов и научу пользоваться передатчиком. Надеюсь, что этого не понадобится – но так, на всякий случай… А вот кому точно нужен дублёр – это товарищу Игреку. Помнишь, когда началась общая забастовка, и он несколько дней не мог выйти с завода – мы остались без связи с тюрьмой, а это был самый драматический момент.

– То есть нужен человек, который мог бы заменить этого вашего Игрека на встречах с каким-то законспирированным товарищем из тюрьмы? – уточнила Элиза.

– В принципе, да, – подтвердил Роланд. – Игрека вообще бы лучше от этого поручения освободить – у него другой ответственный участок на самом Заводе. Раньше он был дублёром Светозара, но теперь о брате речи нет, и хорошо бы найти на это поручение ещё одного человека. Только он должен быть абсолютно верным, неболтливым и очень мужественным – дать себя на куски изрезать, но не выдать нашего товарища Икс…

– Тогда лучше кандидатуры, чем Катрина, вам просто не найти, – улыбнулась Стелла. – Мама, как ты думаешь?

– Полностью согласна, – кивнула Элиза. – Я хорошо изучила её за этот месяц в камере: душой тверда как сталь, очень смелая и стойкая. Могу поручиться за неё головой.

– Что ж, твоё поручительство дорогого стоит, – согласился Роланд. – Я доложу товарищам. Думаю, мы эту кандидатуру утвердим.

Когда не возникало чрезвычайных обстоятельств – вроде ареста шестнадцати токарей – Виктор встречался с представителем ТРК один раз в неделю. В обычное время – вечером в воскресенье, без десяти минут шесть, он пришёл на обычное место – в парке Северного района возле бронзовой статуи Свободы – и уселся, как всегда, на скамейку, ожидая товарища Игрек. Тот, по обыкновению точный, появился ровно в шесть. Сел рядом, спросил:

– Новостей нет?

– Никаких.

– Отлично.

– А что у вас? Как наш общий друг?

– Уехал в Италию.

– Вот это очень правильно. Тут за ним усиленная охота, спустили всех гончих собак. Второй раз в тюрьму ему нельзя: и в первый-то еле выжил. Прошёл, можно сказать, испытание близостью смерти, а эта пытка будет пострашнее дыбы.

– Точно. Заданий пока нет. А сейчас идём – я тебя кое с кем познакомлю.  Помнишь, как Светик тебя со мной? Ему нужен был дублёр, и мне на всякий случай тоже.

– Человек надёжный?

– Наши говорят – абсолютно.

Они неспешно, словно прогуливаясь, шли по длинной аллее парка. Даниэль остановился возле скамейки, на которой сидела девушка в бордовом платье и с рыжеватой, медного отлива, толстой и длинной косой.

– Ну вот, товарищ Икс – это товарищ Зет, – представил Игрек.

Двое в глубоком изумлении смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова; потом оба лица одновременно расцвели смущёнными улыбками…

– Ну, вы знакомьтесь, а я пошёл по делам, – сказал Даниэль и поспешно ретировался.

Глава 19.  Командировка

Дождливый субботний день – около четырёх часов. Звонок в дверь. Дядюшка Айвен оторвался от шахмат:

– Кого это несёт в такую погоду? Извини, сынок, я сейчас, – и пошёл отпирать.

На лестнице увидел молоденького парнишку, невысокого и широкоплечего.

– Ба! Жак, неужели ты, мальчик?

– Я. Вот с приятелем – пришли узнать, как ваше здоровье.

«Приятель» выступил из-за спины Жака – он был чуть ниже его ростом и в три раза тоньше станом, на голове – большая кепка, на носу очки, лицо украшают пушистые усы и бакенбарды. Из-под козырька кепки блеснули огромные ярко-синие глаза.

– О господи, – ахнул Айвен. – А я думал – ты в Италии.

– Я в Италии, – подтвердил синеглазый.

– А с кем я тогда разговариваю?

– С моим призраком. Я ненадолго материализовался специально для того, чтобы вас повидать.

– Ну, проходите. Только у меня гость, – засуетился Айвен. – Сын. Тоже зашёл навестить меня. Это редко ему удаётся: он служит в Королевской гвардии. Офицер, – не без гордости добавил старик.

Жак попятился:

– Нет, тогда мы лучше в другой раз.

– Почему же? – возразил «призрак». – С офицером Королевской гвардии очень интересно поговорить. Когда ещё представится такой случай. Вот, дядюшка Айвен, для вас гостинцы – в этом пакете пряники и клубника. А это сувенир от меня… несъедобного плана. Пейзаж. На память. Только, пожалуйста, распакуйте попозже.

Вошли в комнату. Возле окна на стуле сидел человек лит тридцати пяти–сорока, загорелый, коротко остриженный. Его лоб и щёку пересекал шрам – похоже, от сабельного удара. Перед ним на столе – шахматная доска. С другой стороны стола, возле стены – банкетка (длинный табурет на двоих), над ней нависает книжная полка.

– Вот это мои знакомые с завода, – пояснил дядя Айвен. – Пришли навестить – я ведь болею.

– Жак, – представился Жак.

– Сильвестр, – представился «призрак».

– Айвен, – человек со шрамом подал руку обоим.

Посте обмена рукопожатиями «Сильвестр» проворно уселся на банкетку в уголок, под книжную полку, и тогда снял кепку, откинул со лба прядь светло-русых волос:

– Я посмотрю вашу шахматную партию, можно?

– Если не будете отцу подсказывать, – предупредил Айвен-младший.

И очень правильно сделал: он-то играл хорошо, а отец всё время «зевал», гостя так и подмывало дать ему совет – но, помня обещание, он усиленно сдерживал эти порывы.

Очень скоро сын поставил родителю мат. Старик махнул рукой и встал с банкетки.

– Совсем отца не уважаешь. Играй теперь вот с ним (показал на «Сильвестра») – он за меня отомстит. А я пойду, чаёк согрею. Какие тут пряники? Ага! мятные с корицей – мои любимые…

Двое быстро расставили фигуры и пешки, Жак придвинул поближе стул. «Призраку» достались чёрные. Айвен-младший улыбнулся. «Рано радуешься», – пробормотал про себя Жак. Десять минут играли молча. Потом офицер глубоко задумался.

– Похоже, вилка[2]? – спросил с некоторой растерянностью.

– Похоже, – кивнул «Сильвестр». – спасайте ферзя.

– Ничего другого не остаётся. Выходит, я остался без ладьи. Досадно. Дальше играть, кажется, смысла нет.

– Есть: у вас ещё все шансы на ничью.

– Это не интересно. Давайте начнём сначала. Теперь вы – белыми?

– Не обязательно. Лучше опять разыграем… – «Сильвестр» взял две разноцветных пешки и спрятал руки под скатерть. – Какую выбираете?

– Ту, что в правой. Ага, опять белая. Мне везёт. А скажите, мы с вами никогда прежде не встречались? Может, на шахматном турнире? Мне кажется, в лице что-то знакомое: лоб, глаза… Будто я уже когда-то их видел…

– Не встречались, это точно. У вас очень запоминающееся лицо.

– Запоминается не лицо, а шрам. Это меня двадцать лет назад так изуродовали: был военный конфликт с соседями.

– Слово «изуродовали» здесь не подходит: у вас очень выразительное, мужественное лицо, по-своему привлекательное, я бы сказал. А шрамы, как говорят, украшают мужчину… Вам шах.

– Рокирнитесь, – подсказал Жак.

– Нельзя, молодой человек: из-под шаха, как говорят, не рокируются… Лучше отойду.

– Тогда потеряете слона. Хотите поменять предыдущий ход?

– Пожалуй…

– Поменяйте. Вы, значит, начали службу ещё во времена Республики Равных? Ей давали присягу?

– Вот вы о чём… В принципе, да: теоретически знамя целуют один раз. Присягнул «Республике и трудовому народу». Но что поделать, если всё так повернулось. Пришлось присягать вторично. «Родине, королю и» – опять же – «народу». Все переприсягали, и я как все. Слова присяги почти те же самые.

– Слова похожи, а смысл другой. Родина другая: была общей матерью, стала для бедных мачехой. В Республике Равных невозможно было, чтобы директор завода ударил рабочего. Даже не заслуженного пожилого мастера, как ваш отец – любого рабочего…   И народ другой: был единый и равный, стал – разделённый на бедных и богатых. В случае конфликта между ними какой народ вы будете защищать?

– О! Это опасный вопрос.

– Но ответить на него каждому военному придётся. Настанет час, и придётся – самому себе. Когда в день переворота, четырнадцать лет назад, толпа погромщиков шла к Дому Правительства, триумвир Фредерик запретил стрелять в народ. Король и Адульф – если народ выйдет на улицы – не запретят. Они прикажут стрелять. Если вам прикажут – вы будете стрелять? По отцам и братьям?

– Вы опасный человек, – Айвен-младший откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на визави. – Я понял, почему лицо ваше показалось мне знакомым. Я точно видел эти глаза и лоб – нам всем выдали фотографии. Когда вы успели отрастить такие усы и баки – непонятно, однако…

– Вы ошибаетесь.

– Убеждён, что нет. По правилам, я должен бы вас сейчас арестовать. Но вы гость моего отца, поэтому уйдёте отсюда беспрепятственно.

– И на том спасибо, – Светозар встал. – А всё же подумайте над моими словами. Если вам отдадут приказ – будете ли вы стрелять по рабочим? Вы, сын рабочего? За сим – как говорится, честь имею… Дядюшка Айвен, до свиданья! Мы уходим.

Старик возник в дверях:

– Это как же? А чай? Чайник только что вскипел…

– В другой раз: я совсем забыл об одном неотложном деле. Да и приходили мы не ради чая, а чтобы на вас посмотреть. Поправляйтесь, берегите себя…

Двое выскочили за дверь. Быстрые лёгкие шаги на лестнице. Старик посмотрел на сына:

– Вы что, поссорились?

– Нет. Но этот, худенький – он ведь… он – государственный преступник, его разыскивает полиция!

– С чего ты взял?

– А вот, смотри – это же его портрет!

Айвен-старший взглянул на карточку.

– Нет. Этот, который на картинке – уехал в Италию.

– А с кем я тогда в шахматы играл? С его двойником?

– Считай как хочешь. Но этот парень в Италии. Пусть там и остаётся. А если донесёшь полиции или своему начальству, что видел его в городе – считай, ты мне больше не сын.

– Я – не доносчик, – сказал Айвен-младший. – И не сыщик. А вопрос он задал серьёзный. В кого будем стрелять… Пока – не знаю. Надо думать.

Дождь лил как из ведра, и это к лучшему: когда Светозар и Жак около часа спустя подошли к зданию Главной Библиотеки, на улице возле чёрного входа они не встретили ни души. Было уже шесть вечера, а по субботам Эдвард работал до пяти, поэтому парочка поднялась прямо к нему на квартиру. Светозар, как раньше, до забастовки, отпер дверь своим ключом (Роланд вернул ему всю связку). Из большой комнаты доносились звуки фортепиано. Друзья поставили мокрые зонты в специальную корзину под вешалкой, сняли ботинки и кепки (для защиты от Черномагова зеркала обе были изнутри набиты газетами), потом прошли в ванную. Светозар убрал в карман бутафорские очки, отлепил накладные усы и бакенбарды, умылся, тщательно оттерев со щёк остатки клея, и снова внешне стал самим собой. Потом юноши осторожно, на цыпочках – чтобы не мешать музыканту – вошли в большую комнату и остановились в дверях. Эдвард играл 17-ю бетховенскую – «С речитативами», уже самую бурную, третью часть. Кончил. Опустил руки на колени. Замер, весь ещё полный гармонией музыки. Услышал за спиной вздох, обернулся. Издал горлом какой-то сдавленный звук, встал, раскрыл объятия, молча прижал своего маленького Икара к груди. Тот прошептал едва слышно:

– Ну вот, отец, я вернулся…

– Хорошо, мой мальчик… Всё хорошо…

Растроганный Жак хотел уже деликатно выскользнуть за дверь, но Эдвард заметил его манёвр, окликнул:

– А это ещё кто тут прячется?

– Это Жак, – пояснил Светозар. – Мой друг.

– Его телохранитель, – с важностью сообщил Жак. – Наши постановили – его одного больше никуда не пускать, чтобы не вляпался.

– Разумно, – кивнул Эдвард. – Комитет начнётся через час, полагаю, Жак может в нём участвовать с правом совещательного голоса. Как ты думаешь, Светик?

– Я как раз хотел об этом просить.

– Ну и отлично. Что сейчас? Напоить вас чаем? По такой погоде самое милое дело. Угостить, правда, нечем: ни конфет, ни печенья, только сахар.

– Ну и отлично. Нас уже сегодня чуть не напоили, но в последний момент пришлось удрать.

Из-за участия в заседании не-члена ТРК решено было в подвал не лезть – провести его в «классной-комитетской».  К семи часам вся девятка была в сборе. Что интересно – первым прибежал Патрик: он словно учуял появление Светозара и так долго и бурно ему радовался, что его утихомирил только Артур, напомнивший, что пора начинать работу. Эдвард хотел передать «бразды правления» Светозару, но тот извинился, сказал, что пока к этому не готов – ему ещё надо освоиться с обстановкой; потом представил всем Жака – уже испытанного товарища – и попросил разрешения для него участвовать в заседании; никто против этого не возражал. Эдвард подвёл итоги двух последних недель: сообщил, сколько было проведено «расклеечных» рейдов ребятами из «Молодёжной коммуны» и из Роландовой тайной группы, сколько листовок поклеено, какой листовочный «задел» на будущее имеется в настоящий момент (как оказалось, весьма солидный); потом доложил состояние финансов: «похудевший» после мартовской забастовки на Большом Заводе фонд ТРК пополняется, самый большой вклад принадлежит Светозару – в основном благодаря его работе как книжного иллюстратора: правда, на печатный станок денег ещё не хватает, но если так пойдёт дальше, то в скором времени можно будет воплотить эту мечту в жизнь. Потом слова попросил Светозар.

– Да, печатный станок, настоящая, пусть и небольшая, типография – моя давняя мечта. Да, регулярно выходящая газета нам совершенно необходима. Но… Боюсь, что сейчас у нас есть ещё более важное и срочное дело.

– Какое же? – спросил Максимилиан.

– Проблема в том, что у нас нет никакой связи с провинцией, никаких контактов в других городах и рабочих посёлках – на заводах, на угольных шахтах, на золотоносных приисках. А эти контакты нужны позарез. Наверняка в глубинке тоже есть недовольные, те, кто помнят Республику Равных и хочет её возрождения. Может быть, где-то таких уже целые группы. Надо установить с ними связь. Иначе о всеобщей стачке нечего и мечтать.

– И как, ты полагаешь, мы могли бы это сделать?  – спросил Патрик. – Послать в разные края наших «поклейщиков» с листовками, призывающими потенциальных сторонников откликнуться – писать нам письма до востребования?

– Нет: кто будет получить такие письма, того сразу заберёт полиция. Да и «поклейщиков» могут похватать тоже. У меня мысль другая. Мы с Жаком отправимся на гастроли.

– Что-что? – раздалось сразу несколько голосов.

– Жак у нас – замечательный бард, сочиняет прекрасные песни и отлично исполняет их под гитару. Я, смею надеяться, относительно неплохой чтец-декламатор. Сейчас начались студенческие каникулы. Вот мы и отправимся по городам и весям под видом студентов, не чуждых художественному творчеству, которые решили в свободное время этим самым творчеством подзаработать. Я могу ещё рисовать желающим портреты с натуры. Это всё для прикрытия. Дневные и вечерние занятия. А рано по утрам, когда рабочие идут на дневную смену или возвращаются с ночной, мы будем встречать их возле проходных заводов и раздавать листовки.  Устанавливать контакты с теми, кто откликнется.

– Очень интересно, – сказал Артур, – но и очень рискованно.

– Вы можете предложить что-то получше?

– К сожалению, пока нет. Но, во-первых, где взять листовки?

– Я их уже заготовил. Три вида: для заводчан, углекопов и золотодобытчиков. В них, между прочим, рассказывается о нашем опыте забастовки: как действовали и чего добились. Таких – по тысяче. И ещё тысяча общего плана – про Республику Равных. Не зря же я столько времени проотдыхал в «Изумрудном замке». Момент подходящий: середина лета, тёплая погода продержится ещё месяца два с половиной, с завода меня всё равно уволили, и здесь, в столице, все дома уклеены моими портретами – грим, конечно, спасает, но воздух провинции для меня сейчас явно полезнее. А сидеть и дальше сиднем просто совесть не позволяет. И Жак сам вызвался идти со мной в поход. Чтобы сохранить за ним места рассыльного в редакциях газет, временно устроим туда кого-нибудь из наших… Ну хоть Катрину. Она будет довольна: работа кружевницы ей как-то не по душе.

– А можно мне с вами? – спросил Патрик. – У меня как раз начались самые настоящие каникулы. И я умею играть на флейте и губной гармошке. Правда–правда. Уже не говоря о том, что могу сочинять экспромты. Стихотворные импровизации на заданную тему. Честное слово! Ну, возьмите меня с собой! И груз – четыре тысячи листовок – легче распределить на троих, чем на двоих. Надо же будет прикрыть их какими-нибудь невинными книгами и газетами – тоже лишний вес. Возьмите меня, ну, пожалуйста!

Светозар улыбнулся, подмигнул Жаку:

– Возьмём?

– Возьмём! – с важностью согласился тот.

– Ура! – воскликнул Патрик и расцеловал обоих.

– Всё это прекрасно, но решения о вашей командировке ТРК ещё не принял, – заметил Эдвард. – Товарищи, прошу высказываться – тех, кто ещё на эту тему не говорил.

– Дело, – сказал Даниэль.

– Да: дело, полезное, но опасное, – покачал головой Артур. – Я не стал бы рисковать Светозаром. Он должен сидеть в «Изумрудном замке» и думать головой, а не ходить по лезвию бритвы. Раздавать листовки у проходных мог бы и кто-то другой. Короче: я за то, чтобы отправить в провинцию нашу бригаду, но без Светлячка.

– Раздавать листовки я могу, – сказал Жак. – И драться могу – знаю разные приёмы, и на гитаре играть, и от полиции удирать. А вот говорить с людьми, которые отзовутся на нашу листовку, помогать им создать у себя на заводе ячейку – не уверен, что у меня получится. Для этого нужна Светикова голова.

– К сожалению, с этим я тоже не справлюсь, – вздохнул Патрик.

– Вот так-то, – подхватил Светозар. – я там тоже необходим. Так что не будем спорить. Мы отправляемся втроём.

– Давайте всё-таки подумаем, кем бы тебя заменить, – сказал Эдвард.

– Некем. Вы, Учитель, не можете надолго оставить Библиотеку, так же как Дон-Кихот, Цицерон и Малютка Джон – свой завод, а Кентавр – своих лошадок…

– Я… – заикнулась Стелла.

– Нет, сестричка – на тебе связь. А товарищ Аристоник – прошу прощения – мне кажется, мало приспособлен к походной жизни; с вами в пути, извините, хлопот не оберёшься…

– К сожалению, это верно, – вздохнул Артур. – Я исключительно городской житель. Притом на флейте и губной гармошке играть не умею. Но ведь и наш Поэт тоже – сугубый интеллигент. Да и вы, Светозар, сами…

– Я-то ко всему приспособлюсь. А вот насчёт Поэта вы, кажется, правы…

– Не-ет!.. – завопил Патрик. – Вы что, забыли – я спортсмен, легкоатлет. Бегаю лучше всех в Университете. Организм у меня тренированный, закалённый. Если вы меня не возьмёте – двинусь в поход сам, один…

– Этого ещё не хватало! Ладно, отправляйтесь втроём, – вздохнул Эдвард. – Голосуем за командировку. Кто «за»? Восемь. Стелла, а ты?

– Я воздержалась.

– Принято большинством голосов, – подытожил Эдвард. – Когда отправляетесь?

– Планируем через неделю, – сказал Светозар. – Завтра в «Изумрудный замок» приедет Людвиг, надо узнать, нет ли мне ещё заданий от детского издательства. Жак, пожалуйста, скажи ему, что у меня в мансарде на столе – три синих папки: это рисунки к трём сказкам. Сроки как раз – июль, август, сентябрь. Если окажется, что он заключил ещё один договор – будь добр, привези текст сказки сюда, а ему скажи, что эту последнюю я проиллюстрирую, но на остаток лета будет перерыв. Пусть готовые рисунки отдаёт точно в срок, а не раньше.

– Погоди, а ты что, сегодня не вернёшься в «Изумрудный»? – удивился Жак.

– Нет, эту неделю останусь с Учителем. Очень соскучился, да и нельзя больше сидеть в отрыве от кипения жизни. Хочу гектографировать ещё листовок о Республике Равных – одной тысячи, как я сейчас соображаю, маловато, надо как минимум ещё столько же. Да и продумать, что взять с собой в дорогу…

– Ну, сборами-то займусь я, – сказал Жак. – Что касается провизии, литературы и одеял. Да и одежду – нашу с тобой – соберу. А товарищ с бантом, надеюсь, сам о себе позаботится? В части одежды, я имею в виду?

– Конечно.

– Смотри, не забудь свою флейту с гармошкой.

– Это уж как-нибудь…

По комнате пробежал добродушный смешок.

– Вот ещё что важно, – вспомнил Светозар. – Нужен радиопередатчик для связи. Дон-Кихот, скажешь Мастеру?

(Под этим именем фигурировал, конечно, Генрих).

– Да, завтра же забегу к нему домой.

– Лучше бы два: основной и запасной. Если успеет за эту неделю. Если не успеет – обойдёмся одним.

– Кажется, всё решили? Вопросов больше нет? – спросил Эдвард. – Нет. Расходимся. Жак, я устрою вас у себя в квартире…

– Нет, я сразу – в «Изумрудный». А то придётся завтра вставать спозаранку и мчаться туда, чтобы не упустить Людвига – а я люблю всласть утром выспаться по воскресеньям.

Товарищи разошлись, задержались Стелла и Роланд. Они вместе со Светозаром и Эдвардом перешли из «комитетской» в квартиру Хранителя и допоздна наслаждались музыкой и беседой. Светозар всё расспрашивал про Элизу:

– Как там мама? Тюрьма не сильно отразилась на её здоровье?

– Всё хорошо. Она рада, что ты в безопасности – за границей, хотя и жалеет, что не смогла с тобой увидеться перед отъездом.

Он вздохнул:

– Да, тут уж ничего не поделаешь… Я тоже по ней скучаю. А как наша новая сестра?

– Катрин? Отлично. И представляете, какая вышла штука, – Стелла улыбнулась. – Роланд предложил её Дане дублёром для связи с товарищем Икс. Игрек пошёл знакомить товарища Икса с товарищем Зет. И вот, представляете, оказалось, что они друг друга знают (она же сидела в его заведении), но не просто знают: она ещё и два года была в него тайно влюблена! Она даже свободе мало радовалась оттого, что думала, что никогда его больше не увидит. И вдруг – встреча! Вот здорово! Она вообще-то очень сдержанная, но тут была так переполнена счастьем, что не устояла – поделилась со мной. В общем, Катрина теперь тоже невеста. И тоже как я – невеста до революции. Они так решили – свадьбу пока отложить.

Светозар весь осветился:

– Как замечательно! А я особенно рад за моего давнего друга. Он сильно переживал из-за своей внешности, из-за этой злосчастной родинки – красного пятна на щеке: думал, что с таким недостатком ни одна девушка его не полюбит. Я уверял, что это не так, что наверняка он ещё встретит свою судьбу – и оказался прав!

– Это вы, конечно, дурите – что откладываете счастье на потом, – сказал Эдвард. – Вот Роланд с Мартой молодцы: такого славного мальчишку родили. Я неделю назад встретил их на прогулке в парке: крепенький розовощёкий карапуз и уже вовсю бегает… А вы теряете время, которое невозвратно… Революция, конечно, будет, но – когда она будет, и кто до неё доживёт? Это ещё вопрос. Да что с вами поделаешь! Ладно. Любовь всё равно прекрасна – во всех её видах. И что ещё двое нашли друг друга – это большое счастье. По такому случаю не выпить ли нам за всех любящих и любимых? И за вас обоих, и за тебя, Роланд, с твоей Мартой, и за Икса с его Зетой, а?

– Выпить?.. – растерялся Светозар.

– Клюквенного морсу.

– О!..

– Хорошая мысль, – обрадовалась Стелла. – Но где взять клюкву?

– У меня на кухне в шкафу большая банка. Там же и сахар.

– Сейчас сделаю!

Пока Эдвард на радостях извлекал из пианино «Турецкий марш» Моцарта, Стелла успела приготовить напиток и вышла из кухни с подносом, на котором красовались четыре высоких полных бокала:

– Прошу!

Все встали, разобрали бокалы.

– Ну, за влюблённых! – сказал Эдвард. – И за успех вашей командировки! – и прибавил тихо: – Главное – за благополучное возвращение…

Как ни уговаривал Эдвард Светозара временно поселиться в его квартире, тот отправился, конечно, в подвал. Впрочем, там было совсем неплохо: летом земля прогрелась, не чувствовалось ни запаха плесени, ни сырости. На другой вечер приехал Жак и привёз текст очередной сказки. В результате всю следующую неделю Светозар опять работал как одержимый: иллюстрации – это в первую очередь, потом листовка о Республике Равных – размножил на гектографе ещё тысячу экземпляров. Эдвард, закрыв после восьми часов Библиотеку, сразу спускался в подземелье – не хотел упустить ни минуты общения с «сыном своей души». Непременно притаскивал, кроме тарелки с картошкой или кашей на ужин, ещё и пузатый стеклянный графин с клюквенным напитком и два бокала. Неутомимый труженик ненадолго отрывался от своей работы, чтобы вскоре опять погрузиться в неё, Учитель помогал ему – раскладывал для просушки гектографированные листы – или просто сидел и смотрел на него, рассказывая о чём-нибудь и стараясь казаться спокойным.

Последняя суббота Светозара в Библиотеке была «музыкальной» – Комитет не собирался, пришла только Стелла, и они втроём, как раньше, сидели в квартире Эдварда и слушали его игру на фортепиано. Все в душе сильно волновались, девушка едва сдерживала слёзы. Когда пришла пора прощаться, они всё-таки закапали из её глаз.

– Ну, что ты, дорогая, ведь всё хорошо, – пытался утешить её Светозар. – все здоровы, все на свободе…

– Да, но мы опять расстаёмся, – всхлипнула она.

– Всего на два месяца. Ну, в крайнем случае – на два с половиной, – он своим платочком осторожно промокнул её щёки. – Уж к концу сентября вернёмся наверняка. И потом, мы же всё время будем на связи. Наш Мастер сделал для нас передатчики – целых два. Так что не горюй, моё солнышко. Всё хорошо – и будет хорошо.

Боясь совсем расплакаться, Стелла поспешно убежала домой, Светозар отправился в подвал. Когда Эдвард, как обычно, спустился туда с графином морса и бокалами, застал ученика в какой-то растерянности:

– Никак не соображу, всё ли собрал на завтра, – пожаловался он. – Основной багаж привезёт Жак, а я вот приготовил этот саквояж – там ещё одна тысяча листовок – и переносной мольберт-этюдник. Да вот ещё папка с бумагой для рисования.

– Не многовато ли? – усомнился Эдвард. – Мольберт довольно тяжёлый.

– Буковый, как полагается. Ничего, дотащу как-нибудь.

– Ну-ну. Не забудь вот это, – Эдвард показал на широкополую шляпу, которую сам купил два дня назад специально для своего питомца. – Предмет первой необходимости. Кепка тоже может понадобиться, положи её в саквояж, но шляпа надёжнее. Надо ещё в тулью газет напихать. «Демвестника» лучше всего.

– От него у меня голова разболится, – улыбнулся Светозар. – Но с точки зрения защиты от Зеркала – да, там самая подходящая дрянь.

– А теперь кончай со сборами: давай-ка выпьем клюквенного напитку – и спать.

– Что-то не верится, что усну… – пробормотал Светозар, но подчинился – выпил свой бокал и улёгся на «книжную лежанку».

Однако усталость взяла своё – уснул почти мгновенно.  А Эдвард, как не раз бывало, ещё долго сидел возле него, вглядываясь в спокойное, просветлённое во сне лицо и прислушиваясь к тихому ровному дыханию.

А утром Конрад привёз в своём экипаже второго «командировочного» – Жака – и всю собранную им поклажу. Остановились у чёрного хода Библиотеки, забрали Светозара с его саквояжем, папкой, шляпой и мольбертом, поехали дальше. Через два квартала на перекрёстке их дожидался Патрик, тоже в широкополой шляпе и с большим вещевым мешком за плечами. Взяли и его. Выехали из города, двинулись вдоль железной дороги на север. На второй от Аристонии станции купили билеты до Нортбурга (город на северо-западе, «угольная столица» страны), здесь распрощались с Конрадом и сели в поезд. Путешествие началось.

Сердце немного щемит при мысли о любимых, с которыми временно расстался, и некоторая тревога о будущем поскрёбывает душу, и всё-таки – как это здорово: ехать с друзьями в поезде, любуясь сменяющимся за окном пейзажем! Солнечная зелень густого смешанного леса, бескрайние поля, деревни (в основном – с бедными чёрными домами) и опять – леса: прозрачные берёзовые рощи, тёмные ельники, мощные шатры дубов, прямые и высоченные (коричневатые снизу и оранжевые сверху) свечи сосен, густой подлесок орешника… Глаза не устают наслаждаться этой картиной, а уши – беседой и песнями Жака: он не теряет времени – знакомит Патрика со своим творчеством. Пользуется тем, что они едут в четырёхместном купе (плацкарт обошёлся бы дешевле, не говоря уж о сидячих местах в вагоне третьего класса, но безопасность важнее экономии), и четвёртое место пока не занято. И как вкусен возле вагонного окна сладкий чай с лимоном и баранками! А когда наступил вечер и за окнами стемнело, как здорово было устроиться на верхней полке (пока Жак с Патриком спорили, кому из них лезть на верх, Светозар их опередил) и дремать под убаюкивающий мерный стук колёс… На другой день за окнами было всё то же, но к вечеру леса стали редеть, а утром за окном открылась степь с редкими деревушками и маячившими на горизонте конусами терриконов.

