Вячеслав Сычёв. Последний прорыв. Социально-фантастическая повесть

Иллюстрации Андрея Поздеева

 От редакции. Будущее, светлое, но ещё не совсем: фашизма на Земле нет, капитализма в сегодняшнем виде – тоже, но и коммунизм ещё не наступил, у власти в большинстве крупных стран – социалисты-рыночники различных оппортунистических партий. Гуманизма и демократии хоть отбавляй…

 Данная повесть написана в 2009 году и ранее публиковалась на открытых площадках в интернете, а также в 2019 году в журнале «Буйный бродяга» №7. Несмотря на ряд мелких изменений, концепция текста всегда оставалась неизменной, и поэтому нет смысла искать в повести аналогии или отсылки к сегодняшним мировым событиям. (Примечание автора)

— Будущее! Какими глазами потомство будет смотреть на наши подвиги, раз мы сами не знаем, сравнивать ли их с подвигами героев Плутарха и Корнеля или с подвигами апашей! И все-таки… посмотри! Есть человек, который возвысился над войной; в его мужестве бессмертная красота и величие.

Я опираюсь на палку и, склонившись, слушаю, впиваю в себя звучащие в тишине вечера слова этого обычно молчаливого человека. Бертран звонко кричит:

— Либкнехт!

Анри Барбюс, «Огонь»

Воюющие не пользуются неограниченным правом в выборе средств нанесения вреда неприятелю.

IV-я Гаагская Конвенция «О законах и обычаях сухопутной войны»

18 октября 1907 года. Статья 22

ГЛАВА 1

– Вставай, Вася, вставай. Профсоюзное собрание. Там уже почти все собрались, – голос ефрейтора Лопухова, наводчика цветонейтрализаторной самоходки СЦНУ-4М, вывел меня из сладкого небытия. Мне же очень не хотелось отрываться от подушки.

– Ну что за жизнь, а?! Ведь сегодня в атаку ходили, все устали как бобики, какое там, к чёрту, собрание?

Но Лопухов уже будил кого-то другого, заснувшего прямо в кресле перед телевизором и моих сонных жалоб, конечно, не слышал. Да если бы и услышал, какая разница – раз профком объявил собрание в конце такого трудного дня, значит, случилось что-то серьёзное. Надо идти.

– Эй, а где сборище-то? – я уже слезал со второго яруса кровати и мучительно расставался с надеждой нормально выспаться. Безжалостный к моей усталости профактивист с готовностью уточнил детали:

– В блиндаже четвёртой роты.

– А почему не в клубе?

– Так там декорации устанавливают, завтра вечером будет спектакль.

Лопухов выбежал из помещения, а я стал надевать свою форму, напоминающую после сегодняшнего боя робу маляра. Въевшиеся пятна синей краски на брюках и ботинках не прибавляли настроения. Сегодняшний подарок от противника. Цветоснаряд разорвался метрах в пятидесяти от временного укрытия, в котором я случайно оказался. Наваленные мешки с песком хорошо защитили мой китель, а вот ноги торчали наружу и штаны с обувью достались на поругание врагу. Но это мне, надо сказать, повезло. Если бы краска попала на плечи и заляпала знаки различия, то был бы я уже в лагере усмирённых в ближайшей нейтральной стране.

К моему появлению в блиндаже четвёртой роты уже шла жаркая дискуссия. Народу собралось порядочно. Председатель комитета и Наблюдатель что-то настойчиво втолковывали командиру батальона, как обычно, не желавшему их слушать. Все остальные расположились на сдвинутых диванах, стульях и кроватях и с интересом следили за происходящим, иногда пытаясь вставить своё слово. Я тоже сел на кровать у самого входа и запасся терпением для выслушивания речей. Чипсы, квас, лимонад «тархун» и стопки пластиковых кружечек мирно стояли на походном столике. В графине на подоконнике благоухали распустившиеся пионы. Я вспомнил, что в четвёртой роте есть несколько бойцов, которые пошли на войну прямо из экспериментальной оранжереи.

– Бардак! – зычным голосом кричал комбат, – У меня завтра с утра наступательная операция! Люди нуждаются в отдыхе! И я не намерен срывать боевые действия батальона из-за ваших ночных посиделок! Всеобщие Правила запрещают лишать людей сна в полевых условиях!

Председатель с Наблюдателем пытались пробиться сквозь громоподобный рёв нашего майора, комбата-7:

– Иван Григорьевич, Всеобщие Правила Ведения Войны, на которые вы ссылаетесь, чётко и недвусмысленно говорят, когда можно устраивать профсоюзные собрания, а когда нельзя. В данном случае мы имеем ЧП международного масштаба. Все участники боевых действий как по эту, так и по ту линию фронта должны быть в курсе происходящих событий, причём немедленно. Ситуация требует обсуждения! А наступление ваше никуда не уйдёт. В случае чего операцию можно будет перенести на послезавтра.

– Я не позволю! – вспотевший от возбуждения Иван Григорьевич вытирал лицо носовым платком. – Это не лезет ни в какие ворота! Не война, а детские бирюльки!

Всех остальных служащих батальона, ставших свидетелями очередного столкновения «старой школы» и «новых правил» раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, кому охота не выспаться и бегать завтра в заторможенном состоянии по звуковым минам и под вражеским обстрелом? С другой стороны, наши, несомненно, уважающие право бойцов на отдых профсоюзные деятели без действительно серьёзной причины собрание на ночь глядя устраивать не будут. Да и, попросту, не имеют права без исключительных обстоятельств срывать планы командования. Значит, у председателя профкома или, может быть, даже у Наблюдателя За Ходом Боевых Действий есть какая-то важная информация, способная своей срочностью вмешаться в оперативные планы. Гул голосов и хруст поедаемых чипсов выдавали всеобщее волнение.

Наконец председатель решил закончить бесполезную полемику с комбатом:

– Иван Григорьевич, вот уже все собрались, пора начинать наше мероприятие. Не мне вам рассказывать про дисциплину. Сядьте и послушайте, я вас прошу. Вам будет тоже очень интересно. Это всех нас касается.

– Да идите вы! – комбат засунул в карман скомканный влажный платок, налил себе в стаканчик «тархуна» и сел возле окна, своим видом показывая, что вся эта говорильня просто испохабила славные воинские традиции.

А председатель уже стучал карандашом по краю стола:

– Товарищи, прошу внимания! Кворум у нас, как всегда, есть. За вычетом наряда и поваров почти все на месте. Кого ещё здесь нет? Начальника штаба? В полк убежал? Зачем? Вызвали? Придётся начать без него. Предлагаю считать собрание профсоюзной организации открытым.

Все проголосовали. Большинство «за», двое воздержались. Теперь уже собрание началось официально. Наблюдатель что-то записал в блокнот, попросил слова и встал к трибуне.

– Товарищи комбатанты и не комбатанты! Вчера в Средиземном море севернее острова Кипр произошло страшное происшествие. Как известно, боевые действия флотов воюющих сторон проходят там давно и с переменным успехом. Тем не менее, до сих пор Корпус Наблюдателей За Ходом Боевых Действий отмечал в том районе высокую культуру военного противоборства. Нарушения Всеобщих Правил Ведения Войны если и случались, то незначительные. Однако и эти мелкие нарушения жёстко пресекались нами, Наблюдателями, что гарантировало безопасность жизнедеятельности всех участников данного вооружённого конфликта. Но это, товарищи, было до вчерашнего дня.

Наблюдатель сделал паузу, маленькими глотками опорожнил стаканчик с квасом и продолжил:

– Так что же произошло? Вчера в уже указанном мной районе боевой истребитель сил Союза атаковал разрешённой Правилами ракетой усыпляющего действия фрегат сил Содружества. Само по себе это действие на войне обыденно, в этом, как вы знаете, нет ничего криминального. Но произошло то, о чём давно предупреждали всю мировую общественность многочисленные пацифистские организации. Ракета не сработала так, как положено, на удалении от цели, а, вместо этого упала прямо на палубу атакованного судна. Палуба оказалась пробита и ракета угодила в человека. Матрос получил тяжёлые травмы и, не приходя в сознание, скончался. Вот такие, прямо скажем, невесёлые новости. Получается, что, ведя войну по имеющимся гуманным Правилам, воюющие стороны вновь вернулись к старой забытой «горячей» войне с кровью, жертвами, убитыми. Пока неизвестно, случайно ли это произошло или преднамеренно. Расследование уже идёт, виновные будут выявлены. Насколько мне известно, представитель Корпуса Наблюдателей уже озвучил в ООН требование приостановить боевые действия. Как именно этот вопрос будет решён и в какие сроки – я не знаю. Но во все воинские подразделения воюющих сторон уже разослано указание изъять установки и боеприпасы сонного действия. Прошу вас, товарищи, обсудить эту крайне важную информацию.

Батальон слушал оратора с напряжением на лицах. Когда Наблюдатель закончил, слова для выступления попросили сразу несколько человек. Председатель вызвал младшего сержанта Клименко, поднявшего руку самым первым. Отчаянно жестикулируя, новый выступающий произнёс:

– Что же это, дорогие мои братья по оружию, делается? Жил-был парень, учился, работал, как и все мы. Началась война, Содружество его призвало во флот. А наш истребитель его взял и укокошил! У матроса этого, наверное, и мать и невеста. Просто в голове не укладывается, убили человека! Когда такое происходит, даже воевать не хочется. Я, например, никакой ненависти к Содружеству и к их солдатам не испытываю. Поливать их красочкой и усыплять ещё можно, а вот убивать – это уж слишком! Они такие же, как и мы. Что ж, теперь и они нас убивать начнут? Нет, товарищи дорогие, я на такое дело не согласен!

Клименко сел на своё место, среди слушателей послышался одобрительный гул: «жалко матроса», «помирать я сюда не подряжался», «всё командование в отставку!»

Следующим речь толкал лейтенант Уткин, командир взвода связи:

– Когда человек умирает у себя дома в кровати, это понятно. Болел там или просто от старости, как говорится, все там будем. Но прежде чем он умрёт, вся наша медицина, вся наука будет его пытаться спасти. И многих спасают, это мы знаем. Медицина у нас, товарищи, прекрасная. Но когда человек гибнет вот так… Это страшно и горько. Получается, что здесь вся наша наука сработала в обратную сторону. Мог бы жить парень, а тут прилетела какая-то болванка и жизнь прервалась. Я сам учёный-физик, честь науки для меня священна. И честь эта теперь в глазах мирового сообщества запятнана кровью!

Скрипнула дверь, на пороге появился дневальный с мотками кабеля в руках. Несколько военнослужащих, присутствовавших на собрании, обернулись на скрип, зашикали и жестами потребовали тишины. Солдат, сообразив, что зашёл в блиндаж не вовремя, поспешил удалиться. После вынужденной короткой паузы Уткин продолжил:

– Товарищи, я не думаю, что убийство кем-то организовано. Таких чудовищ и ретроградов, кто может специально убить человека, давно уже вычистили из всех армий мира. Но ему, погибшему воину, уже всё равно, нарочно его убили или по ошибке. Стыдно мне служить в армии, творящей – может и не нарочно – такие кровавые дела. Больно и обидно быть научным работником в стране, создающей такое смертельно опасное оружие. Возмутительно плохо организована эта война, товарищи, раз на ней гибнут люди. Рыночные социалисты, удерживающие власть, не смогли исполнить свои обещания про торжество гуманизма в современных конфликтах. Позор нашему правительству и военному командованию!

Лейтенант Уткин закончил выступать, и основная масса участников собрания бурно с ним соглашалась. Кто-то пожимал ему руку, кто-то выкрикивал «Уткин, молодец!» Комбат у окна, расстегнув ворот, снова протирал платком свой лоб, выражение лица его было очень недобрым. Председатель пять минут не мог успокоить зал, и лишь когда он в полный голос проорал «Тихо!», ему удалось добиться своей цели. Лес из рук солдат и офицеров, пожелавших выступить, поставил его перед необходимостью выбирать, и председатель вызвал первого попавшегося. Им оказался рядовой Петров, повар из полковой столовой. Встав у импровизированной трибуны, тот долго не начинал говорить, просто стоял, теребил кепку и смотрел себе под ноги. Только после нетерпеливого выкрика из зала Петров перестал тянуть время и озвучил свои мысли:

– Что тут говорить, дело произошло такое, сложное. Как имя-то хоть бедолаги? Я предлагаю собрать деньги и продукты для семьи погибшего матроса. И вышлем всё это его родственникам от нашего батальона! И ещё письмо напишем со словами соболезнования и поддержки.

Тут Иван Григорьевич, наш комбат, не выдержал:

– Да ведь погибший – наш враг, служил во флоте Содружества, как же ты ему посылку вышлешь, мы ведь воюем с ними! Поймите, это война! Тут всякое случиться может, в том числе непредвиденное. Что вы здесь цирк устроили, в самом деле?

Вскочил председатель.

– Товарищ майор, если хотите что-то сказать, мы вам дадим слово, но не надо, ради бога, перебивать выступающих!

Комбат махнул рукой и с отрешённым видом стал слушать дальше. Повар Петров немного помялся и продолжил говорить:

– Несомненно Иван Григорьевич прав, с Содружеством мы находимся в состоянии войны. Но ведь должен же быть какой-нибудь способ, как выслать родным матроса посылку? Не в каменном же веке живём, ёлки-палки. Есть Красный Крест, есть ООН, есть Корпус Наблюдателей. Да и нейтральные страны, может, подсобят? Как думаете, ребята?

С Петровым, как и с Уткиным, многие явно соглашались. Следующие четыре оратора выражали горячую поддержку инициативе повара. Посыпались встречные предложения: требовать от командования остановить человекоубийственную войну, требовать запрещения вообще вести войну на море – там можно запросто утонуть. Профактивист Лопухов высказал идею послать делегацию на похороны матроса. Но это предложение не встретило поддержки – посылка бы хоть дошла, и то хорошо, а кто тебя самого, да ещё в форме Союза, впустит на территорию Содружества? Война-то пока ещё не кончилась.

Комбат от предложенного слова отказался, он считал, что здесь говорить что-либо бесполезно. Уговаривать его, конечно, не стали – охотников выступать и так хватало. Хотя принципиально нового больше никто не сказал, но чувствовалось, что все возмущены гибелью паренька и искренне ему сочувствуют.

Сидя в последнем ряду, я не надеялся, что до меня дойдет очередь высказаться на этом собрании, но, тем не менее, руку поднял. Время было уже позднее и, не смотря на страстные дебаты, многие зевали во весь рот. Как ни странно, председатель заметил меня и пригласил выступить:

– Старшина Семёнов, давай теперь ты. Только речь не затягивай, народ устал.

Я кивнул, что, мол, понял и буду краток.

– Товарищи седьмой батальон! Где-то в далёком море произошёл трагический случай, погиб человек. Нам всем его жаль и мне, конечно, тоже. Но идёт война и мы не должны забывать о своих обязанностях. Ну выразили протест на собрании, ну послали бумагу в ООН с требованиями не допустить больше ничего подобного. Однако же, я считаю, преувеличивать значение данного ЧП тоже не стоит. Не на нашем фронте случилась эта беда, а очень далеко отсюда. Уверен, что расследование без труда докопается до истины. И совсем не стоит спекулировать на трагедии, подробности которой нам пока не известны. Я обращаюсь ко всем антивоенно настроенным элементам: хватит уже баламутить воду! Кто тут у нас пацифист? Вам не удастся украсть нашу победу!

По рядам пошёл нарастающий гул негодования. «Вот я, я пацифист – и что ты сделаешь?» – крикнул кто-то, кажется, младший сержант Клименко.

– Продолжаю? – громко спросил я, глядя на председателя. Тот мне кивнул, но, чтобы пресечь шум и реплики из зала, ему потребовалось две минуты. В наступившей относительной тишине у меня, наконец, появилась возможность закончить свою мысль:

– Нет, ребята, я ничего не имею против пацифистов. Хотя и считаю, что с того времени, как войны перестали быть организованным убийством, пацифисты уже не нужны. Я просто не понимаю, где прятался ваш антивоенный пафос во время присяги и ещё раньше, во время сбора в военкомате. Вы, как и большинство из нас, поддались всеобщей эйфории. Как хорошо: воюй до победного конца, а умирать не надо! Так вы просто обманули армию, согласившись идти воевать! Могли бы честно написать в анкете «я пацифист» – и всё, сиди дома без проблем. Так нет же, попёрлись на войну. Захотелось выразить гражданскую позицию, да ещё в университет поступить без конкурса?

После этих моих слов гул в зале уже не смолкал, и председатель ничего не мог с этим поделать. «Жалобу на него!», «Я и так институт закончил, зачем мне твоё образование?»

Но я уже твёрдо решил, что скажу всё, что хотел. Правда, пришлось значительно повысить голос.

– Завтра у нас наступление, а послезавтра жалобу, а точнее, рапорт, буду писать я. В военную прокуратуру. Пусть проводят расследование и увольняют из рядов вооружённых сил всех баламутчиков. Воевать станет намного проще!

Я вылез из-за походной трибуны и пошёл к выходу. Батальон провожал меня язвительными возгласами: «А ты, Семёнов, оказывается, милитарист!», «Да, наш Вася отчебучил!», «Врёт он, вовсе не жаль ему матроса!», «Такие, как он, войну и развязали!», «И как такому человеку до сих пор доверяют командовать ротой?»

Перед тем, как выйти из блиндажа, последним я слышал голос председателя: «Семёнов, вернись, собрание ещё не окончено!»

А ночь снаружи благоухала. Майское звёздное небо восхищало своей бездонностью. Шелест листвы на тополях – единственное, что нарушало тишину. Предутренняя прохлада наводила на философские размышления. Я пошёл поверх траншей в сторону блиндажей первой и второй роты. С укреплённых позиций противника в нашем направлении рыскали одиночные прожекторы. Зачем они суетятся, ведь по ночам война запрещена? Хотя чего там, вполне всё ясно. Нервы у них шалят, переживают за своего далёкого погибшего товарища.

В сумраке между деревьев маячил красный огонёк. Единственным в батальоне курильщиком был комбат.

«А я и не видел, как он покинул блиндаж» – только и успел подумать я, как Иван Григорьевич вышел из тени и преградил мне дорогу. Две секунды мы без всяких эмоций глядели друг на друга. Разве что я стоял, задрав голову, а он осматривал меня с высоты своего баскетбольного роста.

– Знаешь, Семёнов, а я до сегодняшнего дня думал, что ты такой же слюнтяй, как и все в этом дурацком батальоне, – комбат затянулся своей табачной палочкой и выдохнул струю дыма в сторону.

ГЛАВА 2

Утро прошло в беготне и суматохе. С подъёма подразделения участвующие в наступлении в спешном порядке пошли на завтрак. Наша столовая вмещала в себя одновременно по три роты, так что к половине восьмого приём пищи в полку закончился. После этого экипажи бронетранспортёров и цветонейтролизаторных самоходных орудий отправились по машинам. Технику следовало выгнать из парков и сосредоточить на позициях атаки. В девять утра начался официальный новый военный день – с этого часа и без перерыва до девятнадцати ноль-ноль Всеобщие Правила Ведения войны разрешали вести боевые действия. До прошлого месяца по дневному распорядку с часу до двух дня был ещё обед, считавшийся обязательным перемирием, но его отменили в ООН по настойчивым просьбам командования всех воюющих сторон.

В первую же секунду десятого часа содружники начали обстрел наших позиций из тяжёлой артиллерии. С нашей стороны заработали вышки дезинтеграционных станций, поднялась в воздух авиация. На крышах вражеских огромных дотов тут же запиликали зенитные размагничивающие усмирители.

Судя по всему, день предстоял жаркий.

Как на учениях, наш механизированный батальон покинул парки и к началу стрельбы уже заканчивал сосредоточиваться в лесу, который сверху для разведчиков противника казался непроходимым и безжизненным: средства электронной маскировки всегда были на высоте в войсках Союза. Теперь нам оставалось только ждать команды к бою, стараясь не привлекать внимания вражеских электронных шпионов.

Я сидел в кресле командира цветонейтрализаторной самоходки СЦНУ-4М с бортовым номером 386 и привычно глядел на экран монитора. Пауза перед атакой могла затянуться надолго, но расслабляться нельзя: содружники не дремлют и во все локаторы пытаются срисовать нашу ударную группу. Пока эпицентр сражения находился где-то далеко слева. Гулкие взрывы, визг различных размагничивающих систем, гудение обнаруживших себя деструкционных установок и стрекот вертолётных винтов сливались в одно общее дребезжание. Бой разворачивался без нас, мои же средства визуального наблюдения не улавливали пока ничего, кроме деревьев и задней части самоходки с номером 379.

