В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть III. Энтузиасты. ТРК

Глава 8. Начало новой жизни. Новые товарищи.

…Итак, поиски квартиры. Обязательно дешёвой, и желательно светлой, – с достаточным естественным освещением, и такой, чтобы было место для большого стола и мольберта: он предчувствовал, что вскоре время уплотнится до такой степени, что бегать каждый день в Библиотеку станет уже невозможно. И, конечно, лучше бы недалеко от завода. Целую неделю Светозар после четырёх часов работы сразу уходил с Завода – бродил по улицам, читал на стёклах окон объявления о сдаче квартир, просматривал газеты, где такие объявления печатались, бегал по заинтересовавшим его адресам – но нечего подходящего не находилось. Однажды, после очередной неудачи, он, выйдя из подходящей во всех отношениях, кроме цены, квартиры, вдруг сообразил, что находится недалеко от дома, где жил первые свои пять лет с родными отцом и матерью. Повзрослев, он старался обходить его стороной: ранние детские воспоминания, оживая, причиняли всё ещё острую боль. Но сейчас его почему-то потянуло взглянуть на родные места.

Дом, в котором когда-то жила семья Светозара-старшего, был типичным для городской застройки того времени: примерно за десять лет до трагедии архитекторы Республики Равных разработали этот проект, и на восточной окраине Эгалитерии выросли несколько улиц из таких небольших двухэтажных особнячков, похожих как братья-близнецы и предназначавшихся прежде всего для молодых семей. Но дом Светозара вскоре приобрёл одну особенность, отличавшую его от соседних: типовые не предусматривали художественной студии, а будущий (в то время) триумвир был не только кузнецом, но и художником. Ездить после работы на Заводе в Академию художеств, где таким, как он, талантливым любителям предоставлялся в вечерние часы зал для занятий по второй специальности, было неудобно в смысле дополнительной траты времени, и он обратился в местный Совет Мастеров с просьбой помочь ему организовать студию на дому, перестроив для этой цели чердак. Просьбу уважили, выделили рабочих-строителей, и над вторым этажом вырос фактически третий. Единственным неудобством было то, что с внутренними помещениями дома студия не сообщалась: чердаки в типовых проектах предназначались только для технических нужд, подниматься туда надо было по металлической лестнице вроде пожарной, крепившейся на глухой торцевой стене дома. Лестницу, конечно, тоже усовершенствовали: добавили полутораметровую секцию, чтобы она доставала до самой земли, приделали перила, перекладины превратились в настоящие ступеньки. Но всё равно никто, кроме самого Светозара-художника, по ней обычно не лазил, Елена поднималась в студию считанные разы. Маленький сынишка время от времени туда попадал, сидя верхом на отцовских плечах, но только на экскурсию: для его собственных занятий рисованием был отведён уголок в детской – для четырёх-пятилетнего начинающего художника этого было достаточно.

И вот теперь уже взрослый – шестнадцати-с-половиной-летний – Светозар-младший подошёл к дому, где начиналась его жизнь. Вечерело, в сгущающихся сумерках окна двух этажей приветливо светились. Чердак-студия был тёмным, там явно никто не жил, даже дверь над наружной лестницей была заколочена досками. «А что, если…» – в голове юноши молнией сверкнула неожиданная мысль. Он подошёл к парадной двери и постучал. Ему открыла хмурая озабоченная хозяйка:

– Что нужно? – неприветливо спросила она.

Светозар объяснил, что ищет жильё и хотел бы снять комнату.

Женщина покачала головой:

– Свободных комнат у нас нет. Их здесь всего три, не считая кухни и санитарного блока: две на втором этаже и одна на первом. А детей у нас четверо. Так что самим тесно.

– Но, я вижу, вы не используете третий этаж.

– Да это чердак, он не жилой. Туда по наружной лестнице надо лазить – на такую верхотуру. Мы как сюда переехали – одиннадцать лет назад – так я сразу и сказала: чтобы туда никто ни ногой. Не хватало только шею сломать!

– А если бы я снял его – за умеренную плату? Вас я никак не стесню, тем более что отдельный вход…

Лицо женщины подобрело:

– А что, это было бы неплохо: арендную плату каждый год хозяин повышает, бессовестный, а ремонта не делает. Деньги были бы кстати. Но надо с мужем посоветоваться. Ты заходи, поговорим.

Светозара провели в бывшую гостиную, где за столом ужинало всё семейство – отец (судя по рукам, рабочий) и четверо детей разных возрастов. Мужчина с удивлением воззрился на неожиданного гостя.

– Он хочет арендовать у нас чердак, – пояснила хозяйка.

– Сколько заплатишь? – сразу спроси хозяин.

– А сколько вы хотите?

Хозяин подумал, назвал цифру: для обычной квартиры приемлемую, для чердака… не очень. Но Светозар сразу кивнул:

– Согласен.

– А платить-то сможешь? Мне что-то сомнительно: уж больно ты молод.

– Я уже полтора года работаю на Заводе. Токарь-фрезеровщик.

– О! Это хорошо оплачиваемая специальность. Ладно, если помещение тебя устроит – я согласен. Честно говоря, мы, как переехали сюда, так ни разу с женой на чердаке не были: она боится высоты, голова, говорит, кружится, да и я тоже не верхолаз. Так и стоит заколоченный. Даже не знаю, где ключ. Ну, ничего, найду, в крайнем случае другой замок врежем. Приходи в воскресенье пораньше, часов в десять утра.

Светозар едва дождался воскресенья, ровно в десять постучал в дверь. Семейство кончало завтракать.

– Ого, какой ты точный, – уважительно кивнул хозяин. – Я навёл о тебе справки на заводе – ты правду сказал. Только ведь, говорят, работаешь без сверхурочных. Зарплата, стало быть, небольшая. Откуда возьмёшь деньги на аренду?

– У меня есть другие источники дохода: я художник. Меня потому и заинтересовал ваш чердак, что его можно приспособить под студию.

– А… Это другое дело. Знал бы – спросил бы с тебя плату побольше. Ну да ладно: первое слово дороже второго. А ключ я нашёл. Сейчас возьму клещи – доски отодрать – и пойдём.

На чердаке, как и следовало ожидать, было пыльно и душно. У Светозара перехватило дыхание: здесь всё оставалось, как было при отце. Большой стол, заваленный рисунками. Древнее облезлое, продавленное кресло, стул, табуретка. Два мольберта. Маленькая железная печка в углу. Свёрнутые рулонами холсты. Полки с книгами. Огромный старинный сундук – туда складывали старую, но ещё пригодную к носке одежду: выбрасывать её было жалко, но она требовала ремонта, до которого у мамы (что характерно для людей творческого труда) как правило, не доходили руки.

– Весь этот хлам, надеюсь, ты выбросишь сам? – спросил хозяин.

– Нет. Это вещи моих родителей – я ведь сын прежних хозяев.

– Сын триумвира Светозара? – удивился хозяин. – Я сразу и не догадался: ростом ты явно не в отца. А теперь смотрю – да, в лице что-то знакомое. Сколько заплатишь за всё это целиком?

– Вы только что интересовались, готов ли я сам, без вашей помощи, выбросить этот «хлам». Значит, вам это не нужно.

– Мне не нужно. Но нужно тебе. Стало быть – плати. Разве не справедливо?

– А вы не учитываете, что я, в принципе, наследник бывших хозяев?

– Допустим. Но сейчас это всё находится в доме, который арендую я. Стало быть, я владелец. Купишь за… половину твоего месячного жалованья? Вторая половина будет как раз на арендную плату.

Светозар от души расхохотался:

– Хорошо. Но учтите на будущее: кто так боится продешевить в мелочи, теряет кое-что по-крупному.

– Что?

– Свою душу. Она разменивается на пустяки.

– Это всё глупости: с душой у меня в порядке, я воцерковлённый христианин, пощусь и молюсь, регулярно хожу на исповедь… Опять смеёшься?

– Простите. Это в самом деле очень забавно. Хотя и характерно в некотором смысле. Но не будем углубляться в вопросы религии и морали.

– Да, к делу. Когда думаешь переехать?

– Наверное, через месяц: здесь надо сделать не только уборку, но и, наверное, небольшой ремонт. И вещи перевезти.

– Ладно. Но аренду считаем с сегодняшнего дня. Оплата на два месяца вперёд. Сейчас пойдём составлять договор.  Вот ключ, отдам тебе, когда оплатишь, как договорились.

Итак, проблема с новым жильём была решена. Понятно, за уборку, ремонт и обустройство на новом месте взялось всё Элизино семейство, даже Зигфрид разочек поучаствовал в процессе перевозки Светозаровых пожитков. Вещей, впрочем, было относительно немного: один чемодан с одеждой, мольберт, холсты, шахматные доски – их было несколько: друзья и знакомые особенно любили дарить Светозару на дни рожденья шахматы разных форм и размеров; книги… вот здесь пришлось повозиться с упаковкой и переноской: хоть к его услугам был весь фонд Главной библиотеки, всё-таки любимые произведения Светозар старался иметь под рукой, и этих любимых накопилось изрядное количество; поскольку втащить книжный шкаф на третий этаж по наружной лестнице было невозможно, купили две лёгких, но высоких этажерки. Главное, не было необходимости в другой мебели: стол и посадочные места имелись, а в качестве кровати Светозар решил использовать старинный сундук: он был так велик, что наш миниатюрный герой с полным удобством на нём умещался. В сундуке, кстати, нашлось немало интересного: кроме одежды, ещё как будто хранившей отцовский и материнский запах, там были папки со старыми вырезками из газет, отцовская трубка с янтарным мундштуком (Светозар-младший сам не курил, но хорошо помнил эту трубку), и ещё какие-то милые пустяки, которые обрели теперь для сына качество дорогих реликвий…

Что касается ремонта, то, как выяснилось вскоре, помещение в нём особо не нуждалось: в эпоху Республики Равных всё делали – в том числе и строили – на совесть, дома служили долго: крыша не протекала, из щелей не дуло. Светозар хотел сначала вообще ограничиться генеральной уборкой, но потом вспомнил про Черномагово Зеркало и решил обклеить стены, потолок и даже дверь изнутри газетами в три слоя (Эдвард выдал ему для этой цели годовую подшивку списанного так называемого «Демократического вестника»: демократического по названию, реакционного по содержанию) – это была вполне достаточная защита на случай, если «всевидящее око» по какой-либо причине надумает им заинтересоваться. Так что помещение стало пригодно даже для самых острых разговоров, можно было в перспективе проводить в нём совещания с единомышленниками. А чтобы обезопасить себя со стороны окна, достаточно было загородить его, временно сдвинув этажерки с книгами.

Новоселье отметили весьма скромно: в нём поучаствовали, кроме самого новосёла, только Роланд, Элиза, Стелла и Эдвард. Скромно, но вкусно и весело, хотя к веселью примешивалась и грустинка: ведь теперь родным уже не придётся общаться со Светозаром каждый день.

А неделю спустя уже с размахом, пышно и торжественно отпраздновали свадьбу Роланда и Марты. Жених был весьма представителен, а невеста –обворожительно хороша. Светозар заранее выпросил у Роланда её фотографию и по ней написал маслом портрет, который и преподнёс молодожёнам в качестве свадебного подарка, чем привел обоих в полный восторг. Весёлое застолье продолжалось до поздней ночи; Светозар не мог себе такого позволить – его ждала неоконченная работа, очередной, на этот раз весенний, пейзаж для Элизы – и попытался уйти «по-английски», но Стелла заметила его манёвр и догнала своего «духовного близнеца» уже на пороге дома.

– Ты что же это, Светик, уходишь, даже со мной не простившись?

– Извини, Звёздочка. Ты сидела на другом конце стола, а я хотел сбежать незаметно.

– Мы не виделись целую неделю. Ты перестал появляться по вечерам у Эдварда. Почему?

– Очень много работы. Думаю, один раз в неделю, допустим, по субботам, всё-таки буду к нему заходить – без него и без музыки совсем прожить не смогу.

– А без меня?

– Без тебя – тоже. Ты, Ролик, Эдвард и тётя Элиза – вы самые дорогие для меня существа на земле, вы всегда в моём сердце, даже если я по нескольку дней не смогу пообщаться с вами.

– Но откуда у тебя столько дел? Раньше ты вроде не был так занят.

– Обстоятельства изменились. Когда живёшь самостоятельно – обо многом надо заботиться. Это – не говоря об самом Главном Деле…

– Да, помню, ты упоминал, что есть, кроме необходимости зарабатывать на жизнь, ещё и Главное Дело. В чём оно? Не могу ли я тоже в нём поучаствовать? Помочь тебе?

– Думаю, что нет. Ты лучше всего сделаешь, если будешь больше думать не о моих делах, а о том, как помочь твоей маме.

– Ну уж этому меня учить не надо.

– Ты обиделась? Прости.

– Немного… Но мы будем видеться?

– Конечно.

– Как часто?

– Ещё не знаю. Но я всегда помню о тебе. И – желаю счастья…

Итак, начало новой – взрослой, совсем самостоятельной – жизни… Светозар первым делом составил смету предстоящих расходов.

Зарплаты на заводе – при работе по четыре часа, без сверхурочных – хватало только на оплату жилища и стирку белья и одежды: свои услуги в этом отношении предложила Виолетта, старшая (восемнадцатилетняя) дочь квартирохозяина, и Светозар решил согласиться. Во-первых, потому, что самому заниматься этим делом было и некогда, и негде: водопровод до чердака не дотягивался, воду для умывальника приходилось таскать вёдрами снизу по наружной лестнице. А Виолетта была девушкой аккуратной и доброжелательной, и тот факт, что квартирант давал ей возможность дополнительно заработать, положительно сказывался на отношении к нему всего хозяйского семейства. Можно было, конечно, как раньше, относить всё, что надо постирать, Элизе – она, как раз, очень на этом настаивала – но Светозар от этой идеи отказался, и не только потому, что не хотел её затруднять и бегать с узлами от одной квартиры до другой: главным было соображение безопасности. Теперь, когда впереди уже конкретно вырисовывалась перспектива жизни революционера, сопряженной с переходом в более или менее отдалённом будущем на нелегальный режим деятельности, он хотел постепенно сокращать, а потом и вовсе прекратить контакты с близкими, чтобы не навлечь на них беду.

Кроме жилья и стирки, для жизни требуются как минимум ещё еда и одежда. Необходимо также продолжать помогать финансово Элизе и её семье. Спрос на «Лампиридовы» пейзажи и натюрморты в магазине дядюшки Мишеля не ослабевал, скорее, наоборот: информация о них постепенно расползалась по окрестностям, и желающих украсить квартиру небольшим окошком в мир искусства становилось всё больше. В результате его дополнительного заработка хватало и на то, чтобы сохранить на прежнем уровне долю Элизы, и на покрытие собственных расходов на одежду и питание.

Впрочем, с одеждой пока всё было в порядке. Ещё со времени жизни в семье остались вполне приличный строгий воскресный костюм (его Элиза «справила» к выпуску из Академии художеств и, по обыкновению всех небогатых людей, – «на вырост», с запасом, чтобы подвёрнутые брюки и рукава можно было «отпускать» по мере надобности). Имелись также пара белых рубашек, брюки и серо-голубая блуза-куртка в духе тех, которые были очень популярны во времена Республики Равных: их сейчас ещё носили многие, в основном рабочие (они были постоянной одеждой Светозара-отца, и сын по этой причине имел к ним особое пристрастие). При поступлении на Завод юноша обзавёлся ещё и спецодеждой – синим полукомбинезоном и такого же цвета рубашкой. Не новое, но ещё приличное и тёплое зимнее пальто вполне могло прослужить не один сезон, как и шапка (весной, летом и осенью Светозар предпочитал обходиться без головного убора – его заменяла густая пышная шевелюра). Летних туфель было даже две пары: старая – точно «по ноге» и новая – на размер больше, так же, как и зимние ботинки: Элиза очень надеялась, что её «малыш» ещё подрастёт, и если одежду, даже ставшую коротковатой, обычно можно в повседневной жизни ещё использовать, то тесная обувь грозила большими неприятностями. Таким образом, наш герой чувствовал себя экипированным с головы до ног; кроме того, в сундуке, который он использовал как кровать, сохранилась кое-какая одежда родителей, и вещи отца можно будет в последствие перешить. Так что в этом плане о будущем тоже можно не беспокоиться.

Что касается еды, то Светозар присмотрел одну недорогую столовую для бедняков, где по пути с завода всегда можно было пообедать горячей постной похлёбкой из перловки с картошкой, картофельным пюре и тушёной капустой. Завтраки и ужины заменял чай с выпечкой тётушки Антонии: она, как и Генрих, довольно быстро узнала тайну «Лампирида» и сохранила её, но сама преисполнилась особой нежностью к юному художнику и не упускала случая сунуть ему в пакет лишний – сверх оплаченных – пирожок с капустой или яблоками. Можно было, конечно, брать из столовой готовую еду и разогревать дома – Элиза подарила ему на новоселье керосинку – но хозяева были категорически против её использования квартирантом: боялись пожара. Светозар и сам опасался в этом отношении своей… нет, не рассеянности – внутренней сосредоточенности на далёких от повседневных мелочей вопросах, из-за которой обычные в быту действия совершал машинально, а потому частенько не мог вспомнить: запер, уходя из дома, дверь, или нет. Да и тратить время на мытьё посуды не хотелось. Поэтому керосинка зажигалась лишь в исключительных случаях – при появлении гостей, например, а как правило юноша довольствовался хозяйским кипятком – раз или два за вечер наведывался за ним на первый этаж, на кухню.  Лазить с горячим чайником по крутой лестнице было не очень безопасно, но Светозар предпочитал идти на этот небольшой риск – лишь бы не слышать недовольного ворчания: «Смотри, пожар нам не устрой!» Утром, до работы, о чае не приходилось и мечтать – оставленный с вечера пирожок запивался холодной водой. Впрочем, бытовые неудобства юного аскета совершенно не волновали, его голова была наполнена совершенно другими мыслями…

Свой токарный станок Светозар выключал в одиннадцать часов, но с завода уходил не сразу: обеденный перерыв надо было использовать для общения (в том числе и шахматного) или в своём цехе, или в других. Иногда в начале двенадцатого он встречался с кем-то из внушающих особое доверие товарищей в своём тайном кабинете – бывшей клубной читальне. Уйдя с завода и спешно проглотив в столовой обед, торопился домой – за работу, и проводил за мольбертом остаток светлого времени и вечер до глубокой ночи. Так проходили дни с понедельника по пятницу, в субботу и воскресенье распорядок был другим.

В субботу после Завода Светозар шёл к Эдварду. Хранитель встречал его с невозмутимым видом, но по глазам было заметно, что очень радуется этим визитам. А Светозара терзали сомнения: с одной стороны, Эдварда ничуть не меньше, чем Роланда, ему хотелось бы уберечь от сопряжённых с революционной деятельностью опасностей: Хранитель ведь был уже не молод, узкий серебряный ручеёк в его чёрных волосах стал широкой белой рекой. Правда, на здоровье он пока не жаловался, но Светозару случалось замечать, как Учитель иногда потирает ладонью грудь или во время разговора вдруг, извинившись, отлучается на кухню (где стоял большой ящик-аптечка), откуда вскоре возвращается, благоухая сердечными каплями. Конечно, именно Эдвард, а не формальный усыновитель Иоганн, был для него вторым отцом… и даже больше, чем отцом, и мысль о том, что он сам должен втянуть его в затеваемое, крайне рискованное, предприятие, была очень мучительной. С другой стороны, скрывать что-то от старшего друга юноша не то что не привык – он просто не мог, и, кроме того, понимал, что без помощи, более того, без активного участия Эдварда он с поставленной задачей просто не справится. И потом, разве первый отец – триумвир Светозар – не завещал прежде всего именно Эдварду высокую миссию возрождения Республики Равных? Стало быть, его (Светозара-сына) долг – рискнуть этим бесконечно дорогим ему человеком… Борьба чувства и долга – совсем как в классической трагедии – продолжалась полтора месяца, а могла бы затянуться и дольше, но Эдвард сам положил ей конец. Однажды в субботу, сразу после прихода Светозара, Хранитель, поставив чайник на примус и вернувшись в комнату, сказал, испытующе глядя на своего молодого друга:

– А теперь, пока сюда не прибежала Стелла, давай поговорим о деле. Как твои успехи на заводе? Много народу насобирал?

– Да есть кое-кто… разной степени готовности.

– Где список?

– У меня в голове.

– Всех помнишь? Не боишься кого-то забыть?

– Пока на память не жалуюсь: натренировал шахматами.

– Я думаю, копию надо бы всё же иметь в письменном виде и хранить в надёжном месте.