– Похоже, скоро будем у цели, – заметил Светозар.

На деревенском полустанке (последнем перед конечной остановкой в Нортбурге) к ним в купе подселился ещё один пассажир – явно из местных, крепенький мужичок лет сорока, улыбчивый и разговорчивый. Как выяснилось, он –хозяин маленькой обувной мастерской, а теперь возвращается из поездки в деревню, где навещал заболевших родственников. Светозар назвался Сильвестром (он уже стал привыкать к этому псевдониму), сказал, что они – студенты, решили во время каникул попутешествовать по стране и начать с Нортбурга, потому что раньше никогда не бывали на северо-западе. Спросил в первую очередь о достопримечательностях. Мужичок пожал плечами:

– Какие тут достопримечательности – ни дворцов, ни старинных храмов, ни памятников. Всякая знать, хозяева шахт здесь не живут – они в столице.

– А музеи, театры какие-нибудь?

– Говорю же: у нас – рабочий город. Только и развлечений – цирк да кинематограф. Ну, есть ещё большой парк в самом центре – его при Республике разбили – там горожане гуляют по воскресеньям. Во времена Республики был театр, была и библиотека, потом всё позакрывали – власть решила, что работягам читать ни к чему.

– А природные красоты?

– С этим тоже у нас бедновато. Это на северо-востоке – там настоящие горы, там очень красиво, есть на что посмотреть. Горы все в лесах, зелёные, быстрые реки, водопады… Здесь тоже когда-то была горная гряда, но очень давно, вся выветрилась, разрушилась. Теперь одни холмы остались, шахты да терриконы. Угольная пыль.

– Думаю, мы всё-таки осмотрим ваш город, – сказал Светозар. – Не зря же приехали. Погуляем в парке и вообще… по окрестностям. Поживём здесь несколько дней, а потом двинемся на восток – любоваться горными водопадами.

На конечной станции приезжающих ждали несколько мужиков с телегами, Светозар выбрал одного – того, который сам не предлагал навязчиво свои услуги, а скромненько стоял в стороне, погрузили в телегу багаж.

– Нам в гостиницу – которая подешевле.

– У нас чем ближе к шахтам, тем дешевле, – сказал извозчик. – Самая дешёвая – на северной окраине города.

– Отлично, давайте туда, – кивнул Светозар.

– Да там вид из окна – прямо на терриконы. Когда ветер оттуда – форточку не откроешь: пыль летит.

– Нам всё равно – лишь бы подешевле.

Приехали: да, уж точно – самая окраина, уже не сам город, а рабочее предместье. Гостиница так и называлась: «У террикона», и действительно: вот он высится, в каком-то километре от порога – огромный чёрный земляной конус. И почва вокруг как выжжена – ни травинки.

– Самое оно, – сказал Жак.

Патрик тяжело вздохнул.

Хозяин явно обрадовался новым постояльцам.

– Вы, ребята, к нам надолго?

– Как поживётся, – ответил Светозар и озвучил свою версию – студенты путешествуют на каникулах.

– У нас не забегаловка, номера снимают на неделю, и плата вперёд, – объяснил хозяин. – Питание трёхразовое, правда, без выбора – для всех постояльцев готовим одно и то же. Но еда качественная, будете довольны.

– Ладно. В этом случае нам, пожалуйста, номер подешевле.

– Тогда есть вот такой вариант, – подумав минутку, сказал хозяин. – Самый дешёвый – на первом этаже, с видом прямо на террикон. Он двухместный – то есть две полноценных кровати плюс ещё и маленький диванчик, вроде козетки – вы, – кивнул на Светозара – на нём, пожалуй, уместитесь. Плата будет как за трёхместный – ну, чуть меньше, из-за тесноты – а в Книгу гостей запишу двоих из вас, третьего как будто нет, – и прибавил, понизив голос: – Налоговая служба совсем замучила. Раньше был фиксированный налог, а с прошлого года надумали брать с количества постояльцев, каждый квартал приезжает чиновник изучать наши книги, так что приходится ловчить, а то совсем по миру пойдёшь.

Эта ситуация наших путешественников более чем устраивала. В книгу постояльцев записали Патрика с Жаком, получили ключи и пошли устраиваться.

Номер был, конечно, тесный, зато чистый. Старенькая разнокалиберная мебель, самый забавный предмет – пресловутая козетка явно от какого-то древнего роскошного гарнитура, с облезлой обивкой и с деревянной резной спинкой в стиле рококо. Светозар сразу её опробовал в роли кровати – если подогнуть колени или свернуться калачиком, то можно лежать. Ужин попросили подать прямо в номер, слуга принёс три тарелки – говяжья котлета с картошкой; Светозар, понятно, ограничился гарниром, Патрик, в подражание ему – тоже, три котлеты достались Жаку, и нельзя сказать, чтобы он был этим недоволен.

– Ну, так, – сказал Светозар, когда тарелки были очищены. – Сегодня же – то есть утром – сделаем первую вылазку. Всем троим уходить из номера нельзя – а то, как бы хозяину или кому-то из слуг не пришла в голову мысль порыться в наших вещах. Со мной к шахте пойдёт Жак, а Патрик останется здесь на хозяйстве. Сейчас давайте подготовимся – отберём листовки, какие и сколько нужно на первый раз. И достанем рабочую одежду. Кепки, разумеется, обязательны.

В половине пятого утра, когда уже рассвело, но из-за покрытого густыми облаками неба всё вокруг казалось каким-то серым, окно в номере столичных «студентов» открылось, из него выбрался Светозар (в старой рабочей блузе и потёртом полукомбинезоне), легко, как белочка, спрыгнул на землю, принял из окна приличных размеров саквояж, нахлобучил на глаза кепку. Следом за ним из окна вылез Жак, тоже в своей старой рабочей одежде и набитой газетами кепке. Патрик закрыл окно, и двое быстро пошли прямиком к дороге, на которой уже десять минут назад появились первые фигуры, направлявшиеся в сторону террикона. Вслед за другими рабочими обогнули террикон и увидели собственно шахту: двухметровой высоты ограду, за которой маячили тёмные здания и громадная вышка копра[3]. Цепочка рабочих втягивалась в зев проходной. Светозар остановился метрах в десяти от неё, поставил саквояж на землю, сказал Жаку:

– Я буду раздавать, а ты отойди в сторонку и наблюдай за обстановкой. Если увидишь что-то подозрительное – ко мне не подходи, свистни два раза: я буду знать, что пора делать ноги.

– Лучше наоборот, я буду раздавать, а ты – стоять на… как это говорится – на шухере?

– Отставить блатной жаргон. Будет как я сказал. Ты караулишь, я работаю. Пока так.

Рабочие реагировали на листовки по-разному. Одни спрашивали: «Это что?» – получали ответ: «Прочтите – узнаете», брали и уходили. Другие просто проходили мимо, будто и не замечая протянутой руки с печатным листком. Третьи сокрушённо махали рукой и тоже проходили мимо. Но были и такие, кто останавливался, пробегал глазами написанное, говорил: «Спасибо», или «Хорошо», или «Это дело». Один немолодой мужчина с серым от въевшегося в кожу угля лицом и вислыми седыми усами не просто взял листовку, но отошёл в сторонку, внимательно прочитал, вернулся, спросил Светозара:

– Ты откуда?

– Из Эгалитерии, – назвал столицу тем именем, которое она носила во время Республики Равных.

– Ясно. Другие листовки есть?

– Вот.

– Хорошо. Дай по два десятка тех и других: для моих товарищей. Тебя как звать-то?

– Допустим, Сильвестр.

– Меня – Олаф. Не «допустим», а точно Олаф. Надо будет встретиться и поговорить. Ты ещё сюда придёшь?

– Да.

– Когда?

– Здесь другие проходные есть?

– Да, ещё одна, если обойти забор слева – там идут горняки из рабочего посёлка.

– Тогда на этом месте буду через день – в пятницу. Если не случится   непредвиденных неприятностей А в воскресенье найдёте меня в центральном городском парке – попытаюсь подзаработать рисованием портретов с натуры, если удастся, конечно.

– Ладно. До встречи, – Олаф сунул листовки за пазуху и вслед за другими горняками нырнул в проходную.

Поток идущих к проходной постепенно мелел – приближалось время начала дневной смены, зато увеличивался поток идущих из проходной – ночная смена покидала шахту. Листовки в саквояже кончились. Светозар двинулся по дороге вместе с рабочими ночной смены в сторону гостиницы. Вскоре его нагнал недовольный Жак:

– Ну вот, ничего опасного не заметил. Выходит, ты всё утро работал, а я бездельничал.

– Нет: ты меня охранял.

– Завтра будем наоборот: я буду работать, а ты – караулить.

– Не получится.

– Почему?

Светозар улыбнулся:

– Я свистеть не умею.

Вернулись в гостиницу как раз к завтраку. На этот раз Жаку достались три яйца всмятку, а его овсянку Патрик, как начинающий вегетарианец, разделил между собой и Светозаром. Потом до обеда утренние работники отсыпались – Светозар блаженствовал на Патриковой кровати – а поэт сочинял стихи. На обед все съели по тарелке овощного супа, а на второе была свиная отбивная с гречневой кашей: соответственно, Жак получил три отбивных, а его друзья – по полторы порции гречки. Жак трудился в поте лица, но из трёх котлет осилил только две:

– Это называется – кормить на убой, – сказал он, вытирая лоб платочком. –надо сказать хозяину, чтобы сократил порции, и плату за еду соответственно.

– Он будет недоволен, – сказал Патрик. – Тем более, что уже взял с нас деньги за неделю вперёд. Так что давай, наращивай мускулы.

– Боюсь, тут не только мускулы – и слой жира тоже нарастёт.

– Ничего, это запас на тот случай, если в недалёком будущем придётся голодать – всякое может случиться. Тогда твой организм будет питаться собственными ресурсами.

Посмеялись, Жак и Патрик оделись поприличнее и отправились в город погулять – а вернее, на разведку. Светозар остался в номере. Достал, установил свой походный мольберт и принялся за работу: у него созрел некий замысел.

На другое утро в то же время те же двое вылезли из окна гостиницы и опять направились к шахте, но на этот раз обошли забор слева, отыскали другую проходную. Светозар занялся раздачей, Жак остался на страховке. Работа шла примерно с тем же успехом, как накануне. Саквояж почти уже опустел, когда раздался свист: Жак увидел, что из-за угла забора появился полицейский. Светозар схватил саквояж и пустился наутёк, Жак помчался было за ним, но увидел, что блюститель порядка бежит следом, и свернул резко в сторону, помчался к рабочему посёлку. Погоня на минуту остановилась в замешательстве; пока решала, кого ловить, Светозар успел сбежать с холма в низину, где густым, как молочный кисель, облаком лежал утренний туман, сразу поглотивший маленькую фигурку. Полицейский погнался за Жаком, который успел опередить его на приличное расстояние. Жак и вообще-то бегал хорошо, а тут поставил свой личный рекорд: когда запыхавшийся полицейский добежал до первых домов рабочего посёлка, наш парень уже выбегал из него с другой стороны. А туман и не думал рассеиваться – он, кажется, всё густел и расползался по долине во все стороны. Оба друга изрядно поплутали в нём, прежде чем добрались до городской окраины, отыскали свою гостиницу и окно, около которого дежурил переволновавшийся Патрик. В этот день после обеда поэт отправился бродить по городу один. Ничего тревожного не заметил, и всё-таки очень советовал друзьям завтра в окрестностях шахты не появляться. Светозар, однако, во что бы то ни стало хотел подойти к ближайшей проходной, где позавчера встретил шахтёра Олафа. Посовещались и решили рискнуть. Только на этот раз Жак шёл впереди, Светозар с саквояжем отставал от него на двадцать шагов. До того места, что и в прошлый раз – в десяти метрах от проходной – не дошёл: вынырнувший из-за спин идущих впереди рабочих Жак схватил его за руку и потащил обратно:

– Там засада, возле самой проходной. Целых три полицая. Стоят, всех рассматривают, явно нас дожидаются. Хорошо, что меня не заметили.

– Эх, как досадно…

– Досадно, да. Но делать нечего: идём-ка, друг, домой.

– А если встать здесь, подальше?

– Не говори глупостей. Кто-нибудь из проходящих может выдать – здесь наверняка не только друзья. Или полицаи заметят у кого-нибудь в руках листовку и пройдутся вдоль дороги. Нет уж: вчера успели сбежать – не будем больше искушать судьбу.

Олаф тоже был очень раздосадован и ещё больше встревожен, не встретив утром в пятницу, как ожидал, «Сильвестра из Эгалитерии» возле проходной. Он, впрочем, быстро понял причину этого, увидав трёх здоровых полицейских, высматривавших кого-то в толпе идущих на смену рабочих. «Донёс, значит, какой-то гад, – сделал вывод старый шахтёр. – Может и внешность описал. Эх, чёрт! Неужели мальчишка попался? Или успел вовремя заметить опасность и удрал? Как теперь узнаешь… Да, он ведь что-то говорил насчёт парка в воскресенье… Надо туда сходить – вдруг повезёт».

И через день Олаф принарядился – надел свой воскресный костюм – и отправился на прогулку в городской парк. В конце одной из главных аллей увидел столпившийся народ, оттуда доносились звуки губной гармошки. Мелодия показалась знакомой, хотя и давно не слышанной… Ну да: «Песня рабочих». Старый шахтёр поспешил туда – узнать, что происходит. С трудом протиснулся в первый ряд стоящих…

На зелёной лужайке расположились двое. Один, высокий красивый юноша с льняными волосами до плеч и с большим чёрным бантом вместо галстука, играл на губной гармошке. Другой, маленький, в широкополой шляпе и голубой блузе, стоял возле переносного мольберта и увлечённо рисовал – видимо, девочку, сидевшую перед ним на маленьком складном стульчике. «Неужели – он? А бакенбарды и усы откуда? – удивился Олаф. – И очки… Тот, вроде, был без очков, и щёки без признаков растительности…» Тут художник оторвался на мгновение от работы, взглянул на свою модель, потом на старого горняка, улыбнулся – и у того все сомнения отпали. Вокруг на траве были разложены другие рисунки, видимо, для детей – очаровательные зайчики и белочки в разноцветных полукомбинезонах, с молотками, мастерками, штангенциркулями, малярными кистями и другими рабочими инструментами в лапках-руках; немного поодаль от этой весёлой лесной бригады лежали ещё два рисунка – свирепого вида кабан в парике с буклями и в кафтане 18-го века, с кружевными жабо и манжетами, с орденской лентой через плечо, и толстый рыжий лис в строгом чёрном костюме, с хитрой плутоватой усмешкой на морде, с пышной завитой шевелюрой. «Король и Адульф, – сразу сообразил Олаф. – как бы мальчишке за это не нагорело…»

Юноша с бантом доиграл «Песню рабочих» и начал другую мелодию, тоже бодрую и энергичную – Олаф узнал «Гимн патриотов». Художник снял с мольберта лист плотной бумаги, показал публике – девочка получилась как живая. Публика зааплодировала. Отец девочки взял портрет, бросил несколько монет в лежавшую на траве шляпу.

– Дорогие друзья, кому нравятся вот эти милые зверюшки – можете брать их для украшения комнат ваших детей, – художник указал на коллекцию зайцев и белок в рабочих комбинезонах. – Мой труд оцениваете вы сами: если есть деньги – бросьте несколько монет, по вашему желанию, в эту кепку; у кого с финансами трудно, а картинка нравится – возьмите её бесплатно.

– А кабана и лиса тоже можно взять? – спросил кто-то из толпы.

– Ну, какого ребёнка обрадуют такие страшилища? Нет, эта парочка пусть лучше полежит здесь на травке. Так, кто ещё хочет получить свой портрет? Вот вы не хотите? – это он обратился к Олафу. – Вас я готов нарисовать бесплатно: у вас такая интересная внешность… Ну, смелее, садитесь на этот стульчик. Только шляпу снимите. О, просто замечательно: такой великолепный лоб! Сейчас, я вас долго не задержу – сделаем портрет углем…

Высокий юноша доиграл «Гимн патриотов», сказал:

– Я просил предложить мне тему для импровизации – готов сейчас же, экспромтом, облечь её в стихи… Кто что придумал? Никто ничего? Ладно, тогда ещё поиграю.

Опять зазвучала губная гармошка. Олаф чуть не свалился со стула: «Неужели? Да! Гимн Республики Равных! Родной мой! Сколько лет я не слышал тебя…»

По толпе пронёсся вздох. Старшие один за другим стали снимать шапки, кепки, шляпы. Молодые, ничего не понимая, изумлённо смотрели на своих отцов и дедов. Юноша сыграл только один первый куплет, потом спрятал гармошку в карман, достал из саквояжа флейту:

– А сейчас – классика. Моцарт…

Полилась нежнейшая мелодия. Художник буквально несколькими уверенными штрихами набросал очень выразительный портрет, подал его Олафу. Сказал:

– Пусть наш музыкант немного отдохнёт, а я, с вашего разрешения, стихи почитаю. Итак… «Над седой равниной моря ветер тучи собирает…»

«Песнь о буревестнике» была прочитана великолепно и покрыта громом аплодисментов. В кепку посыпались монеты. Юноша с бантом опять взялся за флейту. Не успел он, однако, начать новую пьесу, как сквозь толпу протиснулся подросток, крикнул:

– Полиция!

Художник быстро поднял с земли портреты лиса и кабана, засунул в большую папку между листами бумаги для рисования. Прикрепил к мольберту новый чистый лист.

– Так. Кто ещё хочет получить свой портрет?

Флейтист заиграл мелодию Шуберта – знаменитую песню о форели. Растолкав собравшихся, к месту действия уже пролез крупногабаритный страж порядка:

– Что здесь происходит? Вы кто такие?

– Студенты на каникулах. Решили немного заработать своим искусством. Рисуем портреты, развлекаем гуляющих музыкой.

– Не положено.

– Почему?

– Потому что не положено. Всем разойтись.

Зрители-слушатели, недовольно ворча, стали расходиться, некоторые ещё успели прихватить нарисованную зверюшку и бросить в шляпу несколько монет. Художник собрал оставшиеся листы, убрал в папку, завязал её, сложил громко щёлкнувший при этом мольберт; музыкант убрал флейту в саквояж, высыпал туда же монеты из шляпы и надел последнюю на голову. Полицейский, убедившись, что толпа рассеялась, пошёл своей дорогой. На опустевшей аллее остались только «студенты» и Олаф.

– Мне, действительно, можно взять этот портрет? – спросил старый рабочий.

– Конечно, – кивнул Светозар. – Как я рад, что вы нас нашли! В пятницу у проходной дежурила полиция, и мы не рискнули…

– Да я понял. Всё переживал, не забрали ли вас. Но вы очень рискованно работаете – смотрите, будьте осторожнее…

– Нам ведь надо поговорить, – напомнил Светозар. – Где бы для этого устроиться? От этого места лучше всё-таки отойти.

– Тут недалеко есть беседки, – сказал Олаф. – Их несколько. Может, найдём незанятую.

Нашли, уселись. Светозар представил Патрика – «Это тоже наш товарищ». Потом спросил:

– Ну, как впечатление от листовок?

– Отличное, – ответил Олаф. – И мои ребята, которым я дал читать – того же мнения. Значит, в столице сложилась рабочая организация? ТРК – это как расшифровывается?

– Тайный Революционный Комитет. Конечная цель – восстановить Республику Равных.

– Это вы здорово придумали. А этот Светлячок, который его председатель – который подписывает листовки – он кто такой?

– Токарь-фрезеровщик. Правда, теперь, после забастовки, уволен с завода.

– О! Вот даже как. Очень интересно. И что такую стачку провели и победили – это… здорово, это, я бы сказал, вдохновляет. А у нас… Организации пока нет, но люди есть. Работа на угольной шахте тяжелая, и не просто тяжёлая – смертельно опасная. Аварии с трагическим исходом – это при Республике было, как говорится, ЧП, а теперь – обычное дело. Средств индивидуальной защиты не выдают – нужны хотя бы респираторы, а то ведь буквально дышим угольной пылью, у многих рабочих со стажем – силикоз. Ну, что говорить… Рабочие, конечно, разные, есть и трусы, а есть и те, кому надоело бояться. Кто помнит Республику Равных или слышал о ней от других и готов на всё – на борьбу, на жертвы – лишь бы она вернулась. Только от нас мало что зависит. Политика делается в столице…

– Не только, – возразил Светозар. – Вспомните историю: как начиналась наша Революция? Сначала была всеобщая стачка. Она охватила всю страну, и вклад горняков тоже был немалый. Потом в столице произошло восстание. Это – классический вариант. Возможно, и сейчас мы пойдём таким же путём. Только нужна большая подготовительная работа – она ещё только в начале. Нужна мощная разветвлённая организация…

– Я тоже так думаю, – согласился Олаф. – Ещё до ваших листовок говорил кое с кем на подобные темы. Люди соглашаются, что при Республике Равных жизнь была несравнимо лучше, и рады бы её вернуть, но не верят, что это возможно. Ваши листовки подняли настроение – многим, но и сомневающихся ещё немало. Мне самому едва ли удастся их всех убедить. А вот если бы вы попробовали – рассказали про ваши столичные дела… Кто знает!

– То есть вы приглашаете меня к вам на собрание? Я готов. Когда и где?

– Ну, скажем, послезавтра, у нас, в обеденный перерыв.

– Вы предлагаете мне спуститься с вами в шахту?

– Вот именно.

– Разве такое возможно?

– Да. Я договорюсь с племянником – он работает в моей бригаде – что во вторник вы отработаете вместо него. Он-то рад-радёхонек будет денёк побездельничать. А вот вам трудно придётся. Без опыта, без сноровки весь день кайлом махать… Да и сложения вы отнюдь не богатырского. Зато сможете увидеть сразу многих наших товарищей и попытаться их убедить…

– Я готов. Это очень важно и интересно – даже с точки зрения меня как журналиста.

– Но, имейте в виду – тяжело.

– Ничего, выдержу.

– Тогда давайте встретимся завтра… ну, скажем, в десять вечера. Вот здесь, в этой беседке. Я передам вам пропуск племянника, его робу и шапку с фонариком на лбу, рукавицы.  Нужны бы ещё сапоги, но племянниковы будут вам очень велики – попытайтесь купить подходящие, непромокаемые, а то в шахте местами вода… И послезавтра буду вас ждать на дороге, метрах… ну, скажем, в пятистах от проходной. Проведу куда надо, проблем не возникнет.

– Договорились.

Во вторник утром, в пять часов Светозар в новых непромокаемых сапогах, в шахтёрской робе и шапке с фонариком уже стоял на обочине дороги, на полпути от гостиницы до террикона. Ждать пришлось недолго: вскоре рука Олафа легла ему на плечо, и знакомый уже голос сказал:

– Ну, племянничек, пошли – нечего ворон считать.

Проходную миновали без проблем.  Оказавшись по ту сторону забора, Светозар огляделся: как и за оградой Большого Завода, здесь размещались корпуса разных цехов. Внимание привлекла в первую очередь высоченная – метров тридцати – бетонно–металлическая конструкция.

– Что это? – шёпотом спросил он Олафа.

– Копёр. В нём расположены механизмы для спуска и подъёма людей, техники и угля. Нам как раз туда.

– А вот там, слева, здание с трубами – как понимаю, электростанция? У нас на Большом Заводе было нечто подобное. Но ваша, похоже, больше и мощнее.

– Это угадал. Она у нас одна на весь город: сам понимаешь, от неё всякие вредные выбросы, воздух сильно загрязняется, а городские господа этого не любят. Рядом с ней – компрессорная. Ладно, идём скорее, некогда тут смотреть да разговаривать – нам пора на спуск. Вот здесь подожди меня минуту у дверей – надо взять орудия труда…

Олаф заскочил в низенькое здание возле копра и вскоре вернулся с двумя острыми кирками в руках.

– Вот, держи – это кайло. Тяжёлое, да?

Здоровенная железная кирка показалась в первый момент, действительно, очень тяжёлой, но Светозар не стал в этом признаваться – только смущённо улыбнулся.

Большая железная клеть лифта была набита рабочими до отказа; Олаф, подталкивая вперёд Светозара, едва втиснулся в неё. Спуск с непривычки показался долгим, наконец клеть остановилась. Небольшое тёмное пространство, освещённое несколькими фонарями, уходящий в глубину пласта тёмный туннель с железными, тронутыми ржавчиной арками, деревянной обшивкой стенок и потолка – система креплений, с электрическими тусклыми фонарями, кабелями вдоль стен и железными рельсами посреди пола.

– Это для вагонеток, – пояснил Олаф.

По туннелю опять шли очень долго. Время от времени попадались отходящие влево и вправо от него боковые туннели – штреки. Возле одного из них Олаф остановился:

– Нам сюда.

Штрек сначала немного спускался вниз, под ногами захлюпала вода, но потом, к счастью, начался заметный подъём. Здесь стены и потолок не были обшиты деревом, балки крепёжной системы, напоминавшие виселицу – два столба с перекладиной – были установлены с интервалом в два – два с половиной метра. Между ними – чёрные угольные стены. Низко над головой чёрный угольный потолок.

– Основные стволы и туннели они укрепляют качественно: если там обвал – большие убытки хозяевам. А на нас, забойщиках, экономят, – ворчал Олаф. – Вот эти опоры креплений на такой глубине должны быть через полтора метра, а не через два с половиной. Но им жалко дерево, да и если много крепежом заниматься – меньше выдашь угля. Вот и приходится рисковать: наши жизни ведь ничего не стоят…

Наконец уткнулись в тупик.

– Это наш забой, – сказал Олаф.

Светозар с интересом огляделся: впереди, слева, справа, над головой, под ногами – чёрный блестящий уголь. На «полу» – несколько длинных толстых крепёжных брёвен. В углу тачка.

– Попробуй-ка, – предложил Олаф. – Бей кайлом прямо сюда.

Светозар ударил. Отвалился сразу большой кусок чёрного блестящего угля.

– Это – антрацит, – сказал Олаф. – Лучший каменный уголь, больше всего тепла даёт и самый дорогой. А ты молодец. Это называется «рубать уголёк». Вот, так и продолжай. А я крепью займусь: для этого сноровка нужна.

Работа закипела: Светозар «рубал», Олаф возился с крепью; соорудив очередную «виселицу», тоже взялся за кайло. Вскоре тачка наполнилась до краёв.

– Работай, только из кожи не лезь, – сказал Олаф, вытирая с лица пот.  – А то с непривычки так наломаешься, что завтра пальцем пошевелить не сможешь. А я пока отвезу тачку к основному туннелю – перегружу уголь в вагонетку.

Когда он вернулся, увидел кучу угля, вполне достаточную, чтобы наполнить вторую тачку.

– Я же сказал: не лезь вон из кожи! Ты уже еле на ногах стоишь. Сядь-ка, передохни чуток, а я ещё порубаю…

Вдали послышались шаги и голоса.

– Мастер с табельщиком. Проверяют, все ли на своих местах. Вставай, парень, после отдохнёшь, давай опять за дело.

В чёрной глубине штрека засветились две звёздочки-фонарика. Подошли двое мужчин в металлических касках. Первый – большой и толстый – приветливо поздоровался:

– Здравствуй, дядя Олаф. Не спрашиваю, как идут дела – сам вижу, что хорошо. А это кто такой? Я думал, ты, как всегда, со своим Гарриком, но он бы так много угля на этот час не нарубил.

– Племяш заболел.

– Опять напился?

– Ну да. Вот я попросил сынка моих старых друзей – он как раз приехал меня навестить – чтобы вышел на работу вместо него, и у Гарри не было прогула. Вы, господин инженер, не будете возражать?

– Нет: он, вижу, отлично справляется. Хотя с виду такой мелкий и щуплый…

– Зато старательный, а это главное.

– Может, к нам на шахту поступит?

– Нет, он студент, ему учиться надо.

– Жаль. Ну, ладно, продолжайте.

Начальство ушло, Олаф со Светозаром перевели дух.

– Фу, пронесло, – сказал Олаф. – Я, честно говоря, немного опасался этого момента. Но всё сошло хорошо. Я ему польстил, инженером назвал – на самом деле он техник. Но в общем мужик хороший, непридирчивый. А главное, ты молодец: вот сколько успел напахать. Но теперь давай, отдохни, а то не тебе лица нет.

– Куда-то сбежало? – усмехнулся Светозар, присаживаясь на большой кусок угля. – Нос, по крайней мере, при мне, я его чувствую: ужасно свербит изнутри.

– От угольной пыли. После смены его хорошенько промой. И откашляйся: из горла тоже чернота пойдёт. Но не пугайся: за один день инвалидом не станешь.

Немного передохнув, Светозар опять взялся за кайло. Он старался изо всех сил; скоро ему стало жарко, он стащил с себя толстую робу, верхняя половина туловища осталась в одной майке. Сколько времени от ломал блестящий антрацит – он сам уже не помнил, когда где-то далеко раздались удары колокола. Светозар насторожился:

– Это что?

– Ничего страшного: двенадцать часов, обеденный перерыв. Но нам с тобой не до перекуса. Мы как раз сейчас и займёмся делом, ради которого ты под землю полез. Ну, идём. Инструмент оставим здесь, он нам пока не понадобится.

Светозар натянул робу. Дошли до главного туннеля, повернули вглубь шахты. Через десять минут Олаф остановился возле очередного штрека, если это можно назвать штреком: отверстие было не больше метра высотой.

– Давай за мной, – Олаф опустился на четвереньки и полез в чёрную дыру. Светозар таким же манером двинулся за ним.

На этот раз внизу и наверху была какая-то коричневатая порода, чёрный уголь поблёскивал только на стенках прохода – пласт был толщиной всего около полуметра. Крепёжные «виселицы» попадались с большими интервалами. Мощность угольного пласта и, соответственно, высота штрека постепенно увеличивались: после пятнадцати минут хождения на локтях и коленях Светозару удалось встать на ноги и дальше двигаться, хоть и согнувшись, но всё же без помощи рук. Рослому Олафу подняться с четверенек так и не удалось. Но вот низкий коридор кончился, и двое оказались в свободном пространстве – подземной угольной пещере. Здесь высота свода достигала метров двух с половиной. Светозар радостно выпрямился, но Олаф тут же дёрнул его за одежду:

– Ну-ка, сядь. Стоять здесь нельзя.