В моём экипаже кроме меня числилось ещё четыре человека.

Обязанностью профсоюзного зануды ефрейтора Лопухова было управление огнём основного орудия. Андрей Лопухов в своём деле слыл докой – пару месяцев назад он залепил заряд краски прямо во вражеский ротный блиндаж. Восемь содружников, включая трёх офицеров, на какое-то время стали похожи на фантастических зелёных человечков с Марса. Всем им пришлось сдать свои жетоны Наблюдателям и до конца войны отправиться в лагерь усмирённых. Сам же Лопухов, хоть и сочувствовал центристскому течению пацифистов, но медаль «Зелёный Снайпер» носил, не снимая даже на антивоенных митингах.

Ефрейтор Карась отвечал за оборонительные разбрызгиватели. Я однажды увидел, как Карась без надобности разобрал свою подопечную аппаратуру и не мог собрать обратно. С тех пор я не верил в его профессионализм, хотя разбрызгивать краску он умел вполне сносно и с допустимой точностью. Однако делал это Карась без всякого энтузиазма (каковой присутствовал в бою, например, у Лопухова). А вообще, оператор разбрызгивателей казался мне скучным и не интересным человеком. Он не проявлял активности в общественной жизни, не имел никаких серьёзных культурных запросов. Честно говоря, я вообще не понимаю, чего он попёрся на войну – говорят, в Мексике ему досталось довольно неплохое наследство, и он даже нигде не работал. Трудно поверить, что убеждения подвигли его нацепить погоны войск Союза. Сам он об этом не распространялся, а у меня всё как-то не находилось времени на разговор по душам с Карасём или хотя бы на то, чтобы дойти до батальонной канцелярии и посмотреть на его личное дело.

Артур Акконен сидел в правом спонсоне самоходки. Его воинская специальность – программист-водитель. Он дирижировал тяжёлой машиной очень виртуозно, не терял самообладания в самой сложной боевой обстановке. Работая на гражданке оператором электронных систем, Артур и в армии не стал менять профессию. Не нравилась мне в нём всё же одна черта – к войне он относился несерьёзно, как к развлечению. Занимая второе место в дивизии по компьютерным гонкам, наш водила после дневных боёв к вечеру напрочь забывал о всякой войне. Мы с ним иногда спорили на досуге об истории и античной философии. Человек он интересный, начитанный, но то ли лень, то ли равнодушие к военной карьере не давали ему стать офицером. На массовых акциях пацифистов Акконен всегда поддерживал радикальных антивоенных ораторов, сам же выступать не рвался. Часто возвращался из города «с душком» – попивал неразбавленное вино в компании каких-то хиппи-музыкантов.

Четвёртым, самым старшим по возрасту членом моего экипажа числился Николай Сергеевич Пересвет, врач по профессии. Он занимал нашпигованную медицинским оборудованием нишу в задней стенке боевого отделения. Этот незаурядный человек имел свойство часто критиковать начальство, но всегда по делу. За это его все уважали, в первую очередь, сами начальники. Ещё когда я оставался старшим лейтенантом и полноправным командиром роты, Николай Сергеевич (он служил тогда в госпитале) вылечил меня от неприятного кожного заболевания, развившегося от частого попадания боевой краски на кожу. О моей болезни он составил подробный рапорт и написал статью в международный медицинский журнал. Синяя липкая гадость, которой нас щедро поливали противнички, как выяснилось, была не такой уж безопасной. Возник международный скандал и ООН потребовала от стран Содружества пересмотреть формулу и состав используемой на войне краски. Содружникам пришлось снимать с вооружения тонны боеприпасов. Николай Сергеевич получил орден от нашего командования и международное признание как выдающийся борец за безопасность на войне. Тем не менее, Пересвет пацифистом не являлся и мог бы вполне выступить в мою поддержку вчера на собрании, если бы не находился в то время на дежурстве.

Вот уже пятнадцать минут батальон стоял в ожидании, но сигнал к атаке так и не поступал. Лопухов предложил открыть люк и подышать лесным воздухом. Я, конечно же, запретил это делать – наводчик не хуже меня знал инструкции. Волнение нарастало. Акконен нервно барабанил пальцами по пульту управления, Николай Сергеевич в десятый раз проверял работу диагностического оборудования. Лопухов вздыхал и регулировал высоту своего кресла. Карась что-то еле слышно бормотал и рылся в карманах. Сам я щёлкал авторучкой, невольно вспоминая последний разговор с комбатом.

Вчерашней ночью под шелестом тополиной листвы Иван Григорьевич предложил мне возглавить прорыв линии обороны противника, причём именно на том участке, где у неприятеля ещё по вчерашним нашим меркам позиции считались неприступными. Он рассказал мне, что по новейшим данным разведки целых семь установок генераторов сна и слабости (ГСС-22) развёрнуты противником в районе истока реки Римос. Чтобы нейтрализовать эти орудия, командование нашей девятой армии планировало в течении шести часов утюжить неприятеля с воздуха. Только это могло дать возможность наступать союзным войскам без риска оказаться уснувшими в разгар сражения. Но четверть суток – слишком большой отрезок времени, чтобы рассчитывать на внезапность. Поэтому, по вчерашнему плану, батальон с девяти утра должен был совершать лобовые атаки на доты содружников, сковывая их резервы. Основное же наступление, по имеющимся у комбата непроверенным данным, должно развиваться совсем на других участках фронта. И лишь после 15.00 оставшиеся на ходу машины батальона следовало бросить в помощь мотострелковой дивизии, которая пойдет в прорыв в направлении истока реки Римос, где все ГСС-22 уже будут гарантированно подавлены. Но можно с уверенностью сказать, что содружники, как это всегда бывает, станут яростно и талантливо контратаковать. И кто знает, останутся ли к середине дня у союзного военного руководства войска, способные совершить решающий удар?

– Короче, – подвёл резюме под план предстоящего наступления комбат, – никто всерьёз не верит, что оборону противника удастся сломить. Всё опять подчинено политическим шашням правительства и оппозиции. Никакой военной целесообразности и выгоды в намечающихся боевых действиях нет.

Однако этот утверждённый на самом верху план Иван Григорьевич, что называется, подкорректировал, причём без согласования ни со своим начальником штаба, который был убеждённым пацифистом (выполнял свои обязанности нехотя и все операции батальона разрабатывал по училищному учебнику тактики), ни с вышестоящим командованием. Целую роту комбат решил направить с самого начала предстоящего боя прямо на генераторы сна. Ведь именно со вчерашнего дня в связи с трагической гибелью далёкого содружеского матроса все сонные орудия попали под запрет. А это значит, что грозные ГСС сегодня уже использовать нельзя и их экипажи, скорее всего, заняты консервацией или демонтажем. Получается, что и противодействовать нашему рывку окажется некому.

План хороший, дерзкий, но чудовищно неэтичный. Так я и сказал комбату:

– Я в принципе готов, товарищ майор. Давно хочется насолить содружникам по-настоящему. Но, как мне кажется, план имеет слабое место. Узнав в чём дело, пацифисты откажутся выполнять приказ. Назовут всю операцию «игрищами на крови» или как-нибудь в этом роде. Скажут, например, что мы воспользовались трагической смертью невинного солдата для выполнения бесчеловечных милитаристских целей. Нечто подобное ведь уже случалось раньше.

– Да плевать мне на пацифистов! – Иван Григорьевич крепко выругался и сплюнул на траву, – В бою они не имеют права не выполнить приказ, иначе – разрыв контракта. Ведь ничьи жизни в грядущей операции опасности не подвергаются, чего им ещё надо? Всю ответственность за эту дурацкую «неэтичность» я беру на себя. Ну, конечно, и на тебе будет доля ответственности. Хотя, по сути, ты ведь тоже будешь, как и другие, просто выполнять приказ.

– Тогда зачем вы со мной тут советуетесь, товарищ майор? Приказали бы, да и всё.

Комбат закурил новую табачную палочку, глубоко затянулся и, глядя в сторону, сказал:

– Это будет боевая операция всей моей жизни. Поставить шахматный мат врагу – именно для этого я и делал карьеру. Я бы сам повёл твою роту на прорыв, но не могу ни на кого переложить командование батальоном в наступлении. Если ты, Семёнов, против моего плана, то уж лучше ничего не надо. Операция должна или пройти блестяще или её вообще не должно быть, и считай, что мы сейчас ни о чём не разговаривали. Ты раньше был хорошим офицером, пока тебя не разжаловали за твои выкрутасы. Теперь ты лишь старшина и исполняешь обязанности командира роты вынужденно, по причине нехватки офицеров. Но если операция пройдёт как надо, то я, Семёнов, буду ходатайствовать о твоём восстановлении в звании старшего лейтенанта и, конечно, о награждении. Пойми, Василий, война усилиями мирового пацифистского движения скоро закончится. Победителей не будет. Но у тех, кто отличился в боях, появится реальный шанс остаться в армии. Учёба в академии, путешествия, освоение новой техники, обеспеченная, интересная, творческая жизнь – неужели всё это не заманчиво? Я не хочу тебе просто бездушно приказывать. Я всего лишь прошу тебя. И прошу именно о том, чтобы ты сам, сознательно, не спустя рукава, а наоборот, отдавая все свои способности и силы, поставил завтра жирную точку на обороне Содружества на нашем фронте. Такой шанс у военного бывает только раз в жизни. Так что ты скажешь?

Я не задумался даже на секунду. Не плохо бы стать снова офицером, к тому же у меня имелись свои счёты с содружниками, которые за полтора года войны отправили в лагерь усмирённых всех моих друзей-сокурсников, попавших вместе со мной в этот батальон после военного училища.

– Товарищ майор, я уже сказал, что готов.

Далее мы с комбатом обсудили детали. Пока я после начала наступления со второй ротой буду двигаться мимо заглушенных содружеских ГСС, в это время Иван Григорьевич добьётся у командования полка отмены рейда авиации к истоку Римос («Как именно я это сделаю – не твоя забота, но будь уверен, под удар своей же авиации ты не попадёшь», – сказал комбат). Усилия оставшегося батальона будут тем временем сосредоточены на штурме первого «глухого» дота. Там роты неизбежно попадут под огонь всей вражеской артиллерии, имеющейся на участке фронта. По сути, действия батальона и даже всего полка станут без ведома и нашего и вражеского командования лишь грандиозным отвлекающим манёвром – до тех пор, пока моя рота не просочится в «горловину воронки», к шоссе и прилегающему к нему полю в районе истока реки Римос. Для успеха всей операции необходимо захватить контролирующую всю местность систему укреплений, обозначенную на карте как дот №36. После этого слом обороны содружников будет только делом техники – все имеющиеся силы надо ввести в прорыв. Об успехе Иван Григорьевич незамедлительно рапортует в полк. Когда оборона противника рухнет, информация об этом за считанные минуты дойдёт до командующего армией. Мотострелковая дивизия сможет пойти в наступление на пять часов раньше. Никакие резервы противник стянуть к участку прорыва просто не успеет. Что делать дальше – уже зависит от обстоятельств. Наш батальон, скорее всего, понесёт большие потери и будет отведён в тыл.

Ночная встреча с Иваном Григорьевичем закончилась тем, что мы обсудили некоторые ключевые детали предстоящего дела.

Но в это утро, когда мы уже целых восемнадцать драгоценных минут стоим в лесу, наши с комбатом ночные планы начинали мне казаться не такими реалистичными, как об этом думалось под звёздами среди тополей. Видать, что-то не клеилось у Ивана Григорьевича – нужной команды не поступало.

– Командир, – вдруг заговорил Акконен в переговорное устройство, как и положено в бою – приборы показывают, что нас за…

Чудовищно громкий хлопок раздался рядом с самоходкой. Весь экипаж, в том числе и я, растерялись на несколько секунд. За эти мгновения целая серия таких же разрывов прокатилась над лесом. Вернув над собой контроль, я обратил внимание прежде всего на то, что экраны визуального наблюдения дают размытое изображение. Так бывает, когда наружные камеры забрызганы боевой краской. Зажужжали механические очистители, видимость восстанавливалась. Роте требовалось немедленно покидать эту позицию, и я включил станцию звуковой связи. Пришло время действовать – на мониторе светился «Сигнал №1», что значило «командир батальона приказывает приступить к выполнению боевой задачи».

ГЛАВА 3

Вторая рота в составе трёх самоходных установок и шестнадцати десантных бронетранспортёров на полной скорости преодолевала минное поле содружников.

Мы беспрепятственно долетели до середины нейтральной полосы прежде, чем нас заметили. Стали раздаваться редкие взрывы красящих снарядов – они были не опасны для экипажей и десанта, находящихся внутри бронированной техники. Запоздалый и бесполезный обстрел, которым потчевал нас противник, прямо говорил, что к нашему броску враги совсем не готовы. Пройти минированный участок – вот что сейчас главное. До сих пор программисты-водители боевых машин грамотно определяли замаскированные сюрпризы и облетали препятствия. Сама по себе эта преграда не являлась серьёзной. Вот если бы неприятель запустил сейчас сонные установки, то, несмотря на нашу комплексную антисонную защиту, мы все превратились бы в «замороженных мух» – этот красноречивый термин использовался даже в донесениях командования обеих воюющих сторон.

Притупленная под действием ГСС реакция водителей – мечта минёров. Через пять минут все ротные машины были бы опутаны жёсткими пластиковыми сетями, выскакивающими из-под земли. Покинув обездвиженную технику, мы стали бы обыкновенной пехотой. После этого пять-десять минут сосредоточенного цветового огня превратили бы место неудавшегося прорыва в маленький лагерь усмирённых. Именно с такой фатальной неизбежностью закончился бы подобный безумный маневр ещё вчера. Но сегодня ГСС молчали. План комбата воплощался в жизнь.

Парящие в двух метрах над землёй самоходы и бронетранспортёры беспрепятственно прошли отмеченное на карте минное поле и оказались среди вражеских наземных укреплений, в треугольнике между дотами №7, №8 и №10. Здесь неожиданно мы очутились в гуще выдвигавшихся в сторону передовых траншей лёгких пехотных подразделений противника. Я приказал командирам взводов снизить скорость передвижения до безопасной, перестроиться в клин и задействовать оборонительные разбрызгиватели. Не ожидавшие нападения солдаты в синих мундирах не успевали раскрывать свои защитные зонты, как оказывались облитыми краской с ног до головы.

В нашу задачу не входило усмирение живой силы противника, и поэтому я по транслятору приказал командирам взводов не задерживаться, а обойти пехоту неприятеля, прижавшись ближе к доту №8. Двигаясь в острие клина, самоходки выполнили этот маневр первыми, развернули орудия назад и поставили над удачно пройденным нами полем купол из зелёной красящей пыли.

– Добро пожаловать к усмирённым, ребятки! – веселился Лопухов, засандалив распылённый цветоснаряд в случайно подвернувшийся штабной джип с открытой кабиной. Ему снова везло, этому артиллерийскому снайперу с убеждениями пацифиста.

Пехота противника осталась позади, и рота уже подошла ко второй линии фортификационных сооружений содружников, как случилась первая неприятность. СЦНУ командира первого взвода нарвалась на непонятно откуда взявшуюся мину. Через пять секунд на мину налетел бронетранспортёр, парой секунд позже – ещё один. Поражённым оказалось левое крыло нашего ротного построения.

Я лихорадочно смотрел на спутниковую карту на своём мониторе. Что же делать? Если займёмся спасением экипажей и десанта остановленных машин, то утеряем темп. Наш замысел уже наверняка не являлся секретом для кусающих локти от невозможности быстро перебросить резервы вражеских военачальников. С другой стороны, я никак не могу жертвовать тридцатью бойцами, без которых захватить дот №36 будет гораздо труднее. И не брошу же я на произвол судьбы товарищей – без нас они обречены на плен или на скорое усмирение.

– Рыбаков! – скомандовал я командиру второго взвода – Спасаем подбитых. Смотри осторожнее, сам на мины не напорись! Держись дальше от восьмого дота, там опасно.

Внезапный грохот, толчок снизу, скрежет работающего вхолостую гравитационного двигателя – и одновременно резкая остановка. Я вылетел из своего кресла (а вот не надо ослаблять ремень безопасности, за это правонарушение даже понижают в звании) и ударился лбом в свой монитор. В боевом отделении нашей самоходки всё перевернулось, зазвучали чертыханья Акконена и Лопухова. Наконец СЦНУ застыла, накренившись на правый борт градусов на восемьдесят, грохот прекратился. Все члены экипажа повисли на лямках и продолжали находиться в своих креслах. В наушниках я слышал перебивающие друг друга доклады командиров подбитых машин.

– Что случилось? Что? – держась за ушибленную голову, со злостью заорал я на программиста-водителя.

– Противотанковая мина, старшина. Нарвались, ёлки-палки! – Артур, вероятно, тоже не смог избежать ушиба и потирал локоть.

– Ты что, слепой, блин!? Мину не мог заметить?

– Датчики мину не зафиксировали! Какая-то новая технология!

Эта неожиданная неприятность могла поставить жирный крест на всей операции.

– Экипаж, быстро покидаем машину! Не забываем раскрывать зонты! Карась, чего ты там копаешься, давай быстрее! – говоря это я и сам расстегнул карабины, выпутался из ремней и открыл люк. Вот влипли же! Ну какие секретные мины могут быть установлены в такой дыре? И зачем?

С невесёлыми мыслями я выбрался на поверхность, раскрыл свой защитный зонт.

Над северной частью поля стоял зелёный туман, оставленный нашим прорывом. Оттуда на нас двигалась вражеская пехота, ощетинившаяся зонтами и построившаяся «черепахой». Выходит, нашлись у них не усмирённые нами грамотные командиры, сумевшие пресечь панику и сообразить, что к чему.

Выскочив из липкой от краски и опутанной биополимерными сетями СЦНУшки, я бросился распределять людей из подбитых машин по другим, оставшимся на ходу. Всего оказались обездвиженными шесть бронетранспортёров и две самоходки, включая мою. Теперь мне надо было быстро спрятать под защиту брони восемь десятков человек, выбравшихся из подбитой техники и продолжить движение к намеченной цели. А пока лишённые укрытия люди тоже построились «черепахой» и выставили во все стороны зонты.

Сержанту Рыбакову пока удавалось сдерживать огнём своей самоходки вражескую пехоту. Дот №8, находившийся от нас метрах в трёхстах, открыл по нам стрельбу вспомогательными боковыми орудиями. Цветоснаряды разлетались синими маслянистыми брызгами.

В это время доктор Пересвет бегал со своим чемоданчиком от одного ушибленного к другому и накладывал охлаждающие повязки. Кто-то из десантников в момент наскока транспортёра на мину даже рассёк щёку – ему Николай Сергеевич перебинтовал всю голову. Таких раненых оказалось необычно много, и это ЧП мне ещё может аукнуться после боя.

Но сейчас меня волновала другая проблема. В уцелевшие десантные машины я рассовал по четыре человека из числа «безлошадных». К Рыбакову в самоходку определил Пересвета, но врач настоял на том, что останется снаружи до тех пор, пока все не будут рассажены. Себе я присмотрел командирское место в одном из БТРов, отправив младшего сержанта Клименко в отсек к десантникам. Я хоть и не гордый, но мне ещё ротой командовать. Оставалось без места ещё почти сорок бойцов. Куда их девать? Оставить в подарок неприятелю?

Я приблизился к нашей «черепахе», велел шеренгам расступиться и вошёл внутрь строя. Решение, принятое мною, шло в разрез с Уставом и Всеобщими Правилами, но я реально не видел другого выхода.

– Товарищи, слушай мою команду! Всем, кому не нашлось места, приказываю разместиться на броне техники. Там есть поручни, держитесь крепче! Мы уже близко от цели нашего броска. Прошу точно следовать моим указаниям – от действий роты зависит положение всего фронта. Зонты держать приказываю открытыми. Двигаться мы будем с безопасной скоростью!

Близкий хлопок лёгкого цветоснаряда запачкал мои брюки и сапоги синей краской. На мгновенье все инстинктивно пригнулись. С зонтов текло ручьями и требовалась сноровка, чтобы внутри «черепахи» не залить неприятельской поражающей жидкостью погоны товарищей, переведя, таким образом, их в разряд усмирённых. Но от несерьёзной малокалиберной «пукалки» восьмого дота вреда пока не ощущалось.

Солдаты выслушали меня и тут же начали роптать. На броню забираться никто не хотел.