– Какое место вы считаете достаточно надёжным?

– Ну, хотя бы то, где хранится наша реликвия – Знамя Республики Равных. У тебя, конечно, прекрасная память, но мало ли что в жизни может случиться… Твои беседы в заводской читальне уже и сейчас – дело довольно рискованное. Вдруг окажется, что надо срочно бежать из страны, и ты не успеешь ничего передать товарищам.  А может быть и ещё хуже: не успеешь сбежать и попадёшь в лапы жандармам. И все труды пропадут даром. Надо всегда иметь в виду самый худший вариант и подстраховываться, чтобы в крайнем случае другие могли продолжить начатое тобой. Вот тебе бумага и карандаш. Давай, пиши список.

– Но…

– Ты мне не доверяешь?

– Как вы могли подумать!

– Тогда в чём дело?

Светозар отвёл взгляд.

– Я… я не могу допустить, чтобы вы…

– Чтобы я рисковал наравне с тобой. Понимаю. А ведь я… ты мне дороже всего на свете, дороже самой жизни, но я тобой рискнуть не побоялся.

– Не понимаю.

– Неужели забыл? После твоего первого столкновения со Златорогом, помнишь, я предложил нам с тобой уехать за границу, чтобы ты продолжил учёбу в Италии? Но ты категорически отказался, потому что в этом случае Библиотека с её подвалом, секретным фондом и, как потом выяснилось, подземным ходом перешла бы в чужие руки, а этого именно из соображений предстоящей борьбы за Республику Равных никак нельзя было допустить. И тогда я сказал, что, значит, придётся рискнуть тобой. В результате ты потом пережил тяжелейшее потрясение, которое могло закончиться трагически – если бы, благодаря Виктору, тебя не нашли в тот же вечер, если бы ты пролежал раздетый на сквозняке, с воспалившейся раной в боку, с перетянутыми кистями рук, ещё сутки с лишним, до утра понедельника… Представляешь? В этом случае твои шансы выжить и сохранить рассудок, честно говоря, были бы невелики. Прости, что напоминаю об этом. Просто хочу, чтобы ты знал: я, конечно, не ожидал такого ужаса, но понимал, что, отказавшись от итальянского варианта, подвергаю тебя серьёзному риску, и пошёл на это ради высшей цели. Ради Республики Равных, ради всеобщего счастья мы не имеем права щадить не только себя, но и тех, кого любим. Да, это жестоко. Но другого пути нет. Бери карандаш и пиши. А я пока чай заварю.

Когда Эдвард вернулся из кухни с чайником, он увидел, что на листе бумаги перед Светозаром появились три с лишним десятка имён, сгруппированных в четыре столбца.

– Так, интересно, – сказал Эдвард. – Теперь объясни принцип, по которому ты всех так расположил.

– Ну, первый столбец – это те, кто уже сейчас готов для работы с максимальным риском, включая уход в подполье… и так далее.

– Но в нём только два имени: твоё собственное и Максимилиана. Я открываю второй список. Здесь же Роланд, и ещё Лионель, Камилл… это те, про кого ты мне рассказывал, и ещё десяток имён. Почему? Мы не заслуживаем полного доверия?

– Нет, как раз заслуживаете. Но этими товарищами по разным причинам нельзя рисковать. Вы сами, Учитель, хотите или нет – на особом положении: на вас держится Библиотека, а это место нам необходимо как самое надёжное убежище, причём имеющее тайный выход на Завод. Поэтому вас провалить ни в коем случае нельзя – не только потому, что вы мне дороги, но и в интересах дальнейшей борьбы за Республику Равных. А остальные из этого столбца – прекрасные люди, наши искренние единомышленники, но они не имеют права собой рисковать, потому что это приведёт к тяжелым последствиям для их близких: у Роланда скоро будет ребёнок, у Лионеля младший братишка и никого больше родных, у Камилла уже двое малолетних детей и жена с пороком сердца, у Стивена – тяжело больная старушка-мать… Ну и у остальных похожие проблемы.

– Ясно. А третий столбец?

– Здесь перспективные товарищи, но ещё сыроваты, с ними надо работать, готовить идейно, да и проверять на надёжность.

– А последний? Здесь Генрих, ещё какие-то незнакомые, и почему-то Людвиг…

– Это хорошие люди, которые нам сочувствуют – тоже хотели бы, чтобы вернулась Республика Равных – но сами рисковать не готовы. С Людвигом я неделю назад пообщался: пригласил в гости – показать, как устроился на новой квартире – и прямо предложил поучаствовать в конспиративной организации, но он отказался: честно признал, что боится… не за себя, понятно, а за свои недописанные картины: у него куча идей, считает своим первейшим долгом осчастливить шедеврами человечество. Но готов помогать нам финансово, а это совсем не лишне. Кстати, уже передал некоторую сумму, вот – возьмите конверт: это частично от него, частично я сэкономил в последнее время. Спрячьте в тайник, там, где знамя – потом пригодится. Дальше – Генрих: он тоже активно участвовать пока не хочет, ждёт вождя: мол, когда вернётся Фредерик, тогда и присоединюсь. Но обещал обеспечивать нас необходимым оборудованием по электромеханической и радио-части, а это очень важно. Ну и остальные в том же духе: в основном, готовы помогать деньгами или ещё чем-то по возможности, но – чтобы без опасности попасть в тюрьму или потерять работу.

Эдвард усмехнулся:

– Как это знакомо… А что, если состыковать второй столбец с четвёртым?

– В каком смысле?

– Ну, закрепить за каждым активистом куратора из числа сочувствующих, который согласится в случае ареста или гибели революционера взять на себя заботу о его семье, оставшейся без кормильца? Когда сложится крепкая организация, надо будет учредить страховой фонд для этих целей, а пока – вот такое персональное опекунство.

– О, в этом что-то есть. Интересная мысль. Надо её додумать.

– Додумывай. И ещё вопрос. В твоих списках – ни одной женщины. Почему такая дискриминация по половому признаку?

– Ну… Я ведь людей собирал практически только на нашем на заводе – он основа основ – но женщины там вообще не работают, разве что уборщицы и посудомойки в столовой. У металлистов работа тяжелая, даже к нам в токарный цех девушек не берут. А контактов с комплексом текстильных фабрик Западного предместья у меня пока нет. И вообще… их жалко.

– Ну да, я так и предполагал. А всё-таки без прекрасного пола нам не обойтись. Женщина часто может пройти там, где не пройдёт мужчина. Кстати, что ты думаешь о Стелле? Надёжнее человека не найти. Она очень смелая. И умница.

– О, нет! Только не это! – на лице Светозара отразилось острое душевное страдание. – Я вообще должен со всеми с ними – с семьёй, то есть… полностью порвать. Больше всего боюсь, как бы в случае моей засветки у полиции на них не обрушились репрессии. Порвать надо резко, со скандалом. Чтобы на меня все обиделись. Сочли неблагодарной свиньёй, рассказали об этом соседям… Понимаю, что так надо, но никак не могу решиться. Элиза настояла, чтобы я навещал их хотя бы раз в неделю: приходил обедать по воскресеньям. Пока хожу. С утра дома рисую, а в два часа дня – к своим. Как будто ненадолго возвращаюсь в детство. Пообедаю, пообщаюсь, искупаюсь… У меня ведь на чердаке нет ванны – только умывальник и тазик с ведром; для ежедневной гигиены достаточно, но ведь хочется по-настоящему… А баня… я этого заведения никогда не любил, а после того эпизода… с чучелом орла… вообще не могу… Простите за бытовые подробности – понесло на себялюбивую болтовню.

– Ничего, нормально. Принимать ванну можешь у меня – сам знаешь, в моей квартире все условия… Скажем, перед музыкальным вечером по субботам. Только ведь на эти вечера приходит Стелла. Кстати, как раз приближается время – она вот-вот постучится в дверь.

– Да, надо ещё придумать, как её отсюда отвадить. Как хотите, не могу допустить, чтобы она из-за меня погибла или попала в тюрьму. Ни за что. Пусть лучше меня ненавидит и проклинает. Придётся ей как-то особенно нахамить…

Эдвард улыбнулся:

– Ничего у тебя не получится. Она – твой духовный близнец, ты же сам говорил. Всё поймёт и пойдёт за тобой, куда бы ты ни шёл.

– Ну, это ещё посмотрим. Что-нибудь придумаю… особенно гадкое… Но только не сегодня. Ой, вот Стелла уже стучит. Пришла. Сегодня пусть как обычно… Сегодня – да здравствует музыка!

Металлисты Большого Завода – это основа будущей организации. Но всё-таки этого недостаточно. Надо расширяться географически. Надо придумать, как добраться до текстильного комплекса на Западе столицы – там пока никаких зацепок, до оружейников Арсенала (чрезвычайно важное, но и самое сложное, если не безнадёжное, дело: им очень хорошо платят, и за ними усиленно наблюдает полиция). Эдвард напомнил, что в трагический день 30-го июля, день окончательного крушения Республики Равных, спасать последнего триумвира – Фредерика – помогали ещё двое: некий офицер по имени Феликс и ученик Фреда, подросток Конрад. Хорошо бы обоих найти. Следы Феликса затерялись, а вот Конрад – старый знакомый, заведует Общественной Конюшней. В один погожий майский день Светозар, отработав смену на заводе, направил свои стопы к ипподрому, рядом с которым располагались конюшни. К счастью, Конрад был там. За время, что Светозар с ним не виделся, он совсем не изменился – те же пышные бакенбарды, та же стройная фигура, та же лёгкая хромота. Юноше Конрад очень обрадовался:

– А, гуманист! Маленький всадник без шпор и хлыста! Давненько не появлялся.

– Почти три года.

– Да, около того… Значит, тебе сейчас сколько лет?

– Будет восемнадцать.

– Для восемнадцати ты… Гм! Скажем так: жокей из тебя вышел бы что надо. Ну-ка… – Конрад вдруг обеими руками ухватил Светозара за пояс и приподнял: – Ну да: самый жокейский вес. Лошадиная радость. Не хочешь переквалифицироваться? Шучу. А я тебя вспоминал. И остальных ваших тоже. Что-то парни давно не появлялись, одна Стелла изредка заглядывает – покататься. Как там Зигфрид?

– Служит в Королевской гвардии.

– Не женился?

– Пока нет.

– А Роланд?

– Вот он как раз женился. Ждёт прибавления семейства и трудится на Заводе с утра до ночи.

– Понятно, ему не до скачек. А ты?

– Я тоже на Заводе.

– Ты же как будто учился на художника? Не выучился?

– Выучился. Только не получил диплома.

– Почему?

– Долгая история. Теперь рисую пейзажи… после смены в Токарном цехе, разумеется.

– Как-то это странно. Объяснил бы, зачем тебе тогда завод.

– А вам интересно?

– Да, ты меня заинтриговал.

– Тогда… Это, опять же, долгий разговор. Собственно, я затем и пришёл. Только не хотелось бы беседовать в конторе, когда погода такая хорошая. Помнится, под большим тополем возле ограды ипподрома была скамейка. Она цела?

– Да. Хочешь там посидеть?

– Если есть возможность подышать чистым воздухом, то грех ею не воспользоваться.

– Это верно. Пошли.

Дело не в чистом воздухе: Светозар помнил слова Эдварда о том, что живые растения, накапливая и излучая светлую энергию жизни, являются естественным экраном от Черномагова Зеркала, а старый тополь с его роскошной, мощной кроной был своего рода зелёным шатром. Но Конраду этого объяснять пока не следовало: в Черномага с его Зеркалом верили далеко не все, и если Конрад относился к не верящим, то не стоило его смешить, а если к верящим – пугать.

Двое уселись на скамейку под деревом. Заработавшийся Светозар, который теперь очень редко бывал «на природе», несколько минут молча наслаждался игрой солнечных лучей в освещённой листве.

– Ну так о чём ты хотел поговорить? – напомнил Конрад.

– Сначала я должен передать привет от Эдварда – Хранителя Большой Библиотеки.

– А! Помню. Мудрый и вообще… замечательный человек. Правда, пообщаться пришлось всего один раз много лет назад… – Конрад запнулся.

– И при весьма драматических обстоятельствах, не так ли? – тихо сказал Светозар. – Вы ведь тогда спасли от обезумевшей толпы триумвира Фредерика.

– Эдвард рассказывал? Да, интересный был эпизод.

– Только лишь эпизод? Скажите, господин Конрад…

Конюх поморщился:

– Слово «господин» режет слух. Лучше – просто Конрад.

– А если – товарищ Конрад?

Собеседник вздрогнул. Взял Светозара за плечи, повернул к свету, долго смотрел в глаза.

– Нет, ты не провокатор. Да и редко кто в твои годы опускается до этого… А ребёнком ты был очень хорошим, я помню. Не верю, что испортился. Глаза такие, что… Да, можно и – товарищ. Так что случилось? Фред вернулся?

– Пока – нет. Но четыре человека тогда обещали друг другу… Вы помните, что? Я уверен, что помните. И я несколько лет назад тоже дал эту клятву: бороться до последнего дыхания за то, чтобы вновь возродилась Республика Равных. Но одиночки ничего сделать не смогут. Нужна организация. Чтобы Фредерик вернулся не на пустое место. Как вы думаете?

– Думаю, что ты прав. Так вот зачем нужен Завод…

– Да. Надо собирать людей, которые могут и хотят бороться. Как вы думаете?

– Я тоже не забыл клятву. То, что мы имеем сейчас – более чем несправедливо.  Я – сын Республики Равных и остался самим собой. Бороться могу и хочу.

– Дело опасное. Я уже сталкивался с разным.   На что вы готовы?

– На всё.

– А… Извините, а ваша семья?

Конрад усмехнулся:

– Семьи нет. Я сирота, родителей не помню, меня воспитала наша Республика. Жениться не успел. Вернее… – задумался на минуту. – Пожалуй, расскажу. Тут вышла одна история… Хочешь послушать?

– Да. Если вам не тяжело…

– Нет, дело прошлое. А рассказать стоит – может, тогда ты будешь лучше меня понимать. Небось, когда сюда шёл, были сомнения – одно дело тринадцать лет назад, когда я был подростком, учеником Фредерика, а другое дело – теперь: всё-таки чего-то в жизни добился, встроился, как говорится, в буржуинскую систему – заведующий конюшнями, как-никак… Так вот. Ещё когда учился в школе, я… представь себе, влюбился. Хорошая была девчонка, мы дружили с первого класса. Весёлая, смелая, как мальчишка. Я к ней и относился почти как к мальчишке-товарищу. И вот последний год в школе. Мы встретились после каникул. Не виделись три летних месяца. И… я её сразу не узнал. Как гусеница превращается в бабочку, так подросток превратился в девушку. Красавица – глаз не оторвать. Ну и я… не только я, и она тоже. В общем, дали мы друг другу клятву вечной любви, решили, что через пять лет – как только нам исполнится по восемнадцать – сразу поженимся. После школьного выпуска, ты помнишь, первым делом надо было получить рабочую специальность. Я всегда любил лошадей и попросился в конюшню, меня прикрепили к Фредерику – он тогда ещё триумвиром не был. Славный парень, держал себя всегда со всеми так просто, и до избрания, и после – как равный, как товарищ. А моя любимая поступила на фабрику фарфора. В качестве научной специальности оба мы избрали историю, так что три дня в неделю учились вместе. И тут грянула контрреволюция. И выяснилось… Понимаешь, отец моей юной невесты был одним из тех, кто тайно накапливал золото. Он был осторожен, его не разгадали, в Республике Равных он считался уважаемым человеком, известным врачом. Эх, как прав был Фредерик, требовавший для этих подонков смертной казни! Как только переворот совершился, началась всеобщая распродажа – вороньё накинулось на общественную собственность, и материальное, так сказать, тело Республики разорвали на куски. Отец моей невесты вытащил свою кубышку и поучаствовал в дележе, он так много всего скупил, даже стал одним из членов «Лиги Достойных». Медицинскую практику, конечно, бросил, дочку с фарфорового завода забрал, поселились они в роскошном особняке с забором, охранниками и злющими цепными псами. Мне, конечно, сразу объявили, чтобы не смел и думать о моей любимой, видеться нам запретили. Как она плакала, как бунтовала! Я однажды пытался пробраться к ней на свидание – под балкон, как Ромео. Меня поймали, предупредили, что, если ещё раз на это осмелюсь – спустят на меня собак. Я осмелился. И…

– Спустили? – тихо спросил Светозар. – Неужели врач мог…

– Он уже не был врачом. Он был просто буржуином… Меня сильно порвали. Только что не насмерть. Одна мерзкая тварь – прямо как собака Баскервилей –пыталась схватить меня за горло – я закрыл шею руками – и она промахнулась, вцепилась в челюсть, вот здесь, ближе к уху… Зачем, ты думал, мне бакенбарды? Там шрам ещё тот… Больше всего ногам досталось. Сторожа всё-таки сжалились в последний момент – оттащили своих волкодавов. Потом была больница. Спасибо врачам: руки-ноги мне спасли, хотя хромата на всю жизнь. А мою любимую увезли учиться за границу. Прошло время. Через несколько лет она вернулась. Я уже больше в сад к ним не лазил, но стал по выходным дням дежурить у её калитки, надеялся встретить. И однажды встретил. Но она…

– Не узнала?

– Узнала и… отвернулась. Прошла мимо, не ответив на мой поклон. Больше я её не караулил. Но ещё раз увидеть довелось. И даже пообщаться. Два года назад. Она приехала сюда покупать себе лошадь для верховой езды. Говорила со мной, спокойно, вполне официально – просто как с обслуживающим персоналом. Я всё-таки не удержался, улучив минутку, спросил – неужели она всё забыла? Детство, наши клятвы. Они так спокойно ответила. «Помню. Но что было – прошло. Ты мне не ровня. Я – аристократка, ты – конюх». Я уточнил: не просто конюх, а дипломированный ветеринар (я всё-таки получил эту специальность – учился заочно, экзамена сдавал экстерном). Она пожала плечами: «Ветеринар, заведующий конюшней – ну и что? Всё равно конюх. Зарплата у тебя, может, и хорошая – для средних людей. Но мне ты не интересен. Мне нужен богатый жених». Всё. С этой минуты она тоже стала мне не интересна: духовная калека.   Я подобрал ей отличную лошадку… и не хочу больше вспоминать об этой жертве буржуинского строя. Так что, сам понимаешь – у меня есть особые причины ненавидеть неравенство. И любить Республику Равных.

– Понимаю, но… Хватит ли этой ненависти… и этой любви… чтобы выдержать всё, что нам предстоит? Возможно, переход на нелегальное положение… потеря работы…  возможно, тюрьма… ранняя смерть… Я, конечно, надеюсь увидеть победу, но правильнее нам, первым, смотреть на себя как на когорту обречённых. Что скажете, товарищ Конрад?

– Я с тобой, малыш. С этой минуты и до конца.

В тот же вечер имя Конрада пополнило первый столбец хранящегося теперь в Эдвардовом тайнике списка будущих революционеров. А вскоре список пополнился ещё двумя именами: единомышленники нашлись среди… завсегдатаев самой Библиотеки. Эдвард решил внести свой вклад в поиск новых сторонников: он тщательно проанализировал содержимое читательских формуляров на предмет поиска лиц, часто берущих книги по истории, философии, политике более или менее левого, прогрессивного направления. Таковых нашлось около десяти человек, в основном это были преподаватели и студенты Университета. Особое внимание обращал на себя Артур – историк, магистр общественных наук, доцент Университета, ещё молодой (31-го года), очень серьёзный, спокойный, флегматичный даже, с большим красивым лбом, который делали ещё больше рано наметившиеся залысины. Эдвард помнил, что в один из последних дней общения с ним триумвир Фредерик рассказал о некоем студенте, юном историке, которого тоже звали Артур – тот называл себя горячим сторонником Равенства, и предупреждал о неблагоприятной обстановке в Университете. Может быть, это – и есть он, тот самый? По возрасту вроде подходит, но прямо спросить Эдвард не решался. Его подозрение укрепилось, когда однажды Артур, воспользовавшись удобным моментом – Эдвард, отправив помощников обедать, сам выдавал на кафедре книги, и других читателей в зале не случилось – спросил шёпотом, нельзя ли как-нибудь раздобыть марксов «Капитал»: мол, очень надо ознакомиться, все букинистические магазины обегал, нигде не нашёл. «Капитал» был в числе спасённых Эдвардом от уничтожения книг, несколько экземпляров его находилось в секретном фонде, но до последнего времени никто, кроме самого Хранителя и Светозара, тщательно все тома изучившего, к ним не прикасался. Выполнить просьбу Артура – значило пойти на серьёзный риск, но и отказывать тоже не хотелось. Эдвард ответил, что поищет, посоветовал прийти через два дня. Обсудил вопрос со Светозаром, тщательно взвесили все «за» и «против». Решили рискнуть. Эдвард нашёл старенький экземпляр 1-го тома без библиотечных номеров и штампов, купленный им самим когда-то в букинистической лавке, и выдал Артуру под честное слово – мол, это из моей личной библиотеки, ещё отцовский, залежался со старых времён. Артур поблагодарил, внимательно посмотрел в глаза Хранителю, как-то очень хорошо улыбнулся и сказал тихо: «Не беспокойтесь, я не подведу». Действительно, никаких неприятностей для Эдварда не последовало. Артур продолжал ходить регулярно в библиотеку, сидел в читальном зале с другими книгами – в основном по древней истории (он специализировался на эпохе античности), при встречах с Эдвардом благодарно улыбался; если поблизости не было чужих ушей, следовал быстрый обмен репликами вроде таких:

Артур:

– Извините, ещё читаю, делаю выписки, добрался только до половины. Времени мало, трудный материал.