– Почему?

– Рудничный газ – метан. Он легче воздуха, поднимается в верхнюю часть этой заброшенной выработки – её потому и забросили, что газа много: сюда можно только с абсолютно надёжным фонариком, тут одной искры достаточно, чтобы произошёл взрыв. Ну и дышать им нельзя. Он, говорят, не ядовит сам по себе, но, когда смешивается с воздухом, в этой смеси оказывается мало кислорода, и у человека начинается удушье. Пяти-шести вдохов достаточно, чтобы потерять сознание, а нам тут обмороки ни к чему. Да, местечко опасное, зато надёжное – начальство сюда не сунется. А наши скоро соберутся, и сможем поговорить по душам. Я пригласил только тех, кто однозначно – за Республику Равных и очень хвалил твои листовки.

Действительно, не прошло и пяти минут, как из штрека, тоже на четвереньках, вылез другой горняк, сразу сел, не вставая на ноги. Придвинулся к Олафу, протянул ему руку. Спросил:

– А это кто?

– Товарищ из столицы, он привёз те листовки, которые я вам давал.

Из штрека, также полу-ползком, стали появляться другие фигуры, вскоре Олаф оказался в центре немаленького – человек пятнадцать – кружка. Пересчитал собравшихся:

– Вроде как все в сборе. Кто в своём фонарике не очень уверен – погасите: место здесь, сами знаете… – (пять из пятнадцати электрических звёздочек погасло) – Вот это – товарищ Сильвестр из Аристонии, он представитель того самого Тайного революционного комитета, от имени которого его председателем подписаны листовки. Вы их все прочли, наверняка есть к нему вопросы. Задавайте, времени у нас мало.

Вопросы посыпались градом. О Тайном революционном комитете – когда образован, чем занимается, о его программе и уставе; конечно, о недавней забастовке на Большом Заводе. О том, возможно ли вернуть Республику Равных без революции, и раз невозможно – то каким способом её совершить. Светозар старался отвечать кратко и точно, не сказав при этом ничего лишнего.

– Да, переход к Республике Равных представляется возможным только через революцию. Здесь классическая схема – всеобщая политическая стачка с требованием отставки правительства и смены общественного строя, переходящая в вооруженное восстание. Но чтобы осуществить это, нужна мощная разветвлённая организация революционеров, имеющая сильное влияние на рабочий класс.

– Неужели всё-таки нельзя вернуть нашу власть мирным путём? – спросил кто-то из темноты. – Совсем без насилия и крови?

– Совсем без насилия – нет: буржуины легко нам её не отдадут. А будет ли восстание кровавым или обойдётся практически без жертв – как революция Ленсталя – это зависит от того, как велик будет перевес сил революционеров, борцов за Равенство, над силами защитников эксплуататорского строя: чем он больше, тем меньше будет крови.

– Логично, – кивнул Олаф. – Ну что, ребята, вроде теперь всем всё ясно. Думаю, мы поступим правильно, если сейчас примем решение о создании Северного отделения ТРК. Нет возражений? Надо бы проголосовать, но при таком освещении подсчитывать поднятые руки неудобно. Поэтому не спрашиваю, кто «за». Спрашиваю только – кто против. Скажите внятно – есть такие?

– Нет, – раздалось сразу несколько голосов.

– Тогда будем считать, что все здесь присутствующие – это и есть Северный революционный комитет. Как и в Центральном, надо выбрать председателя.

– Да кого же, кроме тебя? – раздался весёлый голос. – Твой почин – ты и давай, руководи.

– Есть возражения?

Тишина.

– Вам ещё нужно будет выбрать заместителя, – сказал Светозар. – Для помощи в работе и вообще… на крайний случай.

– Понятно. Но это надо подумать. Сейчас наше время уже на исходе – до конца обеденного перерыва осталось десять минут. Надеюсь, больше вопросов нет?

– Есть один, – отозвался звонкий молодой голос. – Разговаривать в потёмках не очень удобно – когда не видишь лиц тех, с кем говоришь. Ну, мы-то все здесь друг друга знаем… А если не знаем кого, то скоро узнаем. А вот товарищ из столицы. Хотелось бы на него посмотреть. Говорят, он у проходной сам эти листовки сначала раздавал, но я-то его не видел – мне листок дал дядя Олаф.

– Какой ты любопытный, Базиль, – проворчал Олаф. – Чего на него смотреть – он же не красная девица. Слышал его – и довольно.

– Почему же, – улыбнулся Светозар. – я от товарищей не прячусь.

Он встал, снял шахтёрскую шапку и направил луч света от фонарика себе в лицо. Из темноты раздался чей-то вздох:

– О господи, совсем мальчик…

– Ничего себе «мальчик»! – возмутился Олаф. – Сюда, в такую даль, приехал, такой опасный груз приволок, к нам под землю полез, чтобы с вами пообщаться…

– Ребята, да это же – Светлячок! – перебил его всё тот же звонкий молодой голос. – Я месяц назад был в Аристонии – там всюду на домах висели плакаты с его портретом, такую щедрую награду за выдачу обещали! Аж десять тысяч! Важная птица, раз так высоко оценили его голову! И ещё видел в двух местах тоже приклеенную листовку за подписью ТРК – о том, как в тюрьме его чуть было не уморили…

Сразу опять посыпались вопросы. Светозар хотел ответить, но голоса товарищей стали сливаться в неразборчивый шум… Олаф вовремя понял, в чём дело, и резко рванул его за руку:

– Быстро садись… Кажется, ты уже надышался. Голова кружится?

– Ничего, всё в порядке. А что до той истории с тюремной голодовкой… На это можно идти, когда твёрдо знаешь, что тюремная администрация… и те, кто над ней – не заинтересованы в твоей смерти. Тут я отчасти сам виноват: ошибся, не рассчитал… Не мог поверить, что они решатся на убийство… Хотя, с другой стороны, у меня и выбора практически не было…

Тут издалека раздался звон колокола.

– Всё, – сказал Олаф, – обед закончен. Все быстро по местам.

Дальше до конца смены никаких приключений не произошло. Светозар работал на совесть и к вечеру выдохся окончательно. Когда выбрались из шахты на поверхность – не мог надышаться свежим воздухом и долго откашливался, пытаясь удалить из бронхов угольную пыль. Олаф проводил его до гостиницы – под предлогом, что хочет взять ещё листовок (а заодно – чтобы удостовериться, что его «наломавшийся» помощник доберётся до дому благополучно). Светозар, пока шли, просвещал старика по части конспирации, а про себя принял решение – отдать ему запасной радиопередатчик: всё-таки образование целого Северного отделения ТРК – это большое событие, и с товарищами надо быть на постоянной связи. В гостиницу на всякий случай влезли уже привычным для юноши путём – через окно.

Олаф набил свою сумку листовками:

– Это для других смен. И – не только для шахтёров: для обогатительной фабрики, для электростанции – там тоже есть подходящие люди.

– Только будьте осторожны, – сказал Светозар. – Не занимайтесь этим сами. Вы теперь должны очень себя беречь: на вас держится всё наше Северное отделение. И подумайте о заместителе.

– Я имею в виду двоих. Одного сегодня не было на собрании – он из ночной смены. А другой – Базиль. Парень верный и смелый… даже слишком.

– Тогда надо ему объяснить, что смелость должна быть разумной. Ну, так… А теперь держите вот это.

– Что за штука?

– Радиопередатчик. Будете постоянно на связи с центром.

– Это дело. А как им пользоваться?

– Сейчас научу…

Научил. Попросил не забывать о мерах предосторожности:

– Всегда есть опасность, что сигналы запеленгуют, поэтому работать с передатчиком дома нельзя – надо выбрать удобное место, откуда в случае опасности можно быстро уйти.

Условились о времени, когда надо выходить на связь.

– И вот ещё что, – прибавил Светозар. – Не исключена возможность перехвата передач спецслужбами, которые за нами охотятся – или начнут охотиться в ближайшее время. Поэтому информацию надо шифровать. Вот простейший способ. Смотрите – таблица вроде шахматной доски, только клеток надо меньше – шесть на шесть достаточно. В каждую клетку по горизонтали вписываем по одной букве нашего алфавита. Потом накладываем сетку: вот такой кусочек картона, расчерченный точно по этой таблице, на котором несколько клеток вырезано. (Сетку надо беречь сугубо, чтобы она ни в коем случае не попала в чужие руки; придумайте для неё надёжный тайник.) Вырезанные клетки обозначаем цифрами, каждую из сторон сетки (её придётся поворачивать) – тоже: от единицы до четырёх.  Каждая буква в вашем сообщении будет иметь двойной номер: первая цифра обозначает положение сетки – какая её сторона наверху – а вторая номер вырезанной клетки. Понятно?

– Вроде бы да. Но надо потренироваться.

– Желаю успеха.

– Вам также. Вы смотрите, ребята, будьте впредь осторожнее: у нас вы больно рискованно работали. Шахтёры вообще-то народ надёжный, всяким начальством не больно довольны – работа у нас тяжёлая…

– Это уж точно, – кивнул Светозар.

– И то ведь нашёлся доносчик, который стуканул в полицию. Так что на будущее – не подставляйтесь, берегите себя. Вы когда уезжаете?

– Планировали – завтра.

– Ну, это вам вряд ли удастся: ты, дружок, сегодня так потрудился, что завтра пальцем пошевелить не сможешь.

Этот прогноз оправдался лишь наполовину: утром, действительно, Светозар мог пошевелить разве что пальцем – не только руки и спина, но и все практически мускулы так болели, что, когда друзья сели завтракать, он перебрался со своей козетки, на которой можно было лежать, только свернувшись калачиком, на кровать Патрика и с наслаждением вытянулся во весь рост. Он так устал, что не вдохновился даже ароматной, посыпанной зеленью картошкой – как уже повелось, Патрик, переложив на тарелку Жака две дополнительных котлеты, потом аккуратно разделил три порции гарнира на двоих. Уезжать, тем не менее, было необходимо – во-первых, потому, что свою задачу здесь они выполнили, а во-вторых – оплаченная неделя пребывания в гостинице «У террикона» заканчивалась, и после обеда надо было или оплачивать следующие дни, или её покинуть.

Патрик и Жак после завтрака отправились на вокзал за билетами, Светозар до их возвращения отлёживался, потом вместе с друзьями стал собирать в дорогу вещи. Основную часть багажа разделили между собой Жак и Патрик (треть листовок уже пошла в дело, поэтому заплечные мешки заметно полегчали), Светозару достались саквояж, папка с рисунками и бумагой для рисования и, конечно, мольберт.

Последний раз за окном вагона мелькнул мрачный террикон…

– Прощай, Нортбург! – вдохновенно произнёс поэт. – Мы тебя не забудем! Ты принёс нам большую удачу!

– Да, редкое везение, – улыбнулся Светозар. – Здесь была почти уже готовая революционная группа. Лишь бы теперь дядя Олаф действовал точно и благоразумно, с соблюдением всех правил конспирации. Я, по пути из шахты, прочёл ему мини-лекцию на эту тему, он обещал не нарушать.

– Он мужик серьёзный, – сказал Жак. – Будет себя вести правильно и своего Базиля, если надо, приструнит. Я людей чувствую, здесь всё будет в порядке.

Глава 20.  Путешествие с приключениями.

Теперь путь наших «командировочных» лежал сначала немного на юг, а потом на запад, в Вестерленд – железорудную столицу страны. Здесь тоже были шахты, ещё и карьеры – добыча велась и закрытым, и открытым способом; высились отвалы пустой породы. Горняки жили в основном в рабочих посёлках за городской чертой – от самого Вестерленда до работы не дойдёшь. Наши путешественники взяли комнату в гостинице; как в прошлый раз, Патрик остался сторожить вещи, в Светозар с Жаком пошли искать ночлег в ближайший к карьеру рабочий посёлок. Там не было ни гостиниц, ни постоялых дворов, пришлось проситься к частным лицам на квартиру. Не сразу, но нашли одну старушку, которая сначала не хотела их пускать, а потом, когда Светозар сказал, что они готовы жить в сарае, на сеновале (погода стояла тёплая), и платить при этом как за комнату – обрадовалась и согласилась. Правду сказать – лежать, вольно раскинувшись, на душистом сене было гораздо приятнее, чем скрючившись на козетке.

Назавтра рано утром, ещё до рассвета, путешественники выбрались из сарая и вышли на дорогу, ведущую к карьеру.  По ней уже тянулись рудокопы. Работали друзья испытанным способом – Светозар раздавал листовки, Жак страховал. Первая вылазка прошла без приключений. Рабочие в основном или молча брали листки, или так же молча проходили мимо. С двумя удалось завязать разговор, с одним из них договорились, как с Олафом, о встрече в воскресенье в городском парке. На другой день повторили попытку – с чуть лучшим результатом: на встречу в парке согласились трое. Следующий день был уже воскресенье. Светозар и Патрик ещё накануне вечером сходили на разведку в парк, выбрали подходящую лужайку – как раз на перекрёстке двух больших аллей. Ночью Светозар пополнил свою беличье-заячью коллекцию, и ближе к полудню поэт с художником отправились развлекать гуляющую публику. Решили последовать совету Олафа и на этот раз не обострять ситуацию – кабана с лисом из папки не вынули и гимн Республики Равных не играли, ограничились песнями рабочего и патриотического направления, чтобы не нарваться на неприятность с полицией и не пришлось, соответственно, уносить ноги раньше времени: важнее всего было дождаться встречи с рабочими карьера. Дождались. Правда, вместо ожидавшихся четырёх явились трое. Нашли укромный уголок, побеседовали. Один из троих согласился взять два десятка листовок для раздачи знакомым рабочим, двое отказались. Однако назвали свои имена и адреса, сказали, что, если будет ещё какое собрание – непременно придут. Очень скромный – по сравнению с дядей Олафом – но всё-таки успех.

Расставшись с новыми товарищами, два друга хотели вернуться на облюбованную площадку у перекрёстка аллей, но, как на зло, в этом месте уже топтался толстый полицейский. Решили не рисковать и сегодня больше музыкально-художественными упражнениями не заниматься. На обратном пути сделали по парку большой круг – Светозару очень хотелось узнать, что находится в дальнем его конце. Чутьё его не обмануло: недалеко от второго выхода обнаружился красивый павильон, над входом в который красовались фигурки двух коней – чёрного и белого. Кони были не простые, а явно шахматные. Действительно, там помещался городской клуб любителей этой благородной игры, называвшийся «Ферзь и ладья». Светозар не утерпел: очень уж ему хотелось посмотреть, что внутри. Патрик, взяв у него мольберт и папку с рисунками, уселся на скамейку недалеко от павильона, а Светозар вошёл внутрь. Увидел высокое просторное помещение, в противоположном его торце – стойка буфета, где продавались пирожные и напитки алкогольного и безалкогольного характера, вдоль стен слева и справа ряды столов, за ними шахматисты, на них – доски, часы и… кучки монет и банкнот! «Тьфу! Играют на деньги! Какая гадость!» Наш шахматист-бессребреник, всегда считавший такое использование шахмат оскорбительным, хотел сразу развернуться и уйти, но любопытство взяло верх: решил некоторое время понаблюдать за тем, что происходит на досках. Довольно быстро понял, что большинство игроков – шахматисты не очень высокого уровня; выделялись два-три посильнее, но их при необходимости он тоже мог бы обыграть.

Вечером за ужином, повествуя Жаку о происшествиях минувшего дня, Светозар рассказал и о шахматном клубе. У Жака заблестели глаза:

– Слушай, а ведь это здорово! Ты таким образом мог бы заработать гораздо больше, чем своими картинками! А то ведь наши финансы сейчас не в лучшем состоянии… (Надо учесть, что Жак был казначеем маленькой группы и уже подумывал о том, что скоро им придётся войти в режим жёсткой экономии).

Светозар поморщился:

– Это профанация. Ты пойми, шахматы – это не просто игра, это высокое искусство…

– Ну и что? Живопись – тоже искусство, но ведь ты же картины свои продаёшь.

На это возразить было нечего. Светозар пробормотал, что до следующего воскресенья ещё целая неделя, а сейчас надо думать о деле – о том, какую шахту или карьер они будут завтра обрабатывать, стало быть, о том, в какой посёлок им сегодня идти проситься на ночлег.

Да, дела здесь двигались гораздо медленнее, чем в Нортбурге: группу сторонников приходилось самим собирать по крохам, по одному-два человека на шахте или карьере. Соответственно, и времени потребовалось гораздо больше: в угольном царстве они управились за неделю, здесь прокопались почти месяц. Вечером в третью субботу августа Светозару удалось всё-таки провести встречу сторонников. Собралось двенадцать человек. Обстановка была самая романтическая: в ближайшем лесу разложили костёр, Жак принёс гитару и соорудил что-то вроде шашлыка. Пока остальные ели, Светозар знакомил их между собой и отвечал на вопросы о ТРК, обо всём, что в листовках показалось неясным. Рассказал он и о том, что в Нортбурге создано Северное отделение ТРК, и хорошо бы образовать нечто подобное здесь, на западе. С этим все согласились и постановили: Западному отделению – быть. Поскольку новые товарищи друг друга знали ещё плохо, Светозар сам предложил им кандидатуру председателя – товарища Аскольда, рудокопа средних лет, получившего образование ещё до контрреволюционного переворота, человека серьёзного, честного и глубоко убеждённого в том, что Республика Равных должна быть восстановлена – иначе жизнь человеческая не имеет смысла. Светозар отдал ему четыреста из пятисот оставшихся у него ещё листовок, предназначенных для рабочих на месторождениях железной и медной руды, познакомил с важнейшими принципами и приёмами конспирации. Ещё одного запасного радиопередатчика у столичных гостей не было, его обещали привезти в ближайшее время, а пока что обменялись адресами почтовых отделений для писем «до востребования».

А следующий день – воскресенье – стал для Светозара днём серьёзного испытания как шахматиста. Неделю назад Жак всё-таки настоял на том, чтобы он вместо рисования портретов в парке отправился в клуб «Ферзь и ладья» и занялся зарабатыванием денег неприятным для него способом. Для этой цели не пожалел общественной казны – выделил на игру аж четверть остававшейся у группы суммы и отправился вместе с другом в клуб в качестве сопровождающего лица.

В клубе было много народу, хотя игра шла всего на одиннадцати досках. Остальные бродили по залу, курили, общались и угощаясь разными напитками. Светозару объяснили, что для того, чтобы участвовать в воскресных турнирах, надо обратиться к директору клуба господину Миклушу. Это был известный, особенно в недалёком прошлом, шахматист; Светозар, ещё будучи студентом и готовясь к соревнованиям в Академии художеств, внимательно изучал его партии, но лично с ним прежде знаком не был. У него был особый стол – даже не стол, а кафедра с микрофоном и колокольчиком; здесь были разложены шахматные журналы, стоял хрустальный бокал с красным вином. За кафедрой на высоком табурете восседал крупный дородный господин, уже седой, важный, вальяжный. Снисходительно посмотрев сверху вниз на тоненького невысокого юношу (а Светозар, исхудавший после всех тюремных и после-тюремных приключений, в свои девятнадцать лет выглядел максимум на семнадцать), Миклуш сказал, усмехаясь:

– Хотите поучаствовать в турнире? Для этого нужно внести залог. Выиграете партию – получите его обратно в двойном размере; проиграете – соответственно ничего не получите.

– Деньги у нас есть, – важно сказал Жак.

– Это ещё кто? – удивился Миклуш. – Тоже игрок?

– Мой друг и болельщик. Разрешите ему присутствовать?

– Присутствовать никому не запрещаем. Какой залог вы готовы внести?

– Две сотни, – ответил Жак.

– Господа, прошу внимания, – возвысил голос Миклуш, обращаясь ко всем присутствующим. – Кто хотел бы сыграть партию с новичком – вот с этим юношей? Ставка – двести.

От группы курильщиков отделился щегольски одетый господин лет тридцати, напомаженный, надушенный, с сигарой в зубах.

– Я – с удовольствием. Только учтите, молодой человек – здесь не делают скидок на возраст.

– Ни о каких скидках не может быть речи, – ответил Светозар, усаживаясь за столик.

– Значит, плакали ваши денежки. Не пожалеете потом?

– Нет.

«Это мы ещё посмотрим, кто о чём пожалеет», – сказал про себя Жак.

Партия продолжалась всего лишь около двадцати минут. Потом щёголь застыл в задумчивости, потом спросил Миклуша, который стоял рядом, с интересом наблюдая происходящее на доске:

– Это что?

– Это – вы попались, – ответил Миклуш. – И что бы теперь ни сделали, следующим ходом он вам поставит мат.

– Ничего себе… – пробормотал щёголь. – Ладно, вот мои двести.

– Ещё партию? – спросил Жак.

– Нет уж, спасибо.

– Новичок выиграл, – громко сообщил Миклуш собравшимся. – Кто-нибудь ещё желает с ним сразиться?

Кампания с сигарами и бокалами потянулась в тот угол, где только что произошло неожиданное событие. На место щёголя уселся господин лет сорока, в пенсне и с короткой бородкой, сказал: «Ставлю триста!». Он играл значительно лучше щёголя, и партия, соответственно, продолжалась в два раза дольше, но результат был всё тот же: господин в пенсне получил мат. Наблюдавшие за поединком шахматисты удивлённо загудели.

– Однако!.. – сказал Миклуш. – Давненько я сам не играл в турнирах, но вы меня раззадорили. Ставлю пятьсот.

– Согласны, – сразу ответил Жак.

Вот это уже был очень серьёзный противник. Партия длилась около часа, вокруг их стола столпился весь клуб. Перевес склонялся то на одну, то на другую сторону, но в конце концов Светозар опять выиграл – и опять матом. Миклуш сначала не поверил своим глазам, долго изучал позицию, потом сказал:

– Надо же! Действительно – мат.

– Это случайность, – сказал кто-то из зрителей. – Не может быть, чтобы мальчишка…

– Хотите реванш? – спросил Светозар.

– Хотел бы, но у меня, к сожалению, нет с собой денег.  Если кто-нибудь мне одолжит…

– А давайте лучше без ставки, – предложил Светозар. – Когда не думаешь о деньгах, играть гораздо приятнее.

– Согласен, – кивнул Миклуш.

Вторую партию Светозар, сразу захвативший центр доски, выиграл за сорок пять минут. Зрители ахнули.

– Чёрт возьми! – пробормотал растерянно Миклуш. – Нет, это уже не случайность. Ещё одну?

Светозар сильно устал, но поглядел на старого шахматиста, и ему стало жалко – как-то неловко оставлять его с двумя сухими проигрышами, лучше бы закончить миром – и вновь стал расставлять на доске фигуры. Уверенно провёл дебют[4] и основную часть партии, но до эндшпиля[5] доводить не стал – сам предложил ничью. Миклуш удивился, подумал, заглянул в улыбающиеся глаза противника – и согласился. Развёл руками, спросил всерьёз:

– Вы что – гроссмейстер?

– Никаких званий не имею, – ответил Светозар, вставая из-за стола.

– Тогда объясните, откуда вы такой взялись.

– Мы с другом приехали из Нортбурга. Я очень люблю шахматы, в детстве и отрочестве много играл в турнирах разных уровней, но в последние годы не успеваю этим заниматься. К вам сюда зашли, честно говоря, прежде всего потому, что есть нужда поправить наши финансы. Но то, что удалось сыграть с вами – это для меня неожиданный подарок… – в моральном отношении, я имею в виду. Ведь в детстве я на ваших партиях учился. Партии Больших королевских турниров лет десять – двенадцать назад…

– Помню, помню, было дело. Я хотел стать чемпионом страны и упорно каждый год ездил за этим в Аристонию. Но неизменно оказывался на втором или третьем месте – первое железной хваткой держал Эдвард, Хранитель Главной библиотеки. Кстати, ваша манера игры и некоторые приёмы напомнили мне его. Вы с ним не знакомы?

– Изучал его партии, как и ваши.

– Понятно. Да, вы ведь не сказали, кто вы. Как вас зовут?

– Хочу сохранить инкогнито.

– Но надо же к человеку как-то обращаться. Называть вас «Новичком» при такой игре просто нелепо.

– Ну, тогда… Называйте меня «Путешественник».  Или «Студент», как вам больше нравится.

– Студент – так Студент. Вы у нас ещё появитесь?

– Через неделю придём обязательно, – деловито пообещал Жак.

– Через неделю, боюсь, никто не рискнёт с вами играть… Впрочем, есть одно предложение. Не хотите ли сыграть не с частными лицами, а с клубом?

– Каким образом?

– Провести сеанс одновременно игры на десяти досках. Вы ставите весь сегодняшний выигрыш – тысячу, клуб против неё – три. Для победы вы должны будете выиграть пять партий из десяти и не проиграть ни одной. На первой доске против вас буду я, на остальных – тоже, поверьте, игроки не слабые. Задача трудная, но, мне кажется, вам по силам. Рискнёте?

Светозар медлил с ответом – он колебался.

– Нам надо посоветоваться, – сказал Жак и потащил друга в сторонку, спросил: – Ты что? Сомневаешься?

– Да. Слишком большой риск.

– Да ну! Я слышал, несколько времени назад ты у нас на заводе проводил сеансы на пятнадцати досках одновременно, и у всех выигрывал.

– Там были простые любители, а здесь – опытные профессионалы. А у меня нет тренера. И с серьёзными противниками давно не играл. Проиграю – потеряем то, что сегодня заработали. Что тогда будем делать? Как я понял, денег у нас останется в обрез – только на обратную дорогу, и к золотоискателям в Сауфильд, как планировали, поехать уже не сможем, листовки, которые приготовил для них, придётся везти обратно. Обидно же!

– Если проиграешь – я наймусь подённо грузчиком на рынок или на вокзал: после тройной порции нортбургских котлет эта работа мне по силам. Как-нибудь не пропадём. Зато если выиграешь – получим сразу, в добавок к сегодняшней, целых три тысячи! Такие деньжищи! Сможем, наконец, купить печатный станок!

Этот аргумент решил дело: Светозар согласился. Условились, что сеанс состоится в следующее воскресенье, начало – в двенадцать часов дня.

Потом всю неделю, после утренних вылазок с раздачей листовок, Светозар отправлял Жака отсыпаться, Патрика с его губной гармошкой и флейтой – в городской парк (впрочем, там в будни гуляющих почти не было, собрать много денег не удавалось), а сам шёл в городскую библиотеку (в Вестерленде, в отличие от Нортбурга, этот очаг культуры чудом уцелел), брал несколько книг и журналов из шахматного отдела (в основном выпущенных в последние годы, когда он не имел возможности всерьёз заниматься шахматами) и погружался в изучение партий. К воскресенью он уже чувствовал достаточно уверенности в своих силах, хотя всё равно очень волновался.

В воскресенье к полудню клуб был набит до отказа: слухи о том, что в городе объявился таинственный шахматист-инкогнито по прозвищу «Студент», который неделю назад победил трёх игроков подряд, включая самого Миклуша, и сегодня будет давать сеанс одновременной игры, успели распространится в около-шахматной среде довольно широко. В ожидании начала сеанса публика интенсивно опустошала буфет. Участники игры стояли отдельной кучкой и поглощали чёрный кофе. Таинственный «Студент» вошёл в зал без пяти минут двенадцать, Жак следовал за ним, вручил Миклушу залог, тот положил эту тысячу рядом с уже приготовленными тремя на свой отдельно стоящий стол (Жак на всякий случай устроился возле него). Обменялись рукопожатиями, десять участников расселись за сдвинутые кружочком столы с шахматными досками. Светозар вошёл в круг. Сеанс начался.

«Теперь главное – не волноваться. Максимально сосредоточиться. Думать только о шахматах, о том, какая позиция в настоящий момент на каждой конкретной доске. Быстро считать ходы. Возможные варианты. Быстро и точно. Ни одной партии проиграть нельзя. И выиграть не меньше пяти. Справлюсь ли? Стоп. Никаких сомнений: они отвлекают. Никаких колебаний: они расслабляют. Я должен – значит, справлюсь. И точка. Не только мозг – весь организм как пружина, сжатая до предела. Так. Сделано пять ходов. Ситуация начинает проясняться. Что главная опасность – Миклуш на первой доске, это было ясно и раньше. На третьей тоже сильный противник. И на пятой… Похоже, и на девятой. Прямо как лучшие бетховенские симфонии… Тьфу! При чём здесь Бетховен? Не отвлекаться! Работать. Просто работать!» И он работал. Прошло полчаса. Вторая и шестая доски признали своё поражение и выбыли из игры. А вот на первой, у Миклуша, и на девятой обстановка складывалась не самым лучшим образом. Здесь надо не спешить, хорошо подумать… Внезапная яркая, как молния, белая вспышка ослепила его. Магний! Фотограф! Этого ещё не хватало!

Голос Миклуша:

– Что за безобразие! Кто посмел? Здесь запрещается фотографировать со вспышкой! А ну, живо – все журналисты отсюда вон! – и уже тихо: – Как только пронюхали? Я в прессу не сообщал.