– Это же опасно!

– А сам-то чего на броне не едешь?

– Нарушаешь Устав! Не имеешь права!

Произошло то, чего я больше всего в этот момент боялся – они принялись совещаться. Через несколько минут содружники скорректируют огонь тяжёлой артиллерии и накроют нас синим куполом. Потревоженная нами пехота предпримет обходный маневр и расставит ловушки. Может быть, даже прилетит экстренно снятая с фронта штурмовая авиация. А, тут, блин, профсоюзное собрание!

– Ребята, я по-хорошему вас прошу! Вы не имеете права обсуждать мой приказ в бою!

– Не имеем права тогда, Вася, когда ты не подвергаешь наши жизни опасности! А вот если с брони упадёт кто-нибудь из нас и свернёт шею? Нам совсем не нужна такая война! – наводчик моего подбитого СЦНУ ефрейтор Лопухов хорошо знал уставные нормы и рубил свою пацифистскую правду. Но я не собирался сдаваться.

– Товарищи, ещё раз повторяю: приказываю занять места на броне. Это мой боевой приказ, и я несу за него полную ответственность. Потом можете составить на меня коллективный рапорт, привлечь профсоюз и ООН. Но сейчас вы должны мне подчиняться!

Дело, кажется, начинало идти вразнос. Лопухов как член профсоюзного комитета стал разъяснять толпившимся бойцам, что подчиниться мне, конечно бы, желательно, но, если кто не хочет, тот вполне имеет право отправиться в расположение нашей части, предварительно переодев китель как усмирённый, изнаночной оранжевой стороной наружу – и там надо будет дожидаться решения комитета профсоюза и Корпуса Наблюдателей. Неожиданно на мою сторону встал Николай Сергеевич.

– Ребятки, я считаю, Вася прав. Нет ничего сложного, чтобы удержаться на броне. Крепко держитесь и всё будет в порядке. Нарушает командир Устав или не нарушает – обсудим потом, в спокойной обстановке. А сейчас нельзя подвергать риску выполнение боевой задачи.

– А если опять мины? Мы же все, кто будет на броне, кости переломаем! – не унимался Лопухов. Бойцы принялись галдеть, выражая профактивисту бурную поддержку.

Крыть было нечем. Даже Пересвет развел руками – риск, мол, есть, никто тут не спорит.

Я свернул зонт, протолкался сквозь ряды и вышел за пределы «черепахи». Меня душила злоба на весь этот пацифистский балаган, который опять разрушает все хорошие военные задумки. Надо, наверное, продолжать движение и бросать всех паникеров на этом дурацком поле, даже если за преднамеренную потерю людей командование меня вышвырнет из армии. Позади раздался зычный командный голос Николая Сергеевича:

– Хорош галдеть, дебаты кончаем! Хватит сопли распускать. Кто решил уходить – идите. А кто будет приказ выполнять – полезли на БТРы. Я с вами тоже на броне посижу.

От резкого взрыва тяжёлого цветоснаряда заложило уши. Мои мрачные мысленные прогнозы начинали сбываться. Пока сильный перелёт, но скоро нас зальют ливнем синей краски.

Тем временем, человек двадцать пять убрали зонты и, не торопясь, выворачивали свои кителя. Стало всё ясно, им некуда спешить – в оранжевой одежде они теперь под защитой ООН. Дойдут до ближайшего пункта Корпуса Наблюдателей, к вечеру их доставят в часть как Лиц с Неопределённым Статусом – ждать разбирательства.

Остальные полтора десятка, включая Лопухова и Пересвета, быстро разбежались по машинам и вскарабкались по трапам на верхнюю броню.

Всё-таки Пересвет – отличный мужик. Без него, я думаю, пацифисты убедили бы возвращаться в расположение всех тех, кому не хватило места внутри боевых машин после проведённого мной уплотнения. Не открывая зонта, я добежал до бронетранспортёра, влез в бортовой люк и занял своё новое кресло. Даю команду на взлёт, перестраиваемся уже в процессе движения. Обогнули дот №8 по большой дуге. Беда, вроде бы, миновала: на шальную мину никто больше не наскочил. Зато десантники одного из БТРов заметили в поле столбик с табличкой «Экспериментальный полигон. Проход закрыт!» и сообщили мне об этом по рации. Такие столбики должны стоять по всему периметру данного объекта. Получается, что мы так торопились, что вовремя не заметили открытого предупреждения об опасности. Я мысленно поставил себе «двойку» по тактике за такую потрясающую наблюдательность.

В небе с треском рвались цветоснаряды. Из рощи по колонне шмальнули зенитные размагничивающие усмирители. Тем, кто сейчас находился на броне, завидовать не приходилось. Вдобавок, скорость теперь у нас была ограничена.

Местность становилась холмистой. В комплексе зачехлённых антенн, тарелок и солнечных батарей, мимо которого мы сейчас пролетали, я узнал ГСС-22, вражеский генератор сна и слабости. Этот электронно-механический зверь вчера легко бы проглотил всю нашу роту, сделав нас уязвимыми на минном поле. Теперь же эта махина попала под запрет и оголила содружеский фронт.

Всего под обстрелом мы двигались минут десять, после этого неприятельская артиллерия утеряла нас из виду. Теперь наш путь проходил среди различных хозяйственных построек содружников. Ошалевшие работники тыла таращились на пролетавшую мимо них бронетехнику и даже не разбегались. Правильно, собственно говоря, и делали – на них мы краску тратить не собирались.

Через несколько минут маневрирования между банями, кинотеатрами и кондитерскими пекарнями рота очутилась перед не отмеченной на карте базой отдыха. Вторгаться на её территорию мы не имели никакого права. Такие объекты ООН причисляет к гражданским, то есть к неприкосновенным – и поэтому базу отдыха пришлось облетать по периметру. Промелькнувшая в стороне вывеска гордо гласила «Реабилитационный санаторий войск Содружества «Солнышко».

Облетев этот оазис теннисных кортов, прогулочных катамаранов и песчаных пляжей, мы снова наткнулись на комбатантов – вражескую артиллерийскую колонну на марше. Наши бронетранспортёры имели лишь оборонительные разбрызгиватели, да и от основной цели отклоняться уже времени не оставалось. Поэтому с колонной мы постарались быстренько разминуться, залепив по ней для острастки пару раз из нашей теперь единственной рыбаковской самоходки.

Мне уже казалось, что серьёзного сопротивления противника до момента столкновения с дотом №36 можно не ждать. Однако вражеские офицеры не зря гордились своими большими голубыми звёздами на золотистых погонах. Эти люди способны принимать дерзкие решения, и в этом нам скоро пришлось убедиться.

Стратегическое рокадное шоссе, мост через реку Римос и дот №36 находились всего в десяти минутах полёта от того места, где над нами появились вертолёты-дезинтеграторы ЛД-2 в количестве трёх штук. То, что это не случайная встреча, а засада, было видно по их уже готовому боевому построению, из которого они немедленно перешли к атаке.

Какой приятный сюрприз!

Подавляющее большинство командиров машин моей роты, включая меня самого, попросту не успели запустить дезинтеграционные отражатели. Наша электроника стала быстро выходить из строя. Гасли мониторы, закашляли двигатели.

Мне хотелось рвать и метать. Собственно говоря, мы приехали – ремонт электронной техники, подвергшейся дезинтеграции, если и возможен, то только в стационарных условиях. Но я должен был не забывать о своих обязанностях и продолжать руководить ротой, стремительно терявшей средства передвижения и защиту брони. Нужно спасать машины. По моей команде «Воздух!» личный состав роты дружно и слаженно покинул бронетранспортёры и нашу единственную, пережившую встречу с секретными минами, самоходку. Выскакивая из люков, десантники открывали защитные зонты и быстро, как на учениях, выполняли рассредоточение по полю. Двигаясь в суете боя, краем глаза я отметил, что несколько человек из тех, кто находился поверх брони, неспешно отходят к краю леса, щеголяя в оранжевых кителях. Опять потери, ёлки-палки!

Вражеские вертолёты висели настолько низко, что трава вдоль дороги бешено колыхалась, приникала к земле.

Эти летающие утюги тоже уязвимы – вот что надо помнить!

Каждое отделение нашей бронедесантной роты имело по штату портативные зенитные деактиваторы. Мы открыли ответный огонь. Я сам одолжил такой деактиватор у одного из бойцов, носившего красивую фамилию Шаюшкин-Бразильский.

– Зенитчики, внимание, не разбрасываемся! Все вместе бьём по номеру шестнадцать! – постарался я перекричать стрекот винтов. Вряд ли они меня услышали. Но я не остался непонятым, так как сопровождал свои вопли отчаянной жестикуляцией.

Несколько секунд концентрированного огня – и на размагниченном авиационном щите живучести летательного аппарата содружников, носившего бортовой номер «16», загорелся оранжевый фонарь. Вертолёт стал набирать высоту, убрал дезинтеграторы и под завывание прощальной сирены полетел к ближайшему сборному пункту усмирённых.

– Есть, подбили гаврика! – с восторгом прокричал кто-то чуть ли мне не в ухо, кажется, это был мой бывший наводчик Лопухов. Солдаты радостно свистели и улюлюкали вслед удаляющейся машине.

Однако, два оставшихся убийцы электроники продолжали своё дело, кружа над нашей техникой. Устаревшие модели вражеских летающих дезинтеграторов работали медленно и для гарантированного выполнения своей работы должны в боевом режиме спускаться очень низко. А ещё они не имели эффективных средств борьбы с пехотой. Индивидуальный магнитный жетон, который носил каждый из нас, обнулялся только тогда, когда такой летающий дезинтегратор не меньше чем на пол минуты зависал над своей жертвой. По сути, только находясь внутри бронетранспортёра или самоходки, где нет свободы передвижения, пехотинец мог превратиться в усмирённого. В то же время, каждый обученный боец, используя современные усовершенствованные средства борьбы с авиацией, мог – конечно, при достаточной ловкости – обезвреживать неповоротливые летающие дезинтеграторы второй серии. В силу этих серьёзных недостатков ЛД-2 давно уже не использовались на фронте.

Тем не менее, обречённые на гарантированное усмирение вражеские «трещётки», не тратя своих последних боевых минут на бесполезную погоню за людьми, сжигали нашу электронику. А мы просто не успевали спасти БТРы и последнюю СЦНУ-4!

Через пару минут второй неприятельский экипаж под весёлый вой моих солдат повёл свою машину вслед за первой. Оставшийся ЛД-2 даже не делал никаких попыток спастись, не скакал и не маневрировал, чтобы избежать размагничивания своего щита живучести. Этот вертолёт просто завис над самоходкой и методично превращал её «умную» начинку в груду хлама.

Зенитчики вошли в азарт, и вскоре мы усмирили последнюю винтокрылую машину. Счастливые крики и смех бойцов могли бы создать у постороннего наблюдателя впечатление, что мы выполнили свою какую-то важную боевую задачу. На самом же деле мы почти потерпели фиаско.

– Я его подбил, я! Нет, вы видели, после моего выстрела включился фонарь! Это же я! – скакал от восторга ефрейтор Карась. Честно говоря, таким мне его видеть ещё не приходилось. Вечно равнодушный ко всему, сейчас он прыгал довольный, и даже с кем-то обнимался. Кто ему вообще доверил зенитный деактиватор? Тоже мне снайпер нашёлся!

Выставив охранение, я отправил людей на осмотр бронетехники. Итог этого осмотра оказался неутешительным. Только два БТРа оставались на ходу. На большинстве остальных бронетранспортёров двигатели подлежали двух-трёх часовому ремонту в условиях мастерской. Но у нас-то не имелось ни времени, ни мастерских! Хуже всего пришлось бедной самоходке. Там, кроме напрочь убитого движка, не сохранилось ни одной не сгоревшей платы. Щит живучести был повреждён на девяносто восемь процентов – считай, до первого попадания из размагничивающего оружия любой мощности.

Следовало отдать должное содружескому офицеру, пославшему в засаду вертолёты. Он сильно рисковал. Ни одна современная армия мира не позволит так хладнокровно отдавать в жертву людей. Древний воинский обычай, по которому командиры имели право ценой запланированной потери малой части своего войска обеспечивать победу или спасение своих основных сил, нынче подвергался большому сомнению. Военачальник, пославший своих подчинённых туда, где их со стопроцентной вероятностью усмирят, должен в наше время быть готов с позором покинуть ряды вооружённых сил или, как минимум, лишиться офицерских звёзд. Я понимал: тот, кто отдал приказ экипажам ЛД-2 атаковать нашу роту, исходил не из уставов и инструкций, а из той же командирской упрямости, что была присуща нашему командиру батальона. Эта особая порода профессиональных военных стремилась любой ценой утереть нос неприятелю, даже если в результате на тебя спустит собак собственное начальство. И вот сейчас мы столкнулись с подобным противником, делающим даже запрещённые шаги, лишь бы остановить нас.

Уже прошёл второй час с того момента, как рота приступила к выполнению приказа Ивана Григорьевича. По вчерашним прикидкам, к этому времени дот №36 уже должен быть под нашим контролем. Но как его брать, этот бетонный монолит, когда нет спецсредств, когда потеряна техника? Сидя на лобовом бронелисте раскуроченной вражескими дезинтеграторами самоходки, я кумекал о способах решения нелёгкой задачи. Многострадальная СЦНУ-4 зияла раскрытыми люками и висела на ослабленной гравитационной подушке всего в метре над поверхностью земли.

Ну и что теперь делать? Противник на время отстал от нас, хотя я думаю, что минут через десять-пятнадцать роте придётся несладко. Может, подоспеет пехота, может, накроют огнём артиллерии – какая разница. Среди моих солдат брожение – в любую минуту они догадаются, что такой необычный глубокий рейд связан со вчерашним нелепым убийством содружеского матроса и запретом установок сонного действия. Прямо среди разбитых БТРов уже развернулся стихийный митинг, способный перерасти в акцию неповиновения.

Действовать предстояло немедленно, и я, спрыгнув с СЦНУ, вклинился в толпу десантников. Ораторствующего младшего сержанта Клименко пришлось прервать на полуслове.

– Рота, слушай мою команду! Приказываю построиться смешанной колонной в следующем порядке. В авангарде идёт БТР № 12, за ним на дистанции тридцать метров первый и второй взводы вручную толкают самоходное орудие. Замыкает колонну БТР №6. Третий и четвёртый взводы двигаются соответственно справа и слева колонны как боевое охранение. Наводчику и командиру СЦНУ занять место внутри своей машины, подготовить её к бою и вести наблюдение. В любой момент нас могут снова атаковать. Приступить!

Я ожидал от пацифистов вопросов, подвергающих сомнению мой приказ. Но, видать, недавняя победа над неприятельскими вертолётами немного добавила боевого азарта даже антивоенно настроенным солдатам. Командиры взводов подбежали ко мне для уточнения задачи. А уже через семь минут ротная колонна начала движение. Сам я хотел было усесться в кресло командира головного БТРа, но потом решил присоединиться к толкающим полумертвую самоходку бойцам – так я лучше смогу контролировать вспышки пацифистско-дезертирских настроений. Авангардом же пусть командует Рыбаков, он вполне опытный и грамотный сержант.

СЦНУ скользила над грунтовой дорогой плавно и легко. Машина эта ещё сможет принести нам большую пользу, если удастся обеспечить её защиту от размагничивающих пушек. Передвигать её было совсем не трудно. В случае чего, мы могли даже раскрыть над собой защитные зонты.

– Бегом, бегом! – время от времени покрикивал я. Большинство командиров взводов и отделений тоже не забывали про свои обязанности и помогали мне, подгоняя людей. Высоко в небе кто-то из бойцов охранения заметил вертолёт Наблюдателей. Что ж, теперь будут не спускать с нас глаз, следить, чтобы всё шло по закону. Так мы без приключений ползли – по сравнению с предыдущими нашими скоростями – минут двадцать. Встретили за это время лишь стоящий на обочине оранжевый автобус с гражданскими туристами, которые, увидев нас, вылезли толпой прямо на дорогу и принялись фотографировать. Одетые в лёгкие платьица молодые женщины и мужчины в шортах и летних рубашках громко обсуждали нашу нелёгкую судьбу, якобы омрачённую злобными политиками-милитаристами. Нарядные детишки прыгали, смеялись и пускали над нами мыльные пузыри. Я представил, как в антивоенных изданиях появятся передовицы, украшенные нашими потными усталыми физиономиями. Вот ведь свинство!

Но с этим мы сделать ничего не в силах.

Неожиданно начался лёгкий моросящий дождик. Ну вот, а я и не заметил, как небо заволокло облаками. Прибило пыль, дышать стало легче. Только бы ливень не начался – это может подействовать деморализующим образом на моих и без того не особо желающих воевать бойцов.

«Командир, содружеский блокпост!» – прямым текстом по рации передал мне через десять минут после встречи с зеваками младший сержант Краус – он находился в головном бронетранспортёре.

Итак, мы были почти у цели.

ГЛАВА 4

Стационарные оборонительные сооружения опасны тем, что под ними может находиться внушительного объёма резервуар с краской. Если дело обстоит именно так, то обычные, позаимствованные у пожарных, водомётные пушки сделают из вас мокрую курицу синего или зелёного цвета – в зависимости от того, на укрепление какой из воюющих сторон вы решили покуситься. В данном случае перед нами появилось двухэтажное панельное строение, больше всего похожее на какую-нибудь промежуточную железнодорожную станцию. Если бы не мешки с песком в оконных проёмах и не пара краскомётов на крыше, этот блокпост легко можно было бы спутать с гражданским объектом. Небольшого размера содружеский флаг оказался приспущенным и обвязанным чёрными ленточками. Видать, ребята всерьёз скорбели о безвременно погибшем матросе.

Справа и слева от дороги, которую нам преграждал шлагбаум, сразу за кюветами стеною стоял дремучий лиственный лес. Воевать там можно только в особых случаях. Без специального разрешения соваться в военной форме на объект природоохраны не стоит, а то инспекторы «Экологической защиты» затаскают по разбирательствам. Так что мысль о каком-либо обходном маневре следовало начисто отметать.

Моросить с неба совсем перестало, но я как-то не сразу это заметил.

Комбат по рации потребовал доложить обстановку. Я коротко обрисовал ему ситуацию – собираемся штурмовать придорожное укрепление. «Поторопитесь!» – рыкнул Иван Григорьевич и прервал сеанс связи. Я понимал его недовольство – по намеченному плану к этому времени мы уже должны плевать в потолок, забаррикадировавшись в доте №36. А у нас ещё даже блокпост не подавлен.

Ну что, по законам тактики нам нужно бы сейчас расстрелять из самоходки вражеское сооружение, построиться «черепахами» повзводно и, толкая самоходку впереди, быстро преодолеть зону поражения. Размагнитить вход после этого – всего лишь дело техники. После этого, следуя Всеобщим Правилам Ведения Войны, гарнизон блокпоста обязан сдаться. Но в том то и дело, что путь до входа может стоить роте больших потерь.

Хотя чего, собственно, мы ожидали? Армия Содружества – сильный враг, без потерь с ними воевать невозможно.

Я убрал бинокль и уже вдохнул побольше воздуха, чтобы дать приказ на бой, как вдруг впереди у самого блокпоста появились люди в оранжевой одежде.

Как известно, стрелять по тем, кто одет в оранжевое, строго запрещено, они вне войны. Это, скорее всего, усмирённые. Но я не понимал, откуда они взялись здесь, на пропускном пункте, расположенном так глубоко в тылу противника.

Вместо того, чтобы отдать распоряжения на штурм, я раздражённо плюнул на дорогу и снова схватился за бинокль. Люди в оранжевой одежде вразвалочку шли в нашу сторону, о чём-то разговаривая. В том, что они являются солдатами армии Содружества, не существовало никаких сомнений – даже вывернутый наизнанку их форменный китель, похожий на фрак, не терял свой фасон. Что там произошло у них на блокпосту? Судя по всему, идущие к нам не боялись нашего грозного вида – а перед ними стояла самоходка и стена из защитных зонтов.

– Ждём! – крикнул я так громко, чтобы меня слышала вся рота, и пошёл навстречу «оранжевым курткам».

Чёрный мокрый асфальт был гладким и блестящим. Я с детства люблю ходить после дождя по асфальту. Наверное, потому, что он кажется особенно чистым. Почему я оставил роту и пошел сам, хотя по всем правилам надо бы послать кого-нибудь другого? Да плевать на правила! Я устал от такой дурацкой войны – бирюльки, как говорит наш комбат.