Эдвард:

– Не беспокойтесь, не торопитесь. Главное – будьте осторожны. На своих бумагах не пишите, откуда цитаты.

Светозару не терпелось поговорить с историком «по душам», но вот вопрос: когда и где, под каким предлогом начать разговор? В читальнях разговаривать, даже шёпотом, не полагалось. Вскоре выход был найден: курилка. Артур был страстным курильщиком, со своей любимой трубкой он не расставался. В залах библиотеки дымить было запрещено, и он её не зажигал, но мундштук из вишнёвого дерева постоянно держал, как соску, во рту. Идея Эдварду сначала не понравилась:

– Я бы не хотел, чтобы ты дышал этой отравой. Курить тебе нельзя – это удовольствие не для твоего здоровья – и присутствовать там, где другое курят, тоже вредно: это называется «пассивное курение».

– А где, вы думаете, я общаюсь на заводе с рабочими? Только в процессе шахматной игры? Нет, половину времени в тех же курилках. Я даже пачку сигарет ношу с собой: когда надо, прикуриваю, но не затягиваюсь.

– То-то мне стало казаться, что у тебя от волос пахнет табаком! Ну-ну. Рискуешь. Смотри, не приобрети этой привычки: отвыкать будет трудно.

– Ничего, я контролирую ситуацию. По каким дням Артур обычно приходит в библиотеку?

– По вторникам и четвергам после пяти-шести часов вечера.

– Буду иметь в виду. Вообще даже странно, как я раньше сам не додумался воспользоваться библиотечной курилкой. Правда, есть одна проблема.

– Какая же?

– Понимаете, Учитель, беседовать с рабочими я привык, обычно знаю, каких тем будет касаться разговор. В основном всё больше крутится вокруг материальных интересов. Поругать власть – так, слегка – все любят, но в отношении к прошлому и настоящему есть существенные различия. Самые тупые – особенно из молодых и квалифицированных – в основном, буржуинством довольны: «А что? Я хорошо зарабатываю. Могу купить себе всё, что хочу». – «Это – сейчас, – говорю ему, – пока ты молод и здоров. Но годы пройдут – состаришься и потеряешь работу. На одну пенсию прожить невозможно. Что будешь делать? Рыться в помойках?» – «Ну, это ещё когда будет, – он машет рукой. – До старости ещё успею детей народить и вырастить, они будут обо мне заботиться». Возражаю: «Это смотря какие будут дети. Общество сейчас воспитывает их эгоистами, многие бросают родителей на произвол судьбы. И вообще – приятно ли жить в зависимости, хотя бы и от детей? Да и молодой ещё человек может заболеть или покалечиться – сколько у нас на заводе несчастных случаев? А калека теперь никому не нужен. Его удел – голодать, просить милостыню, в конце концов лишиться жилья и умереть где-нибудь под мостом. Как тебе такая перспектива? Раньше о слабых заботилось всё общество, и никто не чувствовал себя униженным. Это было гуманно и правильно». Здесь уже некоторые соглашаются, другие задумываются. Иногда разговор переходит в плоскость о справедливости равенства вообще – ведь один, сильный, даёт обществу много, а другой, слабый – мало. Всё та же пресловутая тема, на которой уже обожглись: «Достойным – достойную жизнь», то есть сильным – почти всё, а слабым – что останется. Тут приходится объяснять, что способности – от природы, они не зависят от воли человека, и если слабый использует их полностью – отдаёт обществу всё, что имеет, то он не менее «достоин», чем сильный, дающий больше… И даже более «достоин», чем талантливый, но использующий свой талант в интересах общества лишь наполовину.   Здесь, опять-таки, одни соглашаются, другие возражают, третьи задумываются, что уже хорошо. Ну и любимая тема – технические новинки, которых раньше не было, а теперь есть. «Вот, – говорит, – недавно телевизор купил». – «А есть время его смотреть? – спрашиваю. – Чтобы много зарабатывать, надо вкалывать по двенадцать часов. Так или нет?» – «Так». – «Небось, – говорю, – засыпаешь под свой телевизор». – «Да случается…» – «И какая тебе тогда от него польза?» – «Ну, приятно, что он у меня есть. А у родителей не было. И автомобиль теперь могу в кредит купить, хотя расплачиваться за него придётся долго… А раньше было нельзя. Значит, новый строй лучше». – «Так это не в строе дело, а в научно-техническом прогрессе, он от общественной системы не зависит. С течением времени человечество накапливает знания, совершает открытия, изобретает новые машины, приборы, устройства. Во всём мире телевидения и автотранспорта раньше не было, а теперь есть. И в нашей прошлой Республике всё это начинало производиться, но общество решило, что целесообразнее использовать автотранспорт только в очень ограниченных масштабах – на то были причины – а к выпуску телевизоров приступили, но их не выдавали населению, пока не накопилось достаточное для всех количество – чтобы не было зависти и обид. Продержись Республика ещё немного – и ты получил бы свой телевизор бесплатно, как и все. А так сколько времени пришлось на него копить?» – «Нисколько: взял в кредит». – «И как долго пришлось расплачиваться?» – «Ещё не расплатился. Там такие проценты…» – «Вот видишь! Ты теперь на этом неоплаченном кредите, как на цепи». – Кряхтит, пыхтит, потом повторяет любимое: «Зато могу купить, что хочу». – «Да, – говорю, – и в основном то, что тебе не нужно, или не очень нужно. Что рекламой навязано. Чтобы быть «не хуже других». Так?» Опять кряхтит. Продолжаю наступление: «Да, в нашей Республике не было роскоши, стремление к ней обществом осуждалось. Зато вместо материальных излишеств работники имели досуг – для учения, творчества, общения с друзьями, общения с прекрасным: с природой, искусством, поэзией. Теперь у большинства на это нет времени. А время – это, по существу, единственное, что нам по-настоящему принадлежит. Время – это жизнь. Мы продаём свою жизнь по кускам не ради общественного блага – ради обогащения хозяев. Разве это справедливо?» Тут один машет рукой и говорит: «Да ну тебя!», другой чешет затылок, третий, опять же, задумывается. Так что здесь у меня, можно сказать, колея наезжена. А вот как говорить с интеллигентами – это пока не надумал.

– Ну, твой последний аргумент – что, работая на буржуинов, распродаём свою жизнь по кускам – на них тоже может подействовать: это сильный философский, я бы сказал, ход, – заметил Эдвард. – И вообще не робей – интеллигенты не так страшны, как кажется. Ты же сам, хоть и без дипломов, но сверх-образованный. На месте сообразишь, о чём и как говорить.

В ближайший после этого разговора вторник Светозар в пять часов вечера примчался в Библиотеку. По совету Эдварда он на этот раз изменил своей постоянной привычке – вместо серо-голубой куртки-блузы, которую, по обычаю Республики Равных, носил всегда и везде, и в будни, и в праздники, и даже во время редких походов в театр или консерваторию (единственная роскошь, которую юный аскет себе позволял – один раз в два-три месяца покупал билет на оперу или симфонический концерт: фортепианные вечера по субботам – это хорошо, но, как оказалось, недостаточно) – вместо этой постоянной своей одежды нарядился в «воскресный» костюм.  «Дедал» выдал своему «Икару» парочку книг (философский справочник и томик любимого Шелли для настроения), сказал, что Артур обычно работает в Третьем зале, но пока не пришёл – как правило, он появляется немного позже. Третий зал был вообще почти пуст, только в дальнем углу пристроился маленький седой старичок, и возле окна сидел юноша в светло-голубом костюме и с пышным чёрным шёлковым бантом вместо галстука. Этот бант сразу бросался в глаза, и Светозар, сам усевшись и склонившись над книгой, осторожно, сквозь опущенные ресницы, но внимательно рассмотрел его обладателя: красивое лицо с правильными чертами, голубые глаза, льняного цвета волосы до плеч – весь облик, соответственно банту, какой-то поэтически-романтический. На столе перед ним лежал огромный фолиант – по-видимому, атлас звёздного неба. Астроном? Светозар сам всегда интересовался этой наукой, но не имел времени, чтобы заняться ею всерьёз. Дверь отворилась, в зал вошёл ещё один читатель со стопкой книг под мышкой – лет тридцати, бледнолицый, с очень высоким лбом и погашенной трубкой в зубах. Ага! Похоже, это Артур и есть. Войдя и увидев парня с бантом, он улыбнулся, подошёл, пожал ему руку, сел за соседний столик. Потом один за другим входили и рассаживались другие читатели. Светозар так погрузился в океан высокой поэзии – что может быть прекраснее «Освобождённого Прометея»! – что едва не забыл, зачем здесь сидит. Так прошло ещё минут пятьдесят. Человек, которого наш герой считал Артуром, поднялся со стула и, оставив книги на столе, пошёл к выходу; юноша с бантом взглянул на часы и последовал за ним, огромный атлас остался его дожидаться. Раз книги не сдают, значит, ещё вернутся. Вполне возможно, что пошли как раз в курительную. Светозар выждал пару минут и тоже туда направился. Войдя в небольшое задымлённое помещение, услышал приятный мягкий голос:

– Ну что, господин профессор, продолжим наш неоконченный спор?

Говорил Артур, обращаясь к сухопарому лысому человеку в дорогом костюме и с толстой сигарой в зубах, сидевшему в глубоком кресле; второе кресло занял сам высоколобый, уже успевший раскурить свою трубку; юноша с бантом устроится на длинном узком диванчике. Этот парень почему-то сразу вызвал у Светозара симпатию, и, похоже, она была взаимной: увидев входящего, юноша улыбнулся и приглашающим жестом указал на место рядом с собой, а затем, когда Светозар сел на диван, оказал бедняге медвежью услугу: увидев сигарету, которую, ради оправдания своего появления в курительной, наш герой крутил в пальцах, «романтик» чиркнул спичкой, предлагая ему огоньку… Делать нечего – пришлось прикурить. От волнения сделал это неудачно – затянулся и закашлялся. Артур понимающе улыбнулся:

– Это вредная привычка, молодой человек. Лучше бы вам не начинать…

– Ох, простите, – заволновался юноша с бантом. – Кажется, я…

– Нет, напротив, благодарю вас… Это я неловок…

– Вы ведь здесь новичок, не так ли? – парень поспешил перевести разговор на другую тему. – Я вас раньше что-то не видел. Позвольте представиться: меня зовут Патрик, я с Физического факультета, отделение Астрономии. Ну, этих господ вы, конечно, знаете…

– К сожалению, пока не имею такой чести…

– Это – господин Артур с кафедры Всеобщей истории и профессор теологии господин Бенедикт.

– Очень приятно. Меня зовут Светозар.

– О, какое красивое имя! – как-то очень непосредственно среагировал Патрик. – А вы по какой специальности учитесь?

– Я не учусь в Университете. Я – с Большого завода. Токарь-фрезеровщик.

– Простой рабочий? – профессор теологии удивлённо поднял брови. – А в Библиотеке вы что делаете?

– То же, что и все: читаю.

– И что вы сейчас читаете, если не секрет?

– «Прометея Освобождённого».

– Ого! – вырвалось у Артура.

– Эсхила? – удивился профессор. – Но из этой пьесы сохранились лишь отрывки…

– Нет, Шелли.

– Читать Шелли – ещё более вредная привычка, – процедил сквозь зубы профессор. – Он проповедовал самые богомерзкие идеи и, к тому же, за аморальное поведение был лишён родительских прав.

– Вынужден вам возразить, – Светозар никак не мог не вступиться за своего любимого поэта. – Вы, профессор, придерживаетесь официальной версии его биографии, а я изучал её подлинную, в подробностях, читал его письма – они были двадцать лет назад у нас опубликованы – и знаю, что он был одним из лучших людей своего времени… да и, думаю, не только своего – исключительно добрым, гуманным, искренним и порядочным. Он пропагандировал равенство и атеизм, за это ретрограды с ним и расправились, оклеветав его и обвинив в безнравственности…

Профессор вынул изо рта сигару:

– Вот-вот: равенство и атеизм. Что может быть опаснее! Его сочинения следовало бы изъять из всех библиотек!

– Однако, он не относится к числу запрещённых авторов, – заметил Артур. – Но давайте, всё же, вернёмся к предмету нашей прошлой беседы. Вы, профессор, утверждали, что народ никак без религии и церкви не обойдётся. Вот тут у нас сегодня есть представитель народа, – кивнул на Светозара, – рабочий прямо от станка…

– Очень подозрительный рабочий, – скептически поморщился профессор. – Читает сложнейшие книги. И, судя по речи – он с высшим образованием.

– Дипломов не имею, – честно признал Светозар.

– Так вот – предмет прошлой беседы, – Артур выпустил целое облако дыма. – Господин профессор утверждал, что христианство было спасением человечества в прошлым и остаётся таковым в настоящем. Господин Патрик ему тогда очень страстно возражал: мол, церковь была гонителем свободной мысли, препятствовала развитию астрономии, поминал Галилея, Ванини[1], Сервета[2], Джордано Бруно, даже Жанну д’Арк. Я пока не высказывал своего мнения. А как вы думаете, молодой человек, кто из них прав?

– С астрономом я согласен полностью, но и в аргументах профессора было рациональное зерно. В самом начале своего существования христианство сыграло положительную роль, оздоровив общественные нравы – если вспомнить чудовищный разврат Древнего Рима…

– Умница, – кивнул Артур. – К тому же то, что совершенно не нужно человечеству, не могло бы существовать столько веков.

– Да, – продолжал Светозар, – но про инквизицию, продажу индульгенций, преследование прогрессивных мыслителей тоже нельзя забывать. Главное же – то, что положительная роль религии и церкви – в прошлом, когда люди были в подавляющем большинстве тёмными, неграмотными, очень мало знали об окружающем мире и не имели доступа к просвещению и культуре. Когда они в умственном и нравственном отношении были детьми… Да, кстати, это отличная аналогия: церковь запрещала людям не только полезное – астрономические знания, например, – но многое действительно вредное, допустим, инцест и половую распущенность, угрожая небесной карой за грехи, так же как иногда отец, не умея объяснить ребёнку, почему нельзя играть со спичками, грозит, что, если малыш будет баловаться, то придёт полицейский и его заберёт.

– Бог в роли полицейского? – засмеялся Патрик.

– Вроде того. Но ребёнок растёт и сам начинает понимать, что и почему делать нельзя. Вот и человечество выросло. Оно не нуждается больше в запугивании божественным полицейским.

– Но, если не будет страха божия, что, по-вашему, удержит человека от греха? – спросил Бенедикт.

– Совесть. Она более строгий судья. Священники слишком легко прощают грехи – покаялся, помолился, пожертвовал что-нибудь церкви – и пожалуйста: прощён, «спасен», греши дальше, до следующего покаяния. Совесть может мучить преступившего нравственный закон ещё долгие-долгие годы. Всю жизнь. А страх в качестве сдерживающего инструмента… В правильно устроенном обществе страха вообще не должно быть: это очень вредное, калечащее душу чувство. Место страха должен занять стыд: перед другими людьми, перед обществом, перед… самим собой.

– Браво! – воскликнул Патрик. – Я полностью согласен. К тому же уровень современных знаний – в том числе по астрономии – совершенно не оставляет места для веры в творца, наблюдающего за каждым человеком, вознаграждающего и карающего: надо же понимать, что в одной нашей галактике миллиарды звёзд и планет, и таких галактик во Вселенной бесчисленное множество. И что же, это всё сотворила некая личность, обитающая в окрестностях крошечной планеты Земля?

– Да и с нравственной точки зрения этот всемогущий, допускающий торжество зла над добром – и вообще существование зла, допускающий страдания невинных – и вообще страдание живых существ, – совершенно неприемлем, – вставил Светозар.

– Вы забываете, что изначально зло пошло от людей, – возразил Бенедикт. – От грехопадения Адама и Евы. До того, как змей соблазнил женщину, а она – своего мужчину, в мире не было зла, в Эдеме царила полная гармония между живыми существами, и лев спокойно лежал рядом с ягнёнком. Но как только люди нарушили божественный запрет, как только вкусили от древа познания – весь мир сразу изменился, в него вступили бесчинства стихий, пороки, болезни и сама смерть.

– Но если первые люди, совершив первое преступление, не знали – и не могли знать – о его последствия, обо всех обрушившихся в результате на Землю бедствиях, то соучастник этого преступления прекрасно всё знал, — сказал Светозар, улыбаясь.

– Вы имеете в виду змея? – спросил профессор.

– Нет – бога.

– Как?.. Что он говорит, этот несчастный? – в ужасе воскликнул профессор.

– Я говорю, что, если верить библейской сказке, творец несёт за первородный грех равную ответственность со своими созданиями, – спокойно пояснил Светозар. – Не равную даже, а гораздо большую: он ведь всеведущий. А значит, он должен был заранее знать, чем кончится его эксперимент. Знать, что первые люди, наивные и любопытные, как дети, наверняка отведают запретного плода, и знать, к каким последствиям это приведёт. Так что, получается, в роли провокатора выступает здесь не змей… точнее, не только змей – но и, сами понимаете, кто… Получается, им заранее был разработан такой сценарий – чтобы Земля превратилась в место убийств и страданий, и ад наполнился грешниками…

Профессор воздел руки к небу:

– О, Господи! Вразуми этого безумца! Не дай ему умереть без покаяния!

– Благодарю за такую трогательную заботу о моей душе, но согласитесь, профессор – разве не проще было бы предотвратить превращение нашей планеты в эту, как говорят некоторые церковники, «юдоль скорби», чем теперь исправлять грешников по одному, причём с таким сомнительным результатом…

– Нет, не проще – не забывайте, что людям была дана свобода воли!

– Ну да – это отговорка ради оправдания жестокого бога как творца торжествующего в мире зла. Но ведь он, зная наперёд, к каким последствиям приведёт поедание людьми плода с древа познания – почему он, вместо того чтобы просто запрещать, не просветил людей, не объяснил им, сколь трагичными будут для них самих и для всего живого последствия такого поступка? Возможно, тогда бы они по доброй воле отказались от удовлетворения своего любопытства и обходили бы это дерево стороной за километр. Или, если не хотел или не мог просветить… а он не может «не мочь»: он ведь всемогущий! Но, допустим, люди его не поняли и не поверили… То есть он опять же «не смог» объяснить им так, чтобы они поняли и поверили… Почему он тогда не сделал для них физически недоступным это злосчастное дерево? Окружил бы его каменной стеной или кольцом огня, чтобы наши потенциальные прародители не могли до него добраться. Но нет, опасный соблазн дразнил несчастных своей доступностью. Такое впечатление, что всеблагому творцу было скучно и он хотел развлечься, наблюдая, как обитатели нашей планеты будут совершать преступления и корчиться в муках…

– Довольно! Молчи, богохульник!

– В самом деле – давайте сделаем перерыв, — предложил Артур, с огромным трудом сохраняя невозмутимый вид. – Но согласитесь, профессор – первый раунд за Светозаром.

Профессор встал, прошёл в угол курительной, где на маленьком столике находились графин с водой и стаканы, наполнил один из них, выпил. Несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Несмотря на мрачный вид, он ещё не собирался сдаваться. Решил взять реванш, подойдя к теме с другого конца. Сказал после долгой паузы:

– Но вы же, молодой человек, сами признали, что христианская мораль привела к оздоровлению нравов! Христианство дало людям высший нравственный закон…

– Более высокий по сравнению с дохристианской моралью, – ответил Светозар. – Но не высший в истории человечества. Например, моральный кодекс в Республике Равных был выше, потому что предполагал для всех равное право на счастье – не на небе, а здесь, на земле. Помнится, один христианский филантроп как-то сказал, что каждый день благодарит бога за то, что он создал бедных, о которых он – филантроп – может заботиться. То есть, в переводе на честный язык, это значит: хорошо, что есть несчастные, которым я могу помогать, зарабатывая себе уважение окружающих и теплое местечко в раю после смерти. По существу, ведь это – гадость: гораздо лучше, чтобы несчастных не было вообще. Такая нравственная установка – всеобщее счастье – была в эпоху Равенства. Но эту эпоху церковь проклинает, а горе-филантропа считает образцом нравственности.