– Они такие, – сказал кто-то из зрителей. – Где пахнет сенсацией – они всегда тут как тут. А у нас здесь этакое чудо – маленький гений объявился. Вот они и слетелись, как мухи на мёд…

«Вот это неожиданное осложнение. Засветился. Теперь возможны большие неприятности… Так. Не думать об этом. Сейчас не думать. Сейчас – только шахматы. Только безошибочные ходы…»

Время шло, но он давно потерял ему счёт – реальному времени. Одна за другой выбывали с матом седьмая, четвёртая, восьмая доска. «Пять побед есть. Полдела сделано. Теперь главное – из пяти оставшихся партий ни одной не проиграть. А усталость уже сказывается. Начинает болеть голова. Виски и лоб. Превозмочь это. Отодвинуть. Сдался шахматист на десятой доске. Осталось четверо – самых сильных. Противник на третьей тоже вскоре выбыл: не успел сделать свой ход. (Сеанс одновременной игры проводился без часов, но с условием, что каждый участник должен сделать свой ход до того, как к нему в очередной раз подойдёт сеансёр. Участник за третьей доской к середине игры стал не успевать. Светозар дал ему возможность подумать, прошёл мимо раз, другой, но бедняга застрял надолго, в конце концов махнул рукой и вышел из-за столика.) Очень хорошо. Осталось трое. На пятой положение, похоже, выигрышное. Ага, пятый это понял, мата ждать не стал – положил своего короля. Отлично. Теперь двое, самых сильных. Здесь – не рисковать, играть только на ничью. На девятой противник рванул в атаку. Что это? Неужели он зевнул? Не торопиться, просчитать ещё раз. Да: ошибся, зарвался. Думаешь – раз я на пределе сил, то со мной можно так рисковать? Сейчас получишь! Ага, понял! Это что же – смахнул фигуры с доски? Понятно, раздосадован, но серьёзные шахматисты так не делают… Мелькнуло в памяти – как давным-давно Златорог… Об этом вспоминать не надо. И о том, что случилось после – тем более. Так. Остался один Миклуш. Здесь положение практически равное. Есть небольшие шансы на успех, но это надо много работать…»

Миклуш улыбается. Встаёт:

– Предлагаю ничью. И поздравляю: вы выиграли у клуба. Разбили нас наголову: девять побед из десяти! Честно скажу: такого разгрома я никак не ожидал. Поздравим юного гения…

Шквал аплодисментов. Болельщики улыбаются. Клуб проиграл – но они улыбаются! Всё кончено. Победа. Справился. Только сейчас он осознал это – и сжатая до предела пружина распрямилась. Шахматные столики, стены, улыбающиеся лица – всё поплыло перед глазами…

Чья-то рука подхватила под локоть; голос Миклуша:

– Быстро дайте стул… Парень, ты как?

– Ничего… Я в порядке.

– Оно видно. Кто-нибудь, принесите ему из буфета бокал хорошего красного вина.

– Я… спиртного… не пью… совсем…

– Но сейчас – надо.

– Нет…

– Ладно, тогда горячего чаю – покрепче и послаще!

Подскочил Жак:

– Ну что? Живой?

Улыбнулся:

– Живой.

«А они всё аплодируют. Хоть бы перестали… Так голова болит…»

Жак:

– Ну вот, а ты сомневался. Я-то был совершенно уверен… Вот чай. Пей давай, только не обожгись – горячий.

От чая сделалось совсем хорошо. Силы возвращаются. Голова, правда, всё ещё болит, но перестала кружиться.

Миклуш придвинул себе стул, сел напротив:

– С формальной стороны я поступил неправильно, некорректно – предложил ничью, когда у вас было небольшое позиционное преимущество. Но – такое небольшое, что развивать его пришлось бы не меньше получаса. А у меня возникло предчувствие, что через десять минут вы можете свалиться на пол. Голова у вас работает прекрасно, но тело явно слабовато. А шахматы, серьёзные, публичные шахматы – вы должны это понять – не только замечательная интеллектуальная игра, не только высокое искусство, но это прежде всего спорт. Успешный игрок – это не только сильный ум, но и хорошо тренированный организм. Чтобы побеждать в турнирах, шахматист должен быть в хорошей спортивной форме. У вас она не то, что плохая – вообще никакая. Вы сильно истощены, явные признаки малокровия. Плохо питаетесь, недосыпаете – верно? Это просто недопустимо. Сейчас у вас есть деньги – займитесь своим здоровьем. Пройдите медицинское обследование. Надеюсь, ничего серьёзного у вас не найдут, но надо будет изменить образ жизни. Не переутомляться. Хорошо питаться. Спать не меньше восьми часов в сутки. Регулярные ежедневные прогулки и физические упражнения совершенно обязательны. Тогда через несколько месяцев вы сможете с блеском участвовать в соревнованиях любого уровня. Я готов предложить вам свои услуги в качестве тренера и антрепренёра.

– Я не собираюсь выступать.

– Почему?

– Есть дела поважнее.

– Зарываете талант в землю. А талант у вас большущий. Я бы даже сказал – гений… Вам надо играть в турнирах. В отечественных, в международных… Гроссмейстером станете без проблем. Всё у вас будет – и слава, и деньги… Опять же – на первых порах я чем смогу – помогу.

– Спасибо. Вы и сейчас уже помогли. А турниры… может, потом когда-нибудь. Сейчас думать об этом просто некогда.

Домой – до гостиницы – они всё-таки не шли, а ехали: Жак расщедрился на извозчика. Патрик, которого оставили сторожить вещи, ужасно волновался, до их возвращения буквально не находил себе места.

– Ну, как? – спросил он, как только друзья возникли на пороге.

– Полная победа! – возвестил счастливый Жак. – Все четыре тысячи у нас в кармане!

– Это замечательно, да только Светик бледный до синевы…

– Это ничего, я скоро оправлюсь. Только полежу часок, а то голова разламывается – лоб и виски.

– Конечно, полежишь, только поешь сначала: сегодня на обед замечательная солянка – то есть капуста с грибами. Жак, не кривись – тебе я взял говяжьи котлеты.

Солянка и правда была вкуснейшая, а Светозар тушёную капусту (да ещё с грибами) очень любил, но сейчас проглотил с трудом две ложки и сразу полез, одетый, на кровать: сон требовался в первую очередь. Патрик принялся расспрашивать Жака о подробностях сегодняшнего события и бурно радоваться результату.

– Одно плохо: фотограф. Если фото Светика появится в газетах – сам понимаешь, чем это грозит.

– Да понимаю – надо поскорее отсюда драпать. Но мы этой ночью планировали сходить ещё на один карьер, для него и сотню листовок оставили. Возле него – доменные печи, так что объект важный.

– Важный-то важный, но, сам понимаешь – после сегодняшнего Светику надо как следует отдохнуть.

– Конечно. Он будет отсыпаться, а со мной пойдёшь ты. Что загрустил? Не нравится?

– Не то, чтобы, но… Непонятно, где мы будем ночевать. Вдруг нас никто в посёлке не пустит даже на сеновал?

– А ночевать – в смысле, спать – нам этой ночью вообще не придётся, – отозвался проснувшийся Светозар, принимая сидячее положение. – Идти далеко, думаю, будем в пути до утра. И, разумеется, с Жаком пойду, как обычно, я.

– Но тебе же надо отдохнуть…

– Уже отдохнул. Где там моя капуста? Её никто не съел?

– Нет, конечно: вот, тебя дожидается.

– Отлично: я в самом деле основательно проголодался. Жак, я готов с тобой поделиться: нам ведь скоро в путь.

– Да, но только я что-нибудь другое себе найду. А ты давай, ешь свою солянку. Кстати, хлеба нам неплохо бы взять с собой.

– По пути купим, а этот оставь Патрику. Ну всё. Я готов. Только переодеться надо – и вперёд.

До цели добрались на два часа раньше, чем следовало: когда впереди из тумана выступили силуэты доменных печей, было ещё только полтретьего ночи. Вокруг простиралась степь, высокая густая трава пожухла, на корню превращаясь в сено. Решили пару часов на ней поваляться. Отошли метров на двадцать от дороги, к небольшому, заросшему кустами пригорку, улеглись. Жак сразу нырнул в сон, как в омут. Светозар крепился, понимая, что, если уснут оба, их ночной поход окажется напрасным: скорее всего, проспят пересменку. К тому же тревожные мысли о фотографии, сделанной в шахматном клубе, и возможных последствиях этого не давали расслабиться.

Раздача листовок на этот раз была чрезвычайно удачной: записали имена и адреса семи новых товарищей: трёх – с карьера, четырёх – из доменного цеха. Возвращались в приподнятом настроении: пока шли по безлюдной местности, на радостях пели революционные песни. До города добрались около полудня. Ещё не дойдя до гостиницы, повстречали мальчишку – продавца газет, тот размахивал листком «Вестерлендских новостей», выкрикивая главные темы номера. И первое, что услышали друзья, было – как они и опасались:

– Сенсация: появился юный шахматный гений! Нашему городу принадлежит честь открытия новой звезды!

Купили газету. Так и есть: на первой полосе статья о сеансе одновременной игры и фото героя дня крупным планом, правда, в профиль, но вполне узнаваемое. Светозар надвинул кепку на самый нос, до гостиницы, несмотря на усталость от долгого пути, мчались бегом. Патрик ещё ничего не знал – он лежал одетый на кровати и сочинял стихи. Когда в комнату ввалились запыхавшиеся друзья, муза испугалась и улетела, поэт сразу вскочил:

– Что случилось? За вами погоня?

– Пока ещё нет, но… – Светозар протянул ему газету.

Патрик посмотрел – и набросился на Жака:

– Ну вот! Это из-за тебя! Жадность одолела! Ограничились бы одной тысячей – и ладно, а теперь всю свору гончих на него спустят!

– Да я же как лучше хотел! Грех было упустить такую возможность! Ведь четыре тысячи! Наверное, даже на печатный станок хватит.

– Может и хватит, а что толку, если Светика заберут… и нас вместе с ним!

– Ну это ещё бабушка надвое сказала – заберут или нет. С деньгами, кстати, от преследования уйти легче. А ты со своей дудкой много заработал?

– А ты со своей гитарой?

– Ребята, не ссорьтесь, – сказал отдышавшийся Светозар. – Тут я виноват больше Жака: нечего было соглашаться.

– Но он же на тебя давил!

– Окончательное решение было, всё равно, за мной. Теперь надо думать, как грамотно себя вести. Возле гостиницы и внутри её мы сейчас никого не встретили, да и вообще я здесь появлялся редко: мы с Жаком больше по сеновалам. Это хорошо. Номер, опять же, на вас двоих, я в книге постояльцев не записан, так что меня здесь как бы нет – это тоже хорошо. Уехать сегодня мы не сможем – сегодня вечером последняя встреча с товарищем Аскольдом: надо передать ему координаты тех семерых, с кем мы утром установили контакт. Учитывая новые обстоятельства, Жак на эту встречу пойдёт без меня. Кое-какие дополнительные инструкции для Аскольда я напишу, ты ему передашь. После этого – на вокзал: купишь четыре билета…

– Четыре? – нахмурился Жак.

– Объяснишь, что пассажиров двое, но хотят занять всё купе. Чтобы вас не беспокоили посторонние. Билеты на ночной или самый ранний утренний поезд.

– А куда едем-то? Домой?

– Нет, как и планировали – в Сауфильд.  У нас ещё тысяча листовок специально для рабочих золотых приисков. И о Республике Равных сотни полторы осталось. Не везти же обратно?

– Послушай, но тебе появляться на людях крайне опасно. Может, в Сауфильд – мы с Патриком, а ты сразу – в Изумрудный Замок?

– Нет, я с вами. В Нортбурге и Вестерленде мы видели на стенах плакаты с моими портретами и с обещанием награды за выдачу? Нет. Меня искали только в столице, до провинции информация не дошла, а потом наверху решили, что я за границей…

– Ну вот теперь узнают, что ты здесь.

– Это ещё когда узнают: газета сугубо местная. Скорее всего, к нашим врагам в столице она тоже попадёт, но едва ли очень скоро. А когда попадёт – станут искать меня здесь, а я буду уже в Сауфильде.

– Логично, – согласился Патрик. – Так и поступим.

– Ладно, – кивнул Жак, – я тоже «за». Тем более, отпускать тебя в сторону столицы одного, без охраны, как-то тревожно. Я же всё-таки твой телохранитель.

Все дружно посмеялись последнему замечанию, потом ночные путешественники легли отсыпаться, а Патрик отправился в город – в парк и не только – погулять, купить продуктов на дорогу и разведать обстановку.

Дальше всё шло точно по намеченному Светозаром плану. Жак встретился с Аскольдом, купил билеты на поезд – на три часа ночи. Из гостиницы ушли без проблем, на вокзале подозрительных личностей тоже не встретили. Устроились в четырёхместном купе со всеми удобствами. Светозар сразу влез на верхнюю полку, прикрылся газетами, друзья загородили его мольбертом, саквояжем и большой папкой с бумагой для рисования: если в купе заглянет кондуктор или ещё кто-то посторонний, то, теоретически, не должен заметить третьего пассажира. Остаток ночи проспали, утром Жак сходил за чаем и вместе с Патриком плотно позавтракал; Светозар от еды и даже от воды отказался – так больше шансов, что не возникнет острая необходимость вылезать из убежища. Потом Жак развлекал друзей своим творчеством – пел песни под гитару. Путешественники чувствовали себя в относительной безопасности, и им было хорошо.

А в это время Адульф пребывал в самом мрачном расположении духа, потому что, едва проснувшись, получил телепатический сигнал от Черномага – тот настоятельно просил его без промедления зайти к нему в его башню.

Сославшись на срочные дела, Адульф оттянул визит насколько мог. Хотя весь королевский дворец, благодаря присутствию Черномага, был, как шатром, накрыт плотным облаком тёмной энергии, и его обитатели давно к этому привыкли – чувство дискомфорта, неизбежно возникавшее при попадании сюда даже у людей далеко не светлых, со временем притупилось – но в башне и особенно в кабинете Черномага это энергетическое поле было таким сильным, что находиться там Адульфу было неприятно. Однако после повторного телепатического напоминания пришлось, всё-таки, туда идти.

– Поздравляю, – сказал Черномаг с усмешкой, когда Адульф вошёл в его кабинет. – Наша пропажа нашлась.

– Не понял, – Адульф опустился в кресло у двери – подальше от Черномага.

– Сейчас поймёте. Подойдите-ка сюда и посмотрите, – Черномаг взял своё зеркало, провёл по нему рукой, что-то написал пальцами на экране. – Один из моих людей утром сообщил, что в Вестерленде, в местной газете, появилась некая любопытная статья с ещё более любопытной фотографией. Вот, полюбуйтесь: это прямо на первой полосе. Наш якобы эмигрант. Я же предчувствовал, что он не уехал, а с письмами из Италии была какая-то хитрая уловка. Сидел где-то затаившись, а теперь объявился в Вестерленде, и уже до того осмелел, что сеансы одновременной игры даёт в местном шахматном клубе.

– Видно, с деньгами большие проблемы – потому и осмелел, – предположил Адульф. – Другое непонятно – зачем его понесло в Вестерленд?

– Там в окрестностях разработки железной и медной руды, главное – доменное производство. Там много рабочих – рудокопов, металлургов. Наверняка к ним подбирается. Понимает, в чём для нас главная опасность.

– Я немедленно дам указание вестерлендской полиции…

– Этого недостаточно. Надо срочно отпечатать плакаты с его портретами – большой тираж, не только для Вестерленда, но и для всех городов, где есть крупные промышленные объекты – и разослать по городским полицейским управлениям. Надпись крупными буквами – «Особо опасный государственный преступник. За сведения о нём – десять тысяч, за поимку – пятнадцать…» Нет, лучше так: «Кто доставит его в полицию живым или мёртвым…»

– Ни в коем случае, – возразил Адульф. – Захватить его надо обязательно живым. Труп не сообщит нам, кто входит в этот его Тайный революционный комитет.

– Он и живой не сообщит.

Адульф усмехнулся:

– Палачи его величества кому угодно развяжут язык.

– Он прошёл испытание близостью смерти, почувствовал её ледяное дыхание – но своих сообщников не выдал.

– Допустим. Но королевский «Музей инквизиции» – это нечто такое, что…

Черномаг бросил на собеседника взгляд, от которого тот невольно съёжился.

– Взять живым может оказаться гораздо сложнее, чем пристрелить. А уничтожить мальчишку надо как можно скорее. Вы не представляете, как он опасен. Он – протосветоч огромной потенциальной силы. Я сам убедился.

– Это когда же?

– Когда он был в тюремном госпитале. В самую последнюю ночь. Я понял, что вам придётся всё-таки отдать приказ об его освобождении, и решил рискнуть – навестил его.

– Каким образом?

– Путём телепортации. Материализовался в образе санитара. Попытался воздействовать направленным лучом, но он не пробился через защитное поле.

– Через что?

– Через поле его светлой энергии. Оно окружает его как кокон. Сначала он счёл меня бредовым видением, потом что-то почувствовал и весь напрягся – поле так усилилось, что я чуть не получил ответный удар. Пришлось спешно развоплощаться.

– Но вы же говорили, что раньше тридцати лет дар не проявляется.

– А я и не утверждаю, что он уже стал настоящим светочем. И очень надеюсь, что не станет. Но его энергия уже сейчас чрезвычайно сильна и стопроцентно чиста. Обычно у людей, даже очень светлых, даже у потенциальных светочей, она имеет небольшие тёмные примеси – это нормально: человек есть человек, он не может не грешить, хотя бы по мелочи. У него примесей нет. Абсолютно чист. Может быть, ещё и потому, что вообще никогда не пробовал настоящего вина и мяса убитых животных. Так или иначе – это случай уникальный. С точки зрения науки понаблюдать, как он будет развиваться, было бы, конечно, интересно… Но очень уж опасно. Поэтому лучше прервать этот процесс.

– Он что, может воздействовать на отдельных людей и толпу, как его отец в последний день жизни?

– Нет, пока, к счастью, нет. И возможностью общаться телепатически не обладает. В течение ближайших десяти лет он дара светоча получить не должен. Так по обычному правилу. Но нет правил без исключения…

– Тогда чем он опасен в настоящий момент? Только своим энергетическим полем?

– Да. Но это не так уж мало.

– И чем нам может навредить это поле?

– Ну, для обычных средних людей, в которых светлое и тёмное намешано в равных, примерно, долях – особенно ничем: они почти не чувствительны к этой энергетике. У преимущественно тёмных – у вас, например – при общении с ним может испортиться настроение, разболеться голова. У преимущественно светлых поднимется тонус, прибавится сил. Но то – люди. А я – другое дело: для меня светлая энергия в такой концентрации крайне опасна. Она жжёт, понимаете – жжёт! Воздействовать на него бесконтактно, направленным лучом, как было четырнадцать лет назад, я уже не смог, понимаете это? Прямым контактом – положив руку ему на голову или на сердце – наверное, убил бы, но сам мог получить серьёзную травму. Поэтому, повторяю: с ним надо покончить как можно скорее. Отдайте приказ: если не удастся его арестовать, но будет возможно убить – пусть стреляют на поражение. В этом случае грубое физическое воздействие будет эффективнее энергетического.

– Ладно, так и сделаю, – сказал Адульф и спешно покинул кабинет Черномага.

На лестнице, где концентрация чёрной энергии была ближе к привычной ему общедворцовой, перевёл дух. «Двадцать тысяч за живого или пятнадцать за мёртвого… За этого молокососа. Парню всего девятнадцать лет. Неужели он действительно так опасен? Или старый волшебник преувеличивает? Вообще-то он редко ошибается. Жаль, если не удастся допросить мальчишку. Но тут уж как повезёт».

В Сауфильд поезд прибыл рано утром.

Кондуктор крайне удивился, когда из купе, в котором он видел двоих пассажиров, вышли трое, но оплачены были четыре места, так что возразить было нечего. Светозар благоразумно загримировался – приклеил усы и баки, надел тёмные очки. Оставив вещи на вокзале в камере хранения, путешественники налегке – с одним почти опустевшим саквояжем – отправились на разведку.

Железнодорожная станция находилась на возвышенном месте, а город – внизу, в долине, и друзья, глядя на него сверху, сначала не поняли, что именно представилось их взорам: вот большой собор и ещё три церкви с крестами, вот несколько высоких зданий – очевидно, правительственные и общественные, всё остальное – вроде огромный парк: зелёный ковёр травы, живые изгороди кустарника, пышные клумбы с цветами… А жилые дома где же? Спустились вниз и поразились необыкновенному зрелищу: дома – здесь, одно-двухэтажные, с плоскими крышами, а на крышах как раз – буйная растительность: слой земли, на нём трава, кусты и, скорее всего, клумбы. Улицы такие узкие, что местами виноградные лозы перекидываются с одной крыши на другую. Что бы это значило? Светозар вспомнил, что однажды, копаясь на полках в библиотечном подвале, наткнулся на брошюру о Сауфильде: там говорилось, что этот город возник из посёлка старателей-золотодобытчиков; землю в этих краях считали всю сплошь золотоносной и стремились занять под жильё как можно меньшую площадь. Строить высокие здания золотобытчики не умели, поэтому сэкономили на ширине улиц: все постройки – впритык друг к другу, никаких бульваров, парков и зелёных насаждений. При Республике Равных архитекторам пришла в голову интересная мысль: чтобы не перестраивать весь город заново, тщательно отремонтировали водонепроницаемым материалом крыши домов, потом привезли на них плодородную почву и устроили мини-скверики: и горожанам есть где отдохнуть, и атмосфера обогащается кислородом.

– Какое интересное решение, – заметил Патрик. – Прямо как висячие сады Семирамиды.

– И очень для нас полезное, – прибавил Светозар. – Естественная защита от Черномагова Зеркала. В любом доме можем жить и общаться без помех. Поэтому имеем все основания задержаться здесь по…

Он хотел сказать «подольше», но запнулся, увидев на стене ближайшего дома плакат: пресловутый портрет «опасного государственного преступника» и щедрые посулы доносчикам: за информацию о местонахождении означенного лица – десять тысяч, за поимку живым – двадцать, за мёртвого – пятнадцать…

– Ого! – тихо сказал Патрик. – Они готовы заполучить тебя хоть мёртвым – вот как боятся.

– Ничего, – проглотив комок в горле, прошептал Светозар. – Я с усами и в очках сам на себя не похож.

– Тут ещё приписка: «Особая примета: рост не выше 155 сантиметров», – мрачно заметил Жак. – Так что на грим не больно надейся.

– Кстати, за нами уже наблюдают, – прибавил Патрик. – Вон там дворник с метлой. Пошли скорей отсюда.

– Скорей – нельзя, – поправил Светозар. – До угла идём обычным шагом – словно этот плакат нас не касается.

Так и сделали. Завернув за угол, помчались во всю прыть. Потом ещё четверть часа петляли по городу, чуть не на каждом шагу натыкаясь на плакаты с портретами. Сауфильд постепенно оживал: на улицах появлялось всё больше спешащих на работу людей.

– Что будем делать? – спросил Жак. – Бродить по городу становится небезопасно.

– И в гостиницу соваться нельзя, – сказал Светозар. – Наверняка хозяева все предупреждены и будут особо внимательны к приезжим. Можно зайти в кофейню, но там тоже долго не просидишь.

Однако ничего другого не оставалось. Небольшое кафе нашли быстро; в этот ранний час посетителей там было мало – только один мужчина средних лет с проплешиной на затылке сидел у окна и читал газету. Друзья заняли столик в углу, заказали по большой чашке кофе с молоком и по булочке с изюмом: для подкрепления сил то и другое было очень кстати.

– Похоже, здесь мы не задержимся, – тихо сказал Жак, проглотив кусок булки. – Светик, ты можешь возражать сколько угодно, но обработку приисков надо отложить: слишком велика опасность. Теперь тебе надо надолго затаиться в надёжном месте – в Изумрудном Замке или под крылышком у Дедала. Сидеть смирно и носа на улицу не высовывать. Да, оставшиеся листовки придётся увезти обратно, но тут уж ничего не поделаешь – пригодятся в другой раз.

– Жак прав, – подхватил Патрик. – Нам пора возвращаться. Тем более, у меня каникулы скоро кончаются. Я могу, конечно, опоздать в Университет на неделю-другую, хоть это и очень нежелательно – могу пропустить несколько лекций. Я так и поступил бы – я даже и не хотел говорить вам о начале учебного года, но раз уж обстоятельства складываются таким образом…

Светозар мрачно кивнул.

– Теперь главная задача – как побыстрее отсюда смотаться, – продолжал Жак. – И прямым путём домой. Лучше сегодня же днём.

– Дневных поездов на Эгалитерию нет, – сказал Светозар. – Я на вокзале посмотрел расписание – на всякий случай. Единственный – в десять часов вечера.

– Где будем отсиживаться? – спросил Патрик.

– Естественно, в библиотеке.

– Если она здесь есть, – уточнил Жак. – Пойду поинтересуюсь у хозяина.

Сходил и вернулся обескураженный:

– Ни публичной библиотеки, ни кинотеатра.

– Медвежий угол, – вздохнул Светозар.

– Ребята, осторожно, – прошептал Патрик. – Вон тот мужчина у окна уже несколько минут нас внимательно разглядывает. Прикрылся газетой, но в ней дыра.

– Ясно, – сказал Светозар. – Кофе мы допили. Быстро уходим. Булки дожуём на ходу.

– Как же так? Я заказал вам по винегрету и себе яичницу, – огорчился Жак. – И, главное, уже оплатил.

– Ничего не поделаешь, безопасность дороже. Пошли.

Вышли на улицу, завернули за угол дома, увидели дверь какого-то магазина (как выяснилось, цветочного), быстро заскочили в неё. Пока Патрик изучал душистый товар, Жак подошёл к окну. Через несколько минут мимо окна пробежал плешивый посетитель кофейни, потом с ещё большей скоростью промчался обратно.

– Ишь, мечется, гад, – пробормотал Жак сквозь зубы. – Как же много желающих получить большие деньги на халяву… Идём отсюда, пока он не догадался, куда мы делись.

Вышли из магазина, быстро миновали несколько улиц. Светозар немного запыхался. Пришлось остановиться.

– И куда же мы теперь? – спросил Жак.

Патрик вдруг засмеялся:

– А вот сюда.

Они стояли перед дверью небольшой бани.

– Только вести переговоры с хозяином буду я, – прибавил студент.

Вошли. Хозяин встретил их с поклоном:

– Что господам угодно?

– Снять ваше заведение на несколько часов, – с важным видом заявил Патрик. – У меня сегодня день рожденья. Традиционно его я всегда провожу с друзьями в бане. У вас же есть бассейн и парилка?

– Конечно. И в качестве дополнительной услуги могу предложить стирку белья.

– Отлично. Я арендую всю баню, чтобы никто нам не мешал.

– Только на вторую половину дня у меня уже есть заказы. После пяти часов по полудни…

– Пусть так. До пяти мы у вас отдохнём. Через час подадите завтрак – две котлеты, три овощных салата, жареный картофель с луком и зеленью. Никакого пива – напитки только безалкогольные: соки или морсы. Это найдётся?

– Найдётся. Желаете что-то для развлечения? Карты или…

– Или: шахматы. У вас имеются?

– Да.

– Отлично. Сколько с нас?

– Если всё вместе, и со стиркой белья – то пятьсот…

Жак тихо охнул, но заплатил.

Помещение внутри оказалось довольно большим, основную часть его занимал бассейн, с одной стороны его тянулась длинная мраморная скамья, с другой – ряды душевых кабинок (к великой радости Светозара, они были с дверцами, запиравшимися на шпингалет), в дальнем торце зала была дверь в парную, в противоположном, у входа – раздевалка.

– Светику в парную нельзя, – деловито распорядился Жак, – у него недавно были проблемы с сердцем.

– Невроз, скорее всего, – заметил Светозар. – Ничего опасного. Впрочем, я в парилку не собирался.

– Правильно, лучше не рисковать, – сказал Патрик. – А мы с Жаком будем париться по очереди, чтобы контролировать ситуацию – не хотелось бы, чтобы хозяин осматривал наши вещи.

Светозар убрал накладные усы с баками и очки в специальную коробочку, которую засунул в карман брюк. Тяжело вздохнул – ничего не поделаешь, надо раздеться. Разделся и быстро заскочил в ближайшую душевую кабинку. Подставил себя под струи тёплой воды. О, какое блаженство! И мыло пахнет розовым маслом. Вот ты уже и чистый со всех сторон, и голова тоже, а выходить не хочется – так бы и стоял под душем часами… Впрочем, выходить пока действительно нельзя – надо дождаться, когда служитель принесёт завтрак и уйдёт (Патрик обещал просигналить).

Служитель принёс большой поднос с едой и напитками, потом ещё сбегал за шахматами и забрал бельё в стирку. Всё: больше чужие здесь не появятся. Патрик постучал в дверцу кабинки:

– Вылезай, теперь можно.

Светозар вышел, по уши завёрнутый в простыню. Патрик уже был в парилке, а напарившийся Жак, охая от наслаждения, плескался в бассейне.

– Светик, давай сюда! Здесь так здорово!

Светозар покачал головой. Сел на мраморную скамью, раскрыл шахматную доску, стал расставлять фигуры. Из парилки появился малиновый Патрик, задрапировавший на себе простыню наподобие римской тоги.

– Пэтси, давай сюда! – раздалось опять из бассейна.

– Попозже, – сказал студент. – Я не любитель таких перепадов температур. Сейчас больше всего хочу пить.

Он наполнил морсом три бокала. Один вручил Светозару, другой – Жаку, проворно приплывшему к этому бортику бассейна.

– Ну что, братцы – за благополучное возвращение! – Произнёс Патрик самый актуальный в их положении тост. – Жак, вылезай оттуда – будем завтракать.

– Сейчас. Подайте мне моё полотенце и простыню.

Вегетарианцы ограничились салатом и жареным картофелем, Жак в дополнение к этому умял две мясных котлеты. Потом Патрик и Жак играли в шахматы (Патрик был сильным шахматистом и выигрывал раз за разом; у Жака было гораздо меньше знаний и опыта, но гораздо больше упрямства: он даже при очевидности поражения не желал сдаваться, и его оставшийся совсем без свиты король бегал в конце партии по доске до тех пор, пока его не зажимали в углу неминуемым матом). Светозар обнаружил на стенке фен и высушил волосы, хотел одеться, но бельё было ещё в прачечной – пришлось остаться в простыне. Сходил в раздевалку, вытащил из кармана брюк карандаш и записную книжку, вырвал из неё листок, устроился в уголке и начал набрасывать эскиз будущей карикатуры. Дело, однако, не заладилось – убрал бумагу с карандашом, подошёл к друзьям – понаблюдать за ходом партии. Он старался не подавать вида, что волнуется, но на самом деле нервничал; чтобы успокоиться, стал прогуливаться вдоль края бассейна.

– Господа, вот ваше бельё, – произнёс незнакомый голос. – Я кладу его здесь на скамью. Уже выстирано, высушено и выглажено…

Тут раздался громкий всплеск – Светозар прямо в простыне плюхнулся в бассейн. Служитель ахнул и бросился было помогать, но Патрик его остановил:

– Не надо! Уйдите! Мы его сами вытащим!