Увидев меня, двое перестали разговаривать, а когда я с ними сблизился, они остановились, отдали воинское приветствие и браво представились:

– Господин унтер-офицер, ефрейтор Мюнк!

– Господин унтер-офицер, ефрейтор Карманов!

Я тоже назвал себя:

– Старшина Семёнов, командир роты.

Ребятки переглянулись. Тот, который назвался Мюнком, с недоверием спросил:

– Вы в звании унтер-офицера командуете ротой? И вы действительно армия Союза?

Я совсем не собирался рассказывать «оранжевым» ни подробности того, как я докатился до такой жизни, ни наши с комбатом наступательные планы.

– Не ваше дело! Мы – действующее на основании современных законов войны подразделение войск Союза! Я требую объяснения, на каком основании вы одеты в форму неприкосновения?

У меня имелось ещё много вопросов, но я задал только тот, на который мне обязаны были ответить. На этот раз отвечал уже Карманов – напыщенным тоном и задрав нос:

– Я и ефрейтор Мюнк – часовые и тоже относимся к подразделению, воюющему по современным международным законам. Мы имеем честь служить под доблестным и покрытым славой синим флагом. Однако, господин унтер-офицер, в данный момент пятьдесят седьмая учебная дивизия, к которой относится гарнизон нашего придорожного укрепления, пребывает в состоянии забастовки. По заданию объединённой профсоюзной ячейки мы, как часовые, выражаем вам, как представителю войск Союза, решительный протест в связи с диким и чудовищным убийством нашего товарища по оружию!

Карманов выпалил эту пафосную речь на одном дыхании. Вряд ли он репетировал. Умение говорить подобным образом приходит с опытом, а в данном случае, я не ошибусь, если предположу, что этот ефрейтор является профсоюзным активистом и общественником типа нашего Лопухова.

– Господа солдаты войск Содружества, всё что вы мне тут рассказываете, конечно, очень интересно и трогательно, но на мой вопрос вы не ответили. По какому праву вы, считающие себя комбатантами, то есть активными участниками боевых действий, надели оранжевую форму? Всеобщие Правила Ведения Войны запрещают относиться к лицам в оранжевой одежде как к комбатантам. Вы можете быть либо усмирёнными, либо дезертирами. Ну или ещё лицами с неопределённым статусом. В любом из этих случаев вы не имеете права препятствовать нам вести боевые действия. Рекомендую обратиться к Наблюдателям. Они вам подробно расскажут все нюансы международного военного законодательства. Никакая забастовка законами не предусмотрена. А теперь, будьте добры, поднимите-ка шлагбаум, чтобы мы могли проехать через ваш блокпост!

Пока я это говорил, оба содружеских ефрейтора переглянулись. После короткой паузы Карманов заговорил, но уже без прежнего гонора:

– Вы, конечно, правы, господин унтер-офицер. Право на забастовку в военное время не предусмотрено Всеобщими Правилами. И оранжевую форму мы надели, не согласуясь с законами. Но таким неординарным жестом мы протестуем против человекоубийственной и калечащей войны. Смерть матроса второй статьи Леонида Папаладиса должна образумить воюющие страны и народы. Как раз сейчас в ООН выступает представитель нашего профсоюза, отстаивая право солдат и офицеров на забастовку… в данном конкретном случае. И мне кажется, статус наш определится в ближайшее время – ООН, скорее всего, одобрит наши действия. А насчёт шлагбаума – никто из моих товарищей, я уверен, не пошевелит и пальцем, чтобы в чем-либо содействовать продолжению войны и боевых действий.

Да уж, ситуация довольно пикантная. Наверняка, мне не удастся оградить своих солдат от бастующих содружников. Все вместе они могут устроить тут страстный митинг – и это притом, что наша боевая задача пока остаётся не выполненной и драгоценное время уходит.

Ефрейторы Мюнк и Карманов со мной попрощались и неторопливо двинулись в сторону своего поста. Я вернулся к роте и приказал строиться по-походному. Люди с недоумением на лицах закрывали зонты. Подскочил сержант Рыбаков.

– Командир, я не понимаю, боя не будет? Что случилось с содружниками, почему они в оранжевом?

– Выполняйте приказ, товарищ сержант. Ваше место сейчас в головном БТРе.

Недовольный, он козырнул и побежал к своей машине.

Рота в прежнем порядке дошла до шлагбаума, и я отправил Акконена и ещё троих бойцов в помещение блокпоста. Им предстояло найти пульт управления силовыми полями, которые закрывали проход технике. У меня вроде как появилась надежда на быстрое и безболезненное преодоление дорожного укрепления. Раз уж содружнички не хотят пошевелить и пальцем, так мы сами пошевелим. Если поля отключим, то хлипкий шлагбаум нам не помеха. А пока (как говорится, тьфу-тьфу через плечо) мы, вроде, легко отделываемся – бой нас бы задержал здесь как минимум на полчаса.

Среди десантников завязалась беседа на все те же пацифистские темы. Поводом послужил приспущенный и обрамлённый чёрной лентой содружеский флаг на блокпосте. Кто-то распинался о том, что ему стыдно заниматься играми, убивающими людей.

Потянулись минуты. Ну что же Акконен там не шевелится? Поля оставались включенными. В полосатой будке рядом со шлагбаумом сидели всё те же Карманов и Мюнк, грызли яблоки и равнодушно смотрели на нас. Из помещения, наконец, вышли мои солдаты, но не они одни. Десятки содружников в оранжевых кителях высыпали на дорогу и стали обступать мою роту.

– Долой войну! – выкрикнул кто-то из оранжевых, – Товарищи, хватит воевать, не допустим больше смертоубийства!

– Винтовки на свалку! – поддержали бастующих содружников голоса из нашей колонны, – Солдаты всех армий – братья!

Стихийное братание солдат двух противоборствующих сторон я остановить был не в силах. Лишь немногие из наших остались стоять в походной колонне. Большинство же моих бойцов обнимались с вышедшими представителями гарнизона блокпоста, хлопали их по плечам, пожимали им руки, произносили громкие и радостные приветствия. Акконен подошёл ко мне и молча развёл руками.

– Вы почему силовые поля не отключили? – сквозь зубы спросил я своего программиста-водителя.

– К пульту не пройти, командир, там дверь закрыта, – как бы извиняясь, пожал тот плечами.

По всему выходило, что ситуация уже окончательно выходила у меня из-под контроля. Толпа противников войны, состоящая из людей в зелёных и оранжевых мундирах, затянула Пацифик-Интернационал. Ну как можно воевать в таких условиях, блин? Я снял каску и упёрся лбом в броню самоходки. Всё зря. Какой тут прорыв, какое наступление?! Неверно мы с комбатом оценили моральное состояние солдат. Даже не распознав ещё настоящую причину, по которой операция продвинулась так далеко, бойцы могли с лёгкостью наплевать на боевые приказы. Устали воевать, понимаешь!

Сильный толчок в плечо вывел меня из состояния прострации. Я обернулся – возле меня стоял Пересвет со злым выражением лица.

– Вася, ты что, совсем офонарел? Ещё пять минут и начнётся митинг, после которого вся твоя рота поддержит забастовку содружников!

– А что делать, Николай Сергеевич?

– Командуй! Всё, что хочешь им говори, ты же у нас опытный оратор. А я пока пойду, посмотрю, что там с пультом управления полями. Давай, действуй, хватит спать! – Пересвет снова ударил меня в плечо и побежал, продираясь сквозь толпу, к зданию блокпоста. Удивительно, но за доктором следовали Акконен и те трое солдат, которые уже ходили к пульту. Ну даёт, костоправ, уже успел сделать внушение этим ребятам!

Да и на меня пересветовская встряска хорошо подействовала. Нельзя молчать! Я заглянул в боевое отделение самоходки, нашёл в жёлтом ящике сигнальную ракету и, уже стоя на корпусе машины, активировал пиропатрон у себя над головой. От резкого хлопка я на пару секунд оглох. Красная ракета со свистом устремилась в пасмурное небо. Стоящие вперемешку солдаты – как мои, так и бастующие содружники – перестали галдеть и молча уставились на меня.

– Дорогие товарищи пацифисты! Ребята! Я не совсем разделяю ваш страстный порыв. Мне, как и вам всем, жаль погибшего матроса, но его уже не вернуть. А вот война продолжается, и в этой войне армия Союза сражается с армией Содружества. Вы должны воевать друг с другом, а не обниматься – и вы все сами согласились с этим, когда добровольно приходили на призывные пункты. То, что здесь происходит – это прямое нарушение Всеобщих Правил Ведения Войны! А ведь именно эти Правила были одобрены на международном конгрессе пацифистов и социалистов за несколько месяцев до начала боевых действий! Получается, товарищи, что вы противоречите своим партиям!

– Наши партии против войны! – раздалось из дальних рядов. Голос мне показался знакомым.

– Ребята! Вот когда будут у нас какие-нибудь другие Правила, станем следовать им. Сейчас же давайте соблюдать те законы, что у нас имеются.

– А ты сам соблюдаешь Правила?! Из-за тебя все рёбра чуть не поломали сегодня! – Это выкрикнул Дербенёв, десантник из числа тех, кому довелось проехаться на крыше бронемашины.

– За все свои действия я готов нести ответственность. Но в отличие от тебя, Дербенёв, я не срываю выполнение боевого приказа.

– Хватит, отвоевались – кто-то из оранжевых Содружников завопил из самой гущи толпы, – вы убили одного человека и больше смертей мы не допустим!

Толпа опять загудела, одобряя моего незнакомого оппонента.

– Смерть эта, насколько мне известно, произошла от несчастного случая. И только дурак или бессовестный человек может обвинять в гибели матроса меня или кого-то из командования войсками Союза на этом фронте! Уж лучше тебе, дружок, заткнуться и не говорить глупости!

Сказав это, я впился взглядом в опешившего содружника. Он смотрел на меня тоже с вызовом, но вступать в полемику у него охоты не возникло. Что ж, хорошо, перешли на личности. Но общее внимание опять приковалось ко мне – сейчас это главное.

– Вторая рота, я не покушаюсь на ваши права и убеждения, а всего лишь хочу, чтобы вы вдумчиво выслушали меня. Надев оранжевые мундиры, но не сдав оружие и не покинув зону боевых действий, эти содружники нарушили Правила. Добьются ли они в ООН признания своего права на забастовку или нет – ещё не известно. Но по тем самым Правилам, о которых я сегодня вспоминаю не в первый раз, всех этих парней вполне можно признать дезертирами. И я бы вам не советовал следовать их примеру по крайней мере сейчас. Разрыв контракта с армией и бесславное путешествие домой – вы этого хотите? Я думаю, нет.

– За что же мы воюем, Семёнов? – это подал голос младший сержант Клименко.

– А за что воевать вы шли, добровольно приходя в военкоматы? Сейчас не те времена, когда людей призывали в армию насильно. Никто вас подневольно не заставлял подписывать контракты.

Толпа снова загудела. Не знаю, удалось ли мне хоть кого-нибудь убедить.

– Ефрейтор Лопухов, ты где?

– Я здесь, Вася – услышал я ответ своего бывшего наводчика орудия. Оказалось, что он стоял в первых, обращённых ко мне рядах. Может быть, именно поэтому я его и не видел.

– Вот скажи, Андрей, с точки зрения закона я прав? Ты известный профсоюзный деятель, в законах разбираешься лучше меня. Перед всеми скажи, я прав или нет?

– С точки зрения Правил ты прав, Вася. Но мы ещё добьёмся своего права на эту забастовку! – Лопухов проворно вскарабкался на самоходку и встал рядом со мной.

– Ребята, закон пока не на нашей стороне, но этот закон уже не соответствует реальности. Как только эта боевая операция завершится, и не будет сковывать нам руки, комитет профсоюза поставит ребром вопрос о возможности поддержать забастовку товарищей содружников! Смерть человека должна отрезвить всех! Только организованные действия позволят нам добиться успеха в борьбе с милитаристами, развязавшими войну!

Солдатская масса опять забурлила:

– Долой войну!

– Нет кровопролитию!

Вот незадача! Получается, что я сам дал начало митингу. Но где же Пересвет с Акконеном, почему поля до сих пор не отключены? Я смотрел то на галдящую пёструю оранжево-зелёную толпу, то на угол блокпоста, за которым скрылись врач, мой бывший программист-водитель и ещё трое бойцов.

– Тихо, тихо! – низким голосом из гущи солдат забасил Дербенёв – Это что же получается, братцы, Лопухов нас призывает продолжить воевать, вместо того, чтобы тут же объявить жёсткий бойкот всем этим игрищам? Даёшь забастовку прямо сейчас!

– Правильно! – поддержал этот неожиданный наезд на профсоюзного активиста младший сержант Клименко – Люди гибнут, а мы тут друг друга красочкой будем мазать по прихоти начальства? Содружников надо поддержать тут же и немедленно. Пусть Вася сам самоходку свою толкает!

– Хватит молоть чушь, Дербенёв! – я в первый раз видел, как Лопухов выходит из себя – Мы не можем прямо сейчас присоединиться к акции солдат Содружества. Любая забастовка, а тем более незаконная – это та же самая военная операция. Её нужно организовать, подготовить, создать стачечный комитет, выработать единые требования. И только потом, всей дивизией сразу начинать выступление. А если мы сейчас нашим малым подразделением забастуем, то нас легко спишут в дезертиры – и Вася тут совершенно прав. И это не чья-то злая воля, а Всеобщие Правила Ведения Войны. Давайте не будем разбрасываться. Научимся всё делать по уму!

Андрей немного вспотел – чувствовалось, что он нервничает.

– Лопухов, кончай читать проповеди! Иди толкай самоходку вместе с Семёновым! – не унимался Клименко.

– Кто за стачку, айда брататься с содружниками! – Дербенёв сбросил на землю снаряжение и на глазах у всех вывернул оранжевой стороной наружу свой китель. Группа десантников, человек, примерно, десять-двенадцать, тут же последовала его примеру.

– Лопухов соглашатель! – кричали они. – Засиделся в профсоюзе! Хватит нас дёргать как кукол за ниточки!

Остальные же мои солдаты, видимо, были согласны со мной или с Лопуховым или попросту ещё не определились, но в оранжевое пока рядиться не спешили. Бастующие содружники выказали явное одобрение действиям Дербенёва.

– Ну что, Андрюша, вот и тебя тоже в милитаристы записали, – повернулся я к своему наводчику, стоявшему рядом со мной на броне СЦНУшки.

– Дураки! Ничего не хотят слышать! – Лопухов посмотрел на меня и развел руками. Тем временем Дербенёв и его единомышленники уже щеголяли в оранжевых кителях, пытаясь убедить других солдат роты поддержать их. Но и мой наводчик не оставлял попыток воздействовать на группу свежеиспечённых забастовщиков.

– Дербенёв, вы совершаете большую ошибку, подставляете профсоюз, распыляете наши силы! Вас запишут дезертирами и из-за вас наши шансы провести массовую и эффективную стачку уменьшаются! Если вы не прекратите эту клоунаду, я буду требовать вашего исключения из профсоюза!

– Хватит уже болтовни! Пора начинать действовать! – отвечал Дербенёв.

– Наш профсоюз оказался на стороне военщины! Даёшь всеобщую забастовку! Штыки в землю! – добавляли масла в огонь другие десантники моей роты из тех, кто уже облачился в оранжевое.

В общем, ситуация ясна – с каждой минутой нахождения здесь, среди протестующих содружников, вверенное мне подразделение теряет боеспособность всё больше и больше. Надо как можно скорее уводить отсюда тех людей, кто ещё не отказался мне подчиняться. Спустившись с самоходки, я разыскал сержанта Рыбакова, который стоял в толпе и молча слушал всё происходящее. Вместе с ним мы за рукав оттащили Лопухова от Дербенёва, которому наш профсоюзник ещё что-то пытался втолковать.

– На твою помощь, Андрей, я могу рассчитывать? Временами я не понимаю, кто тут командир, я или ты.

Лопухов усмехнулся и сказал, что командир всё же я. Ну что ж, это радует. Я объяснил им обоим, что промедление смерти подобно. Ребята согласились со мной и ушли строить роту в походную колонну. Сам же я отправился в здание блокпоста, требовалось узнать, почему поля до сих пор не отключены. В дверях я столкнулся с Акконеном, который бежал как раз за мной.

– Командир! Пересвет говорит, что без тебя проблему не решить!

– Какую проблему?

– Дверь хотим выламывать.

Мы оба быстро поднялись на второй этаж и пробежали по коридору мимо пустующих жилых кубриков до железной неокрашенной двери. По центру этой двери красовался приклеенный жидкой сваркой крюк из стандартного аварийного набора БТРа. Тут же на пятачке стояли четверо наших во главе с Николаем Сергеевичем.

– Короче, Вася, дела такие. Там в рубке заперся командир блокпоста. Обер-лейтенант, фамилия то ли Фамер, то ли Фармер. Он забастовку не поддерживает, верен присяге и всё такое. Через дверь мы его уговаривали и сказали, что даже по Всеобщим Правилам он обязан уже признать себя проигравшим и допустить нас до пульта. Он же, зараза, ни в какую! Мол, не буду открывать, хоть пойте, хоть лоб себе расшибите.

Слушая Пересвета, я одним ухом улавливал галдёж, доносящийся с улицы. Удастся или нет ребятам построить остатки роты? Врач тем временем продолжал излагать ситуацию и свои соображения.

– Тут, ясное дело, дверь нужно вырывать с корнем. Но как это сделать? Мы с парнями нашли на обратном дворе содружеский бронетягач с лебёдкой. Такие машины всегда есть на придорожных пропускных пунктах. Из содружников там никого – все на митинге. Я предлагаю зацепить лебёдкой дверь, поддать газу и все дела.

– Николай Сергеевич, ну ёлки-палки, что же вы до сих пор этого не сделали? Чего медлите?

– Вася, не кипятись, дослушай спокойно. Мы крюк прилепили и сказали этому обер-лейтенанту, что дверь будем выдирать с мясом, чтобы он отпирал замки подобру-поздорову. А он знаешь, что ответил? Говорит, подлец, что привязался одной ногой к оконной решётке, а другой – к дверной ручке. И если мы будем рвать дверь, то наши действия приведут к его смерти!

Какое свинство! Я снял каску и сел на пол. Если срочно не принять решение, то всё пропало. Скорее всего, командир блокпоста блефует. Таких фанатиков давно уже нет, чтобы добровольно идти на смерть в подобной игрушечной войне. Но чем чёрт не шутит? И вдруг, отдав неверный приказ, я убью человека? А другого человека, того кто будет управлять лебёдкой в кабине броневика, я обреку на невыносимые мучения – ведь он и станет непосредственным убийцей!

– Вот что, Николай Сергеевич, дверь будем вырывать, я сам сяду в кабину броневика. – Я медленно встал, отряхнул форму и надел каску.

– Вася, я тебя понимаю, но доверь это мне.

– Нет, в тягач сяду я. А вы тут наверху будете находиться как врач – вдруг Фамеру этому помощь понадобится. Как только зацепим трос, спрячетесь в ближайшем кубрике, чтобы вас ни тросом ни дверью не зацепило. Артур, встань внизу у центрального входа – постарайся никого не пускать. Помещения хорошо осмотрели? Никто неожиданно под лебёдку не сунется? Николай Сергеевич, как проход в рубку станет свободным, и если с обер-лейтенантом всё будет в порядке – сразу же размагничивайте его жетон без промедления! Герой, блин, нашёлся! Я ещё на него рапорт напишу! Ну и, естественно, поля на пульте сразу отключайте.

Через четыре минуты я уже сидел за рычагами в кабине тягача и разматывал лебёдку. Один из наших солдат протащил тонкий стальной трос через выход во двор по зданию блокпоста на второй этаж. Ещё через три минуты Пересвет из окна свистнул мне – можно начинать.

Сказать честно – мне было страшно. Нельзя причинять боль людям. Человеческая жизнь дороже всего. А эта идиотская война словно заставляет забывать известную с детства непреложную истину «не убей, не покалечь». И я сегодня ведь уже едва не натворил дел – заставлял людей в боевых условиях сидеть на крышах бронемашин. Только чистая случайность не привела к трагедии. Что на меня нашло? Что меня снова толкает на опасные игры с человеческой жизнью?

Я вспотел, и у меня немного дрожали руки. Но, тем не менее, я совершил необходимые манипуляции на панели управления. Трос медленно натянулся, лебёдка на миг остановила вращение, бронетягач слегка затрясся. И вдруг резко наверху через открытые окна блокпоста раздался грохот, вибрация прекратилась. Я отключил лебёдку, вытер пот носовым платком, вылез из кабины и по рации связался с Пересветом.