– Верно! – воскликнул Патрик.

– Но вы забываете, что христианство дало человечеству высший завет – любовь к врагам, – сказал профессор, постепенно начинающий багроветь от прилива крови. – Вы предлагаете любить людей, просто людей – это в общем нетрудно. Но попробуйте подняться до того, чтобы любить врагов…

– Любить врагов невозможно, – быстро сказал Патрик. – Это чистое лицемерие. Я себе просто не представляю…

– Можно простить врага, особенно если он побеждён, – уточнил Светозар. – Можно – и нужно – отказаться от мести за причинённый в прошлом вред, если в настоящем враг уже обезврежен. Будучи победителем, «в силе» – не мстить, как говорил мой любимый поэт. Я даже допускаю, что можно питать добрые чувства… не будем говорить слово «любовь», оно слишком большое… добрые чувства к раскаявшемуся врагу, который в этом случае уже перестал быть врагом… а в будущем может стать другом. Но любить торжествующего врага – невозможно. Перед торжествующим врагом надо держаться достойно, не склоняя колен. И ещё: можно простить обиду, нанесённую лично тебе. Но как простить зло, причинённое другим – твоим друзьям, твоему народу, твоей родине?

– Вот-вот, – подхватил Патрик. – Одно дело – личный враг, другое – враг общественный. Как можно любить захватчика, напавшего на твою страну, убивающего твоих сограждан?

– Ну, в этом случае церковь иначе толкует Новый Завет, – возразил профессор. – Убийство противников на войне – вполне богоугодное дело, а любить их и убивать – невозможно. Нет, речь идёт о личных врагах, именно их христианство призывает любить. Согласитесь, это – высший нравственный подвиг.

– Это противоестественно, – пожал плечами Патрик.

– О сущности любви к врагам точно сказал апостол Павел в послании к римлянам, – заметил Светозар. – Ветхий Завет я не осилил – застрял в том месте, где рассказывается о кровавых зверствах Иисуса Навина по отношению к филистимлянам, о том, как его воины истребляли «всё дышащее» – брр, ужас какой! – а вот Новый Завет я проштудировал полностью. И одно место из «Деяний апостолов» так меня потрясло, что я заучил его наизусть. Цитирую, стих из 12-й главы: «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. Кто сам за себя мстит, не заслуживает мщения Господня за него». Хороша любовь, а?

– Лучше не придумаешь! – засмеялся Патрик.

– Потом, конечно, богословы немало потрудились над тем, чтобы придать этим словам Павла более пристойное толкование, – продолжал, улыбаясь, Светозар. – Но, думаю, правильнее верить искренности самого первоисточника. Причём я могу согласиться с тем, что в своё время – в древности – это поучение Павла могло сыграть положительную роль, смягчая жестокость тогдашних нравов: его последователи должны были хотя бы внешне соответствовать образу «возлюбившего» – отказаться от мести, например, – хотя на Корсике, население которой охристианилось уже давно, вендетта[3] существовала по крайней мере ещё в прошлом веке. Но чтобы верные адепты христианского учения искренне любили своих врагов – очень сомневаюсь

– Вы молодцы, мальчики, – сказал Артур, явно наслаждавшийся происходящим, – но нехорошо, всё-таки, накидываться вдвоём на одного. Дайте и профессору слово сказать.

Профессор был красен, как варёный рак.

– Я не буду вам говорить о свободе воли и прочих тонкостях, вы всё равно не поймёте, – заявил он высокомерно. – Но скажите вот что: почему после многолетнего торжества безбожия – во время существования богомерзкой Республики Равных – люди теперь опять потянулись к церкви? А это факт: вера возродилась, количество прихожан возросло многократно, многие не только крестят новорожденных, но и сами – кто не был окрещён в безбожное время – принимают обряд крещения уже во взрослом возрасте. Почему это происходит? Разве это не говорит о том, что религия – прежде всего христианство – имеет непреходящую ценность?

Наступила пауза: Артур попыхивал трубкой и поглядывал на юношей, ожидая их ответа, а Патрик, похоже, растерялся – он явно смутился, покраснел и с мольбой посмотрел на Светозара.

– Я отвечу, – спокойно сказал Светозар, воткнув в пепельницу свою давно погасшую сигарету. – Интерес к религии обострился, потому что сменился общественный строй.

– В точку, – кивнул Артур.

– Не понял, – пожал плечами профессор Бенедикт. – Объясните, причём здесь это.

– Дело в том, что человек, как известно, смертен, и чтобы примириться с мыслью о смерти – одолеть страх перед ней – ему обязательно нужно что-то гораздо большее по значению и более длительное во времени, чем его собственная короткая земная жизнь. Не помню, чьё это было высказывание – что древним римлянам слава Рима заменяла бессмертие… И в истории любой страны можно назвать имена патриотов, жертвовавших жизнью за свою Родину. Взять нашу историю, Отечественную войну трёхсотлетней давности – знаменитый разведчик Люминес… и ещё многие. А уж в эпоху Революции – когорта сподвижников Ленсталя: сколько их не увидело победы, погибнув на виселицах и в застенках задолго до решающего часа, сколько пало в боях во время самой Революции, сколько из выживших надорвались в непосильной борьбе и умерли, не дожив до седин! И те, кто потом, продолжая их дело, сгорели в беззаветном самоотверженном труде… Граждане Республики Равных любили свою Родину, они ощущали себя частью бессмертного целого – народа, они имели смысл жизни – в том, чтобы как можно больше успеть сделать для него, для общего счастья. Теперь, при новом строе, у них отняли эту идею, эту общность, теперь каждый – сам за себя. Высший смысл жизни утрачен. А страх смерти остался. Церковь обещает утешение – личное бессмертие на том свете. Правда, при этом запугивает адскими карами, так что страх увеличивается многократно: одно дело – если впереди просто небытие, другое – вечные муки. Ведь никто не может быть заранее уверен, что «спасётся», попадёт в рай: считать себя безгрешным – значит впадать в самый страшный грех – грех гордыни. Вот и посудите сами, кто гуманнее – религиозно мыслящие или атеисты. Мы не обещаем райского блаженства, но и не запугиваем адом. Мы говорим: пока жив – делай добро. Сколько можешь, сколько хватит сил. Отдай всё, что получил от природы, для счастья других, в конечном счёте – для человечества. Частица тебя останется в твоих делах – неважно, с именем твоим или без… Важно, что всё остаётся людям. Тогда, несмотря на твои неизбежные ошибки и неудачи, ты будешь уверен, что прожил жизнь хорошо, и сможешь спокойно, с достоинством встретить свой последний час, не нуждаясь в церковном утешении.

Профессор швырнул на пол недокуренную сигару и встал с кресла:

– Закоренелый безбожник! – сказал он, бросив мрачный взгляд на Светозара. – Берегитесь, вы плохо кончите.

– О, я ещё только начинаю, – с ангельской улыбкой ответил Светозар.

Патрик фыркнул, безуспешно пытаясь подавить смех.

Бенедикт подарил и его тоже испепеляющим взглядом, слегка кивнул Артуру и вышел из комнаты. Оставшиеся в курительной от всего сердца расхохотались.

– Полный разгром, – отсмеявшись, сказал Артур Светозару. – Вы его просто уничтожили.  Чистая победа. Поздравляю. Но в одном он прав: вы на опасном пути. У вас замечательная, светлая голова, и будет жаль, если её оторвут… раньше времени. Так что будьте осторожны, – он взглянул на часы и тоже поднялся: – Пойду готовиться к лекции: завтра мне предстоит тяжёлый день.

Он пожал руки Патрику, Светозару и ещё двоим, в этот момент вошедшим в курительную, и удалился. Светозар хотел было бежать за ним, даже сделал движение, чтобы подняться с дивана, но почувствовал, что пальцы Патрика сжали его руку:

– Не уходите, пожалуйста! Мне очень надо с вами поговорить!

– Хорошо. Но только не здесь. Давайте найдём для беседы другое место.

В Третьем читальном зале, где они оставили выданные им книги, кроме старичка в углу, обнаружилось ещё трое читателей, разговаривать там, даже шёпотом, было неудобно. Светозар поколебался с минуту – стоит ли? – посмотрел внимательно на Патрика («Какие чистые глаза! От него так и веет искренностью. Можно доверять. Рискнём»), и повёл нового знакомого в свою бывшую классную комнату.

– Ой, что это? – удивился Патрик, когда Светозар включил свет и закрыл дверь.

– Служебное помещение. Мне разрешают им пользоваться в случае необходимости.

– Как интересно! Здесь мольберты, холсты. Похоже на мастерскую художника.

– Главное, здесь нам никто не помешает разговаривать. Так о чём вы хотели?..

– Да. Светик… Можно так?

– Можно.

– И «на ты» можно?

– Можно. Даже нужно. Мы ведь, похоже, ровесники. Мне будет восемнадцать. А вам… то есть тебе?

– А мне – недавно исполнилось. Как здорово! Меня можно – «Пат» или «Пэтси».

– «Патрик» мне больше нравится: это очень хорошее, просто замечательное имя. Но и Пэтси – тоже очень мило.

– Спасибо. Так вот, Светик, я хотел спросить… Вы… ты же не куришь, правда? И в курительную пришёл, чтобы поговорить?

– Да. Если совсем честно – ищу людей, которые помнят и любят нашу погибшую Родину.

– Погибшую?

– Да: Республику Равных. Она, ведь, и ваша… то есть твоя… тоже: мы оба родились до переворота.

– Верно, только я почти не помню то время.

– Разве родители не рассказывали?

– Нет. Мама умерла, когда я был совсем маленький. Отец женился на другой женщине. Она не то, чтобы злая, но какая-то сухая, холодная, слишком прагматичная. Всё время думает только о деньгах. И отец… Раньше он, кажется, был другим, но теперь тоже… как бы это сказать…

– Обуржуазился?

– Ну да: это самое подходящее слово. Он был учёным, физиком, под влиянием второй жены бросил науку, занялся торговлей. Дома только и разговоров, где что можно выгодно купить или продать. Такая обывательская удушливая атмосфера… Полгода назад я не выдержал – снял комнату и съехал от них. Отец выдаёт мне ежемесячное пособие, я немного подрабатываю уроками. Чувствую, скоро придётся обходиться одним репетиторством[4]: мачеха на меня злится – мол, я дармоед, моя астрономия никому не нужна. А я хочу в науку! Я хочу разгадать тайну цефеид… Что это, знаете? Пульсирующие звёзды. Они словно дышат: то надуваются и увеличивают свою яркость, то сжимаются и немного угасают… И ещё хочу понять, почему жизнь стала такой, как сейчас – примитивной, пошлой, несправедливой. Главное – несправедливой. Я ведь тоже чувствую душевную боль, когда встречаю нищих на улицах. Я тоже против неравенства. Вот вы… то есть ты… так хорошо говорил о смысле жизни. Я тоже искал его – и пока не нашёл. И вдруг, после ваших… то есть твоих слов, всё стало просто и ясно. Но только такая философия – не для нашего общества.

– Да. Она – для Республики Равных.

– Вот! Расскажите… расскажи мне – я чувствую, что ты знаешь – какая она была?

Светозар улыбнулся:

– Хорошо. Только это – долгий рассказ.

Он говорил больше часа – о законах, правилах, нравах, образе жизни эпохи Равенства. Патрик слушал, не перебивая, не шевелясь, с затаённым дыханием; глаза его горели.

– Вот здорово! – сказал, когда Светозар остановился. – Как это было справедливо… И как красиво. Да, там действительно у людей был смысл жизни: ведь они работали не на богачей… и даже не на самих себя – на общее благо. А сейчас сильные пожирают слабых, и, по сути, несчастны все – не только жертвы, но и хищники… Даже если они сами не понимают, что несчастны. Одна погоня за материальной выгодой. Жизнь бессмысленна и у тех, и у других. А как ты думаешь, возможно, чтобы Республика Равных вернулась? И что для этого нужно?

– Она вернутся, но не сама собой. Нужна революция. Её надо готовить. Для этого нужна организация революционеров, готовых на эту работу… тяжёлую и опасную. Готовых на борьбу за Республику Равных. Собственно, я сейчас и занимаюсь тем, что ищу таких людей.

– Правда? Вот зачем ты задыхался от табака в курительной! Ну, считай, что меня ты уже нашёл.

– Да? Не торопитесь… не торопись, Патрик. Подумай хорошенько. Это путь суровый и опасный. И груз, который придётся взвалить на себя… Как говорится, легко поднять, но тяжело нести. Правда, приобретёшь смысл жизни – самый высокий, который только возможен в наших условиях. И – товарищей, лучших людей своего времени. Но цена велика. Ошибёшься, оступишься – попадёшь в тюрьму или даже погибнешь.

– Как романтично! – Патрик мечтательно улыбнулся. – И ты будешь моим другом, да?

– Я в любом случае буду твоим другом. Я уже и сейчас твой друг. Но просто дружба – это одно дело, а если пойдёшь на риск – будешь ещё и товарищем, у нас будет общая судьба. Но тогда, возможно, ты не разгадаешь тайну своих цефеид. А ведь эта задача тоже могла бы для тебя стать смыслом жизни.

Патрик вздохнул:

– Это верно. Жаль… Но общественная справедливость важнее. Я с тобой – и как друг, и как товарищ.

Раздавшийся в эту минуту звонок возвестил о конце работы Библиотеки. Молодые люди отправились сдавать свои книги. У кафедры, как обычно, выстроилась очередь, и наша пара оказалась в самом её конце. Принимал книги сам Эдвард, отпустивший своих помощников на два часа раньше – он хотел без свидетелей поскорее узнать, чем кончилось Светозарово табачное предприятие. Когда за последним, кроме них, читателем закрылась дверь зала, Светозар выложил книги на кафедру и сказал просто:

– Вот, Учитель, это – товарищ Патрик.

Эдвард, давно заметивший, что эти двое стоят рядом и тихо перешёптываются, понимающе улыбнулся:

– Очень рад. Честно говоря, молодой человек, я давно к вам присматриваюсь. Рад, что вы нашли общий язык. А тебя, Светик, могу поздравить с двойным успехом: час с лишним назад книги сдавал господин Артур, он потихоньку спросил меня, не знаю ли я такого юношу по имени Светозар – синеглазого и с очень ма…

– Маленьким ростом? – вздохнул Светозар.

– Нет, на рост он почему-то не обратил внимания. Возможно, просто не смотрел на тебя, когда ты входил в курительную. Зато его заинтересовали твои ботинки. Понимаешь, когда люди долго сидят один против другого, ноги и то, что на них, обычно бросаются в глаза.

– И что же в моих ботинках необыкновенного?

– Размер. Ты сам ещё не покупал себе обувь и не знаешь, что мы с Элизой обычно приобретали для тебя туфли в детском магазине… в подростковом отделе, конечно. И эти последние тоже. Артур даже подумал сначала, что ты – переодетая девушка, но, когда у вас начался общий разговор – понял, что ошибся.  Так вот, историк сказал, что очень хотел бы поговорить с тобой без посторонних свидетелей. И я пригласил его к себе в ближайшую пятницу вечером, в четверть девятого, на чай… с шахматами. Не возражаешь?

– Конечно, нет! Это так здорово! У меня были на это время другие планы, но я все дела перенесу…

– А можно мне тоже? – краснея, спросил Патрик. – У меня с Артуром хорошие отношения.

– Думаю, можно, – сказал, секунду подумав, Светозар. – Подходи без четверти девять, я поговорю с Артуром полчаса с глазу на глаз, раз он того хочет, а потом встречу тебя на улице у входа в Библиотеку и, надеюсь, дальше общаться будем все вместе. Ты в шахматы играешь?

– Конечно.

– Учитель, у вас найдётся вторая шахматная доска, или мне принести свою?

– Найдётся. И, думаю, вечер получится отличный.

Молодые люди вместе вышли из Библиотеки. Спустившись по ступеням крыльца, Патрик по привычке достал сигарету, закурил, протянул пачку Светозару – тот отрицательно покачал головой.

– Ах, да, прости, забыл – ты ведь не куришь.

– И тебе не советую – это действительно вредная привычка.

– А хочешь – брошу?

– Хочу.

– Ладно. Брошу. Прямо сейчас.

Патрик поискал глазами урну, нашёл, потушил и выбросил только что зажжённую сигарету, а за ней и всю пачку.

– Вот.

– Тебе будет тяжело.

– Ничего, это испытание воли.

– Ну-ну. Молодец, что решился. И будешь вдвойне молодец, если выдержишь это испытание до конца: и для здоровья полезно, и что не будет лишней потребности – это хорошо. Для революционера чем меньше материальных потребностей – тем лучше.

Патрик улыбнулся – какой-то мечтательной и вместе с тем довольной улыбкой.

– Да, я ведь теперь – революционер. Вот здорово! Начинается новая жизнь. И она – прекрасна!

Глава 9. Старые друзья.

Вечер в пятницу у Эдварда прошёл отлично. Для разговора с Артуром потребовалось гораздо меньше предусмотренного для него получаса: историку ничего не надо было объяснять. Он просто сказал, что буржуазный строй ненавидит, считает его ущербным и обречённым. Контрреволюция – закономерный зигзаг истории, но развитие общества, как и всего в природе, движется по спирали, и законов диалектики – в том числе и закон отрицания отрицания[5] – никто отменить не может, а значит, и нынешнее отрицание – буржуазный строй – неизбежно будет снято, история продолжит своё поступательное движение. Так было после всех ранних революций – а наша апрельская относится к категории ранних – так будет и теперь. Революция и возрождение Республики Равных – это неизбежность. Но значение человеческого фактора тоже никто не отменял, само собой ничто не делается, без организации революционеров обойтись нельзя. Сам он давно хочет связаться с единомышленниками, но соблюдает величайшую осторожность, потому что дорожит своей работой, которая даёт возможность постоянно общаться со студентами и аккуратно воздействовать на их умы. Однако в случае необходимости он готов на любые решительные действия, и, если будет создаваться какой-нибудь тайный совет или комитет – он готов в него войти.

Потом пришёл Патрик, бледно-зелёный от недосыпа – отказ от курения давался ему с трудом, но он твёрдо решил держаться до победы. Четверо пили чай и играли в шахматы, и настроение у всех было приподнятое. Когда пришло время расходиться, Патрик предпринял попытку затащить Светозара к себе в гости, благо комнату он снимал относительно недалеко от Библиотеки, но тот вынужден был извиниться – этой ночью ему ещё предстояло поработать (закончить очередной пейзаж для Элизы) – и обещал прийти в воскресенье вечером. Обещанье сдержал, и пришёл не с пустыми руками – принёс томик Шелли из своей собственной маленькой библиотеки: после разговора в курительной Патрик заинтересовался английским поэтом. Кстати, как выяснилось, юный романтик увлекался не только астрономией – он ещё и сам писал стихи. Проговорился об этом невольно, сначала показывать не хотел, потом всё-таки показал – они, на взгляд Светозара, были по-настоящему талантливы.

– Ты молодец. Работай. Талант точно есть, надо его развивать. Единственный, пожалуй, совет… Пафоса у тебя многовато. Красиво, возвышенно, но… надо иметь чувство меры.

О чём они только ни говорили в тот день: и о поэзии, и об истории, и о будущем, и о… любви. Патрик уже был однажды ранен стрелой Амура; чувство осталось безответным, но рана оказалась лёгкой и уже залечилась, тем не менее юноша дал самому себе клятву больше никогда не влюбляться, посвятить себя целиком науке и поэзии, а теперь – новой цели: Революции. Светозар не успел пережить ничего подобного такой драме, его сердце было в этом отношении спокойно… То есть оно было полно любви, но любви сыновней (к Эдварду и Элизе), братской (к Роланду, Стелле, да и теперь, пожалуй, ещё и к Патрику), дружеской и товарищеской – это уже ко многим. Что до любви романтической, то она, как и семейные узы, делает революционера более уязвимым, поэтому её следует отложить на будущее. После революции можно влюбляться, жениться и так далее, но до неё надо заниматься исключительно делом, не отвлекаясь на пустяки.