Вытащили, похлопали по спине, чтобы помочь откашляться. Потом все долго смеялись – в том числе и сам «пострадавший».

– Я только услышал: «бултых»! – заливался Жак. – Светик, ты что, оступился?

– Нет, конечно. Но нельзя же было допустить, чтобы он увидел мою физиономию без грима! Вот только теперь голову сушить придётся заново. К счастью, фен здесь хороший.

В пять часов дня троица благополучно покинула стены гостеприимного заведения. Жак отправился на вокзал за билетами, его спутники остались пока в городе. Встретиться условились в половине десятого у вокзальной кассы.

– В нашем распоряжении больше четырёх часов, – сказал Патрик. – Ну, учитывая дорогу до вокзала – допустим, три с половиной. Что будем делать? Может, повторим? (Они как раз оказались возле другой бани). Лично я получил большое удовольствие…

– Ни в коем случае. Да и не получится – наша казна у Жака; у меня лично в кармане только немного мелочи.

– Тогда куда пойдём?

– Жаль, что здесь нет библиотеки. Но наверняка есть книжные магазины – там нас вряд ли будут искать.

Остаток дня они благополучно бродили по книжным лавкам, Светозар даже отыскал и приобрёл недорого пару книг, изданных во время Республики Равных – их он не находил в Эдвардовой Библиотеке. Патрик очень удивился, увидев, что одна из них – сборник народных сказок.

– Видишь ли, – объяснил Светозар, – народные сказки ведь всегда печатаются в чьём-то переложении. И я заметил – те, что были изданы в то доброе благородное время, несут на себе печать этого благородства и доброты. Подлинники часто более жестоки; пройдя через руки писателей той поры, они становятся гуманнее и, я бы сказал, социально заострённее. Становятся истинно мудрыми. Это – печать более высокого общественного сознания. Сейчас такого не выпускают. Но время придёт – Республика Равных вернётся. Тогда и пригодятся эти маленькие шедевры. Очень важно, чтобы они не пропали, не затерялись в потоке современного литературного хлама. Эдвард сохранит их для новой высокой эпохи.

В начале десятого, поднимаясь на холм к железнодорожному вокзалу, двое друзей встретили третьего не у билетной кассы, а гораздо раньше – метрах в ста от неё, на дороге.

– Счастье, что мы не разминулись. Почему ты здесь? – удивился Светозар.

– Потому что там на вокзале – тот плешивый из кафешки. К счастью, он на меня не среагировал: толи не заметил, толи не узнал. И несколько полицейских прогуливаются по перрону. Хорошо, что билеты и продукты на дорогу я купил заранее.

– Опять, надеюсь, отдельное купе? – уточнил Патрик.

– Конечно. Хотя это настоящее разорение, что мы творим – особенно с сегодняшней баней – но безопасность прежде всего.

– Что отдельное купе – это хорошо, – сказал Светозар. – Вопрос в другом – как до него добраться. Давайте разделимся. Жак, дай нам с Патриком по билету. Так: вагон пятый, купе номер одиннадцать. Понятно. Теперь надо хоть немного изменить внешность. Купить другую одежду уже не успеем, но я сниму свою блузу, она приметная – а вечер тёплый, можно и в одной рубашке, никто не удивится. Патрик, ты тоже сними свой пиджак, и уж обязательно развяжи бант. И давай поменяемся шапками: я тебе мою кепку, мы мне свою шляпу. Пиджак и блузу положим в саквояж. Я его возьму, а вы заберёте вещи, оставленные на вокзале, хорошо?

– Нормально, – сказал Патрик. – но ведь так получится, что ты больше рискуешь: саквояж этот тип мог запомнить, а с твоим мольбертом, папкой, гитарой и вещмешками он нас не видел.

– Не имеет значения. У кого ключ от ячейки камеры хранения? У тебя, Жак?

– Да.

– Тогда вот что: за вещами подойдёте вместе, но потом разделитесь: сначала один подойдёт к вагону, а другой – через пять–семь минут. Я подойду последним. Сколько сейчас точно времени?

– Ровно полдесятого, – ответил Патрик.

– Я без часов, а они мне очень понадобятся – мне особенно надо быть точным.

– Возьми мои.

– Спасибо, Патрик. Ну всё. Идите вперёд. Встретимся в купе.

Жак и Патрик ушли, Светозар десять минут постоял, подождал, потом тоже стал подниматься по тропинке к вокзалу. У входа увидел цветочницу, поколебался несколько секунд, потом вытряхнул из кошелька всю остававшуюся там мелочь – её как раз хватило на букет некрупных роз. Благополучно прошёл через здание вокзала, вышел на перрон. Посмотрел на часы – да, пора: без трёх минут десять. Запустил нос в букет – как бы для того, чтобы насладиться его ароматом, быстрым шагом двинулся по перрону. Где там пятый вагон?  Ага, вот он, следующий. И, надо же – перед дверью топчется полицейский. Один за другим пассажиры входят в вагон, но на перроне ещё остается небольшая очередь. Предпоследняя в ней – молодая пассажирка с ребёнком: девчушка лет двух с небольшим цепляется за юбку матери, плачет, просится на ручки, но у женщины обе руки заняты – в одной чемодан, в другой корзина. Малышка кричит всё сильнее. Кажется, удача: можно попытаться проскочить в вагон и одновременно сделать доброе дело. Светозар подбежал к пассажирке.

– Я вам помогу. Дайте-ка мне чемодан и корзину, возьмите ребёнка на руки.

– О! Да благословит вас бог!

– Вот, возьмите ещё эти цветы, а то я боюсь их испортить. Можете дать их девочке, пусть подержит.

Женщина подхватила ребёнка с цветами, Светозар взял её поклажу – ух, и тяжёлый же чемодан! Со стороны всё выглядит более чем естественно: молодой супруг задержался, чтобы купить цветы любимой, отдал их ей, взял вещи – семья воссоединилась. У полицейского не возникло никаких сомнений. Светозар оказался в вагоне.

– Какое ваше купе?

– Третье.

– Вот оно. Заходите. Чемодан и корзину – куда? Под нижнюю полку?

– Да.

– Поставил. Всё. Доброго пути.

– Молодой человек, погодите! А ваши розы?

– Дарю их вам. Будьте счастливы.

Добравшись до своего купе, Светозар, как и в прошлый раз, тут же взобрался на верхнюю полку и прижался к стенке вагона. Друзья накрыли его газетами, загородили мольбертом, папкой и саквояжем. Кондуктор и на этот раз ничего подозрительного не заметил. Всё, вроде бы, шло гладко.

И опять застучали на стыках колёса, закачались, убаюкивая, вагоны. Жак и Патрик съели по паре бутербродов (Жак с колбасой, Патрик с сыром) и улеглись спать. Жак сразу заснул, а Патрика после съеденного сыра мучила жажда. Он терпел-терпел, потом наконец не выдержал – встал и потихоньку вышел из купе, надеясь найти чай или хотя бы холодную воду. Отсутствовал долго. Наконец вернулся, растолкал Жака.

– Что случилось? – спросил тот спросонья.

– Плешивый здесь, в нашем вагоне.

– Что?! – Жак сразу сел – сна как не бывало. – Он тебя увидел? Узнал?

– Кажется, нет: я воду в купе кондуктора наливал, а он прошёл мимо, на меня не взглянул. Когда я вышел – он торчал в коридоре и смотрел в окно; в мою сторону, опять же, не повернулся. Скорее всего, не слышал моих шагов.  Я прошмыгнул в тамбур и долго там стоял. Потом выглянул осторожно – его в коридоре не было.

– Ну, дела! Надо Светику сказать.

– Я всё понял, – раздалось с верхней полки. – Ничего страшного. Не паниковать. Выходить из купе только в крайнем случае. Вот играть на гитаре Жаку пока не придётся. И разговаривайте лучше шёпотом. Главное, не волнуйтесь: всё будет хорошо.

Несмотря на новость, усталые Патрик и Жак скоро погрузились в сон. Светозару заснуть не удалось. Настало утро, замелькали в окнах деревеньки, леса, поля, плохо различимые вдали контуры каких-то заводов… Ехать предстояло ещё около суток: в Аристонию поезд должен прибыть в одиннадцать часов (и билеты были куплены до столичного вокзала), но друзья решили сойти на предпоследней станции – Луговой, и дальше добираться пешком или на каком-нибудь местном транспорте, если подвернётся. Пасмурный день тянулся бесконечно, особенно для Светозара, который устал лежать на полке практически без движения. К тому же он по вполне понятной причине продолжал отказываться от еды, а воду позволял себе употреблять в самых минимальных количествах – через два часа по глотку. Несмотря на такое жёсткое самоограничение, истомившийся организм всё настойчивее напоминал о своих проблемах. Ночи всё-таки удалось дождаться; около половины третьего Светозар слез со своей полки и, не надевая ботинок, тихонько выскользнул в коридор. Там было пусто. Лёгкой тенью пронёсся бегом в другой конец вагона и так же – обратно, никого не встретил, бесшумно закрыл дверь купе, взобрался на своё место. Через два часа тем же путём и с той же целью отправился Жак. Вернулся в страшной тревоге:

– Светик, просыпайся!

– Говори тише. Я не сплю. Что случилось?

– Я, когда проходил мимо 7-го купе, слышал разговор. Там двое – похоже, что плешивый и полицай. Один говорил: «Он точно здесь. Я его видел. В одиннадцатом купе». Другой: «Но там только двое, я спрашивал у кондуктора». Первый опять: «Значит, где-то спрятали, но он точно там. Я вторую ночь дежурил в кондукторской, наблюдал за дверью туалета, ждал голубчика – и дождался. Сам видел, как он потом прошмыгнул по коридору в одиннадцатое. На следующей станции надо брать. Их трое – могут сопротивляться. Потребуется подкрепление. Сообщите по рации в «Солнечную Дубраву»…» – дальше я слушать не стал, помчался сюда.

– Ясно. Буди Патрика.

Разбудить поэта всегда было нелегко, но Жак произнёс ему в самое ухо:

– Просыпайся! Плешивый!

Это слово подействовало, как удар электрическим током: Патрик моментально принял сидячее положение:

– Где?

– В седьмом купе. И полицай там. На следующей станции нас арестуют.

– Планируют арестовать, – поправил Светозар, слезая с полки. – Так. Где мой саквояж? Там была карта железных дорог и расписание движения поездов. Вот они. Отлично. Какую станцию мы проехали? «Озёра»?

– Да, – кивнул Патрик.

– Точно, следующая – как раз «Солнечная Дубрава». Поезд прибывает туда по расписанию в шесть двадцать четыре. А сейчас у нас… Кстати, Патрик, я забыл вернуть тебе часы – вот, возьми. Только сначала посмотрим время. Без десяти пять. Несколько минут на принятие решения нас ещё есть.

– И что будем делать, как ты думаешь? – спросил Патрик.

– Драться, – сказал Жак. – Будем прорываться с боем. Не сдаваться же просто так.

– С целым отрядом полиции? Бесполезно, не прорвёмся, – покачал головой Светозар. – К тому же сопротивление властям само по себе – уголовное преступление и повод для ареста.

– А что ты предлагаешь?

– Покинуть вагон.

– То есть – прыгать? На полном ходу? – ужаснулся Патрик. – Разобьёмся в лепёшку.

– А вот посмотрите на карту: здесь железная дорога делает поворот, а на поворотах скорость обычно снижается. До этого места примерно полчаса, уже начинает светать, прыгать будем не вслепую. Опасно – да, но есть шанс. Я лично буду прыгать. Кому больше улыбается тюрьма – оставайтесь. Впрочем, не знаю – может, без меня вас и не арестуют…

– Это вряд ли, – вздохнул Жак. – Будут расследовать, где мы были, что делали и как до тебя добраться. Может ещё и пытать…

– Нет, – сказал Светозар. – В Центральной тюрьме, по крайней мере, меня никто не пытал. Я сам себе устроил экзекуцию… Ну, если не брать в расчёт последние сутки.

– Так или иначе, попадать к ним в руки неохота. Я тоже попытаюсь спрыгнуть. А ты, Патрик, оставайся, если хочешь.

– Не хочу. Я тоже с вами.

– Тогда приготовимся. Жак, открывай окно… Так. Ещё не совсем рассвело, до восхода солнца примерно четверть часа. Но видимость уже нормальная. Выбрасываем вещи – абсолютно все, здесь ничего нашего не должно остаться. Два вещмешка, саквояж, папка с рисунками, мольберт. Из одежды ничего не забыли? Патрик, сними свой бант и привяжи им шляпу, чтобы не слетела: она немного защитит голову. А мой шарф я разорву в длину на две части – нам с Жаком тоже надо закрепить свои кепки. Все готовы? Отлично. При прыжке надо как можно сильнее оттолкнуться ногами от вагона. Теперь сначала выбрасываем вещи…

Мольберт – с него начали – с трудом, но всё-таки пролез в окно, за ним последовала папка, вещмешки, саквояж и гитара. Потом в окно вылез Светозар; держась за раму, повис на руках. Поворот уже близко, поезд начинает замедлять ход, но всё-таки земля внизу мчится с одуряющей скоростью… «Не смотреть вниз. Подтянуться. Упереться ногами в стенку вагона. Не коленями – ступнями. Как сжатая пружина. Оттолкнуться изо всех сил… Несколько мгновений полёта в пустоту. Что сейчас? Жизнь или смерть? Удар о землю боком. Сбилось дыхание – не вздохнуть. Но сознаю это и чувствую боль. Значит, жив». Две минуты лежал неподвижно, расслабившись и восстанавливая дыхание. Потом пошевелил конечностями, проверяя, сломаны ли кости. Вроде как нет. Осторожно повернулся… Кажется, цел. Удивительное дело: так сильно ударился, но, похоже, обошлось без травмы. Только жестокая встряска всего организма. Голова, конечно, кружится, подташнивает, но это пустяки. А как остальные ребята? Пошёл вперёд по ходу поезда, наткнулся на Патрика. Здесь дело обстояло хуже: поэт лежал без сознания. Светозар похлопал его по щекам, прыснул в лицо водой из фляжки. Патрик вздохнул, застонал. Из наползающего тумана вынырнул Жак – похоже, целый и невредимый.

– Светик, ты живой?

– Я-то – да, а вот Патрик – не очень.

– Я, кажется, тоже живой, – пробормотал поэт. – Только вот нога страшно болит. Левое колено.

– А встать сможешь?

– Сейчас попытаюсь…

Попытался – и тут же с воплем рухнул на землю.

– Тут что-то серьёзное, – сказал Светозар. – Я ощупаю колено, можно?

– Ой! Нет! Не надо!

– Это вывих, – предположил Жак. – Надо дёрнуть за ногу – и он вправится.

– Нельзя: а вдруг перелом? – возразил Светозар. – Может быть, просто сильный ушиб, повреждение связок. Но пока мы не знаем этого, надо зафиксировать ногу в таком положении, какое для него наименее болезненно. Только сначала разыскать наши вещи.

– Хорошо. – кивнул Жак. – Я пройду вдоль путей, а ты пока с Патриком посиди.

Поиски продолжались, по ощущению оставшихся, целую вечность, но в конце концов Жак появился, навьюченный как верблюд: с двумя вещмешками, папкой, саквояжем, гитарой и обломками мольберта. Гитара чудом уцелела – она упала на кусты, зацепилась за них ремешком от чехла и практически не пострадала.

– Хотел твой этюдник сначала бросить, – пояснил Жак, – всё равно он для дела уже не годится, а потом подумал – деревяшки как раз подходящие, чтобы сделать шины для перевязки.

– Правильно, что взял: здесь не должно остаться ни одной нашей вещи, даже сломанной. Если начнут нас искать с собаками… Патрик, как твои часы, не разбились?

– Нет. Сейчас без четверти шесть.

– Через полчаса поезд подойдёт к станции и обнаружится наше исчезновение. Надо убираться поскорее отсюда. Но сначала перевязка. Жак, давай сюда вот эти куски от мольберта. Прибинтуем моим разорванным шарфом. Кстати, где его вторая половина?

– Вот, сунул в карман. Держи.

– Спасибо. Ниже колена закрепил, теперь – здесь, выше… Так, готово. Теперь попытаемся встать ещё раз. Патрик, ты не опирайся на больную ногу, только на здоровую и на наши плечи. Ну как?

– Вроде могу передвигаться. Но…

– Больно?

– Это ладно. Плохо, что медленно. Может, бросите меня здесь?

– Не говори глупостей. Теперь так и стой – навались на меня – а Жак пристроит вещи.

– Мой заплечный мешок я понесу сам, – заявил Патрик.

– Тебе ещё труднее будет.

– Ничего, справлюсь.

Жак надел свой мешок, свободной рукой ухватил папку и обломки мольберта, Светозар – саквояж и гитару, сказал:

– Придётся пока отсиживаться в лесу. Несколько дней, пока нес не перестанут искать.

Пробираться по лесным зарослям втроем, сцепившись в одно целое, да ещё с поклажей, был крайне трудно. К тому же погода испортилась – начался дождь. Лесная крона немного защищала от него, и всё-таки вскоре друзья промокли до нитки. Патрик несколько раз просил, чтобы его бросили, потому что из-за него они идут слишком медленно и рискуют быть настигнутыми погоней, но это предложение, естественно, даже не обсуждалось. Измучившиеся и смертельно усталые, путешественники добрались, наконец, до глубокой, густо заросшей балки.

– Вот подходящее место для лагеря, – сказал Жак, оценив обстановку. – От железной дороги ушли далеко, притом наши враги не знают, в каком именно месте мы покинули вагон – отрезок пути довольно большой, наших вещей у них не осталось, разве что постельные принадлежности. Но в такой дождь собаки всё равно след не возьмут. Можно считать, здесь мы в безопасности.

Выбрали сухой пригорок под большой раскидистой елью – её крона была так густа, что даже сильный дождь её не пробивал.

– Отлично, – радовался Жак. – Можно не строить даже шалаша.

– Да, это как естественный шатёр, – согласился Патрик.

Светозар достал из внутреннего кармана радиопередатчик.

– Надо дать нашим знать, что с нами случилось. На всякий случай отойду от этого места подальше. Но прежде всего надо составить текст и зашифровать…

– Прежде всего надо проверить, работает эта штуковина или нет, – сказал Патрик.

Увы: маленький прибор не подавал признаков жизни – видимо, больше всех пострадал во время эвакуации из поезда.

– Вот это уже плохо, – констатировал Жак. – Запасного у нас нет – отдали угольщикам. А без посторонней помощи нам отсюда не выбраться.

– Вы-то выберетесь – если без меня, – начал опять своё Патрик. – Говорю же – оставьте меня и уходите. Бросьте здесь всё лишнее. А потом вернётесь с помощью.

– Пэтси, чтобы я этого больше не слышал – или обижусь по-настоящему, – очень серьёзно сказал Светозар. – Надо дать нашим телеграмму – только хорошенько подумать, кому и какой текст. Смысл в том, что нужен Ипполит с повозкой.

Ипполит – был второй, кроме Кентавра, псевдоним Конрада.

– Как её отсюда дашь?

– Конечно, не отсюда, а со станции. Понятно, с той, которую проехали: до «Озёр» отсюда дальше, чем до «Солнечной Дубравы», но в «Озёрах» безопаснее: там нас едва ли ждут. Пойдёт кто-то один – я или Жак, второй останется с Патриком.

– Естественно, пойду я, – сказал Жак. – Ты вообще слабенький, да ещё и голодал двое суток. А я – хорошо отъевшийся и тренированный ходок. Так что доберусь без проблем. Главное – не заблудиться в лесу.

– Не заблудишься: у меня в саквояже есть компас. Направление – юго-юго-запад, пока не упрёшься в железнодорожное полотно. А потом будешь идти параллельно ему по опушке леса, прячась за деревьями и кустами, на открытое место не высовываться. Но в любом случае дня три надо здесь отсидеться.

Друзья с этим согласились – да, собственно, других вариантов и не было. Осмотрели вещи – кроме мольберта и радиопередатчика, всё остальное оказалось в порядке, даже гитара и флейта. Потом Жак стал всё-таки обустраивать место стоянки – строить шалаш: как ни хорошо ёлка, но её крона от ветра не защищает. Светозар побродил по окрестностям, набрал охапку сухих (в смысле, мёртвых, опавших, хотя и мокрых от дождя) веток. Решили, что ночью костёр всё-таки надо попытаться развести: откосы балки сделают огонь издали невидимым, и дым ночью тоже заметен не будет; но с рассветом придётся его, разумеется, погасить. Что самое важное – совсем близко, метрах в пятидесяти, обнаружился настоящий родник. Вода была холодной и сладкой, Светозар наконец-то напился вволю, наполнил свою фляжку, потом сходил за фляжками Жака и поэта. От родника брал начало небольшой ручеёк, утекавший по дну балки в сторону, противоположную лагерю путешественников. Таким образом важнейший вопрос – о воде – решился сразу благополучно. С едой дело обстояло хуже. Добровольный «интендант» экспедиции – Жак – приобрёл некоторое количество продуктов, исходя из того, сколько часов поезд будет находиться в пути. Теперь стало ясно, что пополнить запасы удастся нескоро, и даже с учётом того, что в поезде из троих ели только двое, провианта надолго не хватит. В лесу ягоды в основном уже отошли, грибы ещё не появились, оставалось надеяться в основном на орехи – благо все откосы балки густо заросли лещиной. Это обстоятельство троих друзей очень обрадовало. Второй момент, несколько поднявший настроение: осмотрев колено Патрика, друзья убедились, что хотя оно и сильно распухло, но нога, как будто, не деформирована, есть надежда, что ни вывиха, ни перелома не случилось, и пострадавший отделается сильным ушибом и растяжением, может быть даже разрывом связок, а значит, хирургической помощи не понадобится – достаточно положиться на врача по имени Время.

Хмурый день постепенно клонился к вечеру. Дождь продолжал моросить. Отсыревший валежник никак не хотел загораться, и Жак (к великому огорчению Светозара), употребил на растопку несколько листовок. В конце концов ветки занялись, но больше чадили, чем грели. Вскипятить воду было не в чем. Друзья съели по бутерброду, запили родниковой водой; двое забрались в шалаш спать, Светозар остался дежурить – поддерживать огонь; в четыре часа утра его сменил Жак.

Утро тоже выдалось туманным и мелко-дождливым, но, к счастью, тёплым. Обычная средне-сентябрьская погода. Жак продолжал усовершенствовать шалаш, потом отыскал подходящие палки и начал мастерить для Патрика костыли. Светозар опять отправился на разведку, набрёл – о, радость! – на мощные заросли орешника. Когда вернулся к друзьям, Жак ахнул от удивления:

– Да у тебя никак появился животик?

Светозар, улыбаясь, выпростал из-за пояса рубашку – и из-под неё на землю высыпалась целая гора орехов, частью с веточками и листочками. «Животик», соответственно, исчез без следа. Друзья с радостью накинулись на угощение. Благодаря орехам удалось сэкономить остатки сыра и хлеба на ужин.

Первая половина ночи прошла спокойно. В четыре часа, как и накануне, Светозар сдал вахту Жаку и залез в шалаш. Однако хорошо выспаться на этот раз ему не удалось: через два часа дежурный его разбудил.

– Что случилось? Облава? – спросил Светозар, вылезая из шалаша.

– Нет. Послушай…

Откуда-то очень издалека, тихо, но вполне различимо слышался волчий вой.

– Вот так: мы здесь не одни, – констатировал Жак.

– Да, это несколько усложняет ситуацию. Пожалуй, двух дней отсидки здесь для тебя достаточно: эта звериная опасность уравновешивает полицейскую. Тебе надо будет держаться ближе к железнодорожному полотну.

Из шалаша выполз разбуженный их голосами Патрик:

– Что случилось?

– В лесу водятся волки.

– А-а… И что будем делать?

– Жечь костры. Днём хищники вряд ли сюда сунутся – они обычно охотятся ночью. Да и время сейчас ещё для них не голодное, до зимы далеко. Вот только Жака отправим в поход раньше, чем намечали – завтра утром.

– Так даже лучше с точки зрения экономии продуктов, – вставил Жак.

– Тогда для него получается двойная опасность, – сообразил Патрик.

– И для вас – тоже.

– В одиночку тебе отбиться от хищников будет трудно, – размышлял поэт. – Может, и Светику идти с тобой? А меня втащите как-нибудь на дерево, на толстый сук – буду там сидеть, и волки меня не достанут.

– Зато если полицейские будут прочёсывать лес – увидят тебя издалека, – усмехнулся Светозар. – Да и не усидишь ты на суку долго – свалишься.

– А как же наш Жак?

– А у меня есть оружие, – Жак достал из-за пояса большой острый нож. – Ещё сделаю себе крепкую палку-дубинку. Кстати, я знаком с техникой рукопашного боя и некоторых восточных единоборств. Так что обо мне не беспокойтесь, уж я-то ото всех зверей отобьюсь – и четвероногих, и двуногих. А вот вы…

– У меня тоже есть оружие, – радостно сообщил Патрик, вытаскивая из кармана кольцо с ключами, на котором висел небольшой изящный брелок – резная деревянная палочка.

– Это что? – не понял Светозар.

– Это нож. Вот, – он нажал на что-то, и из палочки выскочило тонкое острое лезвие.

– Ну, таким ножом только карандаши точить, – пренебрежительно поморщился Жак. – А у тебя, Светик?

– У меня – ничего. Но не беспокойся – нас защитит дар Прометея.

– Что? – не понял Жак.

– Ты уже забыл? Огонь. Не волнуйся, у нас всё будет хорошо.

Утром, вскоре после рассвета, Жак собрался в путь. К счастью, дождь, наконец, прекратился, очистившееся от туч небо стало нежно-голубым.  Отыскали толстую крепкую ветку, Жак обработал её ножом – получилась отличная «посохо-дубинка». В заплечный мешок насыпали побольше орехов; остаток взятых в дорогу продуктов – баранки и сухари – Светозар разделил пополам.

– Это неправильно, – сказал Жак. – Вас тут двое, а я один.

– Тебе надо больше энергии: ты будешь двигаться, а мы тут отдыхаем на привале, – возразил Светозар. – И тебе будет не до того, чтобы лазить по кустам за орехами – это уже в самом крайнем случае, а лучше времени на это не терять. Сейчас важнее всего – поскорее добраться до «Озёр». Телеграмму пошлёшь на адрес Людвига: Кленовый бульвар, дом 15, квартира 6. Запомнил? Если не уверен, то запиши, но тогда в случае опасности бумажку придётся съесть.

– Я запомнил: Кленовый – пятнадцать – шесть. Не беспокойся, память к меня хорошая. А какой текст?

– Текст такой: «Не удалось вернуться к обещанному сроку: подвернул ногу, ходить не могу. Сейчас отдыхаю, любуюсь озёрами. Передай Ипполиту, что жду его в гости. Встречу его 25-го сентября на станции. Напечатана ли сказка про белочку с твоими иллюстрациями?» Подпись – «Сильвестр». Это надо будет послать слово в слово.

– Дай-ка я запишу – такое мне, чтобы в точности, не запомнить. Не беспокойся, записку съем в случае опасности. Но при чём здесь сказка про белочку?

– Чтобы Людвиг понял, что записка от меня: я не уверен, что он знает про моё второе прозвище. А намёк на книжку поймёт без труда: картинки к сказке рисовал я, но заказ в издательстве он оформлял он на себя, об этом только мы двое и знаем.

– А твою шараду про Ипполита и станцию разгадает?

– Если не поймёт сразу, то покажет телеграмму Эдварду, а уж Учитель сообразит наверняка.

– Хорошо, если так. Но почему ты назначил встречу на двадцать пятое? Ведь сегодня у нас только четырнадцатое.

– Необходим запас времени. Я исхожу из того, что на дорогу до станции тебе потребуется два дня.

– Думаю, налегке я и за сутки управлюсь.

– Едва ли: это тебе не шоссе, а пересечённая местность. Если заплутаешься в лесу, может получиться ещё дольше. Но будем исходить из двух дней. Допустим, телеграмму ты пошлёшь 16-го. Людвиг может её получить в тот же день, а может и 17-го. Будем исходить из худшего варианта.  Получив этот текст, он, скорее всего, поспешит к Эдварду. Какое-то время им потребуется на расшифровку текста и на то, чтобы связаться с Конрадом. Дадим им на это два дня. Получилось 19-е. Далее: Конраду тоже нужно время на то, чтобы собраться в дорогу, договориться со своим начальством о недолгой отлучке, о том, кого оставит на хозяйстве вместо себя. Допустим, дня ему на это хватит. Получилось 20-е. От Аристонии до «Озёр» путь неблизкий, особенно если учесть, что ехать на телеге – не то, что на поезде. Положим на это три дня. И плюс два – на всякие непредвиденные обстоятельства. Теперь – с нашей стороны: после того, как дашь телеграмму, тебе придётся вернуться сюда: один я Патрика до «Озёр» не доведу. Если бы не его травма, ты мог бы снять комнату в посёлке, но…

– Об этом нет речи: я же должен буду ещё купить еды для вас, иначе вы с места не сдвинетесь. Ясно: двадцать пятое – так двадцать пятое. Ну, держитесь, ребята. Я постараюсь вернуться дня через три.

Простившись с Жаком, Светозар сходил к роднику – наполнил водой опустевшие флажки, потом отправился за орехами. Тревожно было оставлять Патрика одного, но заросли лещины были относительно недалеко, она прямо облепила все края балки, и друзья договорились, что в случае опасности студент даст сигнал при помощи флейты:

– Если полиция – сыграю «Форель» – тогда беги прочь со всех ног, – напутствовал Патрик друга, – а если волки – то «Серенаду» Шуберта. Тогда… тоже беги подальше.

Светозар покачал головой и улыбнулся.