– Ну что у вас, Николай Сергеевич?

– Всё нормально, Вася! Дверь сорвали прямо с косяком! Обер-лейтенант живой и здоровый, только уже размагниченный. Сейчас ругается почём свет и переодевает китель наизнанку. Ну и поля отключены, путь свободен!

С меня как будто свалился тяжёлый камень. Ну, хоть с этим-то разобрались! Я повесил рацию обратно на пояс и, обогнув здание блокпоста, вышел к площадке, где недавно разворачивался митинг.

А там всё ещё царило оживление. Моему взору предстала заметно поредевшая наша рота, кое-как выстроенная для продолжения движения. Толпа из содружеских солдат галдела, обступив полукругом не весть откуда взявшийся шикарный чёрный лимузин «Лада-Бентли» и двух стоящих у распахнутых дверей генералов в синих мундирах – мужчину и женщину.

– Вы не смеете отказаться от выполнения приказов! Немедленно прекращайте этот цирк с переодеванием, а не то вас всех признают дезертирами! Соответствующий запрос уже отправлен в Корпус Наблюдателей и в ООН командованием фронта! Вон смотрите – союзные войска уже здесь шляются, а вы и в ус не дуете! Это называется предательством! Ваши товарищи под ливнем краски отражают союзные атаки на фронте, а вы тут бездельничаете! – кричал содружеский генерал-мужчина.

– Парни, слезами горю не поможешь! Смерть Леонида Папаладиса всесторонне расследуется международной комиссией, в которую входят, кроме военных экспертов, ещё и представители пацифистских и социалистических партий всех участвующих в войне стран. Кроме того, запрещены все вооружения и боеприпасы, обладающие сонным действием. Ну чего вам ещё надо? Давайте уж не будем заниматься чепухой и приступим к выполнению поступивших боевых приказов! – пыталась увещевать стачечников содружеский генерал-женщина.

– Нет уж, дудки! Воюйте сами! И чего вообще сюда припёрлись? – вразнобой отвечали одетые в оранжевое содружники.

Внушительная по числу группа моих десантников, присоединившихся к забастовке, стояла чуть поодаль в сторонке и с интересом наблюдала за происходящим. За те минуты, что я отсутствовал на площадке, Дербенёв сагитировал к стачке много наших.

Выйдя из-за угла блокпоста, я невольно оказался в центре событий, рядом с генералами и их машиной. Я собирался, конечно, бочком, незаметно пройти за генеральским лимузином и, обогнув столпотворение спорящих солдат и высших офицеров вражеской армии, присоединиться к остаткам своей роты. Но, как говорится, не судьба. Генерал женщина – кстати, вполне миловидная, лет сорока – заметила меня и уверенной походкой в своих изящных полусапожках направилась ко мне.

– Вы кто?! – метнула на меня грозный взгляд генеральша.

Я остановился, а она подошла ко мне вплотную.

– Госпожа генерал, старшина Семёнов! – представился я и отдал воинское приветствие.

– Генерал Стахова! – женщина небрежно козырнула. – Вот что, молодой человек, позовите-ка сюда вашего командира! Я хочу с ним поговорить.

Ну и ну! Эта Стахова полгода назад командовала дивизией, которая взяла приступом нашу крепость Барик-Тын. Над нами постоянно шёл ливень из синей краски, но мы два месяца держали позиции. В конце всё-таки пришлось отступить, поскольку наш гарнизон потерял усмирёнными больше половины своей первоначальной численности. Я даже видел генерала Стахову несколько раз по телевизору, а вот в реальной жизни как-то и не признал сразу.

– Госпожа генерал, я и есть командир.

– Где ваш офицер, старшина?! – Стахова повысила голос.

– Здесь нет офицеров моей армии. Я командир бронедесантной роты. И я тороплюсь, госпожа Стахова!

– Тогда разговор будет с вами, давайте отойдём в сторону.

Ну что ж, интересно, что она мне скажет? Мы отошли за угол.

– Вот что! – генерал направила на меня указательный палец и стала грозить как нашалившему ребёнку. – Весь ваш дурацкий прорыв и гроша ломанного не стоит. Это не военное искусство, а подлость. Наши ГСС сделали бы из вас первоклассных «сонных мух», если бы не вчерашний запрет на эти орудия. Вы это понимаете?

– Госпожа генерал, я не имею полномочий вести с вами переговоры, я только выполняю приказы своего начальства.

– Мне наплевать на ваши приказы! Вы видите, что здесь происходит? Через полчаса и наши и ваши солдаты догадаются, что весь этот ваш прорыв оказался возможен только потому, что позавчера погиб матрос! ГСС запретили именно по этой причине. Вы представляете, что здесь будет твориться?! Я вам приказываю немедленно возвращаться к расположению вашей части и увести туда ваших людей! – Стахова продолжала держать свой палец у меня перед глазами.

– Госпожа генерал! Я не специалист по стачкам, а военный, и всё здесь происходящее меня волнует только как неожиданная помеха для выполнения отданного мне приказа. Все ваши люди на этом блокпосту являются почти дезертирами. Надев оранжевые одежды, они вышли из войны – и не важно, какой у них статус, забастовщики или там лица с неопределённым статусом. А вот для нас с вами война пока продолжается. И я объявляю вас военнопленным, поскольку у меня здесь находится рота готовых к бою солдат, а вас никто защитить не может!

Стахова даже не моргнула, а продолжила гнуть свою линию.

– Ты, голубчик, верно, совсем ополоумел. Я нахожусь в расположении своих войск, а твоя горстка запачканных краской деморализованных юношей вот-вот в полном составе сама присоединится к забастовке. Я уже видела здесь твоих бравых вояк в оранжевых кителях. Лучше-ка убирайтесь отсюда подобру-поздорову, пока инцидент с вашим прорывом не привёл к взрыву пацифистских настроений по всему фронту!

Разговаривать дальше было бесполезно. Эта воинственная женщина так просто не отцепится, не даром же она генерал. А с каждой потерянной здесь минутой уменьшалась вероятность успеха нашего подразделения в достижении поставленной комбатом задачи. Я решил прервать Стахову радикальным, но в то же время, вполне законным способом. Вынув из кобуры размагничивающий пистолет, я направил его на свою назойливую собеседницу и мигом в упор обнулил её жетон.

Генерал прервалась на полуслове и посмотрела на один из своих погон, на котором заморгала маленькая оранжевая лампочка. Я её усмирил.

– Ну, щенок, тебе это даром не пройдёт!

Стахова развернулась на каблуках и с непоколебимым видом пошла к машине. Почему-то переодевать китель наизнанку она не торопилась, хотя по Правилам должна сделать это в первую очередь. И не к машине ей надо бы идти, а к ближайшему пункту усмирённых. Хотя теперь это только её дело, соблюдать Правила или нет. Обнуление личного жетона моментально отражается в международной компьютерной базе, информация которой открыта для любого пользователя глобальной сети.

У второго генерала – у того, который мужчина – беседа солдатами тоже не задалась. Как я понял, бунтующий содружеский гарнизон отклонил все его претензии и предложения. Хлопнули дверцы «Лады-Бентли», лимузин вырулил мимо расступившейся толпы забастовщиков и улетел по дороге в сторону линии фронта.

На подходе к нашей изрядно поредевшей колонне меня встретил сержант Рыбаков с докладом.

– Товарищ старшина, рота построена для продолжения движения. В строю шестьдесят три человека. Большинство остальных десантников присоединились к группе Дербенёва и надели оранжевые мундиры. Двое бойцов из экипажа СЦНУ № 379 решили вернуться в расположение части, тоже стали оранжевыми. Что ещё? Генералы содружеские приезжали, уговаривали забастовщиков одуматься. Ну да ты и сам, командир, их видел. А солдаты гарнизона блокпоста готовят транспаранты, плакаты и листовки – хотят идти в какой-то вертолётный учебный центр агитировать за присоединение к стачке. На блокпосту останется только наряд и караул. Вот вроде бы и всё.

Да, невесело, рота моя таяла как снег на солнце. Я бегло осмотрел колонну, стараясь даже не думать о том, что вся наша боевая операция, по сути, уже провалилась. Для штурма серьёзного укрепления у меня уже слишком мало солдат. Люди устали, лица блестели от пота, и воевать, видно, им было неинтересно. Но Дербенёву удалось уболтать не всех, а значит можно всё ж таки не отчаиваться. Пересвет, Акконен и другие бойцы, участвовавшие во вскрытии рубки управления полями, уже стояли в строю – у них, в отличие от меня, хватило ума обойти здание с другой стороны, ни с кем не ввязываясь в перепалку.

Я отдал приказ продолжить марш, мы затопали сапогами, толкая самоходку. Через пару минут блокпост, так надолго нас задержавший, перестал быть виден за поворотом.

ГЛАВА 5

За какие-то пару минут игроки в фиолетовых майках два раза серьёзно портили нервы вратарю жёлтых. Но фиолетовым не везло – то мяч пролетал над верхней штангой ворот в нескольких сантиметрах, то голкипер обороняющихся успевал в прыжке отбить игровой снаряд и спасти свою команду. Каждый из этих острых моментов сопровождался рёвом болельщиков, свистом и скандированием. Неожиданно жёлтые перешли в контратаку. Передача из фланга в штрафную зону, оттуда – нападающему. Жёлтый игрок сумел классически обыграть защитника, обошёл вратаря и с короткой дистанции забил гол в ворота фиолетовых…

– Старшина, кажется, разведка возвращается.

Я оторвал от глаз бинокль и убрал его в футляр. В школьные годы мне довелось занимался в футбольном юношеском клубе (пока в старших классах не отдал предпочтение театральной студии), и такую красивую игру с удовольствием досмотрел бы до конца. Беда только в том, что всё это спортивное мероприятие разворачивалось прямо под стенами дота №36, который, по идее, мы должны сейчас брать штурмом.

А на том берегу реки Римос почти полтысячи человек словно забыли про войну и Правила. С дерева, на которое я забрался для наблюдения, открывался вид на всё происходящее возле вражеского укрепления. На обращённой в нашу сторону стене высоченного дота (его по праву можно было называть крепостью) висели яркие транспаранты с надписями «Приветствуем участников и гостей спортивного фестиваля «Голубь Мира» и «Спорт против войны»». Разноцветные палатки с разливным лимонадом и мороженным стояли прямо на пологом берегу. Толпы весёлых болельщиков с детьми за ручку курсировали между столами с угощениями и трибунами. В стороне от полевого стадиона, где разворачивался увлекательный футбольный матч, грациозные девушки готовились к бегу с препятствиями. За беговыми дорожками виднелись сооружения для прыжков в высоту, мишени для стрельбы из лука, столы для настольного тенниса. Ещё дальше на стоянке стояли гражданские автобусы, на которых, скорее всего, сюда и приехали «участники и гости спортивного фестиваля».

Уже в который раз за сегодняшний день я себя спрашивал «Что делать?». Залепить из самоходки распылённой краской по доту, как я заранее планировал, теперь не представлялось возможным. Это считалось бы настоящим зверством и преступлением. После пятиминутных раздумий я пришёл к выводу, что нам надо всё же пересечь Римос по мосту, подойти вплотную к укреплению и, не обращая внимания на «фестиваль», устно потребовать капитуляции у начальника гарнизона. Мне очень не хотелось портить людям праздник, я чувствовал себя хулиганом, вытаптывающим красивую клумбу, в которую вложено много труда и любви. Но у роты есть боевой приказ, я не должен об этом забывать.

Разведка действительно вернулась. Я слез с дерева и выслушал доклад задыхающегося от бега по оврагам и кустарникам сержанта Рыбакова:

– Старшина, новости невесёлые. Путь на тот берег закрыт. Человек пятнадцать в лётной содружеской форме роют траншеи прямо перед мостом и собираются укладывать противопехотные мины. У них есть две противотанковые размагничивающие пушки и, вроде бы, краскомёт. Эти ребята даже не маскируются. Но я уверен, что данный заслон выставлен именно против нас. Знают, сорванцы, что мы мимо них не пройдём. Командир, если не поторопимся, они зароются в землю, наставят мин, и тогда нам придётся несладко.

Да, не весёлые новости. Молниеносного скачка к стенам дота уже не выйдет. Но как-то странно опять, получается – одни содружники смешались с гражданскими, соревнуются в спорте и плевать хотели на самоотверженную оборону, а другие совсем не прочь повоевать. Может, эти лётчики такие же фанатики, как мы с комбатом-7? И почему именно лётчики?

Стало ясно, что нас спасёт только внезапный бросок на строящиеся траншеи.

Правда, оставалось загадкой, что предпримет гарнизон дота, когда увидит, как на ладони, бой на противоположенном берегу речки. Ведь не кинутся же они второпях надевать военную форму, чтобы помочь своим дерущимся собратьям?

Самоходку я оставил в нашем тылу для огневого прикрытия, а двумя последними БТРами решил рискнуть, направить их в лобовую атаку. СЦНУшка должна повесить над траншеей зелёный купол, бронетранспортёры же под шумок подъедут к позициям неприятеля как можно ближе и выпустят десант. Те из моих бойцов, кто в бронетранспортёры не влезут, преодолеют расстояние до моста бегом и зайдут лётчикам во фланг. Исход боя будет решён рукопашной схваткой. Если гарнизон дота не вмешается, то численное превосходство и выучка помогут нам одержать победу в предстоящей стычке.

Отдавая последние распоряжения к атаке, я подумал, что если бы не спортивный фестиваль на том берегу и если бы дот №36 сейчас воевал, а не устраивал пацифистские гулянья, то нам в ослабленном нашем положении оставалось бы только побросать оружие и сдаться. Пушки такого большого дота устроили бы нам ливень из синей краски. Да, совсем недооценивал Иван Григорьевич мощь оборонительного сооружения на реке Римос, когда отправлял нас сюда!

За пять минут рота изготовилась к броску и ждала сигнала – первого выстрела из самоходки. Я чувствовал, что солдаты мной недовольны. Всё происходящее на том берегу они свободно могли наблюдать сквозь береговой кустарник и считали, что на таком близком расстоянии от гражданских воевать нельзя. Шаюшкин-Бразильский мне так прямо в глаза и сказал. Пришлось на него прикрикнуть – ветер, мол, дует со стороны противоположного берега, распылённая краска туда никак долететь не может и хватит нести чушь!

Даю команду по рации. Выстрел, второй, третий. И вот БТРы уже мчатся через поле. Раскрыв защитные зонты, пешие десантники – и я вместе с ними – ринулись в атаку. Громкое «Ура!» эхом разнеслось по берегу.

Эх, жаль, но самоходка больше нам не пригодится, стрелять уже нельзя, иначе, можем попасть по самим себе. Своё дело она уже сделала – три цветоснаряда создали приличный купол. Через минуту, когда зелёную пыль отнесло ветром в сторону, нашему взору открылась вполне ожидаемая картина. Человек пять из содружников, находящихся у моста, стояли в полный рост и выворачивали куртки оранжевой стороной наружу. Остальные авиаторы под защитными зонтами в спешке наводили на БТРы размагничивающие пушки и суетливо расчехляли краскомёт.

С нашими бронетранспортёрами вражеские артиллеристы справились быстро. Из люков подбитых машин стали выскакивать десантники и как раз в это время из камышей, растущих у самого берега, ударил другой краскомёт. Кинжальным огнём содружники поливали краской всех, кто выпрыгивал из левофлангового БТРа.

Вот сюрприз! Разведка просмотрела эту хорошо замаскированную огневую точку! Первый же краскомёт молчал – видать, его расчёт как раз и вывело из строя огнём самоходки. Пока оставшиеся не усмирёнными авиаторы возились с его расчехлением, наши уже подбегали к не дорытой траншее.

Я позволил себе на мгновение оглянуться на дот №36. В футбол там больше не играли. Толпа болельщиков и спортсменов стояла на берегу и смотрела на разворачивающийся бой. Там не случилось никакой суеты, никто не бегал по тревоге. Это означало, что гарнизон дота не окажет своим героическим авиаторам никакой военной помощи. Ну и отлично!

Краскомёт с фланга представлял реальную угрозу. Пришлось мне и ещё нескольким десантникам забраться в камыши и двигаться под прикрытием торчащих из воды двухметровых стеблей по колено в воде. Содружники, сидевшие в зарослях, обнаружили опасность и развернули станок против нашей группы. Но куда там! Прибрежная растительность, которая раньше их надёжно прикрывала, теперь оказалась большой помехой. До нас долетели только жалкие синие капли, не причинившие никакого вреда. Мы же взяли краскомётчиков в полукруг и набросились на них с обнажёнными размагничивающими пистолетами. Прикасаться к неприятельским солдатам нельзя – запрещено Правилами. Вся суть рукопашной на этой войне сводилась к возможности специальным индивидуальным оружием размагнитить жетон противника. У нас имелось преимущество – мы десантники. Крутить «маятник» для того, чтобы увернуться от действия антимагнитного оружия мы учились постоянно. А смелые авиаторы, пытающиеся остановить нас, наверное, всё же львиную долю своего учебного времени посвящали технике пилотирования, а не совершенствованию навыков рукопашного боя. Как только мы выскочили к краскомёту, четверо обслуживающих эту адскую машину содружников немного растерялись. Мгновения хватило, чтобы успеть усмирить их всех. Они хоть и попытались задействовать свои портативные деактиваторы, но вывести из строя никого из нас им не удалось. Например, мой жетон размагнитили всего на семь процентов. Жетоны же противников надрывно пищали – эти ребята уже отвоевались.

Итак, краскомёт подавлен. Но что же творится у моста? Рукопашная там была в разгаре, и туда надо спешить. Разгорячённые крики и ругань, как моих солдат, так и врагов, наверное, доносились до другого берега, и всё это непотребство могли услышать дети. Если это так, меня могут ждать серьёзные неприятности в виде разбирательства этической комиссии в случае поступления туда жалобы. Оставив уже не опасных четверых содружников позади, мы побежали на подмогу к нашим основным силам.

Но когда мы подскочили к траншеям, всё уже закончилось. Авиаторы плевались, ругались и выворачивали кители наизнанку. Мы тоже не остались без потерь. Двенадцать десантников щеголяли в оранжевом – краска с фланга их не пощадила. Причём, среди них оказались не только те, кто выбирался из подбитого левофлангового БТРа, но и те, кто бежал слишком близко к кромке камышей. Участники недавней стычки вспотели и тяжело дышали. Николай Сергеевич Пересвет уже ставил примочки кому-то из авиаторов, получившему случайные ушибы.

Ну что же, мост наш. Тяжело дыша, я пытался просчитать дальнейшие действия роты.

Ко мне подскочил Рыбаков. Китель на нём светился синей краской, но погоны чудом уцелели. Жетон на его груди потерял шестьдесят два процента.

– Вася, глянь, кто это там? – сержант указал рукой на рощу, из которой мы начинали атаку. Оттуда к нам двигались двое в оранжевых кителях.

– Братцы, смотрите, это же наши! Кажется, Лопухов и Кугельман, самоходчики!

Действительно, это были они. Что там произошло?

Я приказал снова раскрыть защитные зонты и выстроиться черепахой. Никто из моих ребят не хотел этого делать, но, ворча, они подчинились – мало ли что может произойти.

– Лопухов, что случилось? – крикнул я, когда двое Усмиренных подошли достаточно близко.

– Нас размагнитили, командир! И СЦНУшка обнулена, – профсоюзник выглядел расстроенным.

– Кто же это сделал? И сколько их?

– А этого я не могу сказать, не имею права. Я теперь усмирённый!

Да, Андрей прав, сообщать комбатантам любую информацию, касающуюся войны, усмирённые не могли. Но всё же Лопухов молодчага! Даже просто своим выходом на поле в оранжевом кителе (якобы в поисках пункта усмирённых) он предупреждал нас об опасности. Пацифист, не пацифист, а о деле тоже думает! Теперь про всё тяжёлое снаряжение, в том числе, про портативные зенитные деактиваторы, нам придётся забыть – возвращаться на исходные позиции атаки нельзя.

Задержка у моста теряла смысл. Остатки роты я построил в колонну, и мы побежали к доту. Теперь предстоял разговор с недовольной толпой фестивальщиков.