Дружба с Патриком оказалась для Светозара своего рода подарком судьбы. У него было много друзей, но, как правило, более старших по возрасту – как Лионель и Максимилиан; никогда ещё он не имел такого друга-ровесника: во время учёбы в Академии он поддерживал с большинством студентов ровные доброжелательные отношения, не более того: одних он отпугивал из-за своей славы безбожника, другие думали только о будущей карьере, общественные вопросы их не занимали. Были два исключения – Андрес и Виктор, но с первым дружба была скорее приятельством; второй, преданный Светозару почти как Санчо Панса своему хозяину, был ещё маловат: хоть и старше своего Дон-Кихота на год с лишним, но развит соответственно отроческому возрасту, и слишком быстро развивавшемуся Светику с ним было скучно. Патрик же был юношей думающим и интересным, общение с ним стало радостью.

Кстати, в своих поисках единомышленников Светозар не забыл и альма-матер: однажды после работы направился в Академию художеств. Из старых знакомых встретил только Людвига – впрочем, он и так поддерживал с художником постоянные отношения. Аристарха не застал – тот проходил курс лечения. Преподавателей, державшихся более или менее прогрессивных взглядов, за три прошедших года успели выжить из Академии, там теперь правили бал «королевские прихвостни». Знакомые мальчики с более младших курсов уже успели закончить обучение, получить свои дипломы и уйти во взрослую жизнь. Виктора, к сожалению, всё-таки отчислили за неуспеваемость. Андрес вернулся из Италии уже известным художником, сейчас имеет большой успех как модный портретист. После недолгих колебаний Светозар решил навестить старого приятеля – узнал адрес и отправился в гости.

Андрес снимал отличную квартиру в центре города, богато и со вкусом обставленную. Его кабинет походил на маленький музей антикварных художественных произведений и разных редкостей. Хозяин всего этого добра   приходу бывшего сокурсника обрадовался, правда, посетовал, что времени у него в этот день, как назло, маловато – через полчаса ему надо идти к заказчице на сеанс.

– Ничего, я и не рассчитывал на долгие посиделки. Просто забежал на минутку, посмотреть на тебя, на твои картины – всё-таки не виделись около трёх лет. Ты стал такой солидный и важный…

– Зато ты совсем не изменился. Разве что подрос – но совсем чуть-чуть. А лицо, глаза, улыбка – всё прежнее. Всё тот же «Мальчик-с-пальчик – Солнечный зайчик» – мы, студенты, тебя так звали между собой.

– Правда? Я и не знал. Ну, рассказывай, как съездил, показывай свои работы.

– Погоди, может, сначала разопьём бутылочку? У меня есть отличный ликёр.

– Нет, спасибо – ты же знаешь, я спиртного не пью.

– Всё ещё? Ну, ты даёшь!.. Тогда что же – чай или кофе?

– Ни того, ни другого: у нас же мало времени. Лучше рассказывай, говори – об Италии… Где ты был, что видел?

– Ну, Италия… Она прекрасна. Был везде, где положено, видел всё, что положено – Рим, Неаполь, Флоренция, Милан, Венеция, Пиза. Соборы, дворцы, мосты, музеи… Галерея Уффици, Пинакотека Брера, Галерея Боргезе, Галерея Академии… Всего не перечислить.

– И что больше всего потрясло?

– Даже не могу сказать. Всё великолепно.

– А помнишь, я просил тебя… Когда будешь в Риме, положи от меня несколько цветков на могилу Шелли?

– Ох, прости… Вылетело из головы. Да, с моей стороны – это свинство: ведь это тебе я обязан всем – и медалью, и поездкой на стажировку. Если бы ты не дописал лицо моему Орфею…

– Ну, об этом не следует вспоминать. Ладно, давай, показывай свои шедевры.

Андрес отворил дверь в соседнюю комнату – мастерскую. Это была целая зала – светлая и просторная. Холсты на стенах, холсты на станках, портреты, портреты, портреты…

– А где твоя главная картина?

– «Орфей»? Её купила наша Национальная картинная галерея.

– Нет, я про другое. Помнишь, у нас был короткий курс мифологии и древней истории, читали преподаватели Университета. Один молодой доцент рассказывал о братьях Гракхах[6], и ты хотел написать…

– Да, было дело. Даже начал. Но эта работа как-то не задалась. И потом, мне намекнули, что такой сюжет… в общем, Галерея её вряд ли купит. И я решил не тратить время попусту. А с портретами всё идёт хорошо. Вот эти – министров и крупных чиновников – как раз для Галереи, выставка будет через месяц, и мне твёрдо обещали, что их приобретут… А с этой стороны – заказы частных лиц, их не успели ещё забрать будущие владельцы. Многим хочется иметь портрет моей кисти, но не всегда рассчитывают свои средства, и пока скопят деньги, портреты висят у меня. Ну, как впечатление?

Светозар долго молча рассматривал полотна. Потом сказал.

– Техника твоя безупречна. Но…

– Что не понравилось?

– Ты не обидишься?

– Конечно, нет.

– В них как-то мало света. Нет ощущения радости.

– Мало света? Но вот здесь, например – солнечный день. И здесь. И здесь…

– Да, и всё же…

Андрес посмотрел юноше в глаза:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Внутренний свет, которым полны твои картины. Да, этого я не смог добиться. Сам понял, когда увидел твою выставку.

– У меня не было ни одной выставки.

– Ой ли? А постоянная экспозиция в букинистической лавке Мишеля?

– Ты знаешь? Откуда?

– Слухами земля полнится. О «лучезарных», или, как их ещё называют, «Лампиридовых картинках» сейчас много говорят, и не только в рабочем предместье.

– А кто тебе сказал, что это моя работа? Мишелю неизвестно, кто автор.

– Никто не сказал, я сам это понял. Уж мне ли не узнать твою руку! Спросил, сколько стоит – обалдел. Цена просто смешная. За такое!.. Да ты бы мог деньги грести лопатой, если бы работал на богатых клиентов.

– Небогатым тоже нужна красота… – Светозар немного помолчал, вздохнул, потом спросил тихо: – Андрес, а помнишь, мы мечтали о другой жизни? Я тебе рассказывал о другом обществе, где все равны и красота доступна всем?

– Вот ты о чём, – лицо Андреса омрачилось. – Это всё юношеская романтика. Что было – то прошло и не вернётся.

– Республика Равных – вернётся. Если честные люди решатся на самоотверженную борьбу…

– Тс-с! – Андрес приложил палец к губам и даже оглянулся по сторонам, точно опасаясь, что в собственном доме его подслушают недобрые уши.

– Хорошо, не буду, – грустно сказал Светозар. – Да, ведь полчаса прошли, тебе пора уходить. Не буду тебя больше задерживать. До свиданья.

– До свиданья… Кстати, Светик, а как твоя «главная картина»? Помнишь, ты говорил, что мечтаешь написать Ленсталя на трибуне – ведь все картины на тему Апрельской революции были уничтожены после 30-го июля? Ты ещё не закончил её?

– Не начинал. Сейчас есть дела поважнее. Но обязательно напишу. После новой Революции.

– В которой ты надеешься поучаствовать?

– Конечно.

– Ну, тогда… Вряд ли ты к своей картине даже приступишь, – Андрес покачал головой. – Берегись, дружище, ты на опасном пути. – И прибавил совсем как профессор Бенедикт: – Боюсь, ты плохо кончишь.

Светозар улыбнулся и ответил тоже так, как профессору Бенедикту:

– Я ещё только начинаю.

Если достать адрес Андреса оказалось нетрудно, то адрес Виктора – просто невозможно: никто не знал, где он живёт. По просьбе Светозара Людвиг добрался до архива Академии, нашёл личное дело Виктора и очень удивился: адрес ученика в его анкете отсутствовал, что было, разумеется, против правил. Никаких сведений о родителях в ней не имелось также. Между тем Виктор, без сомнения, сиротой не был, он производил впечатление вполне сытого и ухоженного ребёнка – явно жил в семье, и притом не бедной. К тому же имелся папаша – тот самый, который безжалостно порол бедного мальчика за неудачи в ученье. Почему же о нём в личном деле – никаких следов?

Так или иначе, Светозар мог никогда больше не встретиться со своим старым приятелем, если бы не вмешался Его Величество Случай.

Как-то погожим июньским вечером наш герой возвращался к себе из Консерватории. Это был один из тех, относительно редких, дней, когда он не смог отказать себе в удовольствии послушать симфонический оркестр: программа состояла из двух разноплановых произведений Петра Чайковского – глубоко трагического «Манфреда» и жизнеутверждающего, полного мощнейшего оптимизма Первого фортепианного концерта. Погода стояла прекрасная, и юный меломан решил совместить полезное с приятным – экономию на транспорте с прогулкой – отправился домой пешком. Настроение было приподнятым, великая музыка ещё продолжала звучать в его ушах. На светлом пока небе догорали последние краски заката, на земле уже постепенно густели сумерки, прохожих на улицах становилось всё меньше, наконец они исчезли совсем. Зажглись фонари. Светозар вышел на набережную и увидел впереди фигуру человека, который стоял, опершись, даже скорее навалившись грудью на невысокий гранитный парапет[7] над рекой, и смотрел вниз, на спокойно текущую воду. Что-то в его фигуре показалось Светозару смутно знакомым. Он прибавил шагу, решив подойти к поближе к неизвестному, который, похоже, настолько ушёл в свои мысли, что ничего вокруг не видел и не слышал. Светозар был уже от него метрах в десяти, когда человек вдруг подтянулся, влез на парапет ногами, перекрестился и… Нет, броситься в воду он не успел, Светозар опередил его: сделав три невероятных прыжка, подскочил к потенциальному утопленнику, схватил сзади за одежду и рванул назад изо всех сил. Неизвестный рухнул прямо на своего спасителя, оба оказались на земле, причём спасатель под спасаемым; к счастью, он успел обхватить несостоявшегося самоубийцу поперёк туловища, прижав его руки к бокам. Тот отчаянно вырывался, крича:

– Пустите! По какому праву? Что вам за дело?

В голосе тоже послышались знакомые нотки. «Вики? Неужели? – промелькнуло в голове у Светозара. – Не может быть! Но, кто бы ты ни был – не пущу!» Несколько секунд? – или минут? – они отчаянно боролись, барахтались, к счастью, скатившись с мощёной набережной на окаймлявший её газон; неизвестный ухитрился ударить несколько раз ботинками Светозара по ногам, боль была так сильна, что руки спасателя на миг ослабли. Недоутопленник вырвался, перевернулся и схватил противника за горло, при этом они оказались лицом к лицу… Да, сомнений не было: изменившиеся за три юношеских года, но всё же знакомые черты, и эта большая красная родинка на левой щеке!

– Вики… – прохрипел полузадушенный Светозар.

– Светик! – ахнул Виктор, выпустил наконец-то узнанного друга, сел рядом с ним на траву и… разразился слезами.

Светозар с усилием принял сидячее положение, обнял беднягу, тот уткнулся ему в плечо и горько всхлипывал, бормоча:

– Ну зачем? Зачем? Я решился… жить не хочу… не надо было мешать…

К счастью, из-за угла появился поздний извозчик, Светозар остановил его, втащил обмякшего, слабо сопротивляющегося и продолжающего всхлипывать Виктора в фаэтон[8] и назвал свой адрес. Извозчик понимающе усмехнулся:

– Пьян?

– У него горе, – ответил Светозар.

Спиртным от Виктора, и правда, изрядно несло, но от потрясения он как-то сразу протрезвел: когда подъехали к дому Светозара, сам вылез из экипажа, спросил:

– Это куда ты меня привёз?

– Ко мне в гости. Я здесь живу, на верхнем этаже. Вот видишь лестницу? Нам туда. Лезь.

– А не свалимся?

Странное дело: только что утопиться хотел, а теперь испугался разбиться.

– Нет, только двигайся аккуратно. Я сзади тебя подстрахую.

Поднялись без приключений.

– Давай, Вики, пока приляг – вот, на мою постель – полежи, приди в себя. Я сейчас заварю чай.

Для хождений за кипятком к хозяевам было поздновато – около одиннадцати вечера, обычно в это время Светозар их не беспокоил, обходился холодной водой. На этот раз ситуация была исключительный: он зажёг керосинку, и скоро в металлическом чайнике уже забулькала вода. Достал другой, фаянсовый чайник – тоже подарок на новоселье – заварил чай покрепче. Достал чашки, сахарницу и хлеб. Осторожно потрогал успевшего уже «отключиться» гостя за руку. Тот вздрогнул и сел, будто подброшенный пружиной.

– Где это я? Ой… Светик! О господи!

– Чай готов, садись – давай сюда, в кресло. А я – на стул, напротив тебя. Пей: тебе сейчас необходимо. Вот так, покрепче… Конфет, к сожалению, нет, только сахар. Ты как любишь – в прикуску или в накладку? Знал бы, что у меня будет гость – припас бы что-нибудь вкусненькое, а так, извини… Хотя – вот есть пара яблок. На, погрызи. Можно несколько кусочков бросить в чай – будет ароматно.

– Не хлопочи так из-за меня. И не думай, что сделал доброе дело: я всё равно покончу с собой. Я так решил. Только вместо одного раза вынужден буду умирать дважды: я ведь уже в душе пережил все предсмертные муки, из-за тебя придётся повторно. Хотя, с другой стороны, я даже рад, что ещё раз увиделся с тобой на этом свете…

– А я-то как рад, ты не представляешь! Я ведь тебя разыскивал, но никак не мог узнать адрес. Людвиг весь архив Академии по моей просьбе перекопал, но выяснить его не смог.

– Ты вспомнил обо мне? Что ж, приятно узнать, что я был кому-то нужен. Прежде чем покончу со своим никчёмным существованием…

– Почему – никчёмным? Я не хотел с этого начинать разговор, но придётся: объясни, с чего это ты вдруг вздумал сводить счёты с жизнью?

– Причин несколько. Во-первых, я урод. Ни одна девушка не влюбится в парня с такой образиной.

– Ты про свою родинку? Это не уродство. Не хочу врать, что она тебя украшает, но с таким лицом вполне можно жить и быть любимым.

– Тебе легко говорить: ты вон какой красавчик.

– Это когда сижу – я более или менее… а стоит встать – картина меняется. Сам же знаешь, у меня тоже серьёзный физический недостаток: малыш-коротыш, как говорит мой брат.

– Не преувеличивай: ты не карлик, не лилипут. Просто немного ниже среднего роста. Это пустяки.

– Как сказать. А представь, мы с тобой пошли вместе на танцы. Кстати, я очень люблю танцевать, и умею, ещё с детства: мы с сестричкой все бальные танцы изучили, и вальс, и польку, и мазурку… Танцевал дома с нею до двенадцати лет, потом перестал – когда увидел, что она ростом уже выше меня.  Так вот, представь: пришли мы вместе на городской бал. У тебя – никаких проблем: ты высокий, представительный. А из меня какой танцор? Девушки любят туфли на каблуках. Получится, что кавалер ниже дамы… на полголовы или на целую голову. Все будут смеяться. Я даже пригласить на танец ни одну не решусь, чтобы не поставить партнёршу в неловкое положение. А твоя родинка… Не то что пустяки, но для настоящей любви не помеха.

– Настоящая любовь? Где её взять? Я сколько раз замечал, что люди – разные, и девушки в том числе – когда говорят со мной, стараются не смотреть мне в лицо. Один раз посмотрят – а потом отводят взгляд.

– Это с непривычки. Я в первый момент тоже. А потом, помнишь? Прятал я когда-нибудь глаза? Нет. Я просто перестал эту родинку замечать. Так же будет и с твоей будущей любимой. Настоящая любовь ведь рождается из дружбы. Твоя избранница привыкнет и будет видеть тебя очами души – такого, какой ты есть на самом деле: доброго, умного, ласкового. И это злосчастное пятно тоже перестанет для неё существовать.

– Твоими бы устами… Но внешность даже не главное. Я просто не вижу смысла в жизни. И мне просто тошно. И как вырваться из мрака – не знаю. Тебе хорошо – ты художник. Вот на станке какое чудо…

– Этот пейзаж ещё не дописан.

– Тем более – не дописан, и уже чудо… Знакомишься с новым человеком, надо представиться, сказать, кто ты есть – и ты говоришь: «Я – художник».

– Нет, говорю: «Я – токарь-фрезеровщик».

– Что, в самом деле?

– Ну да. Работаю на Большом заводе.

– Зачем?

– Так надо. Это особый разговор.

– Не хочешь говорить?

– Пока не хочу.

– Ладно. Ты говоришь, что ты – токарь-фрезеровщик. А я – знаешь, кто я?

– Не знаю.

– Так знай: я – тюремщик. Совсем немногим лучше, чем палач…

Виктор вдруг расхохотался – смех пополам со слезами: с ним началась истерика. Светозар быстро вскочил, налил в стакан холодной воды, обнял друга за плечи, поднёс стакан к его губам:

– Пей… Ну, тише, тише… успокойся… Как тебя понимать? Тюремщик – в каком смысле?

– В самом прямом: старший надзиратель и первый помощник Коменданта Центральной тюрьмы. Там и работаю, и живу на казённой квартире… Это ужасное место. Океан страданий…

– Понимаю, – прошептал Светозар. – Тебе там должно быть тяжело – у тебя всегда было доброе сердце. Но… как ты туда попал, если не секрет?

– Никакого секрета, всё очень просто: место получил, потому что… Ты ведь не знаешь, кем мне приходится Начальник Центральной тюрьмы? Не догадываешься?

– Нет.

– Это мой родной отец.

– Вот оно что… Тогда понятно, почему в твоём личном деле, в архиве Академии, не было ни его имени, ни адреса.

– Ну да. Меня приняли на учёбу по личному распоряжению Адульфа, без вступительных экзаменов, засекретив часть моих биографических данных. Это была большая просьба моего отца – он очень хотел, чтобы я стал художником.

– Почему именно художником?

– Видишь ли… Долгая история. Он сам в юности мечтал стать живописцем, у него были способности, даже, возможно, небольшой талант. Учился, кстати, три года в Академии художеств – когда надо было определиться с профессией…

– Как и мой отец, – тихо сказал Светозар.

– Только, наверное, несколькими годами раньше. Твоему сейчас сколько было бы лет, если бы он не погиб?

– Сорок два года.

– А моему исполнилось пятьдесят три. Ну, у твоего-то талант был вполне серьёзный. Я видел в Галерее его работы – даже странно, почему он не стал художником по основной профессии.

– Я слышал от тёти Элизы (отец всегда с ней был откровенен, много рассказывал и о своей юности), что у экспертов были на этот счёт большие сомнения, — сказал Светозар. – Но после долгих споров они решили, что как кузнец особой мастерской, выполняющий уникальные работы, он даст обществу больше, чем как обычный художник. Отец согласился с этим мнением, станковой живописью занимался факультативно, в свободное от основной работы время.

– А мой не согласился. Ему тоже Совет Экспертов рекомендовал выбрать всё-таки рабочую специальность. Рекомендовали как раз токарный цех, но он был категорически не согласен, решительно настаивал на том, чтобы специализироваться именно как художник. Он рассказывает, что в те времена было заведено так: если в начале трудового пути юноша или девушка во что бы то ни стало хочет заниматься именно искусством – пусть даже Совет экспертов не нашёл у них достаточного для этого таланта – то в порядке исключения им это разрешали, с тем, чтобы в дальнейшем этот «исключительный» или доказал, что настоящий талант у него действительно есть, или сам осознал, что «сел не в свои сани». Вот это как раз случай моего папаши. Да, он по основной специальности стал художником, но больших вершин в творчестве не достиг. Его работы принимались к участию в выставках, но хвалебных отзывов они не получали, и Национальная Галерея не брала их ни в свой фонд, ни, тем более, для включения в постоянную экспозицию. А полотна твоего отца – «непрофессионала» – брала, и критики в своих обзорах не жалели для них похвал. Мой папа ужасно ему завидовал, да и другим «успешным» тоже; он остро переживал свои неудачи, но продолжал упорствовать, брался за разные сюжеты, всё надеялся, что найдёт, наконец, свою тему, свою творческую изюминку, и тогда все о нём заговорят как о выдающемся художнике. А пока этого не случилось, делал копии с картин известных мастеров, притом получалось очень неплохо; их охотно брали для украшения общественных зданий – клубов, библиотек, больниц… особенно в провинции, – Виктор криво усмехнулся. –  Но вот наступило 30-е июля. Жизнь в корне изменилась. Если раньше всё необходимое для существования отец, как и остальные граждане, получали от общества бесплатно, то теперь за еду, одежду, квартиру и прочее надо было платить. У него уже была семья – мама и я, шестилетний. Работе копииста пришёл конец: казна не собиралась выделять деньги на украшение сельских школ, больниц и клубов. Значит, надо было свои работы продавать. Вот только покупать их никто не хотел. Беднякам было не до картин – вопрос стоял о выживании; богатые предпочитали известных художников, чтобы хвастаться друг перед другом: «Я, мол, вчера купил полотно такого-то…» Ну а поскольку отец себе имя сделать не смог, как говорится… Был ещё вариант – подделывать шедевры известных мастеров прошлого: отец хорошо изучил манеру некоторых корифеев Возрождения… Но он – человек честный и законопослушный, на это никогда был не пошёл. Так что – настали для нас чёрные времена.