Флейта не понадобилась – когда он с орехами за пазухой вернулся к гостеприимной ёлке, там всё было по-прежнему, Патрик спокойно спал, но, что для него не характерно – моментально проснулся, когда под ногой Светозара хрустнул сучок. Друзья позавтракали орехами, потом Светозар опять отправился на добычу – теперь за хворостом. Потрудился «в поте лица» – натаскал целую гору валежника. Нашёл, кстати, отломившийся сук, большой и толстый, который мог пригодиться в качестве дубинки: какое-никакое, а всё-таки оружие защиты. Порядком устал и решил позволить себе отдых: уселся, прислонившись спиной к стволу ёлки. День был прекрасный – какие бывают в средней полосе Европы в начале осени: берёзки уже пожелтели, но листопад ещё только начинался; золото покрыло землю тонким слоем, но основная его месса была ещё на ветвях; между вершинами улыбалось нежно-голубое небо.

– Красота-то какая! – восхищался Патрик. – День – как огромный золотой апельсин.

– Да, – согласился Светозар. – Вообще я больше всего люблю лес. Он не только красивый, но и добрый: и накормит, и защитит.

– Только не от волков.

– Не будем о грустном. Посмотри, берёзка напротив – вся в синичках.

– Да. Что-то они сюда слетелись – как на собрание.

– А хочешь фокус?

Светозар вытянул правую руку, раскрытой ладонью вверх – и через мгновение на неё уселась синичка, за ней – вторая.

– Что у тебя там? Хлебные крошки?

– Нет – ничего.

– Тогда что им нужно?

– Не знаю. Но я уже раньше такое замечал.

Вскоре вся рука Светозара до плеча превратилась в насест для маленьких птичек; они, видимо, чувствовали себя на ней очень хорошо: крутили головками и весело щебетали. Так продолжалось несколько минут. Светозар устал – опустил правую руку, поднял левую – птички перепорхнули на неё.

– Чудеса! – констатировал Патрик. –  Ты можешь в цирке выступать.

– Вот только этого мне и не хватало…

Над головой раздался шорох. Птичья команда испугалась и улетела. Светозар поднял голову: с ели спускалась белка. Не прыгала по веткам – медленно сползала вниз по стволу. Добралась до Светозарова плеча, прошла по руке, улеглась на ладонь – не уселась, а именно улеглась, грудкой и животиком, свесив хвост и лапки.

– Это что за чудо? – продолжал удивляться Патрик. – Она какая-то странная: не то, что облезлая, но какая-то тусклая, шёрстка совсем не блестит…

– Должно быть, старенькая, – догадался Светозар и ласково погладил зверюшку по спинке. – Я всегда очень жалею стариков…

Прошло несколько минут. Белочка явно утопала в блаженстве – оно было прямо написано на её выразительной мордочке.

– Я понял, – сказал Патрик. – Она лечится. Напитывается твоей энергией.

– Может быть… О, какая мысль! А что если попробовать…

Осторожно, чтобы не испугать белку, Светозар придвинулся к другу и положил свободную ладонь на его больное колено.

– Так не лучше?

– Пока не могу понять. Погоди… Ну, да… Да! Боль уходит! Светик мой, да ты настоящий волшебник!

– Если бы… Будь я волшебником – мы все трое были бы сейчас в Изумрудном Замке или дома у Эдварда.

Прошло несколько минут. Белочка ожила – села, подняла хвостик в обычное для её породы положение, ещё немного посидела и весело прыгнула на еловую ветку. Светозар положил вторую – освободившуюся – руку на больное колено друга. Сеанс своеобразной «физиотерапии» продолжался почти до вечера; «энергетический донор» ощущал уже полный упадок сил, но ни за что не хотел в этом признаваться. Наконец Патрик почуял неладное:

– Что-то ты очень бледный, – заметил он, внимательно посмотрев на друга.

– Я теперь всегда такой – после нашей забастовки с кровопусканием и всего, что было потом.

– Такой, да не такой. Сейчас что-то уж слишком. Давай кончать это занятие. Мне, правда, намного лучше! Боль почти совсем ушла, и опухоль уменьшилась наполовину.

– Ладно, – согласился Светозар, подумав о предстоящем ночном дежурстве. – Завтра продолжим.

Разложил сухой хворост кольцом, внутри которого оказался их шалаш, и, когда стемнело, зажёг костёр. Остался дежурить; Патрик обещал сменить его в четыре часа ночи.

Лес затих: уснули синички и белки. Небо между вершинами деревьев было ясным, звёздным; сияющей полосой его пересекал Млечный путь. Всё бы хорошо, но глубокой ночью тишину опять нарушил отдалённый волчий вой. Светозар взял свой сук-дубинку, положил одним концом в огонь. Время шло. Вой затих. Небо, почти чёрное, стало постепенно синеть, потом зеленеть. Светозар вытащил из костра обуглившийся конец своей «дубинки» и загасил на нём пламя. Патрик с аппетитом похрапывал в шалаше, и друг не стал его тревожить: дотерпел до момента, когда совсем рассвело, и больной товарищ проснулся сам. Вылез наружу, огляделся и схватился за голову:

– О господи! Я проспал дежурство! Почему ты меня не разбудил?

– Мне спать не хотелось. А вот теперь как раз хочется. Ты давай завтракай – орехов у нас ещё много, и вода есть – моя фляга почти полная. Вот только с хлебом похуже: осталось две баранки и четыре сухаря. Но Жак должен сегодня вернуться, он принесёт съестного. Только вряд ли он появится раньше вечера. Так что распредели еду, чтобы немного на обед и ужин осталось. Хлебную часть, имею в виду: за орехами я ещё схожу, когда отосплюсь.

– А ты разве не позавтракаешь со мной?

– Я немного подкрепился под утро, – (это была неправда), – а сейчас больше всего хочу спать. Если что тревожное – буди.

Отоспаться Светозару как следует не удалось: через два часа Патрик его растормошил.

– Что случилось? Волки?

– Нет, собаки. Похоже, облава.

Светозар проворно вылез из шалаша. Да, тревога оказалась не напрасной: из-за ореховых зарослей раздавался заливистый собачий лай. Потом грохнули выстрелы – один, другой, третий. Светозар вздохнул с облегчением:

– Нет, это не по нашу душу: охотники. Осень – охотничий сезон. Бедные мои белочки…

– Они ещё не перелиняли, пока в летних шубках – на них охотиться не будут. – заметил Патрик. – Это, скорее, на кабанов или ещё кого-то…

Собачий лай раздавался уже совсем близко. Стали слышны и человеческие голоса: охотники шли краем балки; к счастью, за густыми кустами лещины они не видели того, что внизу, и давно погасший костёр уже не дымил. Друзья сидели, не шевелясь, затаив дыхание. Вдруг в зарослях орешника раздался треск, из них выскочила крупная собака, быстро спустилась по откосу, помчалась прямиком к шалашу. Остановилась в шаге от замерших людей, негромко заворчала, оскалив зубы. И тут произошло, с точки зрения Патрика, невероятное: Светозар осторожно поднял руку, потянулся к собаке и погладил её по голове. Пёс закрыл пасть, прижал уши, зажмурился и… завилял хвостом. Светозар почесал гостя за ушами и под подбородком, опять погладил по голове. Сверху, из-за кустов, раздался голос охотника:

– Лорд! Ты где? Ко мне, быстро!

Пёс встрепенулся, лизнул руку Светозара, рванул наверх по откосу и исчез в кустах. Лай, голоса охотников и треск сучков под их ногами постепенно удалялись, пока не смолкли вдали. Друзья под ёлкой перевели дух.

– Ушли… – всё ещё шёпотом произнёс Патрик. – Светик, ты как решился?

– Сам не знаю. Подумалось – хорошая собачка, хочется её погладить, она мне ничего плохого не сделает. И погладил. Пока всё тихо – пойду за орехами.

На этот раз много фундука он не набрал – ближайший участок орешника был уже им обработан в предыдущие дни, а далеко уходить от Патрика опасался. Скормил добычу другу, соврав, что для себя ещё набрал полные карманы орехов; два последних сухаря и баранку оставили на ужин. Потом отправился собирать сухой валежник, несколько раз возвращался с большими охапками и снова уходил за хворостом. Обложил шалаш и маленькую площадку под ёлкой кольцом горючего материала, и ещё сложил в запас приличную кучу внутри этого защитного круга. Приготовил свою обгоревшую я одного конца дубинку и ещё пару таких же больших крепких сучьев – для Патрика и на замену. Что-то подсказывало ему, что эти хлопоты не напрасны. Устал. Уселся рядом с поэтом и начал по-вчерашнему лечить его больное колено: оно чувствовало себя уже гораздо лучше, опухоль практически прошла, и боль тоже, но опираться на травмированную ногу Патрик по-прежнему опасался. Так друзья коротали время и ждали Жака, напряжённо прислушиваясь к каждому лесному шороху, но посланец не появлялся. Товарищи уже начали всерьёз тревожиться – больше за него, чем за себя.

Стемнело, зажглись первые звёзды. И вскоре опять послышался волчий вой, но уже гораздо ближе. Светозар зажёг свой приготовленный днём валежник – огонь костра кольцом опоясал маленькую площадку под раскидистой елью. Волчьи голоса явно приближались.

– Должно быть, охотники дневной стрельбой встревожили серых и заставили сняться с насиженного места, – прошептал Патрик.

– Похоже на то. Возьми вот этот сук – он длинный – и опали один край в огне: чтобы скорее загорелся, когда возникнет необходимость, – тихо сказал Светозар.

Несколько минут помолчали, прислушиваясь к волчьему концерту.

– Они идут куда-то в нашу сторону, – сказал студент. – Слушай, Светик, ты вот что: влезь на эту ёлку – нижние сучья довольно близко от земли.

– Только если ты влезешь первый. Категорическое требование.

– Попытаюсь.

Патрик встал – в первый раз с момента прыжка из поезда – и, охнув, опять опустился на землю.

– Нет, нога моя, хоть и лучше, но для этих упражнений пока не годится.

– Я тебя подсажу. Ты же у нас – спортсмен, легкоатлет…

– Да, но чувствую – не получится. А ты полезай. Я останусь – всё равно кому-то надо подкладывать хворост в огонь.

– Как же ты это будешь делать, если на ногах не стоишь?

– Ну, как-нибудь…

– Не говори глупостей…

А стая уже совсем близко: в темноте светятся жёлтые и зелёные глаза, мелькают призрачные серые тени. Выть перестали. Бродят вокруг костра, близко подойти к огню боятся. «Осаждённые» подкладывают в огонь сухие ветки. Пока это кольцо пламени кажется достаточной защитой. Но хватит ли топлива до утра? Светозар опять поджёг конец своей «дубинки» и поднялся во весь рост. Очень вовремя: один из хищников – похоже, молодой неопытный волчок – подошёл к костру совсем близко, явно приготовился к прыжку, но прыгнуть не успел: получил пылающие факелом по морде и с визгом отскочил назад.

Стая отступила, но вскоре опять вернулась. Зеленоглазые серые призраки. Сколько их? Штук шесть, не меньше. Расселись вокруг костра. Ждут. Словно понимают, что хвороста осаждённым не хватит до утра, и тогда они станут лёгкой добычей. Утро уже близко, небо начинает светлеть, скоро рассвет – но и запасы валежника на исходе. Серые тени зашевелились, поднялись со своих мест, как по команде, стали приближаться к костру. Друзья переглянулись. Светозар сунул в огонь вторую «дубинку», зажёг факелом её конец:

– Патрик, держи. Будем отбиваться до последнего.

Пламя костра уже заметно сникало. Поэт, сделав огромное усилие, тоже поднялся на ноги, охнул, но устоял. Взял факел.

– Светик, полезай на ёлку!

– Нет.

– Да ты пойми – для дела твоя жизнь ценнее моей! Ты должен, ты не имеешь права погибнуть здесь! Полезай!

– Нет!

– Это твой долг! Ты не принадлежишь себе. Ты обязан остаться в живых! Ради Республики Равных!

– Нет. Не могу. Поставь себя на моё место: чтобы я сидел в безопасности и смотрел, как они тебя… Никогда! Даже ради своего долга … Нет. Душа умрёт. Это буду уже не я и ничего хорошего даже для Республики Равных сделать не смогу. Будем вместе бороться до конца.

Огонь костра угасал, но оба факела пылали ярко. Опасаясь нападения сзади, друзья отступили к ёлке, прижались спинами к её толстому стволу. Два волка перескочили было через костёр, получили факелами по мордам и шарахнулись назад. Но следом за ними через огонь перескочил огромный волчище – видимо, вожак. Сел в трёх шагах от потенциальной добычи, ждёт, когда догорят факелы. За ним подтянулись другие, тоже сели, ждут. Глаза вожака искрились холодным жёлтым блеском. Светозар смотрел в эти глаза. «Это – смерть? Сейчас? Неужели?» Почему-то не было ни смертного ужаса, ни отчаяния – скорее удивление и какое-то даже недоумение: как это возможно – погибнуть так нелепо! Потом – прилив ярости, тоже отодвинувший страх. Факел Светозара большей свою частью превратился уже в кусок угля. Вожак приподнялся, изготовился к прыжку, прыгнул…

…И в этот момент прозвучал выстрел. Вожак рухнул на землю. Второй выстрел. Упал второй волк. Стая бросилась врассыпную. Через красные угли догоревшего костра перескочила коренастая фигура с ружьём.

– Жак! – в один голос воскликнули Патрик и Светозар. – Ты вернулся!

– Да. И, как вижу, вовремя.

Матёрый волк в предсмертной агонии дёрнул конечностями и, хрипя, разинул клыкастую пасть. Только теперь чудом спасённые прочувствовали весь ужас того, от чего были на волосок. Силы оставили их. Патрик упал на колени и, вскрикнув от боли, повалился на бок, схватился за травмированную ногу. Светозар сполз спиной по стволу ели и сел на пятую точку. Спросил, не без труда ворочая языком:

– А откуда ружьё?

– Набрёл на избушку лесника. Попросил – за деньги – воды и хлеба. Он пустил меня в домик, я вижу – него на стене висят четыре двустволки. Я сказался охотником, утопившем своё ружьё в озере (якобы, когда переправлялся через него, лодка перевернулась, едва спасся сам), и попросил продать мне одно из его четырёх, пообещал, что хорошо заплачу. Он сначала отказал наотрез, но, когда я удвоил сумму, согласился: продал двустволку и десять патронов.

– И не спросил у тебя, из какого ты охотничьего клуба, не требовал показать членский билет? – удивился Светозар.

– Нет. Подозреваю, что у него возникли некоторые сомнения: он сказал, что, если у меня было ружьё другой системы, то вот, мол, посмотрите, как моё заряжать и как стрелять.

– Потрясающее везение… – прошептал Светозар. – наверное, ему очень нужны были деньги. Ведь оружие всё на строгом учёте. Даже членам охотничьих клубов запрещено иметь его дома, они получают ружья на специальных базах непосредственно в местах охоты или у лесников по предъявлении охотничьего билета и под расписку, а после охоты возвращают на место. У нас с товарищами была эта мысль – всем записаться в охотничьи клубы, чтобы иметь ружья, один попробовал – тогда и выяснились эти подробности. Как этот твой лесник теперь будет выкручиваться, если какая проверка…

– Думаю, он знает, как – иначе бы не согласился.

– Ты просто гений! – восхитился Патрик. – А еду купил?

– Конечно. Вот – полный вещмешок. Хлеб, сыр, колбаса, галеты, даже карамельки. Отъедайтесь.

– Отлично! – обрадовался поэт. – Сейчас попируем!

– Ну нет, – возразил Светозар. – Уже светает. Нам пора идти. Жевать галеты можно и на ходу.

– Куда идём?

– В сторону Озёр – ведь Ипполит с гужевым транспортом приедет за нами туда. Разобьём лагерь в лесу поближе к станции, договоримся, когда и где пересечёмся с нашими. Жак пойдёт встречать товарища с повозкой, а потом они подберут нас в условленном месте.

Всё-таки наскоро перекусили и двинулись в путь. Патрик шёл сам, с помощью сделанных Жаком ещё раньше костылей. Нога его заживала удивительно быстро, но всё-таки при ходьбе её надо было щадить. Сделали в течение дня два коротких привала, ночью разожгли костёр, спали по очереди – и наконец-то спокойно, почти без тревоги за будущее. Вечером второго дня разбили лагерь относительно недалеко от опушки леса, опять на дне небольшого оврага. Шалаш, костер, как положено. Утром Жак, оставив друзьям ружьё, отправился по шпалам на станцию.

В станционном трактире первым, кого он увидел, был Конрад, приехавший в Озёра заготовлять сено для своей конюшни. На заднем дворе у коновязи топтались две лошади, на большой телеге уже возвышалась гигантская – почти стог – копна. Два товарища, конечно, сделали вид, что незнакомы; Жак спросил трактирщика, кто хозяин телеги, потом попросил этого хозяина (Конрада) подвезти его до ближайшей деревни, где он (охотник), якобы, оставил своё ружьё и пожитки. Конрад согласился, предупредив, что поедет дорогой вдоль «железки». Переговоры выглядели вполне натурально; никто из присутствовавших при этом не удивился и не обратил на договаривавшихся внимания.

Через три часа телега двигалась по дороге в сторону столицы, в объезд посёлка Солнечная Дубрава; на передке рядом с правившим лошадьми Конрадом сидел Жак и играл на гитаре, а в стогу, зарывшись в сено с головой, сладко спали Светозар и Патрик. Опасная экспедиция подходила к концу.

Глава 21.  Возвращение странника. Конец трудного года

До Конрадовых конюшен добрались на другой день только к вечеру. Оставив своих помощников разбираться с сеном, Конрад пересадил троих друзей в закрытый экипаж, сам уселся на козлы, отвёз Патрика к нему домой (Жак остался с ним – помогать, пока ушибленная нога совсем не придёт в норму), потом Светозара – до Главной Библиотеки; высадил его, уже в девятом часу, естественно, возле черного входа.

Простившись с Ипполитом-Кентавром, Светозар поднялся на третий этаж, подошёл к двери квартиры Эдварда, привычно вставил ключ в замок, повернул, нажал на дверную ручку и… дверь не открылась: она была заперта на задвижку. Обычно этого Хранитель никогда не делал. Пришлось позвонить. За дверью было тихо. Постучал. Всё еще тишина. Постучал ещё раз. Наконец раздались знакомые шаги. Дверь отворилась. Эдвард ахнул, схватил Светозара за плечи, втащил в квартиру, быстро закрыл за ним дверь и запер её на замок и щеколду.

– Ну, наконец-то. Живой. А мы уж и не знали, что думать…

Голос Дедала подозрительно дрогнул, он отвернулся, но быстро справился с собой. Сказал почти обычным тоном.

– Ты даже не представляешь, как ты вовремя приехал. Идём, я тебя сейчас кое с кем познакомлю, – и крикнул кому-то, повернувшись к двери в комнату: – Свои. Вылезай.

– Отец, у вас чужие?

– Не совсем. И ты его видел в детстве, но вряд ли помнишь. Сейчас познакомлю заново.

– Погодите, – Светозар – шёпотом. – Сначала надо спрятать вот это…

Он показал на длинный, завёрнутый в конрадов плащ предмет, который держал в правой руке (в левой был саквояж и папка с рисунками).

Эдвард отвернул край плаща, увидел конец двуствольного дула.

– Ого!

– Простите, что приволок это к вам, но, кроме как в вашем подземелье, спрятать такое негде.

– Понятное дело. Но моего гостя этим не удивишь. Ладно, поставим пока под вешалку, после спущу вниз.

– Эдвард, кто у вас там? – послышался голос из комнаты.

– Сейчас увидишь. Ну, дитя моё – вперёд. Гость у нас сегодня более чем интересный.

В любимом Эдвардовом кресле удобно расположился крепкий мужчина лет тридцати восьми – сорока, загорелый, сероглазый, черноволосый, с окладистой чёрной бородой и усами. На его лице обращали на себя внимание широкие тёмные, очень подвижные брови, которые в данный момент удивлённо приподнялись.

– Это кто ж у нас такой? – спросил он, оглядев Светозара.

– Угадай. Ты его знаешь – лет пятнадцать назад случалось держать на руках: его родители были нашими с тобой друзьями. А ты, мой мальчик, не узнал нашего гостя?

– Неужели… триумвир Фредерик?

– В точку! – засмеялся гость. – Только меня теперь зовут Фиделио. Для посторонних, разумеется.

– Как у Бетховена? «Фиделио» – значит «верный», – прошептал Светозар.

– Вот именно. А ты, малыш… Никак Светозаров сын, Светик-младший? Лоб и глаза – его, отца… вот только…

– Вот только ростом не вышел, – улыбнулся Светозар.

– Ну да. Но это не имеет значения.

– Светик у нас, как говорится, мал да удал. Кстати, Фред, я обещал познакомить тебя с председателем нашего ТРК. Вот, пожалуйста, знакомлю – прошу любить и жаловать.

– Он? – выразительные брови поднялись ещё выше. – Этот мальчик? Ничего себе! Взрослые дяди собрались и доверили руководство ребёнку?

– Взрослые дяди не сами собрались – он их собрал. Да-да, он – этот, как ты говоришь, ребёнок. Всё организовал, разработал план действий, наладил работу мини-типографии (правда, печатного станка у нас пока нет, используем только гектограф), далее, провёл успешную забастовку на Большом заводе – первую после контрреволюционного переворота и завершившуюся полной победой!

– Провёл забастовку не я, а сами рабочие, – поправил Светозар.

– Но ты организовал их – не скромничай. Кстати, чуть не погиб при этом. Потом отправился в агитационную командировку. Как результаты, можешь нам сказать?

– Довольно скромные. Но Северный и Западный филиалы организовали, они будут с нами на связи и подчиняются указаниям центра. До золотых приисков доехать не удалось…

Светозар кратко рассказал историю с шахматами и засветкой в газете, взяв полностью вину за прокол на себя и не упоминая роль Жака в принятии этого решения. Рассказал и про приключения последних дней – «эвакуацию» из поезда и лесную эпопею – по возможности опустив драматические подробности. Но и в таком сокращённом виде эта история произвела на слушателей сильное впечатление.

– Выходит, теперь властям известно, что ты не в Италии, а здесь, – подвёл итог Эдвард. – Выходит, теперь тебе не только в столице, но и в провинциальных городах на улицах без грима появляться нельзя. Да и в гриме опасно.

– Выходит, так, – кивнул Светозар. – Ничего страшного. У меня есть надёжное убежище, буду сидеть там и работать.

– А может, отправишься со мной в горы? – спросил Фредерик. – Там ты будешь в полной безопасности – под защитой моей Горной Освободительной Армии.

Светозар в изумлении посмотрел сначала на него, потом на Эдварда.

– Он же ничего ещё не знает про твои дела, – напомнил Эдвард страннику. – Давай, Фред, рассказывай опять. Всё по порядку.

Фредерик рассказывал подробно и долго. Сначала о первых годах эмиграции. Он очутился в Америке, в Соединённых Штатах – собственно, у него выбора и не было: когда он, простившись с друзьями, добравшись до побережья и раздобыв лодку, вышел в открытое море, его подобрал американский корабль. Эдвардово золото помогло на первых порах не впасть в нищету; он, однако, старался тратить на себя как можно меньше, чтобы сохранить драгоценный клад на будущее. Кое-как устроился, снял квартиру, нанялся на работу. Главной задачей было – найти и собрать других соотечественников-эмигрантов, а что они появятся, он не сомневался. Когда положение его немного упрочилось, начал издавать газету, каких, наверное, никто никогда не издавал: половина полосы – на английском, половина – на родном языке, в надежде нащупать контакты. Вскоре на указанный в газете адрес стали приходить письма. А потом и люди. Первая волна – те, кто сразу из идейных соображений не принял контрреволюцию. Они составили костяк организации. Через несколько лет пошла вторая волна эмигрантов: «разочарованных» – вроде Генриха-младшего, которые сначала поддались на лозунги Адульфовой пропаганды, позволили себя обмануть, но более или менее скоро поняли, что ничего хорошего на родине их не ждёт, и отправились за границу искать лучшей доли. Большинство искателей её не нашли, некоторые скатились на дно, стали люмпенами, другие, как, опять же, Генрихов сын, осознали, что имели во времена Республики Равных и что потеряли, и задумались о том, как потерянное вернуть. Тираж газеты увеличивался, несколько верных товарищей даже отправились в Европу – в Англию и Францию – искать соотечественников там. Накопление сил и средств растянулось на десять лет. Все эти годы Фредерик внимательно следил за тем, что происходило на родине. Ему удалось нащупать волну радиопередач из Королевства Золотого Рога; конечно, это был официоз, но умному и уже опытному политику даже официальные, соответственно обработанные новости позволяли многое понять. Уже в прошлом году он почувствовал намёк на неблагополучие – биржевые сводки говорили о приближении финансового кризиса. Весной просочилась информация о первой за прошедшие четырнадцать лет забастовке на Большом заводе. И Фредерик решил – пора взяться за осуществление Великого плана. Списки товарищей, готовых вернуться вместе с ним на Родину для вооружённой борьбы с режимом Адульфа, были составлены заранее, теперь волонтёры получили сигнал к сбору, а те, кто не мог по тем или иным причинам присоединиться к готовящейся экспедиции, передавали в её фонд свои сбережения. Было закуплено оружие – тысяча винтовок с патронами, была арендована большая яхта, оружие загрузили в трюм, волонтёры – сто пятнадцать человек – взошли на борт. Экспедиция началась вполне благополучно – погода благоприятствовала, в сильный шторм не попали, и на удивление благополучно закончилась: пограничная охрана северо-восточного побережья, где горы местами спускаются почти отвесно в море, была относительно слабой, высадка десанта прошла удачно, отряд без потерь поднялся на горный хребет. Разбили временный лагерь. Потом нашли место гораздо более удобное, устроили уже настоящую долговременную партизанскую базу. Разослали разведчиков по окрестностям – налаживать контакты с крестьянами. Задавленные налогами бедняки радостно приветствовали освободителей, обещали помогать продуктами – тем более охотно, что партизаны расплачивались за них золотом. Молодёжь постепенно потянулась в горы – пополнять отряд, который уже получил название Горной Освободительной Армии.

Ребята рвались в бой. Для подъёма духа, а также и в пропагандистских целях, надо было начать активные действия. Партизаны провели несколько успешных боевых операций. Первая – захват казармы на окраине маленького городка Монтана у самого подножия гор. Благодаря неожиданности, быстроте и решительности нападающих обошлось без жертв: застигнутый врасплох гарнизон сдался без боя. Фредерик объявил, что он и его товарищи представляют легитимную власть – Республику Равных, которая была незаконным путём свергнута четырнадцать лет назад и будет восстановлена в ближайшее время. Он призвал солдат присоединиться к его отряду. Двое сказали, что готовы уйти с партизанами в горы; остальных заперли в гарнизонной бане, забрали их форму, всё оружие и боеприпасы, и благополучно вернулись в лагерь. Затем партизаны нанесли визиты в два близко расположенных поместья, экспроприировали деньги, муку, крупы, овощи, мелкий скот и птицу, также ушли без потерь. Годная в пищу живность и другие съестные припасы предназначались для партизанской кухни, но деньги – в основном для местных крестьян: действуя по заветам Робин Гуда, бойцы-освободители оказывали теперь наиболее нуждающимся щедрую финансовую помощь. Молва о добрых дарителях-благотворителях с гор быстро распространилась по окрестностям. Росту их популярности немало способствовали усилия, предпринятые властями, которые распорядились всюду развесить плакаты с призывами к населению оказывать полиции содействие в поимке преступников, ограбивших имения господ-землевладельцев (а этих господ местные жители не очень-то любили). Естественно, за выдачу партизан была обещана солидная награда, но предателей не нашлось: тем, у кого совесть отсутствовала, рты запечатал страх перед неизбежным возмездием со стороны не только партизан, но и своих же односельчан.

Серьёзной, и пока ещё не решённой, задачей было – распространение информации об Освободительной Армии за пределы прилегающих к горам районов. Желательно на всю страну. Но ни радиостанции, ни типографии у партизан пока не было (а правительственные средства массовой информации об их деятельности не сообщали – на эту темы было, очевидно, наложено строжайшее табу). Чтобы решить эту задачу (да и не только для этого), необходимо было установить контакт с революционными силами в столице, а что они имелись, Фредерик знал из передач правительственного радио: в них, среди прочего, регулярно мелькали сообщения, в которых обещалась большая награда за сведения о таинственном ТРК и его председателе Светлячке. На разведку в Аристонию партизаны послали как раз Генриха-младшего, который очень хотел повидать отца. Он покинул базу уже месяц назад, но в условленный срок не вернулся. Выждав некоторое время, Фредерик направился в столицу сам. Он давно собирался встретиться с Эдвардом: в том, что Хранитель остался верен идеалам Республики Равных, Фред не сомневался, но из-за границы связаться с ним не рисковал, боясь привлечь к нему внимание полиции. Два дня назад с документами на имя Фиделио партизанский вождь приехал в Аристонию и сразу пришёл записываться в Библиотеку. Получил затребованные книги по истории и подшивки газет, спросил, нельзя ли воспользоваться для работы отдельным кабинетом. Библиотекарь сказал, что для этого нужно разрешение Хранителя, и позвал Эдварда. Тот, несмотря на усы и бороду лопатой, сразу узнал Фредерика, но, конечно, не подал вида. Распорядился проводить его в отдельный кабинет, через час зашёл туда и велел дождаться восьми вечера, а после закрытия Библиотеки привёл долгожданного гостя к себе на квартиру.

– Так что вот, – подвёл итог Фредерик. – Повстанческая партизанская армия уже существует и набирает силу. Сейчас нас слишком мало для открытой борьбы с противником, но информация распространяется всё шире – правда, пока в пределах предгорий – и нет дня, чтобы наши ряды не пополнились одним или несколькими добровольцами из окрестных жителей. Это в основном разорённые налогами крестьяне, но уже появились и рабочие из Нортбурга. Я даже думаю, не маловато ли мы привезли с собой винтовок – если наши ряды будут расти такими же темпами, то к весне оружия точно будет не хватать.

– А я только обрадовался, что вы с нами поделитесь, – сказал Светозар. – У нас раздобыть его совершенно невозможно, даже через охотничьи клубы. Свободная продажа запрещена. Арсенал – крепость, которую не возьмёшь, а оружейники из арсенальных мастерских – это своего рода привилегированная каста, рабочая аристократия, у них очень большая зарплата, и на контакт с нами они не идут.