А народ там пребывал в тихой ярости! Даже издалека я чувствовал, что оторванные от своего антивоенного мероприятия люди – причём оторванные непосредственно войной – смотрят на нас с укором и презрением. Как только рота оказалась на другом берегу и приблизились к этой сплочённой пацифистской массе, на нас обрушилась волна гнева:

– Убирайтесь вон, солдафоны!

– Позор милитаристам!

– Бросайте оружие! Ваши сознательные товарищи уже с нами!

Юноши в форме футболистов, гимнастки в трико, сотни по-разному одетых болельщиков с одинаковыми значками голубя мира – все они с энтузиазмом возводили нам хулу. Наверное, в этот момент для них мы казались воплощёнными противниками мира, явившимися сюда специально для того, чтобы позлить их и помешать им протестовать. Испуганные детишки затравленно смотрели на нас и прижимались к своим мамам и папам. Перейдя на шаг и смешав строй, мы просто пошли сквозь ряды участников фестиваля и молча выслушивали обидные реплики. Если даже мне было стыдно смотреть в глаза этим людям, то что уж говорить о моих солдатах, большинство из которых сами имели пацифистские убеждения!

– Ребята, зачем вам нужна война? Перестаньте быть пешками в чужой игре!

– Леонид Папаладис погиб из-за таких, как вы!

Кто-то из наших уже бросал на землю оружие, останавливался и начинал виновато оправдываться. Я чувствовал, что у меня вспотела спина – гораздо сильнее, чем после недавнего боя у моста.

– Хоть скажите, где искать коменданта местного гарнизона? – спросил я у какой-то семейной пары.

– Здесь нет комендантов, мы все равны! – прозвучало в ответ.

Дойдя до распахнутых ворот укрепления, я понял, что остатки вверенного мне подразделения растворились в массе участников фестиваля. За мной шли только Пересвет и Рыбаков. Рота окончательно перестала быть боевой единицей.

– Так чего вы хотели, старшина? – передо мной неожиданно вырос пухленький усатый дядечка в костюме футбольного судьи. Он смотрел на меня с какой-то жалостью, как родители смотрят на провинившегося карапуза. На плечах у дядечки небрежно висел китель субмайора ВВС Содружества. Только через пару секунд я сообразил, что это, наверное, и есть комендант.

– Ну, мы хотим вывесить над укреплением флаг Союза вместо флага Содружества… – начал я «качать права», хотя чувствовал, что в моём голосе проскальзывают предательские просящие нотки.

– Вася, глаза разуй! Здесь нет никакого флага Содружества. В бинокль свой не разглядел что ли? На мачте – пацифик! – тряхнул меня за плечо Пересвет.

Содружеский субмайор улыбнулся в усы.

– Ваш товарищ более наблюдателен, чем вы, старшина. Мы отказались подчиняться правительствам и штабам милитаристов. Да и какая сейчас может быть война, когда по всему миру миллионы людей вышли на улицы с требованием остановить боевые действия?

Я уже ничему не удивлялся. Все странности, происходящие с самого утра, постепенно переставали казаться бредовыми. Наоборот, чем-то нереальным представлялась ещё утром громыхавшая война по Правилам.

– Господин субмайор, я уважаю вашу точку зрения, как и точку зрения других участников фестиваля. Пусть вы бастуете, но я выполняю боевой приказ, суть которого заключается в установлении моей ротой контроля над дотом №36. Ваш гарнизон не оказывает сопротивления, следовательно, по Правилам Ведения Боевых Действий, я могу объявить всех вас военнопленными.

Смех содружеского субмайора и фырканье Пересвета красноречиво говорили о том, что я сморозил глупость.

– Молодой человек…– всё ещё смеясь, продолжил говорить комендант гарнизона, пальцами взяв меня за локоть – Простите, как вас по имени?

– Василий.

– Дорогой Василий! Видите ли, нам наплевать и на Правила, и на войну. Вы думаете, мы бастуем? Совсем нет! Это вы, наверное, перепутали нас с пятьдесят седьмой учебной дивизией, которая находится здесь неподалёку и с которой вы, полагаю, недавно могли встретиться. Гарнизон нашего учебного бомбардировочного центра, располагающийся в доте №36, уже недели три как в войне не участвует. Мы просто явочным порядком объявили о разрыве с милитаристами и организовали вот этот пацифистский фестиваль. А вчерашнее объявление забастовки некоторыми соседними воинскими частями и подразделениями войск Содружества – это их собственная реакция на ужасную смерть несчастного паренька. Ну и наша пацифистская агитация, конечно, даром не пропала.

У меня не укладывалось в голове – три недели назад я и представить себе не мог, что на этой войне целые гарнизоны и учебные центры могут массово вот так разрывать с Правилами.

– Трудно во всё это поверить. Да и ваши действия незаконны.

Субмайор усмехнулся:

– О! Кто нас не попрекал нарушением закона! Военное начальство каждый день приезжало и делало внушения. Затыкали нам рот, не пускали к нам журналистов. Международные Наблюдатели пытались наложить на нас арест. Только ничего у них не вышло. Сегодня все мировые оппозиционные телеканалы рассказали правду о нашем гарнизоне, вышедшем из войны.

– А с кем же двадцать минут назад мы сцепились в рукопашной? – как-то подавленно спросил я, уже, впрочем, догадываясь про ответ.

– Те люди, кто пытался вас остановить у моста, курсанты вертолётного учебного центра. Они, бедняжки, ещё не наигрались в войнушку. И таких как они, к сожалению, ещё много среди всех воюющих армий. Мы час назад пытались их убедить в бессмысленности обливания друг друга краской. Они же и слушать не хотели, называли нас предателями и дезертирами. Генерал Стахова у них в авторитете. Как выдала им сегодня речь о верности Присяге, так они, как кролики, побежали по её указке вручную рыть траншеи. И даже их учебные вертолёты бравые генералы направили куда-то в пекло. Сегодня утром мимо нас пролетели.

Так вот кто так самоотречённо размагничивал два часа назад нашу технику!

– Ну да ладно, Василий, не буду вас больше ошарашивать своими откровениями. Продолжим мы дальше играть в футбол, только вы, пожалуйста, не вздумайте нам мешать. Насилия мы не приемлем, но мы и не толстовцы – за себя постоять сможем.

С этими словами субмайор содружеских ВВС скинул с плеч китель, небрежно швырнул его куда-то в угол и вновь превратился в обычного футбольного судью. Потом он убежал в сторону стадиона, а я так и остался стоять, обдумывая его слова.

– Да ладно, Вася, расслабься, – Пересвет уже сидел на траве, прислонившись спиной к стене дота. Его ботинки и носки валялись в стороне. Руками врач массировал затекшие пальцы ног, при этом блаженно кряхтя. – Это объективные революционные процессы, против них не попрёшь. Ты, кажется, историк или философ по образованию, должен понимать. Пока шла война, мы воевали. А сейчас, давай-ка мы не будем биться лбом в закрытую дверь, а попробуем понять глубинный смысл происходящего. Ноги лучше просуши, а то насморк подхватишь.

– Ты думаешь, что войне конец?

– Я в этом уверен. Готов поспорить, что и в нашем тылу сейчас разворачивается забастовочная волна, а генералы трясущимися губами безрезультатно призывают к новым боевым подвигам.

– Ну это мы можем легко узнать – я вынул из чехла рацию и послал запрос сеанса связи комбату-7.

Иван Григорьевич выслушал мой обстоятельный доклад, скупо похвалил за то, что мы всё-таки добрались до дота №36. Потом, тяжело вздохнув, добавил:

– Только всё это было бесполезно, Семёнов. Наступления дивизии вслед за вашим прорывом не будет. Знал бы ты, какой и здесь дурдом творится! Боевые действия фактически приостановлены. Все митингуют, шумят. Ходят слухи, что на высшем уровне идут переговоры о перемирии. И объявят его, вроде как, сегодня. Оставайся со своими людьми – с теми, кто ещё тебя не бросил – там, где находишься. Как только ситуация прояснится, я свяжусь с тобой. Ну всё, давай, не скучай! Конец связи!

Прогнозы Пересвета полностью подтверждались.

Я подсел к Николаю Сергеевичу, расстегнул китель и снял каску. Сержанта Рыбакова рядом не оказалось – куда он делся, я так и не видел.

Всё это время, пока мы беседовали с содружеским субмайором, участники фестиваля не стояли без дела. Какие-то студенты прорабатывали пацифистской пропагандой моих десантников, изголодавшихся по неформальной атмосфере гражданских антивоенных митингов. Группа мужчин и женщин, взявшись за руки, распевала Пацифик-Интернационал и какие-то новые песни, которых я раньше не слышал. Молодые парочки прогуливались с малышами за ручку по окрестностям укреплённого района. Дети постарше бегали по бетонным стенам («Гоша, зачем ты забрался так высоко, упадёшь! Быстро слезай!»).

Через несколько минут продолжился футбольный матч, и основная масса людей перебралась на зрительские трибуны. Однако не все. Дети по-прежнему увлечённо играли в пятнашки. Подростки в красно-жёлтых бейсболках и майках, весело смеясь, разрисовывали аэрозольной краской грозные бетонные нагромождения. Яркие граффити с призывами остановить войну виднелись уже на всех окрестных постройках.

Насидевшись на траве, я оставил разомлевшего на солнце Пересвета и пошёл бродить по территории фестиваля. Мне стало как-то грустно. События последних часов требовали осмысления. А может, раньше я был не прав, когда отстаивал среди товарищей идею войны до победного конца? И когда высмеивал пацифистов на профсоюзных собраниях?

Чтобы не слышать фестивальный шум, я обогнул дот вокруг и направился в поле. Цвели одуванчики, пестрели ещё какие-то цветы, названия которых я не знаю. На земле не оставалось никаких следов утреннего дождика. Чистота неба лишь на севере нарушалась полоской облаков, висевших прямо над горизонтом.

Укрепление осталось метрах в ста позади меня, когда я наткнулся на мусорную яму. Жестяная табличка «Только для экологически чистых отходов!» немного тронулась ржавчиной и покосилась. То, что я увидел в яме среди обрезков фанеры и рваных холщовых мешков, ещё сегодня утром повергло бы меня в шок. Сейчас же я только глубоко вздохнул и, плюнув себе под ноги, не торопясь, побрёл в другую сторону. Там, посреди кучи хлама валялись десятки не размагниченных индивидуальных жетонов.

Да уж, в этом содружеском бомбардировочном учебном центре ребята со всей серьёзностью отнеслись к избавлению от священных воинских артефактов! Считалось, что каждый солдат обязан беречь свой жетон, как боевое знамя. Про жетон упоминалось даже в тексте Присяги.

Когда наша рота ещё рвалась сюда, на территорию дота №36, моей дерзкой мечтой было пленение здешнего содружеского гарнизона. Это, как думалось мне, очень трудно сделать. Тот, кто сдаётся в плен, сдаёт жетон своему пленителю. Так записано в Правилах. Но вряд ли враг дал бы себя перехитрить подобным образом.

Я никак не мог ожидать, что найду жетоны своих противников в мусорной яме.

Через час нелёгких раздумий на свежем воздухе я вернулся на территорию фестиваля. Толпы ликующих пацифистов чествовали победителей футбольного матча – команду в жёлтых майках. По громкоговорителю объявили, что через двадцать минут начнётся забег девушек на дистанции три километра. Пересвет куда-то ушёл со своего прежнего места и, не найдя его, я уселся у разогретой солнцем стены дота в одиночестве. Но только я смог расположиться на траве, как ко мне подбежали Рыбаков и Лопухов. Оба не по форме, без кителей, в тельняшках.

– Вася, где тебя носит, мы тебя повсюду ищем. Будешь играть в баскетбол? Организаторы фестиваля предложили нашей роте сформировать команду и устроить «матч Дружбы» с командой содружников. Не хочешь в этом участвовать?

– Играйте во что хотите, меня не вмешивайте. Лопухов, а ты что, не пошёл в лагерь усмирённых?

Мой бывший наводчик развёл руками и ответил почти словами Николая Сергеевича:

– На войне, старшина, мы всё делали по Правилам. А сейчас и самой войны-то, по сути, уже нет. Так зачем соблюдать эти устаревшие законы? Ну разве ж я могу пропустить такое необычное мероприятие? Здесь намного интереснее, чем в лагере усмирённых.

– Ещё утром на бастующем блокпосту ты говорил по-другому.

– Так утром, Вася, мы ничего не знали. И все ещё было совсем не так, как сейчас. Жаль, что ты не хочешь с нами в баскетбол играть.

Когда они ушли, на душе у меня стало ещё гаже. Всё летело в тартарары. Два года военной учёбы, боёв и жизни по Уставу оказались перечёркнуты одним сегодняшним, ещё не завершившимся, днём. Я совсем не жалел о том, что война заканчивалась. Я жалел, что она прекращалась вот именно так, сумбурно, без чьей-либо победы или поражения, без видимых результатов. С чего всё началось, тем и закончилось. Чей же теперь проект Евразийской Конституции будет принят, наш или содружеский? И сейчас и перед войной я считал этот вопрос важным.

Обдумывал я и свою судьбу. Военная карьера не задалась. А ведь ради этого я бросил увлекательную работу, оставил свой город, друзей, с любимой женщиной вижусь раз в два-три месяца. Как жаль времени, нервов и сил!

Ближе к вечеру на территории фестиваля объявили, что на сегодня спортивный день закончен. В баскетбол команда нашей роты продула содружникам с разгромным счётом. Толпы зрителей и спортсменов стали собираться на автостоянке, где их ждали автобусы. Жилых помещений в укреплённом районе на всех не хватало, и многие фестивальщики ночевали где-то в гостиницах на гражданской территории. Через громкоговоритель передали программу на второй день мероприятия. Завтра здесь должны пройти соревнования по стрельбе из лука, шахматный турнир. Вдруг монотонный голос диктора оборвался на полуслове, а через секунду по округе раздался взволнованный баритон коменданта гарнизона. Того самого, с которым я общался сегодня днём.

– Товарищи, дорогие мои! Наше антивоенное движение победило! Только что я получил известие о том, что объявлено перемирие! И уже идут переговоры о мире, договор будет подписан всеми воюющими сторонами в ближайшее время! Войне конец! Ура!

Что тут началось! Смех, крики счастья, слёзы радости, сигнальные ракеты в воздух. Заиграла музыка и прямо на автомобильной стоянке начались танцы. Мои солдаты тоже прыгали от радости. Пересвет вальсировал с какой-то молодой дамой. Артур Акконен и Шаюшкин-Бразильский отжигали умопомрачительные синхронные кульбиты на глазах у удивлённых молодых спортсменок. Я даже и не знал, что эти двое умеют так классно танцевать. Какие-то парни в форме содружеских спецназовцев радостно горлопанили антивоенные куплеты. Мой бывший наводчик обнимался с этими весёлыми ребятами, поздравлял их с перемирием и с тем, что им удалось сегодня так ловко усмирить его, Лопухова. Кроме того, в массе людей я заметил мелькание оранжевых фраков. Ребята из бастующей учебной дивизии тоже сюда пожаловали.

Сам я сидел на скамейке в стороне от площадки и наблюдал за происходящим. Всех окружавших меня людей новость о перемирии приводила в восторг. Чувство общего единения и атмосфера праздника стали такими заразительными, что даже я, несмотря на свои невесёлые жизненные переосмысления, начал улыбаться и прислушиваться к бодрым ритмам.

Как я понял, большинство фестивальщиков приняло решение не разъезжаться сегодня по гостиницам, а поставить в поле рядом с укреплениями вместительные и удобные военные палатки. Бывшие солдаты местного гарнизона установку палаток восприняли с энтузиазмом и быстро расчистили от коряг близлежащую поляну. На помощь этим ребятам пришли мои десантники и гражданские. Весь процесс сопровождался музыкой и смехом. Через какой-то час в округе вырос целый брезентовый городок.

Потом танцы на несколько минут прервались и вся масса окружавших меня счастливых людей запела дружно хором Пацифик-Интернационал. Странно, но раньше я не замечал глубинной красоты этой песни.

Николай Сергеевич Пересвет, найдя меня на скамейке, принялся отчитывать. Хватит, мол, сидеть мрачнее тучи, когда вокруг все празднуют и ликуют. Но плясать я всё же не хотел и ушёл спать в одну из палаток. Так для меня закончился этот день.

Веселье же продолжалось до глубокой ночи.

ГЛАВА 6

Рано утром меня разбудил вызов по рации, комбат предлагал всем военнослужащим нашей роты вернуться в расположение полка. Приказы он отдавал как-то неуверенно, видимо осознавая, что многие сочтут их выполнение необязательным. Со слов Ивана Григорьевича я понял, что в нашем полку все готовились разъезжаться по домам. Да и нам в часть предписывалось вернуться только для того, чтобы оформить увольнение и при желании иметь возможность получить путёвку в реабилитационный лагерь. В конце разговора Иван Григорьевич сообщил, что представители правительств воюющих сторон при содействии ООН за ночь подписали мирный договор, полностью приняв предложения Международного Антивоенного Фронта.

Я всё ещё недоумевал. Вчера война казалась затяжной, а сегодня уже мир – неужели случайная гибель одного человека и уличные массовые манифестации смогли так круто повернуть историю? Все эти коммуны, комитеты, профсоюзы и партии ещё недавно выглядели слабыми в их противоборстве с государственными органами воюющих стран. А сегодня голоса министров попросту тонут в бушующем море народного протеста.

К десяти часам утра фестиваль на территории дота №36 продолжился. Возвращаться вместе со мной на бывшую территорию войск Союза решили человек семь, а из моего экипажа только Артур Акконен, который всё надеялся попасть на постановку пьесы по мотивам произведения Хемингуэя «Прощай, оружие!», которую уже несколько дней репетируют в полковом клубе артисты из какого-то московского театра. Военврач Пересвет решил остаться. Сияя от счастья, он гулял под ручку с содружеской врачихой, с которой они вчера самозабвенно танцевали.

Поскольку война закончилась, ехать через бывшую линию фронта мы могли по гражданской территории на электричке. До станции решили идти пешком – до неё не больше трёх километров.

Рота вышла нас провожать. Уходящих стали обнимать, жать нам руки. Многие обменивались адресами и номерами телефонов, договаривались приезжать друг к другу в гости. Перед самим расставанием состоялся серьёзный разговор с моими бывшими подчинёнными. Несмотря на идеологические разногласия, рота относилась ко мне по-дружески. Позже я понял, что эту короткую тяжёлую беседу парни откладывали всё утро до самого последнего момента.

– Вася, ты хороший человек, – первым обратился ко мне Лопухов, – но в одном ты не прав. Ведь ты же знал, что вчерашний рейд был преступлением даже в условиях войны?

– Всё шло по закону, Андрей. Где же здесь преступление?

Вместо профсоюзника ответил мне сержант Рыбаков:

– Нельзя, Василий, использовать смерть человека в своих целях. Ну почему командование нас всегда принимает за дурачков? Ещё вчера мы стали догадываться, что в таком лёгком прорыве содружеской обороны скрыт подвох. А утром нам стало известно от товарищей из здешнего гарнизона, что фронт в районе нашего броска защищали только генераторы сна и слабости. То есть те самые устройства, действие которых попало под запрет в результате гибели Леонида Папаладиса.

– Ребята, можете меня осуждать, но я делал так, как считал нужным. И я знал, что вам это не понравится.

– «Не нравится», Вася, это не то слово. Нам очень стыдно, что мы принимали участие в таком позорном рейде, весь успех которого основан на смерти человека. Была у тебя какая-то личная заинтересованность или не была, это нас не касается. Но втягивать подчинённых в это нечистое дело ты не имел морального права! – Это подключился к разговору Шаюшкин-Бразильский.

На несколько секунд между мною и солдатами моей роты повисла тишина. Её нарушил Андрей Лопухов, подводя черту под разговором и протягивая мне руку:

– Ну ладно, Вася, до встречи! Мы искренне надеемся, что ты исправишься!

В итоге руку мне пожали все, хотя при этом смотрели на меня осуждающе. Но мне показалось, что никто не воспринимал этот разговор как разрыв товарищеских отношений. Просто ещё вчера мы основывали свои действия на разных ценностях. Последним со мной прощался Пересвет. Он обнял меня и сказал:

– Да, Вася, бывает и такое. Но в данном случае я считаю, что ребята правы. Ты человек умный, я думаю, сможешь понять свою ошибку. Пиши мне в мессенджер, звони, мой номер телефона ты знаешь. Не теряйся, нам надо будет обязательно ещё встретиться!

Я заверил Николая Сергеевича, что мы увидимся ещё не раз и пошагал на станцию вместе с другими отъезжающими бойцами нашей роты.