Виктор вздохнул, умолк ненадолго, потом продолжал:

– Мама пошла работать на швейную фабрику, семья стала жить на её зарплату. Ну, и хлебнули ж мы горя… Я хоть и был ещё крохой, но и то помню, как белый хлеб считал за лакомство, как всё время хотелось есть… В конце концов отец решился на отчаянный шаг: он обратился непосредственно к Адульфу. Дело в том, что всесильный министр, до переворота – адвокат, по второй специальности был скульптором и учился в Академии одновременно с моим отцом, только мой – по классу живописи, а он – ваяния, и двумя курсами старше. Тогда они и познакомились. Студенческая жизнь – сам знаешь, она общая: праздники, вечеринки, капустники, шахматные турниры… Все всегда друг друга знают. И, кажется, мой отец ещё в период ученичества оказал Адульфу какую-то услугу… Он намекнул на это, но какую – не говорит. Так вот, обратился он к бывшему однокашнику – а теперь уже, можно сказать, всесильному правителю – за помощью. Тот по старой памяти дал ему аудиенцию, выслушал, спросил, почему, раз картины не расходятся, он не пошёл на Большой завод, не вспомнил свою рабочую специальность. На завод отец не хотел, считал, что это работа не для него – слишком тяжёлая, грязная, «неинтеллигентная». «Ну, что ж, – сказал тогда Адульф, – есть, пожалуй, одно непыльное местечко, с хорошим жалованием и казённой квартирой. Туда нужен человек, которому я мог бы полностью доверять. Ты мне подойдёшь, если согласишься. У нас в столице нет настоящей тюрьмы – нарушителей закона держат во временных арестных камерах при судах и полицейских участках. А нарушителей становится всё больше, мест для них уже не хватает. Нужна настоящая постоянная тюрьма. Я надумал использовать здание бывшего монастыря…»

– Погоди, – перебил Светозар, – но ведь его вернули опять монахам?

– Это ты о том мужском монастыре говоришь, который на Центральной площади, в котором при Республике устроили Исторический музей?

– Да.

– А был ещё другой монастырь, женский, на Набережной, южнее того места, где мы сегодня с тобой встретились. Он в годы Равенства пустовал. Здание надо было отремонтировать, частично даже перестроить… В общем, отцу забот хватило. А когда реконструкция была закончена, он стал там полным хозяином. Жалование, действительно, получил хорошее, казённую квартиру, кучу подчинённых, так что самому физической работой заниматься не надо. Но… не было полного удовлетворения жизнью. Никак не мог забыть, что настоящим художником – не формально, а по существу – он так и не стал. Ну и, как это нередко бывает, он вбил себе в голову, что сможет реализовать свою мечту через меня. Рисовать меня стал учить с раннего детства, потом отдал в Академию. Я ему говорил, что у меня нет любви к этому занятию, живопись мне даётся с трудом, что из меня ничего не получится – но он и слышать этого не хотел. Нещадно драл за каждую плохую отметку. Спасибо тебе – ты много раз меня выручал, спасал мою спину от порки. Но, как говорится, сколько верёвочку ни вить, а кончику быть: ушёл ты из Академии, и спасать меня стало некому. Людвиг помогал немного, пытался со мной заниматься отдельно, но вскоре махнул рукой, сказал честно: «Прости, дружище, мучиться дальше бессмысленно: художника из тебя не выйдет». И меня отчислили за неуспеваемость. Отец был в страшном гневе. Людвиг даже пришёл меня защищать, долго говорил с отцом, напомнил ему его собственные проблемы на этом поприще. «Талант, – говорил, – жестокая штука: если его нет или мало – тут ничем не поможешь. И для человека лучше, если его нет совсем. Меньше терзаний. Ваш сын в этом смысле счастливее вас. Только не надо наказывать его за то, в чём он не виноват». Отец после этого разговора меня больше не бил. Несколько дней ходил чернее тучи, а потом сказал: «Не вышло из тебя художника – значит, будешь тюремщиком: всё-таки легче, чем вкалывать на заводе, и всегда верный кусок хлеба». И вот я освоил новую, если можно так сказать, специальность. Регистрирую прибывающих заключённых, распределяю по камерам. Регистрирую тех, кого отправляют на каторгу или – редчайший случай! – освобождают. Присматриваю за надзирателями, вообще слежу за порядком. Ну и ещё куча всяких обязанностей. В смысле физической нагрузки это, конечно, легче, чем на заводе, но вот в смысле моральном… Как же тяжело! Сколько там несчастных! Идёшь по коридору мимо дверей камер и думаешь: за каждой дверью страдание, почти за каждой – трагедия. Некоторые, конечно, за дело сидят – убийцы, бандиты, насильники, грабители – но ведь и они не родились такими, их испортила жизнь. А сколько тех, кто ворует просто от голода!  А теперь ещё появились так называемые «политические» – кто слишком власть ругает, или оскорбил высокое начальство, или поминал добрым словом Республику Равных… Мучаются люди ни за что – у меня сердце обливается кровью. И помочь ничем не могу… Светик, что ты делаешь? Зачем двигаешь эту этажерку?

– Надо. И другую тоже. Помоги мне, пожалуйста. Загородим ими окно… Вот и славно. Теперь можно беседовать совсем без помех: Черномагово Зеркало нас не подслушает.

– Зеркало? Это же сказка. Ты в неё веришь?

– Убедился на практике. Кстати, вот пример. Года два назад к вам привезли одного заключённого. Столяр с Большого завода по имени Альберт. Провинился только в том, что ругал власть, имея на то причины: его отца, заслуженного рабочего, получившего на производстве травму, вышвырнули с фабрики без пенсии. Из людей его проклятия слышал только друг, который, разумеется, не доносил, сам был в шоке, когда узнал об его аресте. Какой из этого вывод? Самый логичный – Зеркало работает. А лучшая защита от него – книги и газеты. Видишь, у меня стены и потолок старыми газетами обклеены? А книгами мы загородили окно. Так что можно дальше беседовать без помех. Кстати, что стало с этим столяром Альбертом, ты не знаешь? Он ещё в тюрьме, или…

– Или. Это вообще ужасный случай. Политических судят тайным судом, без зрителей, без присяжных, прямо в тюрьму приезжают прокурор и судья. Так и в тот раз. Бедняга объяснил, что погорячился, раскаивается, просил отпустить домой, назначить любую тяжёлую работу, любой штраф, но отпустить к отцу, который без него не выживет. Его осудили на пять лет тюрьмы. Он продолжал просить. Потом разразился проклятиями. Ему сходу прибавили ещё пять. Он сначала словно окаменел: часами сидел в углу камеры не шевелясь, глядя в одну точку. Потом стал метаться из угла в угол, с утра до ночи; вечером падал без сил на койку, а утром беготня начиналась снова. И вот однажды, когда я делал обход и заглянул в его камеру, он бросился ко мне и стал умолять, чтобы его отпустили на один день к отцу – мол, он чувствует, что отец умирает, и должен с ним проститься. Я попытался его успокоить, сказал, что чувствовать он этого не может – просто разыгрались нервы, но доложу по начальству. Сообщил отцу – моему, понятно. Отец обратился к прокурору, походатайствовал, чтобы беднягу отпустили домой с конвоиром на один день – пусть увидит, что с отцом всё в порядке, и успокоится. Прокурор… Гордон, он у нас и прокурор и следователь одновременно – подлая гадина! – он ответил, что это – глупости, телячьи нежности… в общем, отказал. А на другой день несчастный… повесился. Как потом выяснилось, его отец, действительно, умер как раз накануне.

– Какая тяжёлая история… – прошептал Светозар.

– О, если бы она была такая одна! У нас, что ни день – кто-то из заключённых или умрёт от болезни, или покончит с собой, или рехнётся. В конце концов я почувствовал, что тоже медленно схожу с ума… Тогда-то и пришёл к выводу, что лучше покончить с собой. Вот только осуществить это намерение оказалось не так просто. Всё откладывал… А тут вчера привезли одного несчастного… Он так просил не запирать его в камеру, кричал, что не может находиться в замкнутом пространстве. Это такая болезнь… как её…

– Клаустрофобия?[9]

– Ну да. Но порядок есть порядок: его всё-таки заперли. А утром увидели… ну, в общем… он действительно помешался. По-настоящему. И я понял, что больше терпеть не могу. Наконец решился, выпил для храбрости, дождался, пока прохожие разойдутся, со всеми мысленно простился, помолился, влез на парапет – а тут как раз ты… Всё дело мне испортил.

– Не испортил, а исправил. Из твоей ситуации, как я вижу, есть два выхода. Первый – ты прощаешься с этой своей должностью и идёшь работать на завод. У нас в Первом токарно-фрезерном всегда не хватает людей, один станок и сейчас без работника.

– Но я же не умею…

– Ничего, научишься. Я научу. Буду на первых порах помогать. Три месяца, как ученик, будешь работать по четыре часа, это в смысле денег очень мало, едва хватит на жильё, на еду остаются крохи, но я покажу тебе одну сверхдешёвую столовку: там, если не брать мясных блюд, можно обедать буквально за гроши. Подыщем недорогую комнату… Жить здесь, у меня, не предлагаю – это может быть опасно… для тебя. Потом поймёшь, почему. А если не поймёшь – тоже не важно. Через три месяца, когда кончится срок ученичества, возьмёшь сверхурочные – зарплата поднимется до вполне сносной, правда, и уставать будешь сильно. Зато избавишься от тюрьмы… насовсем.

– Ох, это было бы здорово. Правда, отец меня не простит. Он говорит, что я – единственный, кому он полностью доверяет. Мечтает потом передать дело в мои руки. Выходит, я второй раз обману его ожидания: и живописцем не стал, и от тюремной карьеры отказался.

– Можно не отказываться… Если у тебя хватит сил изменить своё отношение к этой работе. Подумай вот о чём: ты заключённых жалеешь, стараешься, насколько возможно, облегчить их участь. Это очень благородное дело… хотя и тяжёлое для тебя самого.  Допустим, ты уйдёшь, на твоё место возьмут кого-то другого… даже, может быть, не очень злого, а просто равнодушного человека – и всем несчастным в тюрьме станет хуже. Получится, что ты их… не хочу говорить слова «предал» – скажу мягче: бросил на произвол судьбы.

– Ох… Ты хочешь сказать, что я должен там остаться? И в конце концов сойти с ума?

– Не сойдёшь. Если проникнешься важностью этой – не побоюсь пафосного слова – гуманной миссии. Больше того: эта миссия может стать не просто гуманной, а… даже героической.

– Каким это образом?

– Объясню, если ты дашь слово, что то, о чём сейчас будем говорить, сохранишь в глубокой тайне. От отца прежде всего… и вообще ото всех. Обещаешь? Или не начинать разговор?

– Обещаю.

– Так вот… Скажи, ты никогда не задумывался над тем, почему твоему отцу пришлось перестраивать под тюрьму бывший женский монастырь? Потому что в Республике Равных вообще не было тюрем.

– Как – не было?

– Ты же сам привёл слова Адульфа, что были только временные арестные камеры при судах. Даже это были скорее не камеры, а комнаты. Со всеми удобствами, без решёток на окнах, с радиоприёмником, с возможностью получать книги с воли или из библиотеки, с нормальным питанием, как у всех граждан на свободе. Задержанные находились там по нескольку дней, редко один-два месяца (если расследование их дела затягивалось); потом был суд, и, в зависимости от тяжести содеянного – приговор: за, скажем, хулиганство и что-то подобное – обязательные работы вроде уборки улиц или чистки общественных конюшен, с проживанием дома, в семье; за более серьёзные нарушения закона – высылка в отдалённую местность для занятий сельским трудом. За самые тяжкие преступления – измена Родине и приравненные к ней незаконная добыча и хранение золота – высшая мера: изгнание за границу. Правда, в исключительных случаях, когда такой изменник представлял особую опасность для общества, его могли изолировать, даже пожизненно, в поселении на острове Скалистом, откуда невозможно было убежать. Но там условия содержания были вполне приемлемыми, а в каменных мешках годами никто не сидел. Речь, понятно, не о периодах острой борьбы после Революции – тогда, конечно, непримиримых врагов приходилось и сажать, и даже казнить. Когда новый, справедливый строй ещё не утвердился окончательно, когда весы Истории колеблются – даже угрозой тюрьмы врага не испугаешь: он будет надеяться, что его сторонники победят и он скоро выйдет на свободу героем. Поэтому якобинцам пришлось изобрести гильотину. Но это уже другой разговор. А когда Республика Равных окрепла, когда угроза реставрации старых порядков, как все думали, осталась в прошлом – тогда появилась возможность обходиться без тюрем. И, кстати, преступлений тогда совершалось гораздо меньше, чем сейчас.

– Почему?

– Потому что не было частной собственности и было Равенство. Подавляющее большинство преступлений имеет в основе корыстный интерес, в том числе и убийства: из-за богатства, из-за наследства, из-за бизнеса – чтобы устранить конкурента, и так далее, и тому подобное. При Равенстве и высокой культуре населения – а без неё настоящее Равенство невозможно – бывают, конечно, рецидивы вроде стремления совершать хулиганские, оскорбляющие общество действия, бывают порывы ревности, жажда мести и подобное. Но по сравнению с корыстными преступлениями это – капля в море. Потому и тюрьмы там не нужны…

– Как это прекрасно! – вздохнул Виктор. – И как жаль, что Республика Равных – в прошлом и уже не вернётся…

– Она не только в прошлом. Она и в будущем. Она вернётся. Но не сама собой. За неё нужно бороться. И уже сейчас есть люди, готовые на такую борьбу. Вот они-то в скором времени могут стать обитателями вашей тюрьмы. Им в первую очередь нужна будет помощь надзирателя-гуманиста, вроде тебя. А если бы этот гуманист был ещё и их товарищем-единомышленником…

– Постой! Я тебя понял…

– Ты бы в этом случае обрёл и цель, и смысл жизни. А значит, сама служба перестала бы для тебя быть такой гадкой и никчёмной. У тебя есть уникальная возможность – такой нет больше ни у кого – сделать очень много для будущей Революции.  Работать в тюрьме ради того, чтобы тюрем больше не было…

– О! Какая прекрасная идея! Да, тогда мрак рассеется.  Тогда буду знать, ради чего… Да, я согласен. Конечно, согласен! Только объясни, что к чему…

– Такая миссия очень опасна, ты понимаешь это? Сейчас складывается революционная организация. Ты вступишь в неё, но останешься сугубо засекреченным агентом. Общаться будешь только со мной или ещё с одним товарищем на случай моего… отсутствия. Мы сделаем всё, чтобы даже самые доверенные – кроме одного-двух человек – ничего конкретного о тебе не знали. И всё-таки провал полностью исключить нельзя. А если тебя разгадают – боюсь, отношение к тебе будет даже хуже, чем к другим революционерам: тебя защитники нынешнего порядка будут считать предателем и мстить с особой жестокостью. Это надо иметь в виду. И твой отец может пострадать – лишиться своей должности. Обдумай всё хорошенько, прежде чем соглашаться.

Виктор глубоко задумался. Светозар не торопил его, отпивая маленькими глоточками пустой чай.

– Ты, значит, тоже во всём будешь участвовать? – спросил Виктор. – Собственно, это и так понятно. И мы опять станем друзьями?

– Да.

– А как часто мы будем видеться? И где?

– Часто видеться – опасно, на это рассчитывать нельзя. Но будешь периодически встречаться – со мной или другим товарищем. Предусмотрим возможность срочного оповещения на непредвиденный случай. Это всё надо ещё детально продумать. Сейчас важно твоё принципиальное согласие. И договорённость о следующей встрече.

– Принципиальное согласие… Да. Работу на Заводе я не потяну: знаешь мой характер – мне трудно привыкать к большим коллективам людей. И с отцом порвать радикально я сейчас не готов. И уж больно привлекательна эта идея – работать в тюрьме, чтобы вернулось общество, в котором не будет тюрем… Сверхкрасиво и сверхгуманно. Да, это даёт смысл жизни. Самый высокий смысл. И ещё… у меня будут друзья. Ты прежде всего. Пусть и редко встречаться, но буду знать, что ты у меня есть… И другие… Я буду знать, что у меня есть товарищи, с которыми делаем общее дело. Пусть даже они не знают меня, а я не знаю их, но они – есть! Я не один. Да, это стоит того, чтобы идти на риск. Даже на самый большой риск. Я сознательно и добровольно даю своё согласие на участие в революционной организации. И отказываюсь от мысли о самоубийстве.

– Я рад. Спасибо, товарищ Вики…

На другой день в обеденный перерыв Светозар затащил Максимилиана в свой «кабинет для тайных встреч» – то есть в бывшую читальню бывшего заводского клуба – и рассказал ему всё, что узнал о трагедии его друга Альберта. Оба встали, почтив память погибшего минутой молчания. Потом сели, и ещё долго продолжали молчать.

– Ужасно, – сказал, наконец, Максимилиан. – Какой был человек! Я же говорил тебе – он в том злосчастном июле шёл со мной выручать Фредерика из рук одураченных идиотов.

– Да, помню. А кто ещё вместе с тобой участвовал в этой спасательной операции? Вас ведь было человек десять. Кто из них ещё сейчас работает на заводе?

– Это надо подумать. Дядя Генрих… Франтишек – он вскоре потом погиб… А из тех, кто жив и продолжает работать, кроме Генриха первый, кто приходит на ум – Даниэль из Кузнечного. Отличный парень, был учеником твоего отца, до сих пор вспоминает его с любовью.

– А Республику Равных?

– Тоже. Правда, особо распинаться о политике он не любит. Он вообще не любитель поговорить, всё больше молчит. Но я знаю – думает так же, как мы. Кстати, давно хотел тебя с ним познакомить.

– Приведи его сюда завтра в это же время. Если, конечно, уверен, что он надёжный человек: сам понимаешь, это место провалить нельзя.

– Уверен. Приведу.

Привёл. Даниэля Светозар встречал раньше, но общаться не приходилось. Даня был очень замкнутый, немного угрюмый человек, а что неразговорчивый – это мало сказать: другого такого молчуна на всём заводе было не найти. Его так и прозвали товарищи по цеху – Данька-нелюдим. Всю жизнь прожил с матерью, теперь она умерла, он остался совсем один. Возможно, его «нелюдимость» была связана с чересчур критичным отношением к собственной внешности. В ней не было ничего отталкивающего, но из-за ранней лысины – наполовину облысел к 35 годам – он решил проблему радикально: стал брить голову наголо, и от этого небольшой природный недостаток – немного оттопыренные уши – сразу бросался в глаза, что при первой встрече невольно взывало улыбку у новых знакомых. Но стоило присмотреться внимательнее – и в небольших серых глазах можно было увидеть недюжинный ум и отвагу, в жёстких линиях носогубной, подбородка и рта – уверенность и твёрдость. Светозар присмотрелся внимательно и всё это увидел, а по скупым, часто односложным ответам, по кратким, но очень конкретным и чётким вопросам понял, что имеет дело с человеком серьёзным, не любящим красивых слов, но способным на решительные поступки – о чём, кстати, свидетельствовали факты, сообщённые ему ранее Максом: молчун Даниэль не раз спорил с начальством, весьма убедительно отстаивая интересы своих товарищей по цеху, и почти всегда добивался желаемого результата. Идею создания тайной революционной организации для борьбы за возрождение Республики Равных он сразу без колебаний поддержал, сказал, что сам готов участвовать с полной мерой риска. «Мама умерла, – сказал он со вздохом. – Больше меня терять некому».

В ближайшую, после этого разговора, субботу, Светозар и Эдвард вносили дополнения в хранящийся в Эдвардовом тайнике список о четырёх колонках. Дополнения – что важно – касались именно первого столбца, где стояли имена тех, кто готов на всё и пойдёт до конца.

– Ну вот, это уже на что-то похоже, – с удовлетворением отметил Светозар. – Теперь, кроме нас с Максимилианом и Конрада, здесь Артур, Патрик, Даниэль и ещё один товарищ, которого обозначим буквой «икс».

– Почему такая особая секретность? – спросил Эдвард.