– Зачем вам оружие? Мы спустимся с гор и всех освободим.

– Думаю, это не так просто, – покачал головой Светозар. – У противника – хорошо обученная армия, у него пушки, которых у вас нет. Если будете действовать самостоятельно, без нашей помощи – успех сомнителен, большие жертвы неизбежны.

– Да, Эдвард рассказывал, что вы делаете ставку на всеобщую стачку…

– Перерастающую в восстание, – напомнил Эдвард. – Вот для этого нам и нужно оружие. Может, поделишься?

– Ну, нет: самому мало.

– Так или иначе, необходима согласованность действий, – сказал Светозар. – Многое будет зависеть от того, как конкретно будут развиваться события. Если сложится такая ситуация, что вы решите начать наступление первыми – или если, например, правительственные войска попытаются нанести вам превентивный удар – тогда мы организуем всеобщую забастовку, ударим противнику в тыл. Если первыми придётся начать нам – вы нас поддержите, спустившись с гор.

– Согласен, – кивнул Фредерик. – Нам необходим постоянный контакт.

– Безусловно. Попросим Мастера сделать вам радиопередатчик для двусторонней связи. И не только: полноценную радиостанцию. Ведь вы там можете – как только почувствуете достаточно сил для отражения атаки регулярной армии – организовать радиопередачи для населения. Не только для окрестного – начать вещание на всю страну. Мы здесь не рискуем – сразу запеленгуют и арестуют, а у вас, на освобождённой территории, осуществить это вполне реально. Разумеется, выпустим листовки о Горной Освободительной Армии и её деятельности, постараемся распространить их как можно шире. Эх, если бы у нас была газета! Но полноценную и многотиражную не сделаешь на гектографе. Позарез нужен печатный станок. Постараемся в ближайшее время решить эту проблему.

– Умница. Понимаю, почему товарищи избрали тебя председателем. Готов работать с тобой на равных.

– Но оружия всё-таки не дадите?

– Не дам. Говорю же – вам оно ни к чему. Забастовка – дело сугубо мирное.

– Забастовка – только начало революции, дальнейшие её события мирными не будут. Мы, конечно, за самый гуманный вариант, но надо же быть реалистами… Впрочем, – прибавил Светозар после паузы, – не будем забегать вперёд. Сегодня заключён союз между ТРК и Горной Освободительной Армией, я правильно понимаю?

– Да.

– Ну вот и прекрасно. Мы – две руки, делающие одно дело. Постараемся делать его как можно лучше.

– Полностью согласен. Ну вот, половина того, зачем я сюда приехал, сделана.

– А вторая половина? – спросил Эдвард.

– Разыскать Генриха-младшего. Он уехал в столицу, к вам – и пропал.

– В Библиотеку он точно не заходил, – сказал Эдвард. – И у отца не был: я попросил одного из наших товарищей-заводчан прощупать старика деликатно, нет ли вестей о сыне (обычно этой темы в разговорах с ним все стараются не касаться) – он погрустнел и сказал, что нет.

– У парня было с собой что-нибудь опасное? – спросил Светозар.

– Было. Моё письмо к председателю ТРК с предложение сотрудничества. Он должен был найти контакт с вашим Комитетом. Но, видимо, не нашёл, а сам как сквозь землю провалился.

– Понятно. Если такое письмо попало в плохие руки, искать беднягу придётся в Центральной тюрьме. Учитель, надо срочно сообщить товарищу Зет…

– Уже сообщил. Вчера, через твою… то есть через Амазонку: они с Зетой теперь поселились вместе.  Ответа пока нет.

– Так быстро его быть не может. Придётся подождать. Товарищ Фред, вы где остановились?

Эдвард пожал плечами:

– Разумеется, здесь, у меня. Я ночую в своём рабочем кабинете. А для тебя сгодится маленький диванчик на кухне, одну-две ночи на нём поспишь, пока не отправим тебя в Изумрудный Замок.

– Диванчик – хорошо, но есть кое-что поудобнее: книжная лежанка. И не на одну-две ночи, а насовсем, поскольку ехать в Изумрудный я категорически не согласен.

– А я не согласен, чтобы ты жил в подвале: уже осень, там сыро и холодно.

– Ничего, протопим, и будет полный порядок.

Это было сказано таким тоном, что Эдвард понял: спорить бесполезно.

– Упрямец. Загубишь здоровье окончательно. Ну да дело твоё… Вы тут беседуйте, а я пойду готовить ужин.

От ужина Светозар отказался – усталость была сильнее голода – и сразу, прихватив, разумеется, двустволку, спустился «к себе» в подвал. Да, воздух там был сырой и холодный – конец сентября, разумеется, не то, что июль – но вскоре в печке загудело пламя, помещение прогрелось, и стало совсем хорошо. В канделябре – три новеньких длинных свечи, на столе и конторке разложены книги и бумаги; ручки, карандаши, кисти, краски – всё на месте. Привычная рабочая обстановка. Впервые за много дней – ощущение своего дома. Как ни странно – уюта. И даже относительной безопасности. Нет, работать пока не хочется: слишком велика усталость, потому и нет настроения. Хочется сидеть, смотреть на всё это и думать о хорошем. О том, что скоро – комитет и увидишь тех, по кому так соскучился за эти два с лишним месяца странствий – Роланда, Макса, Артура, Даню и – Стеллу… Наконец-то. Она снится каждую ночь, но увидеть её лицо наяву – совсем другое дело. Вот это уже будет настоящее счастье.

В субботу Комитет собрался наконец-то в полном составе. Даже недовыздоровевший Патрик – и тот прихромал. Рискнули, опять же, заседать в бывшей классной на третьем этаже – учитывая, что в работе будет принимать участие гость. Эдвард (он, по просьбе Светозара, вёл это заседание), конечно, сначала спросил разрешения Комитета, получил единодушное согласие (всем хотелось увидеть последнего триумвира Республики Равных!) и после этого сходил к себе на квартиру за Фредериком. Возвратившегося странника встретили аплодисментами и рукопожатиями; с Конрадом, своим бывшим учеником, Фред горячо обнялся.

– Вот, Эдвард, ваше пророчество начинает сбываться, – радостно воскликнул Конрад. – Помните, когда мы, проводив Фредерика, прощались, вы сказали, что придёт час, и мы обязательно все встретимся – на новом витке спирали? Только ещё одного человека не хватает – лейтенанта с усиками. Который спас знамя Республики от надругательства пьяных подонков. Помните его?

– Как не помнить… Лейтенант Феликс. Интересно бы узнать, что с ним стало, жив ли он ещё, на родине или эмигрировал… Но сегодня речь не о нём. Давайте предоставим слово Фредерику.

Фредерик рассказал про свою жизнь и работу в эмиграции, главное – про формирующуюся Горную Освободительную Армию. Конечно, решение о совместных действиях ТРК и партизан было Комитетом горячо одобрено. Потом перешли к связанной с появлением Фреда проблеме – исчезновению Генриха-младшего. К сожалению, худшие опасения подтвердились: товарищ Икс успел выяснить и сообщить через товарища Зет, что человек, чьи внешние приметы и возраст совпадают с описанием пропавшего, находится в одиночке Центральной тюрьмы. Три недели назад он попался на удочку полицейского агента-провокатора. Тот вёл наблюдение за посетителями ресторана на Северном вокзале и обратил внимание на человека лет тридцати пяти, в крестьянской одежде и с большой русой бородой. Он обедал за общим столом на шесть персон; среди сотрапезников возник спор, где простому человеку лучше жить – на родине или за границей: одни считали, что за границей лучше – потому что «у нас капитализм какой-то неправильный, слишком много жуликов и воров и мало демократии», другие возражали – мол, «везде одна хрень». Русобородый сначала молчал, потом не выдержал – вмешался: «Что – заграница? Ну, был я в Америке, там тоже кризис и безработица. Может, там и богаче живут – да это потому, что они другие страны грабят, а нам грабить некого. Если и была где социальная справедливость, так это у нас во время Республики Равных. И ещё, говорят, в России». Агент насторожился: высказывание само по себе опасное, и от человека, который побывал в Америке – это особенно интересно. Притом речь его явно не соответствовала простецки-крестьянскому облику. Дождавшись, когда русобородый встанет из-за стола, агент поспешил за ним, сказал, что услышал их разговор и полностью согласен с его точкой зрения, потом перевёл на то, что сейчас наступает решающий момент, когда все честные люди должны сплотиться для борьбы за Республику Равных. Русобородый проглотил наживку: горячо поддержал слова собеседника, сказал, что для того и вернулся на родину, чтобы включиться в эту борьбу. Агент осторожно намекнул, что может свести его с человеком, связанным с ТРК. Русобородый с готовностью согласился. Назначили место и время встречи. Понятно, русобородого там поджидали дюжие полицейские. При нём нашли письмо к председателю ТРК, но кто его писал – арестованный не ответил, своего имени он тоже не назвал. Когда ему предъявили показания агента, он сказал, что всё это враньё, а он сам показаний давать не будет и вообще сотрудничать со следствием категорически отказывается. Следователь Гордон, понятно, в ярости, приказал запереть упрямца в неотапливаемую одиночку и держать на хлебе и воде. Товарищу Икс удалось подслушать допрос этого неизвестного арестанта, а потом он ещё ухитрился, с большим риском для себя, достать папку с его «делом» и ознакомиться со всеми подробностями.

– Всё понятно, – вздохнул Фредерик. – Генрих – славный парень, одно плохо – очень уж доверчив. Когда произошла контрреволюция, поверил посулам Адульфа, его лозунгу – «Достойным – достойную жизнь!» – решил, что теперь самые трудолюбивые и умелые будут как сыр в масле кататься. А получилось – по его же словам – что после крушения Республики Равных простому труженику для того, чтобы зарабатывать как человек, надо вкалывать, как лошадь. Рванул в Америку. Хлебнул там горя: работы нет, наголодался. А тут подвернулся добрый человек, обещал помочь. Помог: затянул в финансовую аферу. Генрих даже понять ничего не успел – арест и суд. Его подельники, которые и заварили эту кашу, благополучно скрылись, а Генрих, виновный в том, что доверился им и, не читая (он не знал языка) подписывал бумаги, которые они ему давали, – бедный простак сел в тюрьму на восемь лет.

– Вот почему он не писал писем отцу! – догадался Светозар.

– Ну да. Не хотел огорчать. Вышел два года назад. К счастью, ему в руки попала моя газета. Пришёл по указанному в ней адресу. Сказал, что ничего не боится, на всё согласен, лишь бы вернуться на родину и отомстить – за свою искалеченную жизнь и за страдания таких же обманутых бедолаг. Все шло хорошо, он воспрянул духом – обрёл смысл жизни. Только отцу ещё не решался написать – говорил: «Вот вернусь, проявлю себя героем, искуплю ошибки – тогда напишу». А получилось…

– Да, жалко парня, – вздохнул Эдвард. – Что будем делать?

– Готовить побег, – ответил Светозар.

– Ты думаешь, это возможно? – живо среагировал Фредерик.

– С помощью товарища Икс – надеюсь.

– Но надо прежде всего узнать, что сам Икс думает на этот счёт, – заметил Артур.

– Стелла, передай поручение товарищу Зет, – сказал Эдвард. – Пусть срочно узнает мнение товарища Икс, насколько реально организовать побег. ТРК поможет всем чем нужно – финансами, транспортом… вообще всем.

– Хорошо, сегодня же передам.

– А теперь, – продолжал Эдвард, – не пора ли нам послушать отчёт наших командированных об их успехах в провинции?

– Пора, – согласился Светозар. – Только успехи весьма относительные.

На этот раз он рассказал о первой части вояжа во всех подробностях – и про угольщиков Нортбурга, и про рудокопов Вестерленда – не назвав, правда, имена руководителей филиалов. Потом покаялся в своей ошибке – согласии на сеанс одновременной игры – из-за чего последняя часть экспедиции получилась скомканной, и листовки, предназначенные для золотодобытчиков Сауфильда, пришлось привезти обратно. Когда он кончил, слово взял, конечно, Патрик. Начал с того, что попытался снять часть вины за «шахматный прокол» со Светозара, указав на роль Жака (которого Светозар вообще в рассказе об этом эпизоде не упоминал), потом детально описал все последующие приключения – в Сауфильде, в поезде и в лесу. Светозар напрасно дёргал его за рукав – поэт вошёл во вкус и не скупился на мелодраматические подробности. Бедная Стелла слушала с замиранием сердца, Эдвард потирал ладонью грудь.

– Ну, вот что, – сказал он, когда рассказчик умолк. – То, что вы все вернулись, что живы и на свободе – это почти чудо. Светозару за его шахматную проделку надо объявить выговор.

– За что?! – возопил Патрик. – Он же кучу денег для Комитета заработал! Ну, пришлось потом на билеты, баню и ружьё лишнее потратить, но и то тысячи две наверняка ещё осталось. Он же ради печатного станка старался! И его Жак подбивал!

– Не ябедничай! – перебил Светозар. – При чём здесь Жак? Учитель прав – я руководил экспедицией, стало быть, отвечаю за всё. Я виноват, что согласился на этот сеанс, и ещё в том, что в Нортбурге и Вестерленде пренебрегал маскировкой – работал в основном без грима. Обрадовался, что в провинции меня не ищут. В результате часть задания не выполнена, а если бы нам так фантастически не повезло, мог получиться полный провал: мы бы даже не успели сообщить в центр координаты товарищей из Северного и Западного ТРК. Выговор я заслужил, признаю.

– Приятно слышать, – заметил Артур. – Честно признать справедливость критики – похвальное качество для руководителя. Давайте голосовать.

– Давайте, – сказал Эдвард. – Кто за то, чтобы объявить Светозару выговор…

«За» проголосовали четверо: Эдвард, Артур, Даниэль и сам Светозар, трое – «против»: Патрик, Стелла и Конрад; Роланд и Макс воздержались. Решение о выговоре было утверждено с минимальным преимуществом.

В целом экспедиция была признана очень успешной, и все согласились, что работу в этом направлении надо продолжать. Поскольку Жак рвался в бой, решено было разрешить ему закончить начатое дело, но только предварительно как следует потрудиться над своей внешностью – изменить одежду, причёску, подобрать грим. В качестве напарника для него просматривался Мартин, которого недавно уволили с Ткацкой фабрики; он, к счастью, успел там создать небольшой кружок единомышленников, с которым продолжал поддерживать тесную связь. Кому передать этот контакт в случае, если он уедет в «Экспедицию № 2» – это предстояло ещё решить.

Повестка дня на том была исчерпана. Когда товарищи разошлись, Светозар, Стелла и Роланд (вместе с Фредериком, конечно) пришли в квартиру Эдварда и допоздна наслаждались прекрасной музыкой. В многотрудной жизни революционеров-подпольщиков тоже случаются счастливые минуты.

Следователь Гордон пребывал в состоянии перманентной ярости: от таинственного арестанта, пойманного три недели назад на Северном вокзале, он всё ещё не смог добиться никаких показаний. Проблема была в том, что закон запрещал при допросах применение пыток как таковых, а Комендант Центральной тюрьмы строго придерживался буквы закона. Не имея возможности подвергнуть непокорного прямому физическому воздействию, Гордон прибег к косвенным мерам принуждения.  Для начала упрямца посадили в карцер – тот самый, тёмный, холодный, три шага в длину и два в ширину, где весной побывал Светозар. Узник просидел в нём десять дней, простудился (осень уже вступала в свои права, ночи, в особенности, были холодными), но податливее от этого не стал. По настоянию, опять же, законопослушного коменданта после карцера его поместили на неделю в лазарет. Гордон требовал, чтобы подлеченного опять вернуть в карцер, но тюремные правила запрещали держать в нём заключённых больше десяти суток подряд и повторять это наказание чаще чем один раз в три месяца. Проклиная в душе чересчур либеральный закон и тюремный устав, Гордон распорядился посадить беднягу в камеру № 43 – под самой крышей и угловую: две её стенки и потолок соприкасались непосредственно с внешним миром и за ночь успевали основательно охладиться. А главное – она не отапливалась таким же способом, как другие. Большинство камер протапливали печи – толстые чёрные чугунные цилиндры высотой от первого до третьего этажа; топка в них находилась, естественно, на первом, а железные бока прогревали по две камеры на каждом этаже. Камеры последнего этажа (а здесь их было мало – всего четыре по углам здания, основное пространство занимали хозяйственные помещения) – эти камеры с печами не соприкасались, в них были камины, которые в холодное время года топились в индивидуальном порядке. В сорок третьей, куда из лазарета перевели молчальника, Гордон распорядился камин не топить и кипятку заключённому не давать – только холодную воду и двести граммов хлеба в день.

В последних числах сентября погода резко испортилась – полили дожди, температура воздуха упала, под утро начались заморозки. Генрих кутался в тюремное одеяло, но от него было мало толку; немного спасали только физические упражнения и быстрая ходьба из угла в угол камеры, но они отнимали остатки сил, восполнить которые при таком рационе было невозможно. Каждое утро узника навещал Гордон, осведомлялся, «не стал ли он благоразумнее». Однако тот решил не сдаваться: «Будь что будет – надо держаться до конца. Если умру – туда мне, дураку, и дорога» – сказал он себе.

Однажды, глубокой ночью, в замке железной двери камеры со скрежетом повернулся ключ. Генрих не спал – его трясло ознобом. Подумал: «Наверное, пришли меня убивать». Дверь отворилась, вошёл молодой тюремщик с большой красной родинкой на щеке и дымящейся кружкой в руке. Приложил палец к губам, подал Генриху кружку, прошептал: «Пейте, только не спешите – кипяток». Это была не просто вода, а отвар целебных трав; узник грел о кружку руки и пил, торопясь, обжигаясь и почти не чувствуя боли. Виктор достал из оттопыренного кармана завёрнутую в салфетку небольшую белую булку: «Ешьте. Много вам нельзя. Завтра принесу ещё. И вот это – шоколад. Ешьте при мне – обёртку и кружку я унесу». Уходя, прибавил: «Вы держитесь молодцом. Так и продолжайте. Но воле помнят о вас и постараются помочь».

Генрих воспрянул духом – от этих слов даже больше, чем от питья, хлеба и шоколада. Поймал себя на том, что непроизвольно улыбается. Когда пришло время появиться Гордону – лёг на койку и отвернулся лицом к стене, чтобы следователь не заметил перемены в его настроении. На следующую ночь повторилось то же, что и в предыдущую, и булка была на этот раз побольше, а на третью ночь вместо булки узник получил вкуснейший пирог с картошкой и грибами.  Когда его доел и собрал все крошки, тюремщик с родинкой спросил:

– Как вы себя чувствуете? Хватит сил подтянуться на руках?

– Думаю, да.

– А спуститься по верёвке с узлами?

– Надеюсь, тоже.

– Тогда завтра будьте готовы к побегу. Вас встретят товарищи. Но придётся как следует поработать.

Весь следующий день Генрих не бегал по камере – лежал, экономил силы. Дежурный тюремщик в обеденное время принёс, как обычно, кружку холодной воды и ломоть чёрного хлеба, но узник даже не встал с койки. Тюремщик забеспокоился, доложил Гордону, что заключённый из 43-й, похоже, совсем плох – лежит и не встаёт. Гордон пришёл ближе к вечеру, и не один – в сопровождении пожилого тюремщика в коричневой форме с золотыми галунами.

– Похоже, вы доигрались, – сказал комендант тюрьмы. – Если он умрёт, у вас будут неприятности. И у меня тоже. Надо перевести его в лазарет или отапливаемую камеру.

– Или затопить камин, – сказал Гордон, понимая, что должен пойти на уступки.

– В этой камере что-то не в порядке с дымоходом, – возразил комендант. – Потому её обычно и не топят. Ладно, эту ночь рискнём его не трогать, а завтра я распоряжусь приготовить 41-ю – переведём туда. Я прикажу, чтобы ему дали горячий ужин и чай.

С каким нетерпением Генрих ждал ночи! Только о том и думал – как бы чего непредвиденного не случилось. Но в четверть двенадцатого – сразу после отбоя – появился опять тюремщик с родинкой; на этот раз кроме горячего питья, пирога и шоколада он принёс мешок, из которого достал и подал Генриху небольшой, очень острый напильник.

Генрих указал на оконную решётку, Виктор покачал головой и кивнул на камин:

– Этот путь безопаснее – перепиленную решётку окна заметят снаружи, а ту, что закрывает трубу изнутри – нет. И работы гораздо меньше: на окне надо было бы перепилить несколько прутьев, а в трубе – только петлю-проушину[6] – одну из двух, на которых висит замок. Вы так исхудали, что, думаю, пролезете в дымоход без проблем. Работайте, я покараулю снаружи.

Узник полез в камин. Закопчённая труба уходила вверх, на её стенках виднелись железные скобы – ступеньки для трубочиста. Генрих ухватился за нижнюю, не без труда подтянулся, неуверенно полез в темноту и вскоре упёрся головой в решётку. Ощупал препятствие, нашёл висячий замок, дужка которого продета в петли – пробой-ушки. Надо перепилить то, которое у решётки… Принялся за работу.

Тюремщик с родинкой тем временем прохаживался по коридору перед дверью 43-ей. На четвёртом этаже постоянного поста охраны не было – всего четыре камеры, которые обычно пустовали: их использовали в основном тоже под складские помещения. Тем не менее Виктор сильно волновался. Наконец из-за двери раздался шум: Генрих перепилил проушину решётки и соскочил вниз. Виктор вошёл в камеру, достал из мешка моток длинной тонкой верёвки с узлами:

– Не смотрите, что тонкая – она очень прочная. Суньте за пазуху. Когда выберитесь на крышу – зацепите верёвку за трубу, но не привязывайте узлом: она достаточно длинная, сбросьте вниз оба конца, они достанут почти до земли, а когда сами спуститесь – потяните за один, чтобы она свалилась на землю – её надо обязательно забрать с собой.

– А куда я пойду?

– Об этом не беспокойтесь – внизу вас встретят.

– А как же вы? Вам ничего не будет? Вы так рискуете из-за меня…

– Риск – благородное дело. А я здесь для того и нахожусь, чтобы помогать нашим… Ну – вперёд! Удачи!

Ох, как тяжело было ослабевшему узнику карабкаться в темноте по железным скобам, раздирая об них и о стенку трубы одежду и кожу! И со страхом думая, что, если дымоход сузится ещё хотя бы на полсантиметра – застрянешь в трубе и не сможешь двинуться ни вперёд, ни назад! К счастью, худшего не произошло: весь ободранный и перемазанный сажей с головы до ног, он, наконец, выбрался из трубы, перекинул через неё верёвку, постаравшись сделать так, чтобы сброшенные вниз концы были равной длины, и стал спускаться. Даже удивительно, откуда силы взялись! Видно, сработал инстинкт самосохранения, мобилизовавший в критической ситуации все энергетические ресурсы организма. Верёвка кончилась на высоте двух метров от земли.

– Выпусти один конец! – раздался голос снизу.

Выпустил. Не полетел, а быстро соскользнул по чуть наклонной стене, и его подхватили чьи-то сильные руки.

– Здесь, поймал, – констатировал другой голос. – Макс, набрось-ка на него плащ, а то мы все сажей перемажемся. Да и ему холодно без верхней одежды. А я пока верёвку смотаю.

Плащ был надет, верёвка смотана. Расслабиться освобождённый не успел: его крепко подхватили с двух сторон под руки и буквально потащили в ближайший переулок, где уже дожидалась закрытая карета. Дверца открылась, беглеца втолкнули внутрь, дверца закрылась, экипаж тронулся.

– Генрих, сынок… – раздался из темноты такой родной голос, и дрожащие руки старого мастера обвили шею сына. – А я-то и подумать не мог, когда Роланд вечером пришёл и сказал – мол, собирайся, срочное дело. Ещё сердился, идти не хотел, он меня чуть не силком притащил. Только уже тут, в карете, триумвир Фред объяснил, что к чему…

– Фредерик, вы тоже здесь? – спросил Генрих-младший.

– Здесь, – со смехом ответили из темноты.

– Вы простили меня за эту глупость?

– Простил. Да, ты на вокзале сдурил, конечно, зато в тюрьме держался молодцом. Плохо, что товарищ Икс из-за тебя вынужден был так рисковать. Но будем надеяться, что обойдётся.

Командира Горной Армии и спасённого узника Конрад доставил в Изумрудный Замок, где их встретили Мартин и Виолетта, приготовившая праздничный ужин. Счастливее всех был, конечно, Генрих-старший, разом обретший этой ночью и сына, и долгожданного «вождя». Однако вволю насладиться их обществом старику не пришлось – Конрад должен был до утра доставить его обратно домой и сам вернуться в свою конюшню.

– Не огорчайся, батя, – утешил его сын. – Мы с тобой ещё будем жить вместе – счастливо и долго. Но только – после победы.

Генриху-сыну и Фредерику предстояло переждать в Изумрудном убежище несколько дней, пока полицейская суета вокруг побега не уляжется, и пока Генрих-отец не соберёт для партизан радиостанцию, а потом Конрад должен был отвезти их обоих до северных предгорий. Предлог для такой долгой отлучки ему ещё предстояло изобрести. Старый мастер заикнулся было, что тоже готов перебраться в партизанский лагерь – бытовые трудности походной жизни его не смущают – но «триумвир Фред» возразил:

– Нет, старина, здесь, на заводе, вы для дела нужнее. Светозара и людей из его комитета слушайтесь как меня. Обещаете?

«Вождь» так сказал – значит, надо подчиниться. Генрих-старший вздохнул с согласился:

– Обещаю.

Следующие дни для всех комитетчиков прошли в тревоге: волновались, конечно, за беглеца, которого полиция усиленно искала (к плакатам с портретом Светозара на городских улицах прибавились плакаты с его портретами – но, похоже, свидетелей ночной операции не нашлось), а ещё больше – за товарища Икс. Катрина не находила себе места, Стелла утешала её как могла; вызвать Виктора по радиопередатчику в такой обстановке Амазонка не рискнула, решили дожидаться обязательной еженедельной встречи. Наконец настало воскресенье; в половине шестого «товарищ Зет» подошла к условному месту – статуе Свободы в Северном парке. Девушка почти не надеялась, что встреча состоится; воображение рисовало картины одна мрачнее другой. Но – о, радость! Без четверти шесть на аллее парка появилась знакомая фигура, Виктор сел рядом на скамью, нежно пожал «Зете» руку:

– Здравствуй, любимая.

У неё на глаза навернулись слёзы. Спросила сдавленным шёпотом:

– Обошлось?

– Вроде как – да. Но Гордон явно что-то подозревал. Давай не будем здесь сидеть, пройдёмся по аллее – вроде как я не привёл хвоста (вышел заранее, несколько раз проверял обстановку у зеркальных витрин, но всё было чисто), однако лишняя предосторожность не повредит.

Вышли из парка, побродили по городским улицам – да, всё спокойно: на влюблённую парочку никто не обращает внимания.

– Ну, рассказывай, что у вас там было. Когда обнаружили исчезновение?

– Под утро. Гордон пришёл в бешенство. Устроил тотальную проверку. Весь тюремный персонал допросил на предмет того, кто где находился этой ночью.

– А ты…

– Я сказал, что был у отца. Помнишь, я говорил тебе, что Комендант тюрьмы – мой родной папаша? Сказал, что приходил к нему играть в шахматы. Ужасно боялся, что старик не подтвердит. Меня вызвали в его кабинет – и Гордон был там, спросил, настаиваю ли я на этом своём алиби. Я сказал – да. Он повернулся к отцу, посмотрел на него вопросительно. Отец секунду молчал – да, всего секунду, но она показалась мне вечностью! Потом ответил неохотно: да, мол, сын приходил вчера вечером и задержался допоздна. И глянул на Гордона мрачно так: мол, вы что, уже и меня в чём-то подозреваете? Тот стушевался и убрался. Я хотел было отца поблагодарить, но он посмотрел на меня таким взглядом, что язык прилип к нёбу. Ничего не сказал, махнул рукой – мол, уходи. Я вышел из его кабинета, наткнулся на Гордона. Тот заискивающе так улыбался, извинился – мол, проверить всех надо. Спросил, кто выиграл и с каким счётом.

– Ты уверен, что тебя конкретно он не подозревает?

– Сейчас – уверен. Видишь ли, у меня ведь выгодная должность – «не пыльная», как говорят, и жалованье очень хорошее. А в перспективе все шансы занять место отца – он уже заручился согласием Адульфа. Такой человек, как Гордон, даже представить себе не может, что кто-то, обладая подобными преимуществами, способен всем этим рискнуть – даже за очень большие деньги (а что есть стимулы кроме денег – это совсем недоступно его пониманию).

– Но ты говорил, что был момент, когда он тебя в чём-то заподозрил…

– Да, весной. Помнишь, когда он хотел Светика в госпитале уморить – распорядился оставить его без капли воды при последней степени обезвоженности организма? Он был уверен, что к утру узник умрёт, а он оказался живой. Стало быть, или получил внутривенно физраствор либо глюкозу, или хотя бы выпил кружку воды. Но врач клялся, что вливаний не делал и вообще ночью в палату не заходил. Санитары сначала сказали, что воды больному не давали и никого больше в палате не было. Тогда Гордон вспомнил, что Светозар – художник, а я тоже учился в Академии и примерно в одно с ним время. Пригласил к себе в кабинет и вежливо так стал расспрашивать, знал ли я раньше подследственного, дружил ли с ним. Я ответил, что видел его в Академии, но близко знаком не был. Очень опасался, что он начнёт наводить справки у наших бывших сокурсников или преподавателей, всю следующую неделю был как на иголках – ждал, что меня Гордон опять вызовет и уличит во лжи – мол, мы со Светиком были друзьями (показания того-то и того-то), а стало быть, это я ему помог… Но меня так и не вызвали. Потом оказалось, что моим спасителем был дядюшка Жюль.

– Кто?