В электричке Акконен предлагал сыграть в электронные шахматы через вмонтированные в кресла компьютеры, но мне было не до этого. Я пил чай, смотрел в окно и вновь погрузился в свои размышления. В итоге Артуру пришлось играть с кем-то по сети. Однако через двадцать минут ему стало скучно, и, обдумывая очередной ход, он обрушился на меня с критикой:

– Не нравится мне твоё настроение. Ты что, расстроился из-за разговора с ребятами? Какой ты стал ранимый, раньше что-то я за тобой этого не замечал! Наоборот, расстраиваться следовало бы, если б тебе ничего не сказали. Это ведь святое дело – узнать правду! И не от кого-то, а от друзей. Вот приедем в часть, я тебе не дам грустить, обязательно затащу на спектакль! Там будет совсем не комедия, но настроение твоё поднимется, вот увидишь! От Хемингуэя ещё никому хуже не становилось.

Полк встретил нас праздничной обстановкой. Плакат «Да здравствует мир!» светился над КПП. Голограммная афиша, рекламирующая творение тружеников сцены, висела прямо на здании клуба.

Люди готовились к отправке домой. У складов выстроились длинные хвосты очередей, солдаты сдавали амуницию и оружие. Повсюду смех, песни, весёлые анекдоты, предвкушение скорой встречи с родственниками и друзьями.

Ивана Григорьевича я нашёл на его квартире. Он налил мне стакан молочного коктейля и усадил на диван.

– Сам видишь, Семёнов, что здесь творится. Впечатление такое, что все только и ждали повода, чтобы выступить за окончание войны. Как будто не сами же два дня назад поливали друг друга тоннами краски.

Комбат подошел к окну, распахнул его настежь, уселся на подоконник лицом ко мне и закурил.

– У тебя самого-то, старшина, какие планы?

Я пожал плечами:

– Не знаю. Отдохну в санатории недельку-другую и домой поеду.

– А как же армия? Мне час назад звонили из бывшего штаба фронта, просили всех дельных бойцов уговаривать, чтобы часть не покидали. За тебя я уже похлопотал, офицерское звание тебе вернут, наверное.

– Это зря. Я твёрдо решил армию оставить.

Иван Григорьевич молча докурил сигарету и выбросил окурок прямо в окно. Потом закурил снова.

– Жаль, Семёнов, жаль. А я на тебя рассчитывал. Сломали тебя пацифисты.

– Наверное, сломали. Но не вам судить, – Я поставил стакан с недопитым коктейлем на газетный столик, встал и направился к выходу.

– А всё-таки ты слюнтяй, Семёнов! – это было последнее, что я слышал от комбата-7.

На плацу меня поймал за рукав Акконен.

– Вот ты где, Вася, а я тебя везде ищу! Пойдём скорее в клуб, через двадцать минут начало спектакля!

В указанный афишей час у клубных колонн толпилось человек сто пятьдесят. Мест обычно хватало и на большее количество людей. Становилось не понятно, какова причина заминки. Лишь протиснувшись в фойе, мы с Артуром увидели, в чём дело. У входа в зал заместитель командира полка по вооружению полковник Сорока, яростно жестикулируя, кричал на какого-то приземистого мужичка с бородой и бакенбардами. Этот мужичок оказался режиссёром. Сквозь гул солдатской массы различались такие обрывки фраз виновников задержки:

– Ты зачем сюда привёз весь этот балаган? Мне плевать на твоё разрешение! Убирайся со своим цирком к едрене-фене!

– Да что вы говорите! Сейчас всё бросим и уберёмся! Выпейте валерьянки и отоприте дверь! А то устроили хулиганство!

Оказалось, что полковник, адепт продолжения боевых действий, повесил на входе в зал крепкий навесной замок. Не побоявшись напора военных театралов, старый офицер тут же пытался озвучить свою мысль, что пьеса вредна и не отражает дух современной бескровной войны.

– Массовые убийства и гуманитарные катастрофы уже давно в прошлом. Данный спектакль нагнетает какие-то древние страхи. Я всех призываю отказаться от сегодняшнего просмотра!

Через несколько минут режиссёр отказался от полемики с упрямым офицером и куда-то убежал, перепалка на повышенных тонах стихла. Солдаты уважали Сороку – как обычно уважают людей, умеющих легко и понятно разъяснять сложные технические вопросы – и корректно пытались его увещевать.

Чтобы избавиться от духоты в фойе, мы с Артуром решили открыть окна – народу прибавлялось, а как долго здесь ещё придётся стоять, было неизвестно.

– Я думаю, Вася, амбарный замок может отлично символизировать оковы, которыми старые, отживающие общественные отношения опутывают всё новое и зарождающееся. Наш полковник действительно считает, что раз вооружённые конфликты стали почти бескровными, то все люди должны теперь с энтузиазмом воевать и радоваться. Он не понимает, что время войн – любых – совсем подошло к концу. – Артур грустно улыбался, ему было жаль старика Сороку, который не раз отмечал успехи Акконена в освоении боевой техники.

Минут через десять полковник махнул рукой и открыл двери. Толпа военнослужащих, жаждущих эстетических наслаждений, с радостным гулом хлынула в зал. По билетам нам с Артуром достались хорошие места, во втором ряду. Когда спектакль начался, я забыл про всё. Приятно удивили и современные декорации, создающие иллюзию присутствия, и игра молодых, но талантливых актёров. Впрочем, девушка, игравшая Кэтрин, всё же, на мой взгляд, была слишком молода для отображаемого ей образа. За душу меня взяла сцена отступления итальянской армии и сцена расстрела карабинерами седого подполковника. Финал актёры сыграли настолько реалистично, что на выходе из клуба, после оваций и громких поздравлений режиссёра и артистов, я замечал слёзы у многих солдат и офицеров.

– Ну, Акконен, спасибо, что затащил меня на эту постановку. Вещь серьёзная, после неё понимаешь окружающий мир чуть больше.

Артур улыбнулся и развёл руками. Мы с ним попрощались: он побежал в город к своим друзьям, а я пошёл звонить Гале.

Вначале она упрекала меня в том, что я долго не выходил с ней на связь, спросила, почему звоню по телефону, а не по видеофону. Я отвечал, что всё-таки вокруг разворачивалась война, и я воевал, на разговор не мог выкроить времени и что сейчас плохо выгляжу и берегу её нервы, мол, не стоит на меня похудевшего и бледного смотреть. Галя назвала меня большим ребёнком, ещё не наигравшимся в казаки-разбойники, радостно повздыхала, что дурацкая война наконец-то закончилась, призналась, что она и сама ходила на антивоенные митинги, которые устраивались повсюду и даже выступала один раз. Потом она стала рассказывать про свою работу, каких рекордных удоев молока добились они с коллегами на новой учебно-экспериментальной ферме, и как на защиту её, Галиной, диссертации прилетали знаменитые учёные-аграрии и даже один профессор из содружеской страны сумел пробраться через нейтралов, так как это происходило ещё в военное время. И как хорошо, что войны больше нет, теперь можно будет беспрепятственно ездить на научные конференции к бывшим содружникам. Дальше Галя извинилась, поняв, что говорит только она, и не даёт мне вставить и слова, а ведь я ей, как обычно, звоню не просто так, а чтобы сказать что-нибудь неприятное, например, что наше очередное свидание опять откладывается. Я развеял её мрачные предположения и пожаловался, что очень по ней скучаю, спросил, хотела бы она провести со мной недельку-другую в военном реабилитационном санатории. Она отвечала, что, конечно, хотела бы, но работа её сейчас совсем не отпустит. Не мог бы я сейчас приехать домой, а на отдых отправиться вдвоём с ней чуть позже, через неделю? Но я сказал, что не могу приехать домой прямо сейчас, и тогда мы с Галей договорились, что я в ближайшие дни улажу все армейские дела, уволюсь из вооружённых сил и поеду в санаторий, а она ко мне туда пожалует дней через семь-восемь.

Ну что ж, ближайшее будущее становилось определённым. Вечером этого же дня я вышел за КПП и поехал прогуляться в город. В военное время выйти за пределы части и посетить гражданский объект разрешалось нечасто, сейчас же скучающие бойцы из наряда даже не проверяли документов. Электричка оказалась наполнена весёлыми и поющими озорные песни солдатами, направляющимися в аэропорт для того, чтобы разлететься по домам. Поскольку мой любимый городской книжный магазин оказался уже закрыт, то с вокзала я пошёл прямиком на набережную, купил мороженного и уселся погрустить на скамейку. Да уж, разговоров по душам сегодня пришлось многовато! Невесёлое расставание с Иваном Григорьевичем не выходило у меня из головы. Раньше я крепко уважал комбата-7, но в данном случае он не прав. После сегодняшней беседы мы вряд ли с ним теперь сойдёмся.

Спокойно посидеть мне, конечно, не дали. Сначала подбежали какие-то девушки и уговаривали идти с ними в концертный зал на вечер электрической музыки, у них имелся лишний билет. Затем на скамейку подсел старичок с коробкой домино и предложил сыграть партеечку. Мне же было не до всего этого, я встал и пошёл бродить по аллеям. Там я встретил Акконена – он музицировал на тамтамах со своими друзьями-хиппи прямо в городском саду. Увидев меня, Артур предложил присоединиться к их компании, но я сказал ему, что у меня нет совсем настроения. Погуляв ещё немного, я посмотрел на солнце, готовящееся к закату, и на последней электричке поехал в полк.

Два следующих дня я занимался сдачей имущества на склады. За мной много чего числилось из снаряжения, а старшина роты, который в курсе всех этих дел, дезертировал ещё в начале нашего последнего рейда. Так что пришлось мне разбираться во всём самому. Как-то раз у склада я встретил Ивана Григорьевича. Мы, не пожав друг другу руки, сухо поздоровались и разошлись каждый по своим делам.

Но вот, наконец, все вещевые вопросы оказались улажены, и я подал рапорт на увольнение. В штабе этому, конечно, никто не удивился, но мне намекнули, что документы на моё восстановление в звании старшего лейтенанта уже отправлены в надлежащую инстанцию и что есть надежда на положительное решение этого вопроса. Но ждать я, естественно, отказался и вышел за пределы части уже гражданским человеком с семейной путёвкой в санаторий в кармане.

Южный берег Крыма встретил меня проливным дождём и первый день своего курортного отдыха я провалялся в номере на кровати с томиком Лермонтова. Странно, но Максим Максимович из «Героя нашего времени» отдалённо напомнил мне нашего Ивана Григорьевича. Забросив книгу в тумбочку, я залез перед сном в холодный душ.

До приезда Гали у меня оставалось ещё дня три, и я решил посвятить их обдумыванию своей дальнейшей судьбы. Но, конечно же, не в ущерб отдыху и оздоровительным процедурам.

Следующий день выдался солнечным и жарким. После изумительного завтрака в столовой я пошёл знакомиться с соседями по гостинице. Выяснилось, что здесь проживали не только бывшие солдаты войск Союза, но и представители прежних войск Содружества. Кто-то приехал сюда с семьёй, кто-то же отдыхал в одиночку. Про недавно завершившуюся войну все вспоминали нехотя. Люди так долго нормально не общались со своими близкими, так устали видеть друг в друге противников, так остро переживали за погибшего Леонида Папаладиса, что совсем соскучились по обычной гражданской жизни без разлук, столкновений и насилия – пусть даже имеющего причёсанный вид.

В распоряжение курортников предоставлялись различные виды спортивных снарядов, прогулочные катера и катамараны, клубы, летние эстрады и кафешки. Солёный морской воздух и солнце вселяли во всех благодушное летнее настроение. В послеобеденный час среди гуляющих в ботаническом саду весёлых молодых людей я узнал своих приятелей по военному училищу. Вместе мы весь остаток дня вспоминали наши старые курсантские курьёзные случаи. Выпили даже немного вина, слегка разбавив его водой.

Девушка из администрации гостиницы как-то подошла ко мне и сказала, что очень извиняется, но нельзя ли в мой номер подселить человека? Это связано с тем, что из-за неожиданного наплыва отдыхающих персонал санатория не успевает подготавливать новые гостиничные корпуса, мол, это всё временно, и как только ко мне подъедет жена, то нас с ней сразу же поселят в просторный отдельный номер.

Я не возражал. И вот на пороге уже стоит полноватый пожилой мужчина с усами Эркюля Пуаро. Я его узнал сразу – это был бывший содружеский субмайор, комендант дота №36. Он меня тоже узнал.

– Здравствуйте, молодой человек! Вы не будете возражать, если я поживу какое-то время в вашем номере?

– Здравствуйте! Проходите, располагайтесь, меня уже предупредили.

Мужчина прошёл в комнату, поставил свой чемодан к пустующей кровати и протянул мне руку.

– Тогда давайте ещё раз знакомиться. Вас, кажется, зовут Василий? А я Лев Всеволодович, фамилия Верещак.

Мы пожали друг другу руки.

Притирались быстро – он разложил свои вещи, переоделся и попросил показать ему санаторную территорию. В первую очередь его интересовал лечебный корпус.

– Дорогой Василий, в вашем возрасте я бы тоже не задумывался о месте расположения врачебных кабинетов, но поймите меня правильно. Я хоть и веду активный образ жизни, но годы берут своё, и я уже не могу себе позволить не измерить два раза в день артериальное давление.

Мы поиграли в бильярд, съездили на экскурсию в Ласточкино Гнездо.

Вечером в номере мы, наконец, созрели до окончательного выяснения отношений и позиций.

– Ваши друзья, Василий, то есть ваши бывшие подчинённые, очень хорошо отзывались о вас. Сам я после первого нашего знакомства воспринял вас негативно, вы предстали передо мной обычным милитаристом. К тому же этот ваш рейд остаётся преступлением против нравственности. Но после того, как вы уехали, я спросил ваших товарищей, почему же они о вас так переживают, если вы такой активный сторонник войны. И знаете, я поразился тому, с какой настойчивостью они доказывали мне, какой вы отзывчивый и чуткий человек, правда, серьёзно ошибающийся в ряде политических вопросов. Они не сомневались, что вы рано или поздно признаете свою ошибку.

– Я уже признал, но это нелегко мне далось.

– О да, я вас понимаю и не хочу пытать вашу душу столь болезненной темой. Но позвольте задать только один бестактный вопрос. Вы являлись хорошим командиром, изобретательным и ловким. Когда пару дней назад я узнал, каким образом вы размагнитили саму Стахову, эту хитрую лису, я катался по полу от смеха. У вас боевые награды за многие операции, и вы имели все шансы на карьерный рост в армии. Отчего вы оказались только старшиной? Вас разжаловали?

– А зачем вам это знать, Лев Всеволодович?

– Я хочу разобраться в людях, Василий. Я ненавижу войны и любую эксплуатацию человека человеком. И не хочу, чтобы люди и дальше позволяли себя втягивать в такие бессмысленные, расточительные и опасные авантюры. Я думал о вашем безнравственном поступке, и раз уж судьба ещё раз свела нас с вами, то я не прощу себе, что не попытался до конца понять вас. Даже не вас сегодняшнего, а вас двухнедельной давности, когда вы оставались ещё милитаристом. Ну, вот смотрите. Вы были опытным офицером на положительном счету у начальства. Вы имели желание воевать, это прекрасно сочеталось с вашими политическими взглядами. Потом вы совершили какой-то поступок, выходящий из ряда вон. Вас разжаловали, карьера не удалась. Получается, личных причин для служебного рвения у вас уже не оставалось. Но вы продолжали оставаться сторонником партии войны до самого перемирия – это не могло оставаться незамеченным! Армия, отобравшая у вас офицерский чин, и так и не восстановившая вас в прежнем звании, теряла в вашем лице настоящего энтузиаста. И всё-таки вас продолжали ценить как командира и опять доверили командование ротой, но погоны не вернули. Просто курьёз! Зная всю современную армейскую штабную кухню, я ни разу ни с чем подобным не встречался. Что-то очень серьёзное нужно было совершить, чтобы с вами могли поступить так, как поступили. Василий, извините уж меня старика, если задеваю за живое.

– Лев Всеволодович, вы обрисовали меня как какого-то Александра Македонского, правда, каким-то непостижимым образом потерявшего расположение фортуны. Я расскажу вам, что было на самом деле. Даже сейчас я не подвергаю никакому сомнению справедливость моего разжалования. Вы помните упорные бои за Расоевские высоты? О тех событиях очень много писали газеты. Сотни наших солдат ежедневно отправлялись оттуда в лагеря усмирённых, но нашей армии не удавалось ничего сделать с горсткой содружников, занявших круговую оборону. Мы там выли от отчаяния, что не можем ничего сделать с упорно обороняющимся врагом. Так вот, в одной из решающих атак мне требовалось увлечь за собой людей. И для этого я не нашёл другого средства, как крикнуть «Смерть синим!» В этот же день трибунал разжаловал меня за ксенофобию. Даже самые рьяные милитаристы, Лев Всеволодович, расценили мой поступок как преступление.

Мой собеседник качал головой и нервно барабанил пальцами по столу.

– То, что вы говорите, Василий, это ужасно. Ведь от слов до их реального воплощения дистанция может быть такой короткой! Это очень хорошо, что вы сейчас признаёте свою неправоту. Меня просто лихорадит! Есть старая гипотеза, с которой радикальные социалистические пацифисты пытались выступить ещё перед войной, но нас никто не слушал тогда. Я и сам, убеждённый враг любых войн, пошёл в армию для того, чтобы видеть всё происходящее изнутри, чтобы суметь подтвердить или опровергнуть ту нашу гипотезу. Она заключается в том, что, несмотря на запрет причинять людям вред, несмотря на принятие более-менее гуманных Всеобщих Правил Ведения Войны – ненависть накапливается. Война остаётся войной. И в определённый момент вместо безобидного обливания друг друга краской может произойти настоящая смертельная бойня, как в старые времена. Ваши милитаристы, которые, как вы говорите, признали призыв убивать «синих» опасным преступлением, очень испугались. Они с ужасом осознали, что если сейчас прольётся кровь, то все гуманнейшие кодексы и своды правил полетят в мусорную корзину. Ведь им, милитаристам, разрешили только поиграть в войнушку, при условии гарантий неприкосновенности человеческим жизням и здоровью. А тут, вместо игры, всех поджигателей конфликта самих могли бы убить, в полном соответствии с принципом «месть за месть». Спасибо вам, Василий, за откровенность, не хочу больше вас терзать. Вы помогли мне лучше разобраться в одном долго мучающем меня вопросе. Я теперь знаю, что человечество, успокаивая себя принятием добреньких законов, едва ли снова не скатилось в пропасть кровавых войн и массовых убийств.

– Лев Всеволодович, ведь люди и так часто гибнут. То взорвется космический корабль, то альпинисты попадут под лавину. Я против любых убийств, но всё-таки я одного понять не могу. Почему, когда с орбитальной станции «Мир-4» не вернулись девять космонавтов, всё человечество не так остро переживало их гибель, как смерть одного Леонида Папаладиса? Кстати, как раз сегодня я слышал по радио доклад комиссии. Они дали заключение, что причиной гибели был несчастный случай, отказ техники.

От неожиданного порыва ветра хлопнула оконная рама. Мой сосед по номеру не торопился с ответом. Он встал, достал из своей тумбочки красный термос, налил себе и мне по целому стакану настоя шиповника, плотно закрыл форточку и снова сел за стол.

– Ах, дорогой Василий, неужели вы не понимаете. Космонавты те умерли героями, и никто в этом не сомневается. Они положили свои жизни на алтарь человеческого развития. Да каждый нормальный современный человек должен быть готов умереть за всеобщее благо! С альпинистами сложнее, они идут на большой риск не за развитие. Этот риск не совсем оправдан. Но и альпинисты умирают не зря. Они показывают нам пример того, как человек может добиваться цели, заставляют нас понять, что люди способны делать невозможное. Альпинисты покоряют вершины добровольно и соблюдая строжайшие меры безопасности. Смерть же на войне, или даже не смерть, а любое увечье – это бессмыслица. Острые классовые противостояния канули в Лету, людям больше не надо ничего делить – ну или почти ничего. В прежние времена люди часто вставали перед необходимостью браться за оружие, чтобы защитить свою жизнь или завоевать свободу. А теперь же что? Воевать больше не за что, все богатства в большинстве стран уже более-менее справедливо обобщены и распределены. Попытки обойтись без общего плана развития, желание местнических групп отказаться от интеграции, сохранить конкуренцию между странами и хозяйственными объединениями показали банкротство этих идей, и вполне ожидаемо вновь привели к глобальным конфликтам. Эти нелепые проекты конституций и торговых правил, за которые формально мы с вами и воевали, не стоят и выеденного яйца. Чушь всё это. За неделю обычной открытой дискуссии все стороны пришли бы к общему мнению, к компромиссу. А вместо этого произошла война, которая оттянула на себя колоссальные материальные и духовные ресурсы. Несколько человек из-за разных причин получили серьёзные ранения, а один погиб. И всё это непонятно за что! А ведь могло быть и ещё хуже, мы только что с вами об этом говорили. Ну нельзя так безответственно относиться ни к себе, ни к другим! Человеческая жизнь, Василий – это череда похорон. Сначала мы хороним своих бабушек и дедушек, потом родителей и близких друзей. А в конце всё заканчивается нашими собственными похоронами. Так давайте же ценить жизнь, а не разбрасываться по глупости этим сокровищем!