– Это – наш человек в Центральной тюрьме. С ним буду встречаться только я, а позднее, наверное, подключим ещё кого-то, но не вас. Вам сообщу, как с ним связаться, если мы оба – и я, и второй контактёр – выйдем из строя. Вам надо знать… на всякий случай. Но вы сами на встречу с ним не должны идти, подберите  другого товарища из самых надёжных.

– Кстати, меня ты должен перетащить из второго столбца в первый, – заметил Эдвард.

– К сожалению, да, хотя вами, Учитель, в принципе нельзя рисковать. Но, увы: как ни важно было бы перестраховаться, оберегая вас и Библиотеку, но без вашего активного участия ничего не получится.

– Как считаешь, первый этап закончен? Ядро, вокруг которого будем строить организацию, сформировано? Можно провести первое собрание?

– Нет, мне кажется, рано. Надо бы написать Программу и Устав. Программа – вам, Устав – мне. Это потребует некоторого времени. А во-вторых – кое-кого ещё не хватает.

– Семь человек, не считая этого «икса» – для начала вполне достаточно.

– В смысле количества – да. Но из них рабочих всего трое – Макс, Дан и я… Да и я-то – рабочий наполовину. Получается перекос в пользу интеллигенции. А рабочие – наша основная сила, значит, и в управляющем органе они должны преобладать. Так было в Республике Равных. Так должно быть и у нас. Это надо закрепить в Уставе.

– Не перебарщиваешь?

– Нет.

– Ну-ну. Ладно. Значит, надо найти ещё одного-двух рабочих, чтобы твоя душа было спокойна. Слушай, а может, всё-таки Роланд? Не представляю, как ты будешь что-то серьёзное от него скрывать…

– Роланд – нет. Кстати, у него только что родился сынишка. Неделю назад. Почти пять кило. Нет, Ролику никак нельзя рисковать…

– Ну, что ж… Нельзя – так нельзя. Теперь что – музыка?

– Да, если вы не устали.

– Сейчас запру список в тумбочку и пойдём в мою квартиру. Кстати, что-то Стелла давно ко мне не заглядывает. Если не ошибаюсь, месяца три. Ты не в курсе, почему? Помнится, ты хотел предпринять какие-то шаги, чтобы обезопасить своих родных… В смысле, порвать с ними отношения. Ты осуществил это намерение?

– Пока нет. Всё откладываю: силы воли оказалось недостаточно. Это же очень больно…  Но в ближайшее время – осуществлю. А Стеллу я тоже не видел с мая: она тогда сильно переболела, и родители отправили её в деревню поправлять здоровье. Но скоро она должна вернуться – наступает осень. Вот увижу её ещё раз – и… решусь.

– Подумай всё-таки хорошенько, прежде чем жечь мосты.

– Уже подумал. Сердце разрывается. Но другого выхода нет.

Глава 10. «Так надо».

Да, в необходимости порвать с семьёй Элизы, причём – громко, публично (пусть все соседи знают, какой он неблагодарный свин, и сочувствуют обиженным родственникам), чтобы в дальнейшем, когда он станет в глазах властей «политическим преступником», и за ним начнётся охота, преследование не коснулось его самых близких и дорогих – в необходимости такого шага Светозар был совершенно убеждён. Однако осуществить его на деле оказалось очень сложно. Ещё весной он начал подготовку к такому повороту – сократил сначала количество визитов к родным до одного раза в неделю (по воскресеньям), потом – продолжительность этих визитов: если в первый месяц после переезда общался с ними чуть не полдня, то к маю уже ограничивался часом, а то и вообще забегал на несколько минут и смывался под предлогом неотложных дел. Правду сказать, даже эти минуты были ему тяжелы: он смотрел на дорогие лица и думал о том, что в ближайшее время ему предстоит… В начале мая, однако, произошло событие, резко нарушившее его планы: Стелла, попав под проливной и ещё холодный дождь, простудилась и заболела. Вообще-то она отличалась отменным здоровьем и болела редко, и в тот раз, позабыв дома зонт и вымокнув до нитки, не поспешила домой переодеваться, а ещё час бегала по улицам, заканчивая неотложные дела: понадеялась на свой крепкий организм. А организм взял и отомстил. К счастью, до пневмонии не дошло, но бронхит получился сильный и длительный. Светозар страшно переволновался, он позабыл все свои прежние установки и каждый день после заводской смены мчался к сестре, сидел возле неё часами, рассказывал интересные новости, читал ей вслух – чтобы она не утомлялась, а когда стала поправляться – играл с ней в шахматы. Они и раньше были очень близки – как «духовные близнецы», по словам Стеллы, а за три с лишним недели её болезни сблизились ещё больше, стали «как один двойной человек», – опять же по выражению девочки. В последних числах мая, когда Стелла перестала кашлять, на семейном совете решено было отправить её на лето для окончательной поправки в деревню, где жили её дедушка и бабушка – родители Иоганна. Дети туда и прежде иногда ездили; однажды, ещё в раннем детстве, там побывал и Светозар, и воспоминания у него остались самые приятные.

– Да, там хорошо, только тебя, Светлячок, там не будет, – вздыхала Стелла, упаковывая свой чемодан (кроме чемодана, поездки в деревню ожидала огромная корзина с нитками, коклюшками[10] и всем, что ещё нужно для рукоделия, а также две больших связки отобранных для сестры Светозаром книг). – Может, хоть разок за лето всё-таки вырвешься из города хоть на недельку, навестишь? На один день ехать нет смысла: только добрался туда – и через пару часов надо будет ехать обратно.

– На несколько дней почти наверняка не получится, – отвечал Светозар. – Но ты не огорчайся, Звёздочка: лето всегда пролетает очень быстро. И мы ведь будем переписываться.

– Обязательно. Тебе на какой адрес писать – на мамин, или где ты сейчас живёшь?

– Пиши на Главный Почтамт до востребования.

– Я бы писала тебе каждый день, но из деревни почта уходит всего один раз в неделю…

– А ты и пиши каждый день – что у тебя нового, какие цветы вырастила, какие книги прочла, о чём думаешь… А с почтой раз в неделю отправляй всё в одном конверте. Он будет такой хороший, толстый, письма интересные, длинные.

– А ты будешь отвечать на каждое?

– Обязательно. Только длинных не обещаю. А потом наступит сентябрь, и мы опять будем вместе.

И вот сентябрь наступил. Он был отмечен двумя событиями: возвращением Стеллы и появлением на свет Гансика – маленького Иоганна, сына Марты и Роланда. Счастливый отец в обеденный перерыв забежал в Первый токарно-фрезерный цех, чтобы сообщить брату замечательную новость.

– …Он такой чудесный – весь пухленький, ручки-ножки в перевязочках[11]. Похож больше на Марту, головка в золотистых кудряшках. Но глаза – мои, и нос тоже. Заходи посмотреть. А то ты что-то давно у нас не был. Как Стелла уехала – стал пропускать воскресные встречи. Мама по тебе скучает: всё вздыхает, что «младшенький» почти месяц не появлялся.

– Зайду обязательно. А малыша подержать дадите?

– Как иначе – ты ведь будущий крёстный отец.

– Ох, нет… Прости, Ролик, но от этой чести я вынужден отказаться. Только не обижайся: во-первых, я атеист, причём последовательный. А во-вторых – у крёстного отца большие обязанности перед крестником. Это, с одной стороны, хорошо – дополнительная опора ребёнку в жизни, но я – особый случай. Сам не знаю, как повернётся завтра моя судьба. Возможно, придётся уехать – далеко и надолго… Но пока здесь – сделаю для маленького всё что смогу.

Роланд внимательно посмотрел на брата:

– Уехать – когда, куда и почему?

– Я же говорю – ещё сам не знаю. У меня особый жизненный путь, и будущее пока в тумане. Пожалуйста, не спрашивай о подробностях.

– Не буду. Хотя это странно… и как-то тревожно. Ну да ладно. Раз так – приглашу в крёстные Зигфрида.

– Ты действительно уверен, что малыша надо крестить? Ты же атеист…

– Я атеист, это точно, и Марту уже перевоспитал в этом духе. Но регистрация гражданского состояния отдана полностью на откуп церкви, так что тут никуда не денешься. Притом родители Марты и наш отец очень хотят, чтобы внука крестили. Ну да ладно – малыш крепенький, его физическому здоровью эта процедура не повредит… и духовному тоже: воспитаю его как надо. А ты когда к нам зайдёшь? Сегодня? Завтра?

– А Стелла уже приехала? Она писала, что будет на этой неделе.

– Нет ещё. Телеграфировала, чтобы встречали в субботу.

– Вот в субботу вечером я к вам и приду.

Светозар не утерпел – прибежал к родным ещё раньше, чем Роланд вернулся с работы. Его встретили радостно: Элиза, конечно, расцеловала, Марта вынесла показать и, действительно, дала подержать свёрток в голубом одеяльце, из которого высовывалась кругленькая красная рожица. Светозар взял его так нежно, что малыш даже не проснулся. Полюбовался, походил с ним по комнате, с трепетом ощущая трогательное тепло маленького тельца, отдал Гансика матери, сел в уголке гостиной, наблюдая, как Элиза привычно накрывает на стол для ужина. Спросил, где Стелла – оказалось, поехавшие за ней Иоганн и Зигфрид ещё не вернулись с вокзала. Пришёл с завода Роланд, обрадовался, увидев гостя. Элиза хотела начать кормить сыновей ужином, но оба отказались, решили ждать возвращения отсутствующих. Светозар предложил брату сыграть пока в шахматы, но тот покачал головой:

– Нет смысла: заранее известно, что ты всё равно выиграешь.

– А хочешь – в шашки-уголки? Я недавно про эту игру узнал, и мне она понравилась. По сравнению с шахматами и обычными шашками, очень лёгкая и, главное, гуманная: никто никого не ест, просто шашки бегут наперегонки и играют в чехарду.  Давай-ка попробуем.

Попробовали и получили удовольствие. Доигрывали третью партию, когда в коридоре послышались голоса, двери распахнулись, и вошли сначала Зигфрид со связками книг в одной руке и корзиной с кружевами – плодами сестринских трудов за лето – в другой, затем Иоганн с двумя корзинами, полными овощей и фруктов из родительского сада-огорода, а за ними… кто это? Неужели Стелла? Она – и, кажется, не она… За три месяца совершилось обыкновенное и закономерное чудо: шестнадцатилетний ещё-подросток превратился в очаровательную девушку. Уезжая, она была как бы закрытым бутоном, теперь цветок раскрылся во всей красе. В лице было сходство с матерью – и… Светозар подумал: Сикстинская мадонна в ранней юности… Наш герой был потрясён, у него захватило дыхание – он никогда не представлял себе сестру такой. Он не сформулировал, не назвал настоящим словом то чувство, в которое трансформировалась в тот момент его детская братская любовь-дружба, но без мысли понимал, чувствовал, что больше всего на свете хочет просто быть рядом с ней, смотреть, не отрываясь, в это светлое лицо, в ясные голубые глаза, слышать её голос, обмениваться мыслями, взглядами, улыбками, держать её за руку… Стелла обняла и поцеловала мать и Роланда, подошла к Светозару – он вдруг растерялся и словно оцепенел, не смог даже ответить на её поцелуй. Она посмотрела на него с удивлением:

– Светик, что с тобой? Ты мне не рад?

– Очень рад. Я так тебя ждал… Но сейчас, прости… Мне надо торопиться. Срочные дела.

К огромному огорчению Стеллы и Элизы, он не стал даже ужинать со всеми, распрощался и убежал. На улице прохладный ветер и начавшийся мелкий осенний дождь помогли ему привести свои мысли в порядок, и он с ужасом осознал истину. «Это – любовь. Настоящая, не детская. Всё бы отдал, чтобы только быть с ней постоянно. Где-то Шелли писал, что любовь – это всеохватывающая жажда общения… Да, так оно и есть. И ведь мы могли бы пожениться… Наш брак не был бы инцестом: у нас разные родители, нет общей крови. Но… как же тогда моё Дело? Я же решил, я поклялся – все силы отдать только ему. Любовь и прочее личное – после революции. Это я так решил, но не она. Революция будет не завтра, могут пройти годы. Захочет ли ждать? Или выйдет замуж… за Зигфрида или ещё кого-нибудь? Она ведь на меня смотрит просто как на брата. «Духовный близнец». Притом я – «малыш-коротыш». Сейчас, кажется, сравнялся с ней ростом, но, если наденет каблуки… Ну и ладно – это даже к лучшему. Неужели я соглашусь подвергнуть её смертельной опасности, что неизбежно, если бы она захотела разделить мою судьбу? Нет, ни за что. Пусть живёт и будет счастлива… Хотя бы и не со мной. Пусть моя Звёздочка светит другому – лишь бы светила. Мне нельзя больше с ней видеться.  Надо выполнить то, что решил. Разорвать со всеми ними. И чем скорее – тем лучше».

Две недели после этого Светозар в семье не появлялся. Роланд забегал к нему в цех несколько раз, попрекал – мол, его все ждут, Стелла обижается; он отговаривался то занятостью, то нездоровьем (последняя отговорка была опасной, поскольку могла спровоцировать визит «милых дам» в неурочное время, поэтому он больше ссылался на разные неотложные дела). Наконец, уже в первых числах октября, Роланд предъявил брату ультиматум: в ближайшее воскресенье – крестины, планируется сбор всех родных и друзей, в том числе и соседей, и будет странно, если Светозар проигнорирует такое событие. «В церковь не ходи, раз ты такой принципиальный, но к праздничному обеду явиться изволь. Иначе все разобидятся всерьёз». – «Вот и хорошо, – подумал про себя Светозар, – это будет наименее болезненный вариант разрыва». Потом засомневался: нет, чтобы отвести от близких беду, этого, наверное, недостаточно, нужен громкий скандал. Вот как раз для него момент удобный: будет много свидетелей – не только родственники, но и знакомые, соседи. Нельзя его упустить. Надо наконец решиться. Пора.

Утром в воскресенье он надел свой праздничный костюм, не без удовольствия отметив, что рукава и брюки стали на палец коротковаты – к счастью, имеется большая подшивка, есть что отпускать. Поручить Элизе это будет уже нельзя. Надо попробовать договориться с Виолеттой… Впрочем, к сегодняшнему событию уже не успеть, а когда в следующий раз придётся этот костюм надевать… Скорее всего, нескоро, возможно, отпустить из подвёрнутого надо будет побольше, чем требуется сейчас… Положил в конверт деньги: подарок новорожденному племяннику (накопил специально для этой цели). И – отправился в гости. Когда пришёл, церковное действо было уже окончено, все сидели за столом. Светозар отдал конверт Роланду, букет цветов – Марте, сам устроился поближе к входной двери, быстро оглядел собравшихся. Марта и Роланд на другом конце стола, и Звёздочка рядом с ними. Это хорошо. Элиза и Иоганн празднично одеты, Зигфрид в раззолоченном мундире. Мишель и Антония – ну, конечно: старые друзья. Перед ними срамиться неприятно, но ничего не поделаешь. Ещё четверо, лица знакомые – соседи… Да, огласка обеспечена. Придвинул к себе поближе графинчик с яблочным соком, налил полный бокал – запивать поздравительные тосты. Элиза передала ему тарелку с его любимым овощным рагу – тушёные баклажаны, кабачки, перец и так далее. Аромат изумительный, но, увы – сейчас еда не полезет в горло: в горле прыгает сердце. Опустил глаза – якобы смотрит в тарелку – а сам сквозь ресницы стал смотреть на Стеллу. Как она хороша. И весела. Тоже смотрит на него, улыбается. Не ждёт плохого сюрприза, бедняжка…

Один за другим участники праздничного действия вставали, поздравляли родителей, желали малышу счастья – прямо как в сказке о «Спящей красавице». Светозар молчал – всё никак не мог собраться с духом. Наконец Зигфрид, сидевший рядом с ним, ткнул его локтем в бок, прошептал:

– Ну, что воды в рот набрал? Все уже поздравили, сейчас по второму кругу пойдём. Ты один остался.

– Да-да, – пробормотал Светозар, – я сейчас…

Встал, поднял бокал с соком.

– Дорогие Марта и Роланд, поздравляю вас от всего сердца. Ребёнок – это огромное счастье. Тётя Элиза и дядя Иоганн, брат Зигфрид – вы, конечно, тоже счастливы. Пусть новый член семьи всегда вам всем доставляет только счастливые минуты… Желаю маленькому Иоганну расти здоровым, сильным и умным; а что он будет добрым и честным – не сомневаюсь: в такой семье нельзя быть другим. Желаю маленькому выучиться, выбрать интересную специальность. Быть во всём счастливым – в работе, в дружбе, в любви. И… – через силу улыбнулся (надо добавить немного юмора), – в общем, желаю всего, чего вы все для него хотите, в десятикратном размере – вот какой я хитрый…

Подействовало: все засмеялись. Сдвинули бокалы, выпили. Зигфрид дёрнул Светозара за полу:

– Что стоишь – ты ведь уже всё сказал.

– Нет, не всё… То есть про ребёнка – всё, но… Послушайте, я сегодня пришёл не только ради крестин. Я пришел сказать… Что я сюда пришёл… в последний раз.

Смех и разговоры замолкли, бокалы и вилки перестали звенеть. Повисло гробовое молчание.

– То есть как? – недоумённо переспросила Элиза.

– Так… Детство кончилось. Наши дороги расходятся. Я благодарен всем… Тёте Элизе прежде всего и дяде Иоганну… За то, что вырастили, воспитали меня. И братьям, сестричке… Я вас никогда не забуду. Но у меня другой путь. Я сам – другой. Вы – простые хорошие люди, но я… – в горле пересохло, – я… не ваш. Я особенный. И больше не могу с вами…

– Ах ты щенок неблагодарный! – взревел Иоганн.

Родные потрясены. На лицах Стеллы и Элизы – глубокое изумление. Роланд побагровел – подавился тем, что жевал, и Марта, сама чуть не плача, стучит кулачком мужу по спине. Антония горестно всплеснула руками. Другие соседи с любопытством ждут, что будет дальше. Зигфрид с гримасой ненависти ухватил Светозара за шиворот.

– Особенный? Вот как? Мы недостойны тебя, негодяй? Зазнайка несчастный? Вот я тебя сейчас…

– Не надо, отпусти его! – в один голос вскрикнули Стелла и Элиза.

Светозар выпрямился, поправил одежду, наклонил голову в знак прощания и вышел за дверь. Скандал удался.

Он быстро шел, почти бежал по улице и… плакал. Да, теперь можно, никто из родных не увидит, не поймёт, как на самом деле ему тяжело.  Подбегая к своему дому, наткнулся на Виолетту – она чуть не выронила сумку из рук: «Что с вами? Вам плохо?» – «Ничего, всё в порядке…» Взбежал по лестнице, отпер дверь, как был, в праздничном костюме и ботинках, бросился на постель, зарылся лицом в подушку. «Всё кончено». Слёз больше не было. Но как больно душе – хоть кричи. Да, от острой душевной муки тоже хочется кричать, как и от физической. И тоже – нельзя…

Сколько так пролежал, в полной прострации, он не знал. Опомнился, когда ласковые руки погладили его по голове. Испугался: «Неужели Виолетта?» – приподнялся…

– Тётя Элиза! Ты – не поверила?

– Ну, конечно. Если бы ты видел своё лицо в тот момент, когда с нами прощался… Маска страдания. Надо быть слепым, чтобы не понять…

Она села рядом с ним на край сундука, он со вздохом огромного облегчения уткнулся носом ей в колени и замер. Слёзы опять полились из глаз – но это были уже другие слёзы. Элиза продолжала, тихо вздыхая, гладить его пушистые волосы. Наконец он справился с собой, приподнялся, сел рядом с ней, опустив голову, не решаясь ещё взглянуть в родные карие глаза.

– А теперь объясни, в чём дело.

– В том, что… У меня действительно другой путь. Но это не путь успеха. Это путь борьбы. У меня и моих товарищей. Мы пока собираем силы. Не высовываемся. Пока – относительно безопасно. Если случайно не ошибёмся, не доверимся провокатору. Надеюсь, этого не произойдёт: я предельно осторожен… Да, пока собираем людей – кроме такой ошибки, другой опасности нет. Но когда придёт время активных действий… А это может быть уже скоро… Я стану для властей политическим преступником. Тогда возможно всякое: подполье, арест, тюрьма, каторга… смертная казнь. Не могу допустить, чтобы беда задела и нашу семью. Поэтому необходим полный разрыв отношений. Пусть все знают, что я – неблагодарный щенок, свинтус, негодяй… И между мной и всеми вами больше нет ничего общего. Лишь бы ваших не накрыла беда. И вот ещё… Роланд и Стелла – нельзя, чтобы они пошли за мной. Нельзя, чтобы и их ждала та же участь. Пусть лучше считают меня подлецом. Поэтому то, что я сейчас тебе говорю, сохрани в глубокой тайне.