– Санитар, он дежурил в палате Светика в ту решающую ночь. Меня он, конечно, узнал. Так вот, Гордон по второму разу стал его выспрашивать, не видел ли он кого-нибудь из тюремного персонала, кто мог зайти в палату ночью и дать узнику напиться? Это ведь, мол, не преступление, а наоборот – гуманный поступок, врач поступил халатно, а тот, кто этот промах исправил – молодец, за это его наградить бы надо… Но дядя Жюль не дурак: он помнил, как у него перед дежурством отобрали бутылку с водой, и прекрасно всё понимал. Ответил, что никто посторонний в палату не заходил, больного напоил он сам. Гордон удивился и… проговорился – мол, как же так, ведь у вас отобрали бутылку? Жюль ответил: у меня было две. Не мог же я спокойно смотреть, как мальчик умирать будет! Да, я его напоил – сделал богоугодное дело. Мне сама Дева Мария на ухо шепнула – мол, спаси бедного мученика, тебе за это воздастся. Раз вы пришли награждать – награждайте. Понятно – наградили: уволили в тот же день. Хуже ничего сделать не могли – состава преступления не было. Я, как всё узнал, разыскал жилище старика, поблагодарил, расспросил, как это он на такое решился. Он сначала сказал – не мог больше смотреть, как бедняжка угасает, а потом вдруг его как прорвало – стал ругать нынешнюю жизнь и вспоминать добром Республику Равных. Он, как выяснилось, тоже очень горевал, когда её сломали. Хотел бы вернуть старые порядки, только не знает, как… Но он каждый день молится о том, чтобы воскресла наша Республика, и о тех, кто борется за неё. И Дева Мария говорит ему, чтобы не отчаивался. В общем, оказалось – у нас ещё один искренний сторонник. Только он старенький и больной – для серьёзных дел не годится. Я каждую неделю навещаю его, даю немного денег – пенсии у него нет, и устроиться на работу не может, даже дворником.

– Значит, это сто процентов – что теперь ты у Гордона вне подозрений? – опять вернулась Катрина к самому важному для неё вопросу.

– Надеюсь. Он со мной даже весьма любезен. Как с будущем комендантом Центральной тюрьмы. Отец стал жаловаться на здоровье, говорит, ещё год или два – и мне принимать его пост.

– А может, тебе всё-таки пора кончать своё тюремное служение? Уедем вместе в горы – Амазонка говорит, там уже есть партизанская база, образовалась как бы освобождённая территория Республики Равных. Там тоже опасно и тоже нужны люди…

– Возможно. Но я нужнее всего здесь. Пока угроза разоблачения не стала непосредственной…

– Ну, смотри. Не опоздай.

Она тяжело вздохнула. Оба свернули на Бульвар Каштанов и несколько минут шли молча. Потом Виктор сказал:

– А знаешь, Катрин, о чём я думал в самую страшную и самую длинную в своей жизни секунду? Когда ждал, подтвердит отец моё алиби или нет?

– О чём?

– О том, как жаль, что я тебя ещё ни разу не поцеловал. Можно – сейчас поцелую? Или залепишь мне пощёчину?

Она покраснела, шепнула: «Не залеплю» – и опустила глаза…

Фредерик и Генрих-младший гостили в Изумрудном Замке две недели. На это время Генрих-старший привёз туда граммофон и пластинки, чтобы молодой меломан мог наслушаться музыки всласть. Он предлагал сыну забрать его сокровище с собой, но Фредерик решительно не советовал это делать: «В Горной армии народ попроще, нас с этой штукой просто засмеют: мол, вместо оружия игрушку притащили». Слово вождя – закон: источник высочайшего эстетического наслаждения в результате вернулся на городскую квартиру Генрихов – дожидаться воссоединения семьи. Зато мастер сделал отъезжающим другой подарок, вызвавший общий восторг: он успел собрать портативную радиостанцию, достаточно мощную, по его словам, чтобы накрыть своим вещанием практически всю территорию станы. Однако пустить её в дело немедленно и на постоянной основе было нельзя: следовало прежде решить проблему подзарядки аккумуляторов в горных условиях, а для этого нужен передвижной компактный электрогенератор, который ещё предстояло раздобыть. Перед отъездом аккумуляторы, разумеется, зарядили до предела, на одну-две передачи этого должно было хватить – Горная Армия на всю страну заявит о своём существовании, своих целях и успехах, а дальше всё зависело от того, удастся приобрести и доставить в горный лагерь портативный электрогенератор или нет. Для связи с центром Фредерик получил карманный радиопередатчик и адрес Олафа: предгорные деревни не были электрифицированы, для подзарядки придётся пока ездить в Нортбург. Прощание с отъезжающими было исключительно тёплым; Фредерик даже сказал: «Мы, по сути, единая организация. Из-за географической разделённости необходимы пока два руководящих центра, но идеология одна, цель одна – а это главное». Через неделю по специальному каналу Стелла получила сообщение, что они добрались до лагеря благополучно, а на следующий день вся страна услышала позывные – первые такты Гимна Республики Равных. Затем прозвучал голос Фредерика: «Говорит Горная Освободительная Армия! Я – триумвир Фредерик, последний законный руководитель Республики Равных, которая была и остаётся единственной легитимной формой существования нашего государства. Она была вероломно разрушена предателями, отдавшими власть богатым мерзавцам, которые четырнадцать лет издеваются над народом. Но час освобождения близок! Не только здесь, в горах – во многих местах страны уже действуют сторонники ТРК – Тайного Революционного Комитета, цель которого – восстановление нашей прекрасной Родины! Честные люди! Все, кто понял, что наш народ был обманут подлыми слугами буржуинов, все, кто возненавидел проклятое буржуинское царство! Все, кому дороги идеалы Справедливости и Равенства! Ищите контактов с товарищами из ТРК! Идите к нам в горы, вступайте в ряды Освободительной армии! Даже если на некоторое время по техническим причинам наша радиостанция умолкнет – знайте: мы боремся, накапливаем силы. Знайте: победа будет за нами!»

Вскоре после Фреда и младшего Генриха ещё четверо товарищей отправились в дальний путь: Жак, Мартин и двое ребят из тайной группы «бейштрейкбрехеров», ещё весной подобранной Роландом: Эрик и Бенджамин. Их путь лежал теперь на восток, потом на юг – до Сауфильда. Багаж составляли в основном листовки, старые и новые, причём в новых, кроме обычного текста, была ещё и информация о ГОА – Горной Освободительной Армии. Кроме листовок, ребят снабдили полудюжиной радиопередатчиков – для новых отделений ТРК, если таковые удастся организовать. Один предназначался конкретно Аскольду – Жак должен был, на последнем этапе командировки, отделиться от группы и, минуя Сауфильд (где его могли помнить после предыдущей эпопеи) ехать прямо в Вестерленд к руководителю организации рудокопов. Мартин, Эрик и Бен должны были направиться на восток. На побережье был один крупный промышленный центр – Остенвальд, главный портовый город страны. Три друга должны были прощупать там обстановку, установить контакт, если удастся, с рабочими судоремонтного завода, с докерами и работниками других местных предприятий.

В Изумрудном Замке из всей весёлой молодой компании осталась одна Виолетта, да по выходным Людвиг приезжал по-прежнему туда на этюды. У Виолетты было теперь новое поручение: раз в неделю, обычно в четверг, она ездила вечером на Центральный почтамт получать письма до востребования – от горняков Нортбурга, от рудокопов и доменщиков Вестерленда, а по мере продвижения группы Жака по намеченному маршруту – ещё и от других, пока незнакомых, товарищей. С каждой неделей писем приходило всё больше. Виолетта складывала их, не распечатывая, в специально предназначенный для этого ящик. В пятницу приезжала Стелла, поднималась в «Светикову мансарду» и разбирала там почту: вскрывала конверты, просматривала письма, раскладывала по «кучкам»: информация о деятельности товарищей из провинции – групп и одиночек – в одну сторону, «рассказы о безобразиях» – нарушениях прав рабочих, притеснениях крестьян, бесчинствах полиции и т.д. – в другую; особого внимания заслуживала «третья кучка»: письма с вопросами – о политической ситуации, о программе и ближайших задачах ТРК, о желательности или недопустимости тех или иных действий, которые наметила предпринять провинциальная группа – эти вопросы требовали немедленного ответа. Письма из первой и третьей «кучек» часто были зашифрованы, причём – при помощи разных «сеток»; сетки тоже хранились в Зелёном Замке, и порой стоило немалого труда не запутаться, какая к какому письму подходит. Закончив дешифровку, Стелла определялась, на какой вопрос она может ответить сама, где требуется консультация Светозара (впрочем, она показывала ему все свои черновики), а где – решение ТРК. Потом писала черновые варианты ответов. Работа иногда затягивалась до глубокой ночи, в горд девушка возвращалась обычно в субботу и сразу шла в Библиотеку.

Суббота для неё и Светозара была самым счастливым днём недели: день, когда они могли пообщаться (совместная работа – это тоже общение), а вечером, если суббота «не комитетская» – то отдых (музыка), а если «комитетская» – то… тоже отдых, только короткий. Все остальные дни для «добровольного узника подземелья» были с утра и до глубокой ночи заполнены напряжённой работой. Подъём в шесть (иногда и раньше, иногда и бессонная ночь, если дело сверхсрочное, но как правило по режиму – в шесть), физзарядка, потом умыться, растереться мокрым полотенцем, одеться – и за рабочий стол или конторку. Читать, писать, рисовать. В 9 часов появлялся Эдвард с кашей, чайником, бутербродами, газетами. Двадцать минут на совместный завтрак и обмен новостями. Пятнадцать минут на первую так называемую «прогулку» – вдоль длинной стены подземелья – от «книжной лежанки» до винтовой лестницы к люку (выходу из тайной части подземелья) взад-вперёд. Её за день придётся повторить несколько раз – Эдвард настаивает, что надо сделать за сутки не меньше пяти тысяч шагов. Но средний показатель почти никогда не выдерживается: если надо о чём-то всерьёз поразмыслить – случается превысить этот минимум, иногда значительно (думается хорошо на ходу – стезю между лестницей и лежанкой «узник» про себя окрестил «тропинкой размышлений»), если завал по части рисовальной работы – шагов значительный «недобор». Потом быстрый просмотр свежей прессы, возвращение к интересным материалам, анализ и усвоение прочитанного. Дальше надо приниматься за то, что больше всего «горит».

Обычно «горит» всё, приходится выбрать самое неотложное. Если подошёл срок выпуска новой листовки, то берёмся за неё. Текст, рисунки, гектографирвание… Эх, как жаль, что нет печатного станка! В листовке много не расскажешь. Нужна, ох как нужна настоящая газета! На гектографе её сделать невозможно… Кроме комитетских дел ещё и Людвиговы заказы на иллюстрации детских книг. Работа для заработка. Деньги организации очень нужны. То, что сохранилось от полученного в шахматном клубе, ушло на помощь Фредерику и снаряжение командировочных в Экспедицию № 2. Им с собой в дорогу дали всё, что осталось: деньги – это безопасность, как во время первой командировки все смогли наглядно убедиться. Кое-что дают сочувствующие – теперь таких постоянных «спонсоров» у ТРК уже несколько – но всё равно Забастовочный фонд пополняется медленно, а когда и где вспыхнет новая стачка – неизвестно: может быть, уже завтра – так что нужно срочно его (фонд) восстанавливать. И, опять же, копить на печатный станок…

Работа, работа без конца. Своего рода каторга. Правда, местами довольно приятная: рисунки к детским книгами – это не только труд, но ещё и удовольствие. Приятно изображать милых добрых героев – мальчиков и девочек, фей, эльфов, забавных зверюшек. Злых тоже нарисуем, не беда – только сделаем их не страшными, а смешными и противными. Злых прогоняют, добрые побеждают – нарисовал, сам смотришь и радуешься. Да, удовольствие, гм… Но и труд тоже – и какой! Особенно, если кроме рисунков взялся ещё за гравюры на дереве. К вечеру устаёшь так, что иногда нет сил даже сразу раздеться перед сном и почистить зубы – так и валишься одетый на лежанку, и только проспав час или два, встаёшь и приводишь себя на ночь в порядок. Впрочем, день на улице или ночь – в подвале всё едино, всё один сплошной вечер. Хорошо, что кроме канделябров со свечами теперь здесь появилась отличная керосиновая лампа с красивым зелёным абажуром – с ней светлее и надёжнее. Время дня отмечают появления Эдварда: если притащил мисочку с супом – значит, обеденный час, если салат или простоквашу с булкой – значит, ужин. Правда, иной раз под вечер, когда от работы уже начинало тошнить, Светозар часов около восьми, не дожидаясь появления Эдварда, сам понимался к Учителю в квартиру. Быстро влезал под душ – единственное физическое наслаждение, какое он себе позволял: струи воды словно смывали с организма усталость. А потом и ужин в сопровождении беседы – или, точнее, беседа в сопровождении ужина – были в радость, и шахматная партия… роскошь, конечно, но если изредка, то можно.

Такой распорядок жизни установился на пять дней недели – с воскресенья по четверг. В пятницу, если не было сверхсрочных дел, Светозар поднимался в квартиру Эдварда раньше – ещё до закрытия библиотеки – и забирался уже не под душ, а в ванну. Если ты раз в неделю полчаса нежишься в тёплой воде, то это ещё не значит, что ты гедонист и сибарит. Вернувшийся по окончании рабочего дня домой Эдвард как раз успевал сервировать ужин на двоих, когда из ванной комнаты появлялось излучающее радость жизни существо в длиннющем – не по росту – халате и с чалмой из полотенца на голове. За ужином проговаривали, какие вопросы поставить завтра на комитете (если предстоящая суббота была «комитетской»), после ужина, конечно, играли в шахматы – не как в другие дни одну партию, а – вволю, пока не надоест. И на сладкое – немного музыки.

А на другой день, в субботу – как уже говорилось, был праздник души: приезжала Стелла. Иногда – с утра пораньше, чаще – ближе к обеденному времени, но всегда – уже в первой половине дня. Привозила целую сумку писем, уже расшифрованных и обработанных, многие со своими черновиками ответов. Светозар погружался в этот омут информации, а девушка усаживалась в уголок, доставала свой валик с коклюшками. Но не столько работала, сколько наблюдала за сердечным другом. Любовалась. Просто смотрела, как он читает – то напряжённо сдвинув или удивлённо подняв брови, то хмурясь, то улыбаясь – просто смотрела на него, и ей было хорошо. Потом, когда он дочитывал последнее письмо, девушка подсаживалась поближе, и начиналась совместная работа: Светозар возвращал ей исправленные черновики ответов, которые надлежало зашифровать и завтра отправить по адресам, потом обсуждали письма, которые ответов не требовали. Обычно с этим занятием успевали управиться до обеда. И обед в субботу был особенный: деликатный Эдвард, не желая мешать влюблённым, не спускался в подвал со своим супом, зато Стелла приносила выпечку собственного производства – пирожки, оладушки, ватрушки – и уже магазинные, конечно, фрукты, орехи и конфеты. Все эти вкусности делили на три части – Эдварду оставляли лучшие кусочки. Подкрепив силы, опять разговаривали – о деле или о пустяках (только чтобы слышать любимый голос), или просто сидели рядом, взявшись за руки, и молчали. Минуты, казалось бы, почти полного блаженства – весь мир исчезал, оставалась только их любовь. Без четверти семь стряхивали с себя волшебный сон. Если суббота была «комитетской», и чужих на заседании не предвиделось, Светозар расставлял стулья и табуретки в ожидании товарищей; если нет – оба поднимались в квартиру Эдварда слушать музыку. Могучий Бетховен, мятущийся Лист, мрачноватый Вагнер, светлый Чайковский, лучезарный Моцарт… Когда твоя душа так богата, что принимает их с радостью, и все цветы её сада раскрывают навстречу музыке свои лепестки – тогда жизнь воистину прекрасна.

Наполненные трудом дни бегут быстро. Светозар не успел оглянуться, как миновала осень, наступила зима. Довольно ранняя – снег выпал и прочно лёг уже в начале ноября. В подвале стало холодновато; хоть печурка и топилась практически круглые сутки, но прогреть помещение целиком она не могла. В дальнем от лестницы и ближайшем к печке его конце – «кабинете-спальне» – обстановка была ещё терпимой (с учётом того, Эдвард презентовал своему питомцу собственный тёплый свитер и толстое ватное одеяло). В серединной части – «типографии» – было уже весьма прохладно, а уж о пространстве возле лестницы и говорить нечего. Светозар всегда любил красавицу-зиму; он не без грусти думал о том, как хорошо бы сейчас пройтись по хрустящему, искрящемуся снегу, полюбоваться деревьями в инее, просто поиграть в снежки. Но об этом нечего было и думать, снегом приходилось любоваться только из окна Эдвардовой квартиры, да и то приняв все меры, чтобы не быть замеченным с улицы.

Но эти трудности были мелочью по сравнению с бедой, которая надвигалась на рабочие предместья. Экономический кризис постепенно углублялся, государственная казна пустела. Чтобы поправить дела, правительство ввело новые налоги – и на частных лиц, и на предпринимателей; последние, конечно, переложили тяготы на плечи простых тружеников: где могли – урезали зарплаты рабочим, увеличили штрафы по каждому поводу, сокращали до минимума штат: в городах усиливалась безработица. Большой Завод после весенней забастовки пока не решались трогать, но реальная зарплата здесь тоже сократилась, потому что цены почти на все потребительские товары быстро росли. Инфляция стремительно раскручивалась, становясь уже настоящим бедствием. Деньги обесценивались; сбережения трудяг, как правило скудные – «деньги на похороны», так их частенько называли – превратились почти в ничто.

Понятно, о крупных чиновниках государство позаботилось – им зарплаты регулярно индексировали; в эту категорию «привилегированных» попал, кстати, и Хранитель Главной Библиотеки. Эдвард не бедствовал: реальный заработок несколько сократился, но на питание и дрова вполне хватало и ему самому, и обитателю подземелья. Сам Светозар, благодаря заказам от издательств, зарабатывал довольно много, и все эти деньги шли на нужды Комитета, но накопить на печатный станок, даже самый дешёвый, всё никак не удавалось: ведь теперь надо было думать о том, как поддержать особо нуждающихся товарищей. Члены Комитета, в основном квалифицированные специалисты, в денежной помощи не нуждались, но молодёжь, особенно Жак, Мартин и двое их товарищей по «Экспедиции № 2» – Эрик и Бенджамин, или просто Бен (ребята Роланда, специалисты по борьбе со штрейкбрехерами и ночной расклейке листовок) – попали теперь в категорию безработных. Собственно, их работой была революционная деятельность как таковая; они стали профессионалами и должны были получать от Комитета зарплату – скромную, но такую, чтобы на жизнь хватало. Все четверо, однако, старались по возможности подрабатывать грузчиками на рынках и вокзалах, за комитетской помощью обращались лишь в крайнем случае. Но была ещё одна категория товарищей – сторонников ТРК, пока не активных, но сочувствующих его деятельности и разделяющих идеи, жаждущих возвращения Республики Равных – их было уже много, и некоторые оказались в тяжёлом положении (многодетные, старики, больные). Им Комитет старался по возможности помогать. Где уж тут накопить на печатный станок!

По мере того, как основная масса населения всё глубже погружалась в болото нищеты, её настроение, в среднем, левело: обывательское, обще- мещанское отодвигалось в сторону, уступая место более высоким интересам. Всё больше людей и всё чаще добром вспоминали Республику Равных, старшие кляли себя за то, что не пытались её защитить, говорили, что хотели бы в неё вернуться, младшие расспрашивали о ней и мечтали, как о светлой сказке. Листовки ТРК, регулярно расклеивавшиеся у заводов, тоже делали своё дело: их читали, тайком обсуждали, соглашались с прочитанным, кое-кто подумывал о том, как бы присоединиться к таинственным революционерам. Те, со своей стороны, тоже были озабочены тем, как войти в контакт с пробуждающимися от мещанского сна новым единомышленникам. Главное, как пробиться к рабочим коллективам столицы? Пока ячейки ТРК существовали на Большом Металлургическим Заводе (очень сильная), Текстильной Фабрике, Хлебозаводе и в Университете, но этого очень мало! На других заводах и фабриках тоже есть сочувствующие, может быть, где-то уже и складываются тайные организации – как установить с ними связь? Да, листовки делают своё дело – просвещают и политизируют рабочих, но в них не напишешь – «обращайтесь по такому-то адресу»! Светозар предложил выход: надо посылать своих людей наниматься на предприятия, где зацепок пока нет, чтобы вести пропаганду изнутри. Кого посылать? Выручил, опять же, Большой Завод, законсервированная пока группа Роланда «Бейштрейкбрехеров», которая уже разрослась до полусотни человек. Пока необходимости кого-то бить не возникало, ребят использовали на распространении листовок. Теперь обозначилось новое дело. Светозар попросил Роланда отобрать для начала десяток-другой самых молодых, учеников, ещё не успевших получить квалификацию и начать хорошо зарабатывать, и провести с каждым беседу – объяснить, как важно для будущей революции перейти работать на другое предприятие, чтобы подобрать там группу единомышленников. Согласились пятнадцать человек, их распределили по разным заводам и фабрикам, для каждого назначили куратора из членов ТРК. Дело пошло.

Эдвард, между тем, продолжал работу с книжными формулярами, выявляя читателей, заказывавших книги близкой революционерам по духу тематики. Когда выдавался удобный момент, заводил с такими беседу на интересную тему, прощупывал почву – очень осторожно и аккуратно. Светозара эта его деятельность крайне беспокоила – попади Учитель под подозрение, трудностей у ЦТРК появилось бы столько… Если Хранителя библиотеки отрешат от должности и ему придётся уйти в подполье (об его аресте любящий ученик не позволял себе думать), то ситуация сразу осложнится многократно. К счастью, Эдвард был слишком мудр, чтобы рисковать, слишком авторитетен и занимал слишком выгодную должность, чтобы власти усомнились в его лояльности. К тому же были разработаны специальные правила безопасности: решающую беседу с предполагаемым единомышленником проводил не Эдвард, а другой, не известный кандидату в революционеры товарищ – как правило, Патрик, а в исключительных случаях, если «объект» представлял особый интерес для организации – Светозар: эти двое обладали особым даром – их искренность никогда не подвергалась сомнению, их никто не подозревал в провокаторстве. Самый излюбленный приём в таких случаях: интересующий человек заказывает книгу, которой нет в официальном фонде; через несколько дней к нему на дом (адреса всех читателей в формулярах имелись) является незнакомый гость, извинившись, сообщает хозяину примерно следующее: «Я тогда-то оказался одновременно с вами в зале библиотеки и слышал, что вам не удалось получить такую-то книгу, а у меня она есть; вот, пожалуйста, если хотите, дам почитать на время» – после чего завязывается беседа, завершающаяся, как правило, к общему удовольствию. Впрочем, на случай непредвиденного оборота за дверью товарища обычно дожидались Жак и ещё кто-то из Роландовой боёвки, готовые в любой момент прийти другу на помощь.

Благодаря этим трудам у ЦТРК вскоре появились связи в разных учреждениях – школах, конторах, даже гвардейских частях. Особой удачей был лётчик Антуан – серьёзный мужчина лет сорока, приходивший в Библиотеку обычно по четвергам или пятницам и заказывавший книги по отечественной истории, особенно по периоду Республики Равных. По некоторым его высказываниям можно было понять, что существующую власть он ненавидит и настроен весьма решительно. Удобного момента – заказа запрещённой книги – всё никак не представлялось, и в один прекрасный вечер Светозар, затемно выбравшись из своего убежища, просто, без всяких предлогов, явился по известному ему адресу, постучал в дверь, вошёл, поздоровался с лётчиком, снял шляпу и бутафорские очки, размотал закрывавший половину лица шарф.

– Вы?.. – изумился Антуан.

– Я. Надеюсь, не ошибся?

– Не ошиблись. Но… как вы узнали?

– Это секрет. Давайте поговорим о деле.

Поговорили. Как выяснилось, хотя лётчики были высокооплачиваемыми, тоже своего рода привилегированной кастой, но кризис достал и их: в эскадрильях было много недовольных, и недовольство уже высказывалось вслух. А сам Антуан оказался не просто недовольным, а «идейным»: «Я тоже сын Республики Равных». – заявил он с первых же слов. Условились о дальнейших совместных действиях, о паролях, если вместо Светозара на встречу в условленное время в условленном месте придёт кто-то другой.

На ближайшем Комитете Светозар, доложивший об этом эпизоде, получил очередной выговор за неосторожность…

Декабрь, между тем, уже кончался, приближался, соответственно, Новый год – милый всеобщий праздник. И даже в самых бедных семьях ему радовались: как ни тяжела жизнь – всё-таки здорово забыть об её тяготах хоть на один день. И наши друзья из ТРК тоже радовались предстоящему празднику: революционеры, конечно, люди серьёзные, но и самым серьёзным необходимо иногда повеселиться.

Поскольку квартирка Эдварда с трудом вмещала больше четырёх человек – пятерым было уже не развернутся – решили резвиться в «квартире Светозара». Молодёжь, не посвящённая в тайну библиотечного подземелья – Жак, Мартин, Виолетта, Бен и Эрик – надумали праздновать в Зелёном Замке (там, метрах в десяти от коттеджа, росла как раз симпатичная пушистая ёлочка); приглашали присоединиться Катрину, но у неё были другие планы: она договорилась встретиться с Виктором и провести новогоднюю ночь просто в городе – погулять по улицам, посидеть в недорогом кафе: лучше всего в круглосуточной «Магнолии», где можно не только вкусно поесть, но и потанцевать под патефон, а если там свободных столиков не окажется, то полукафе-полукнижная лавка дяди Мишеля тоже в новогоднюю ночь будет открыта до утра. Кстати, днём 31-го декабря к Мишелю и Антонии зашла Стелла, встретилась там с Элизой, поздравила её и Антонию с наступающим, раздала приготовленные подарки. (Стелла ещё с лета поселилась отдельно от семьи, с Катриной: двум «крупным деятелям» ТРК жить в одном доме неконспиративно). Второй «крупный деятель» – Роланд – как человек семейный, Новый год встречал в домашнем кругу – с женой, ребёнком и родителями: сбежать от них в такую ночь было бы по меньшей мере странно. Остальные восемь комитетчиков были все одиночками. Между десятью и одиннадцатью часами вечера шесть закутанных и запорошённых снегом фигур проскользнули в Главную Библиотеку с чёрного хода, поднялись в квартиру Эдварда, немного у него отогрелись и спустились в подвал. А там на очищенном от рукописей и рисунков письменном столе уже была постелена скатерть-самобранка. Никаких, конечно, роскошеств, но всё-таки ради особого случая не только бутерброды, пирожки и печенье, но даже пирожные, яблоки и мандарины. И, конечно, напитки: шампанское для тех, кто пьёт вино, и фирменный Эдвардов клюквенный морс для тех, кто не пьёт (то есть мыслилось – для Светозара, Стеллы и самого Эдварда, но в последний момент Патрик, во всём Светозару подражавший, тоже попросил для себя морс). Ради торжественного случая Хранитель снял и притащил в подвал свои настенные ходики с боем; на видном месте красовался в большой вазе букет из сосновых веток, украшенных стеклянными шишками, шарами и «золотым дождём». Одно плохо: потанцевать не получилось – музыки нет (пианино в подвал не затащишь, а потратиться на патефон и пластинки не позволила совесть). Впрочем, танцевать, когда одна дама на семерых, тоже не интересно. Разве что водить хоровод… Но Стелла, для которой детство было ещё недалеко, придумала лучшее занятие: детскую игру в «ручеёк», который тут же и потёк по Светозаровой прогулочной «тропинке размышлений» – вдоль «длинной стены» от книжной лежанки до винтовой лестницы и обратно. Сколько было звонкого смеха, сколько искреннего веселья! Участвовали все, кроме Эдварда, который сидел в кресле и любовался своими молодыми друзьями. Без четверти двенадцать он, за неимением колокольчика, хлопнул в ладоши, требуя внимания.

– Старый год уходит. Давайте проводим его как полагается!

Все подошли к столу, разобрали бокалы – кто с золотистым и пенящимся, кто с красным напитком. Подняли, сдвинули их.

– Старый год, ты дал нам много товарищей! Спасибо тебе! Повторись в новом! – сказал Светозар.

– Ну нет, пусть не повторяется – он Светика чуть не уморил, – запротестовала Стелла.

– Ничто никогда в точности не повторяется. Но если Новый год даст нам столько же новых сил, как и предыдущий – будет очень хорошо, – сказал Эдвард. – Ну, вот, Старый год проводили. Теперь будем встречать новый. Шампанского не осталось, один морс – но это не беда. Вот кусочки бумаги и карандаши; пусть каждый напишет желание, которое он хочет, чтобы исполнилось в новом году, и сложим их… ну хоть в эту чашку. Все написали? Молодцы. Как раз вовремя: вот уже бьют наши «куранты»… С двенадцатым ударом повторяем мысленно загаданное желание. Все головы? Сдвигаем бокалы…

Звон бокалов слился с последним ударом часов. Выпили и тут же начали жевать – кто пирожок, кто бутерброд, кто пирожное.

– Теперь давайте посмотрим, что мы загадали, – Эдвард стал разворачивать бумажки. – Кто что хочет в этом году получить… Ну, что здесь… «Революция», «революция», «революция, и чтобы из наших никто не погиб» (ну это из области фантастики), «Революция и вдохновение» – Патрик, твоя, что ли? – (Поэт покраснел) – «Революция и здоровье всем нашим» (это не я, но догадываюсь, кто), «Революция и любовь» – тоже догадываюсь, ещё одна «революция»… Погодите, здесь только семь бумажек. Кто не написал? Кто такой гордец, проигнорировал…

– Это я, – вздохнул Светозар. – Каюсь. Но я не гордец, просто не успел – морс по бокалам разливал.

– Тогда признавайся, что загадал?

– «Революция и… печатный станок».

[1] Филёр – полицейский шпион, соглядатай.

[2] Вилка в шахматах — ситуация, когда под боем оказываются одновременно две фигуры противника.

[3] Шахтный копёр — конструкция, установленная на поверхности над шахтой, предназначенная для размещения подъёмной установки.

[4] Дебют – первая стадия шахматной партии.

[5] Эндшпиль – завершающая стадия партии.

[6] Проушины — это петли для прикрепления навесного замка