Чувствовалось, что вся наша беседа до крайности волнует Льва Всеволодовича. Я же чувствовал зарождение самого настоящего революционного поворота в своём сознании. Этот человек мог убеждать. Вот почему он во время войны прямо в зоне боевых действий мог организовывать пацифистские фестивали.

Перед сном мы ещё сходили на море, Лев Всеволодович расспрашивал меня о семье и о моей довоенной работе.

А на следующий день приехала Галя, и мы перебрались с ней в другой гостиничный корпус. Бывший содружеский субмайор часто наведывался к нам в гости, да и мы к нему захаживали нередко. Вообще он оказался весёлым и жизнерадостным человеком, постоянно придумывал разные затеи, организовывал маленькие походы и познавательные экскурсии. Он много знал и с радостью делился жизненным опытом. Я и моя жена – мы оба были в восторге от нашего нового друга.

Галя располагала лишь двумя неделями. «Работа горит без меня» – говорила она. Время, как обычно, пролетело быстро. И вот уже мы с Галей в аэропорту прощаемся со Львом Всеволодовичем, обмениваемся координатами для связи и адресами. Он обещает прилететь к нам в Новгород в гости, зовёт нас к себе в Белград, дарит на прощание мне книгу Юлиуса Фучика, а Гале замечательный альбом с фотографиями Крыма.

Больше года я не приезжал домой. Как же я соскучился по своему родному городу!

ГЛАВА 7

Новгород жил обычной жизнью. Пыхтело над производством удобрений химическое предприятие, строил поезда для монорельсовых дорог завод «Планета». Грандиозный научно-производственно-образовательный комплекс, раскинувшийся десятком корпусов по всему городу, как и раньше, обучал школьников и студентов. Вечерами горожане прогуливались по городскому парку и Кремлю, ходили в драматический театр, в музеи, на концерты. Жизнь кипела.

Закончившись, война окончательно утвердила в обществе социалистический централизм как господствующую точку зрения. Плакаты с карикатурами на милитаристов висели на стенах и заборах. Набирали силу партии, фронты и движения, выступающие за объединение мира. Народ не просто бешено интересовался политикой, а творил её.

«Да здравствует развитие и диалог, долой политику конфронтации!» – самый распространенный лозунг тех дней.

Информационные агентства держали руку на пульсе мировых событий. В Мадриде открылся Международный конгресс по разработке Евразийской Конституции. Люди жадно впитывали ежедневные новости из древней столицы Испании.

В Республике Традиций вспыхнула гражданская война. Эта страна появилась совсем недавно, её основали представители групп, не принимающих современные объединительные и социалистические изменения. Люди имеют право на свои особенные убеждения, и поэтому ООН выделила новому государству достаточно обширную плодородную территорию в Северной Америке. Но сейчас требовалось экстренное вмешательство для получения информации: Международные Наблюдатели За Ходом Боевых Действий были лишены свободы передвижения вождями местных кланов. Что-то неладное творилась там за кулисами. Уже становились известны случаи грубого нарушения Всеобщих Правил Ведения Войны. Но даже очень особенные убеждения никому не дают право творить беззаконие.

– Неужели народы не могут прекратить все эти бессмысленные игрища? – такой вопрос задавали люди друг другу на новых антивоенных митингах и демонстрациях.

С моими личными делами тоже обстояло не всё гладко. Устроиться воспитателем в Дом Молодёжи оказалось не так-то уж просто. Диплом у меня вполне подходил, но директор оказался активным участником радикально-пацифистского движения.

– Гражданин Семёнов, о каком воспитании детей вы можете говорить, когда вы являетесь почти военным преступником? Я категорически против того, чтобы такой человек хоть каким-то боком имел отношение к работе с молодёжью. Мы тут на педсовете обсуждали статью в «Гражданском активисте», посвящённую вашим сомнительным подвигам. Большинство педагогов поддержало мою точку зрения. Лучше вам заняться каким-нибудь другим делом.

– А педсовет понимает, что нарушает закон? Только суд может меня лишить права быть воспитателем.

– Подавайте в суд, это ваше неотъемлемое право. Но я вынужден буду в таком случае дать делу общественный резонанс.

– Ну что ж, начнём тяжбу. Посмотрим, кто кого!

Я разозлился не на шутку и прямиком направился писать заявление на взбеленившегося директора.

Целый месяц по местному телевидению этот дядечка мешал меня с грязью. Журналисты бегали за мной, брали интервью, стремясь к объективному изложению всех точек зрения. Надо сказать, не очень-то общество и поддержало Валерия Павловича Иванова, моего оппонента. Хилые пикеты моих противников ничего не могли сделать против открытых коллективных писем работников многих городских предприятий и учреждений, которые требовали «прекратить травлю человека, который хоть и серьёзно ошибался, но всё же не является таким милитаристским чудовищем, как нам пытаются его представить». Газета «Гражданский активист» была вынуждена опубликовать эти письма. Почему меня, бывшего сторонника войны, поддержали люди, давно боровшиеся за мир? Я думаю, что именно они в закончившейся войне и оказались настоящими победителями. Они могли себе позволить быть внимательными ко всем деталям сложных вопросов, а не упрощать всё до карикатуры.

– Что ты дурью маешься, работы кругом непочатый край, даже по твоей специальности. А если будет угодно, то и переучиться не трудно. – Говорила мне дома Галя после того, как суд доказал мою правоту, а администрацию Дома Молодёжи судебным решением обязали принять меня на работу, если я того захочу.

Но я уже не хотел там работать, так как высветилась более интересная перспектива. Бывший мой учитель из театральной студии теперь работал во Дворце Пионеров и звал меня туда.

– Вася, ну чего ты сунулся к этому Валерию Павловичу, кроме кружка по выжиганию и общества книголюбов в его хозяйстве ничего хорошего и нет. А у нас есть клуб «Юный археолог». И педагогический коллектив дружный и дети горят энтузиазмом. Иди давай к нам!

Работа в клубе захлестнула меня с головой. Походы, экспедиции, раскопки, организации выставок – всё это оказалось очень интересно.

Последние новости из Республики Традиций повергали весь мир в шок. Там массово гибли люди. Несмотря на то, что всех международных Наблюдателей вооружённые бандиты преступно выдворяли из страны, одна представительница ООН, Алла Сомова, сумела пробраться в зону боевых действий и оттуда вышла на связь. Информация, которую она сообщила, звенела как набат. Оказывается, что все разрешённые международными организациями методы ведения войны были отброшены участниками этой страшной бойни. В столкновениях использовалось настоящее оружие, предназначенное для убийства. В деревне Ахара боевики устроили геноцид с массовыми расстрелами мирных жителей.

Многотысячный митинг на Софийской площади Новгорода, как и в других городах по всему миру, собрался при поддержке всех общественных политических организаций на следующий же день после страшных известий. Выступающие требовали от ООН остановить насилие в Республике Традиций. Все понимали, что завоевания цивилизации находятся под угрозой. Неужели войны и убийства не отошли в прошлое, а опять становятся реальностью?

Тысячи резолюций с митингов и собраний, подобных новгородским, атаковали руководство Организации Объединённых Наций.

К вечеру стало известно, что Генеральный секретарь ООН Константин Лу-Ушта подал в отставку. Его заместитель, Анна Тимофеевна Державина, теперь становилась временным руководителем этой международной структуры. Что же она собирается предпринять? Как она отреагирует на происходящие события?

Решение, в результате обсуждения принятое в ООН, утверждало план вмешательства миротворческих сил в текущий конфликт. Да и не было других предложений – все просьбы и устные требования вожди враждующих кланов уже проигнорировали или отвергли.

Через день после митинга мы с ребятами из клуба отправились на раскопки на берег озера Ильмень. Совсем недавно местные жители при строительстве случайно обнаружили в земле останки древнего судна. Мои воспитанники горели желанием раскрыть тайну того, чей же это корабль, как он попал на берег и что с ним случилось. Пять дней мы помогали археологам освобождать от тонн земли старинную ладью. Мы трогали руками живую историю, которая щедро поделилась с нами своими тайнами. Маститые учёные обнимались и веселились как дети. Один пожилой профессор говорил, что теперь ему и помирать будет спокойно, после такой редкой и удачной находки. Работа только разворачивалась, но самых младших детей требовалось отвезти в город, за нами пришёл катер. Старшие могли остаться на раскопе и светились счастьем.

Прежде чем возвращаться на Ильмень, я имел задание в городе написать материал для журнала “Костёр”. С утра я направился в Кремль, в музей, где мне и предстояло провести несколько часов за компьютером и в окружении найденных моими ребятами артефактов XI века. В своей работе мы добились грандиозного успеха, но сейчас я не мог себя настроить на статью – из головы не выходили вчерашние сообщения новостной ленты о гибели детей и женщин в далёкой, раздираемой войной стране. Неожиданный стук в дверь отвлёк меня. Заглянула Елена Петровна, пожилая женщина, научный сотрудник музея.

– Васенька, там к тебе какой-то молодой человек. Серьёзный!

Через минуту в мой кабинет вошёл мой бывший наводчик Лопухов собственной персоной. В чёрном костюме. На его груди депутатский значок соседствовал с эмблемой партии Пацифистов-Социалистов. Мы с Андреем, конечно же, обнялись.

– Ну, какими судьбами?

– По важному делу, Вася. А я вижу, у тебя работа кипит?

– Не кипит, но всё же продвигается. Вот посмотри, чего мы раздобыли. Эти невзрачные берестяные завитушки когда-то были письмами древних новгородцев. Данные приблизительной расшифровки уже способны стать подлинной научной сенсацией. Какой-то наш предок вёл чуть ли ни настоящий дневник своих странствий.

– Как здорово! Везёт же тебе, такая работа интересная!

Я предложил Андрею сесть на диван, подвинул журнальный столик и налил ему и себе чаю.

– Я к тебе, Вася, как и говорил, по делу. Ты, конечно, слышал новости про Республику Традиций? Три дня назад туда введён миротворческий контингент. Совет Безопасности ООН дал санкцию на использование только лишь безвредного усыпляющего и электрошокового оружия. Со всеми этими причиндалами наши миротворцы вторглись в зону боевых действий. И вот к сегодняшнему дню уже известны первые результаты. На миротворцев объявлена настоящая охота. Нам не дают ни эвакуировать население, ни растащить по сторонам конфликтующие стороны. Хуже всего, что людей у нас пока мало. Вот такая складывается чертовщина.

Я прекрасно помнил наше так называемое оружие, созданное для игрового условного поражения, и у меня в голове не укладывалось, как с таким добром наперевес можно бросаться в пекло.

– Кто придумал отправлять людей на смерть, вооружив их смешными спортивными хлопушками? Чертовщина – не то слово! Это только увеличит количество жертв, разве не ясно? Понятно, что мало есть охотников, готовых получить в лоб свинцовый заряд!

Но Андрей, конечно же, имел совсем другую точку зрения:

– В ООН ломались копья именно по этому поводу. Возникали даже предложения распломбировать международные арсеналы, вытащить на свет пороховое оружие и настоящую бронетехнику. Но в итоге большинство получили те, кто выступил против такого решения. И это, скажу я тебе, совершенно правильно.

Я был возмущён и принялся возражать, но Андрей отхлебнул чаю и рассказал, как высочайший руководящий орган земли пришёл к своему решению:

– История человечества знает множество примеров вмешательства в военные конфликты с якобы миротворческой целью. В период последних настоящих войн страны-хищники использовали ООН для своих агрессивных целей, проводили через международные институты с помощью давления и интриг нужные им решения и, прикрываясь голубыми касками, делали своё чёрное дело. Многие отстающие в развитии государства, лишь недавно перестав быть колониями, становились жертвами атаки со стороны своих прежних угнетателей, которые формально считались не агрессорами, а вполне себе благородными миротворцами. Теперь же всё по-другому. Мир изменился, особенно после недавно закончившейся войны. Рыночные социалисты с их теорией гуманных конфликтов отправлены на свалку истории во всех крупных странах. Эксперименты с сохранением конкуренции и дележом сфер влияния закончены. Да и хищников на исторической арене уже нет – по крайней мере, таких, какие существовали в прежние времена. Об использовании ООН для насилия в чьих-то корыстных интересах не может быть и речи. Все войны теперь отменены – но с одним исключением: могут понадобиться миротворческие операции. Однако здесь есть проблема. Ты знаешь, что во многих странах, которые ранее подвергались колонизации или просто грубому вмешательству в их дела, ещё жива память о неприглядной роли ООН того времени. Пришло время дать чёткое понимание всем, что новая реформированная ООН несёт мир, что мировое сообщество больше не гнётся по воле сильных хищников и не пользуется больше ни методами, ни оружием ранее существовавших завоевателей и агрессоров. Вася, в Республике Традиций можно, как ты говоришь, легко получить свинцом в лоб. Но наши новые приёмы не совсем уж не действенны. Растащим по углам воюющих безумцев, спасём и эвакуируем мирное население, расследуем причины конфликта. И никто не сможет выдвинуть подлую идейку о якобы произошедшем возвращении ООН к агрессивной политике. Такие прохиндеи будут полными политическими банкротами, за ними никто не пойдёт – но только если мы придём туда без убивающего оружия. Если же вытащим на свет пороховую рухлядь – и мира не добьёмся, и целые народы, которые, как ты понимаешь, внимательно следят за происходящим, ещё долго будут жить в уверенности, что настоящая политика изъясняется не словами, а пушками.

Андрей говорил вдохновенно. Ему было очень важно убедить меня, он хорошо подготовился к этому разговору и, надо отдать ему должное, он сумел поколебать мою позицию. Я уже собирался признать, что ООН не вправе применять огнестрельные механизмы, сохранившиеся от старых армий. Однако, оставался открытым вопрос о миротворческом контингенте: кто согласится ехать туда, где могут убить?

– Вася, это действительно проблема. Выливать на головы друг друга ушаты краски гораздо приятнее, чем участвовать в решающем историческом событии. В современных армиях, как оказалось, не все люди способны рисковать собой на настоящей войне. Многие думали, что социалистический пацифизм нашего времени – это абсолютно любое отрицание насилия. Но те, кто так считал, оказались в нравственной западне. Сейчас-то выходит, что за идеалы иногда надо драться и жертвовать жизнью.

– Странно от тебя, старого пацифиста, слышать подобное.

– Нет, Вася, ты меня плохо понимаешь. Я пацифист и остаюсь им. Но пацифизм мой не беззубый. У меня есть приоритеты. Гибель людей, среди которых дети, требует скорейшего вмешательства. От нас ждут яростного применения нашего не убивающего оружия – до полного прекращения убийств и насилия! В обществе есть две ошибочных тенденции. Первая считает, что пацифизм – это не борьба с войнами, а простое неучастие в войнах, бегство от войн. Вторая, наоборот, призывает отказаться от пацифизма и искоренять милитаризм методами самого милитаризма. Решение ООН пробилось через обе эти ловушки – и очень хорошо пробилось. Теперь пора действовать, Вася. А кто-то уже действует и погибает в Онтарио, ожидая крупных международных сил помощи. Ты уже слышал, что озверевшие подонки вчера убили Ивана Григорьевича, нашего с тобой комбата?

– Да ты что! Нет, не слышал. Откуда об этом известно?

– Сегодня прошёл короткий репортаж в утренних новостях. А сам я узнал об этом ночью – позвонил коллега по фракции.

Я поставил кружку на стол, встал и подошёл к окну.

– Как это произошло?

– Майор спасал жителей маленькой деревушки от расправы. С ним в засаду попали десять человек миротворцев и два представителя Красного Креста. На требование к боевикам прекратить огонь те ответили ливнем пуль и снарядов. Ивану Григорьевичу в бою оторвало голову. А потом связь с отрядом пропала, что там сейчас с остальными членами группы, живы ли они вообще, мы не знаем.

– Как же так! Не укладывается в голове!

Я не мог поверить в то, что нашего комбата-7 уже нет в живых. Мы с ним так нехорошо расстались, и теперь я испытывал стыд перед человеком, с которым мы не сумели объясниться и остаться друзьями.

– Жаль старика, земля ему пухом.

– Да, мужик был настоящий. И погиб как герой.

Мы немного помолчали, я глядел в окно на опадающие жёлтые листья, на памятник «Тысячелетие России», а гость мой помешивал чай. Я снова сел за стол.

– Я уже догадываюсь, Андрей, зачем ты ко мне пришёл.

– Всё верно, я пришёл агитировать тебя на службу. Как раньше говорили, вербовать.

– Выходит, наш майский прорыв был не последним?

– Да, Василий, не последним. Но сейчас впереди уже не игра. Я хочу предложить тебе отправиться в зону конфликта, на настоящую войну.

Он смотрел на меня и часто моргал глазами.

– И ради меня, отставного старшины, ты сюда приехал из центра?

– Хоть это прозвучит странно и как новость для тебя, но ты уже не старшина. Ты снова старший лейтенант. Вчера в Вологде на Совете Безопасности обсуждалась твоя кандидатура на должность командира миротворческой роты. Нужно лишь твоё согласие. Я тоже еду в Республику Традиций. А корпусом будет командовать генерал Стахова.

– Та самая Стахова?

– Кстати, Вася, мировая тётка. Она часто смеётся, вспоминая, как ты её усмирил. Когда же обсуждали твою кандидатуру, она сразу встала за тебя. Говорит, что именно такие решительные и дерзкие командиры необходимы нашей миссии.

На душе скребли кошки, но я позволил себе улыбнуться.

– Значит не такая уж она и самодурка, с чувством юмора.

– Именно так. Ну, так что ты мне ответишь, Василий?

– Еду.

– Вот и хорошо, я был почти уверен, что ты так ответишь. И Лев Всеволодович Верещак в тебе не сомневался. Тебе от него привет. Даже он, наш пацифистский гуру, поддержал применение не убивающей силы для прекращения беды. Сам он уже там, на месте. Сегодня рано утром улетел, прямо из Вологды. Я думаю, вы скоро увидитесь, будешь с ним взаимодействовать в организации блокпостов.

– Хорошо, мы с ним найдём общий язык. Но из кого же будут состоять миротворческие силы? Из горстки добровольцев?

– Смелых людей, Вася, много. Но им не просто перешагнуть вчерашнее общественное мнение, считающее любое насилие злом. Нет времени на заламывание самим себе рук и на сотрясание воздуха беспомощными призывами. Людям надо отойти от шока и осознать, что каждый час промедления сегодня стоит кому-то жизни. Многие ещё не решились, но добровольцев уже не горстка, мы вполне можем прекратить все ужасы, происходящие в зоне гуманитарной катастрофы. Вот ещё Пересвету хочу позвонить, может быть и он согласится. Как у него дела, не в курсе?

– В курсе. Он женился, детьми планирует обзавестись. В гости друг к другу мы так и не собрались ещё. А сейчас-то он наверняка с нами поедет, я уверен в этом.

Андрей вздохнул, допил чай и покачал головой:

– Галя твоя, что она на всё это скажет?

– Галя, конечно, очень расстроится, будет плакать. Но поймёт.

– Передавай ей от меня привет. В гости я к тебе не напрашиваюсь, у тебя сегодня дома разговор предстоит не простой. Да и у меня дел по горло. По поводу своей нынешней работы будь спокоен. С отпуском твоим уладим, обстоятельства ведь чрезвычайные. Представитель ООН будет просить твоё начальство на тебя не сердиться. Приходи завтра к восьми утра в военкомат. А в три часа мы с тобой вместе в Вологду полетим. Там миротворческий корпус уже формируется.

– Всё понятно. Привет Гале обязательно передам.

Мы оба встали из-за стола, и, расставаясь до завтра, крепко пожали друг другу руки.