Теперь из глаз Элизы тоже закапало.

– Бедный мой мальчик… Сыночек мой любимый… Неужели нельзя иначе? Неужели ты обязательно должен…

– Обязательно. Я дал клятву: отцу, маме Елене… Ленсталю, всем героям Апрельской революции, всем, кто отдал свои жизни, защищая Республику Равных… Я поклялся, что тоже сделаю всё, что могу, чтобы она воскресла. В этом главный смысл моей жизни. Пойми и прости.

– Что говорить о прощении – ты ни в чём передо мной не виноват. Жаль Ролика и Стеллу, особенно дочь – она не сможет жить без тебя. Ты же для неё – «духовный близнец», второе «я». Она не смирится с потерей.

– Надо её убедить. Иначе…

– Да я поняла… А я так мечтала, что в будущем вы поженитесь – у вас же нет ни капли общей крови. И ты любишь её… не только по-братски.

– Ты заметила? Давно?

– Давно.

– А я понял только теперь, когда она вернулась из деревни. Отдал бы половину жизни, чтобы вторую половину быть постоянно с ней. Но – не судьба. Впрочем, она-то меня иной, небратской любовью вряд ли полюбит – я же малыш-коротыш.

– Глупости, она этого даже не замечает. Ей важно другое – духовная близость прежде всего. Не знаю, проснулось ли её сердечко – она мне ещё ничего не говорила – но судя по тому, как она на тебя смотрит… Я думала, через год-два…

– Только после революции. Если доживу. И если она во время нашей разлуки не полюбит другого.

– Ох ты, горе какое… Слушай, сынок, я вот что придумала: да, Ролика и Стеллу попытаемся уберечь. Но меня-то уж ты прими в свою организацию, ладно? Я тоже хочу, чтобы вернулась Республика Равных, и я не такая трусиха, как кажется.

– Что ты говоришь! Трусиха! Думаешь, я забыл, что ты пришла выхаживать моих родителей, когда все думали, что они больны смертельно опасной и заразной болезнью? Такое беззаветное мужество… Мне до него не подняться. Но сейчас тебе ни в коем случае нельзя рисковать. Во-первых, потому, что у тебя здоровье не то, что прежде – знаю, в последнее время побаливает сердце…

– Ну, немного. Сильных приступов пока не было.

– И не надо, чтобы они начались. А во-вторых… На тебе же держится вся семья. Если попадёшь в беду – всё домашнее хозяйство развалится. И, главное, мои братья, Стелла и дядя Иоганн тоже окажутся под подозрением. Случится как раз то, от чего я хотел всех вас уберечь… Нет уж, ты, пожалуйста, не подставляйся. И не показывай вида, что знаешь о том, о чём мы сейчас говорили. Когда наши – Зигфрид, дядя Иоганн, остальные – будут ругать меня за сегодняшний скандал – не защищай меня, не надо. Соглашайся с ними или просто молчи. И сюда, ко мне, приходить больше нельзя. Если встретимся случайно на улице – отвернись с оскорблённым видом.

– Ты со мной совсем не хочешь общаться?

– Хочу, но не имею права. Да, вот ещё что важно: пока ситуация для меня качественно не изменилась, я буду по-прежнему рисовать «Лампиридовы картинки». К счастью, пока никто не знает, кто такой Лампирид…

– Антония догадалась. Но она не болтушка.

– Я знаю. Предупреди её ещё раз, чтобы хранила тайну. За картинами можешь приходить к Эдварду, скажем, раз в неделю, в понедельник или вторник, главное, чтобы после воскресенья – в выходной я обычно заканчиваю недоделанные работы. Ну, всё… Давай прощаться.

– Да. Только прежде… Дай-ка я обниму тебя, и посидим так немного, как раньше, когда ты был маленький… Потом ведь неизвестно, когда придётся… Посидим, как перед дорогой. Тебе и впрямь дорога предстоит долгая…

Посидели. Поцеловались. Элиза тяжело вздохнула, встала, спустилась по лестнице и отправилась домой.

Разговор с Элизой пролил несколько капель бальзама на раненую душу Светозара. Но он понимал, что предстоит ещё объясняться с Роландом, а может быть, и со Стеллой. Им говорить правду нельзя. А врать он не очень умел и не любил, самые близкие при долгом разговоре наверняка уловили бы фальшивые нотки.  Чтобы избежать нежелательных визитов, он решил в ближайшие дни сразу после конца смены на заводе идти в библиотеку, в свою бывшую классную комнату (что и прежде делал очень часто). Работал там допоздна, домой возвращался не раньше полуночи (а это уже против обыкновения). Таким образом, от встречи с сестрой он себя, как будто, обезопасил. Но на завод ему ежедневно надо было ходить, и Роланду тоже, поэтому вероятность того, что брат попытается встретиться с ним для объяснений, была весьма велика. Так оно и получилось. На другой день после крестин и скандала, едва начался обеденный перерыв, в Первый токарно-фрезерный цех ввалился кареглазый богатырь, мрачный, как предгрозовое небо. Ожидавший такого явления Светозар собирался в этот день на обед не задерживаться, убежать ровно в одиннадцать, когда кончалось его рабочее время. Но, как на зло, Айвен поручил ему деталь особой сложности, которую надо было сделать срочно, и наш герой, хотя уже и считался виртуозом токарного дела, всё-таки не уложился в свой график и вынужден был немного задержаться. Остальные уже сели обедать, а он заканчивал работу. Роланд подошёл к его станку, сказал хмуро:

– Пойдём, выйдем. Поговорить надо.

– Здравствуй, Ролик, – Светозар вздохнул. – Ладно, я сейчас.

– Подожду тебя снаружи у дверей цеха.

Светозар остановил станок, снял маску, сказал Айвену, что скоро вернётся и обязательно доведёт деталь «до ума»; Лионель и Камилл, которым он ещё утром рассказал о происшествии во время крестин (надо было объяснить, почему глаза опухли от слёз) – оба друга понимающе переглянулись, и, когда юноша пошёл к дверям, двинулись вслед за ним.

– Это что? – удивился Роланд, увидев стразу троих. – Боишься без свиты?

– Он нас не звал, – ответил Лионель. – Мы сами знаем, что значит «Пойдём, выйдем».

– Чепуха. Я бить его не собирался, хотя он сумел так наплевать мне в душу, что стоило бы. Я хотел просто поговорить.

– Нет, Ролик, – ответил Светозар, – я вчера всё сказал, говорить больше не о чем. Я люблю тебя по-прежнему, как друга и брата, одного из самых дорогих мне людей. Но общаться как прежде мы больше не будем.

– Но почему, объясни?

– Не могу. Не спрашивай. Так надо.

– Но…

– Тебе же сказали: «Так надо». Понял? – внушительно произнёс Лионель. – Иди и не приставай к парню.

– А ты кто ещё такой, чтобы лезть не в своё дело?

– Я – его друг. И товарищ. Всё, Роланд, разговор окончен. Будь умницей – отвали.

– Ну, ладно, – пробормотал Роланд сквозь зубы. – Мы ещё встретимся.

Светозар, торопясь закончить недоделанную деталь, вернулся за свой станок, Лионель и Камилл – доедать обед, а Роланд пошёл к Максимилиану. Ему надо было выговориться.  Рассказал про вчерашнее происшествие – и про крестины, и как Светозар всех поверг в шок. Макс выслушал, сказал:

– Раз он так решил, значит, так надо. Для твоего же блага.

– И ты туда же! «Так надо!» А почему надо, хочу я знать?

– А он тебе не объяснил?

– Нет.

– Значит, тебе знать не надо.

– Тьфу!

Роланд понял, что спорить бесполезно, плюнул и настаивать не стал. Не стал он и подкарауливать Светозара после окончания его смены, чего тот опасался. Четыре следующих дня прошли без происшествий. А в субботу поздним вечером, в половине двенадцатого, усталый Светозар, возвращаясь домой, поднялся по длинной лестнице, отпер дверь своего жилища и, не успев зажечь свет, оказался схваченным большой сильной рукой. Его зажали поперёк туловища, и другая рука, тоже большая и сильная, весьма чувствительно приложилась к его мягкому месту пониже поясницы. От неожиданности он даже вскрикнул:

– Ой!  – и только тут вспомнил, что после переезда дал Роланду, как и Элизе, ключ от своего чердака. – Ролик, ты?

– Разумеется, я.

– Что ты делаешь?

– Шлёпаю, – пояснил Роланд, сопровождая слова действием.

– Зачем?

– Так надо.

– Не имеешь права!

– Имею – я старший брат. По-настоящему, за твои фокусы с тебя следовало бы снять штаны и выдрать ремешком как следует, но этого ты уж точно не простишь. А так… немного больно, немного обидно, но, в общем, ничего. Не обиднее, чем мне, из которого сделали дурака.

– Почему – дурака?

– Ну, как же! Очень родной, дорогой мне человек ни с того, ни с сего рвёт со мной отношения, а на вопрос «Почему?» отвечает: «Так надо!»

– Но отпусти уж меня…

– Ещё раз шлёпну – вот так! – и отпущу. Всё. Иди. Зажигай свет.

Светозар зажёг керосиновую лампу. Роланд уселся в продавленное кресло. Гнев его растаял – богатырь добродушно улыбался.

– Ну, посуди сам: я пытаюсь понять, что происходит, а мне вместо объяснения говорят: «Так надо!» – и этот твой рыжий Лионель тоже повторяет: «Так надо!» Иду к Максимилиану – долговязый надулся от важности и тоже не объясняет, почему «так надо», зато прибавляет: «Для твоего же (то есть для моего) блага!», давая понять, что он-то знает, почему «так надо», а мне знать не положено. Я только должен на слово верить, что у меня отняли нечто для меня очень ценное и важное – исключительно для моего блага… Да ты сядь, в ногах правды нет.

– Спасибо, после твоей экзекуции я лучше постою.

– Ну уж, какие мы нежные! Я тебя так осторожненько, можно сказать, погладил…

– Да только рука у тебя тяжёлая…

– Уж какая есть… Так что, Светик, объяснишь, наконец, в чём дело?

– Не могу. Потому что желаю тебе добра.

– Опять! Продолжаешь говорить загадками, думаешь, я не отгадаю? Я не такой тупой. Подозреваю, что ты ввязался в какое-то небезопасное дело и не хочешь, чтобы я об этом знал. Боишься навлечь на меня беду. Так? Или – не доверяешь?

– Доверяю как себе, но… Ты почти угадал, только что дело «небезопасное» – это мягко сказано. Смертельно опасное. Женатому человеку с грудным ребёнком ввязываться в него нельзя.

– Интересно, а кто дал тебе право за меня решать, чем я могу заниматься, а чем – нет?

– Право даёт мне моя любовь – к тебе, к Элизе и ко всем нашим. Я не могу допустить, чтобы вас коснулась беда. Свою ношу я буду нести один, ни с кем из родных делить её не намерен.

– Ах, так! Ты, стало быть, не считаешь меня равным себе?

– Как это – не считаю?

– Ты же рассуждаешь таким образом, будто ты – взрослый, а я – малое дитя, которому папаша может что-то разрешить или запретить по своей воле.

Светозар покраснел до ушей:

– Что ты, я так вовсе не думал!

– Не думал, а получилось именно это. Ладно, не хочешь говорить – я скажу, о чём догадался, а ты поправишь, если ошибусь. Сложилась конспиративная группа. Про имена не спрашиваю – пока. Верно?

– Складывается.

– Ты – организатор? Молчание – знак согласия. Хотите изменить мир?

– Нашу страну для начала.

– Цель? Свергнуть короля… вернее, Адульфа: король ведь ширма. Цель – революция? Да? По глазам вижу – угадал. Конечная цель – Республика Равных?

– Да.

– И хочешь лишить меня этого счастья – поучаствовать в таком деле?

– До счастья далеко: сначала будет много трудностей… опасностей… страданий…

– Участие в таком деле – само по себе счастье. Даёт большой смысл нашей маленькой жизни.

– Да. Но слишком велик риск.

– И ты решил, как эгоист: пусть чужие рискуют, а родственников побережём. Да? Ах ты, бессовестный! Меня тебе жалко, а Макса – нет? Я же понял, что он – «в деле» – говорю, такой весь из себя многозначительный. А, кстати, как Эдвард? Неужели ты решился на этот раз обойтись без него? Побледнел: я попал в яблочко. Он не только твой учитель – он твой второй отец, его ты не пожалел, а меня – жалеешь? Он достоин умереть за высшую цель, а я – нет? Дурачок ты мой маленький…

Светозар опустил голову: он вдруг вспомнил слова Эдварда о том, что «ради всеобщего счастья мы не имеем права щадить не только себя, но и тех, кого любим…» Роланд встал, обнял брата, крепко прижал к груди:

– Никому не уступлю своего права поучаствовать в великом деле. Я с тобой, малыш. Вместе – до конца.

Светозар тихо вздохнул: с грустью – и с облегчением. Если честно, в глубине души он был рад: он так привык во всём и всегда опираться на надёжное плечо старшего брата, что теперь, когда выяснилось, что Роланд будет для него не только другом и братом, как прежде, но и товарищем – от одной этой мысли у Светозара словно удвоились силы. Оставалась одна тревога и боль – Стелла. Светозар всё время думал о ней. Представлял себе её лицо, глаза. Больно было сознавать, что он больше не должен видеть сестру и – как поздно он понял это! – свою единственную на всю жизнь возлюбленную, – но ещё больнее была мысль, что она будет вспоминать о нём с горечью, что всё доброе и хорошее, что было прежде, для неё заслонит тот ужасный эпизод после крестин. В тот вечер, когда Роланд его отшлёпал, он, прощаясь с братом, спросил, как дела дома и что о нём говорят.

– Ну, отец и Зигфрид ворчат и ругаются, особенно Зик – всё повторяет: «Вот, вырастили неблагодарного…»

– А тётя Элиза?

– Молчит, смотрит грустными глазами… Вчера вот не выдержала: «Это вы неблагодарные! Да за его «Лампиридовы картинки» мы уже получили столько денег, что дважды окупили всё, что наша семья на него потратила. Сколько всего нового мы приобрели за последние годы! И одежду для всех, и посуду, и даже телевизор… в который ты, отец, сидишь, уткнувшись, все вечера…» – «Ну вот, давай, защищай своего любимчика…» проворчал Зигфрид. Она махнула рукой и отвернулась.

– А ты?

– Я промолчал. Я ведь понимал, что здесь с твоей стороны не гордость или зазнайство, а что-то другое…

– А… Стелла?

– Тоже молчит. Грустная такая… Плачет по ночам – утром глаза красные. Тяжело ей без тебя, вы ведь были так близки – словно одна душа на двоих.

– Мне тоже очень больно. Но уж ей-то ни в коем случае нельзя говорить правду. Ты же знаешь, какая она отчаянная. А тут такая романтика… Увлечётся, влезет в самое пекло. А тюрьма и каторга, сам понимаешь, не для женщин.

– Вот уж это точно.

– Так что, о чём сегодня узнал – ей ни слова.

– Сам понимаю. Только её жаль. И тебя тоже.

– Ничего не поделаешь… – вздохнул Светозар. – А скажи, Ролик, нет опасности, что она вдруг сюда заявится – вот как ты сегодня?

– Нет. У нас с ней один твой ключ на двоих. Если попросит у меня – скажу, что сгоряча выбросил. А главное… Понимаешь, она уже не прежний подросток-сорванец. Она стала девушкой. У неё девичья гордость. Условность, конечно, но так уж повелось – девушке за юношей бегать не пристало. В общем, пока она плачет… и думает. Что надумает – потом узнаем.

Это «потом» наступило через два с лишним месяца, в конце декабря.

Под Новый год традиционно давались балы – не только во дворце, для знати, но и в Оперном театре – для тех, кого теперь называли «средним классом»: служащих, техников, учёных, преподавателей Университета, военных, лавочников, врачей, адвокатов, журналистов, писателей, музыкантов. И семьи опытных, много зарабатывающих рабочих тоже туда допускали. Юная Стелла, которой недавно исполнилось 17 лет, впервые готовилась принять участие в таком бале. Ради этого случая Роланд и Зигфрид купили ей общий подарок – дорогие красивые туфли на модных высоких каблуках. Она была очень рада, поблагодарила братьев и, примеряя обновку, спросила:

– Вы, конечно, тоже придёте на бал?

– Разумеется, – улыбнулся Зигфрид. – Такое бывает раз в году.

– А Светозар?

– Вряд ли: он никогда не любил таких увеселений, – сказал Роланд.

– И какое нам до него дело? – вставил Зигфрид. – Мы же в ссоре.

– Ну, я-то с ним не ссорилась. И, честно говоря, скучаю.

– Уж не влюбилась ли ты в него? – Зигфрид посмотрел на неё с подозрением. – В этого малыша-коротыша? Да ты на голову выше его!

– На полголовы, и это когда я на каблуках. А если без них – мы сравняемся.

– Да он – слабак, – не унимался Зигфрид. – он даже на руки тебя поднять не сможет!

Стелла улыбнулась:

– И не надо: если потребуется, я сама его подниму.

Роланд засмеялся. Зигфрид закусил губу:

– Точно: влюбилась. Ещё бы – у него такие красивые глаза…

– Да, – серьёзно сказала девушка. – Глаза прекрасны. Но главное – у него светлая голова и потрясающе доброе сердце.

– Ты уже забыла, как он нам всем нахамил?

– Думаю, у него были причины. И ему самому было очень больно: не могу забыть его лицо, когда он всё это… излагал. Взгляд человека, который терпит смертную муку… Роланд, братик, пожалуйста, сходи к нему, уговори прийти на бал!

– Он откажется. И вообще – это напрасная затея. Лучше бы вам не встречаться.

– Я сама знаю, что для меня лучше, что хуже. Это будет мой первый бал, и я хочу, чтобы все родственники пришли меня поддержать.

– Ладно, попробую…

На другой день Роланд в обеденный перерыв зашёл в Первый токарно-фрезерный цех. Айвен, Лионель, Камилл и Стивен обедали за общим столом, Донат и Сесил в дальнем углу, жуя бутерброды, играли в карты. Светозар, закончив работу, приводил в порядок рабочее место – сгребал веником в совок металлические стружки. Поскольку наличествовали недобрые глаза и уши, надлежало соблюдать правила игры в ссору. Роланд сделал сердитое лицо:

– Выйдем на пару минут. Не бойся, бить не буду.

Светозар вздохнул.

– Здравствуй, всё-таки. Я сейчас.

Подмигнул тревожно обернувшемуся Лионелю – мол, не беспокойся, всё в порядке – и следом за Роландом вышел из цеха.

– Я – вот что, – сказал старший брат. – Завтра рождественский публичный бал в Оперном театре. Стелла очень просила тебя прийти.

– Ты же знаешь, у меня нет времени попусту развлекаться. И вообще я не танцую.

– А в детстве, помнится, танцевал. И очень хорошо танцевал.

– Да, пока не понял, что катастрофически отстаю в росте.

– Ничего катастрофического я не вижу. Немного ниже среднего, только и всего. Ты комплексуешь на пустом месте.

– Я не комплексую. Просто жить с таким ростом – нормально, а вот ходить на танцы – нет. И вообще это… – поискал подходящее слово: самое точное – «неконспиративно», но его лучше не произносить, – это в нынешней ситуации неправильно: я же со всеми в ссоре.

– Но Стелла очень просила. У неё это первый бал. Ты всегда был для неё самым близким из нас… кроме мамы… А может быть, и не кроме… Если откажешься – очень её огорчишь, испортишь ей весь праздник.

Светозар подумал минутку.

– Хорошо, приду. Постою в уголочке, на неё… и на всех вас посмотрю. Я ведь очень скучаю. А тут – удобный случай.

Большой зал театра сиял огнями, толпилась нарядная публика. Светозар прошёл в дальний угол, где было потемнее и не бросался в глаза его хотя и праздничный, но довольно поношенный костюм. Из этого убежища оглядел собравшихся. «Где же наши? Да, вот Иоганн и Элиза – принарядились как могли; Роланд тоже в воскресном костюме. Марты нет – верно, осталась с ребёнком. А Стелла? О, вот она! Какое прелестное розовое платье – скромное и изящное, совсем без украшений; наверняка сама сшила… И простая причёска на прямой пробор – точно, как у рафаэлевской мадонны. А туфли… Ничего себе! Как она только удерживается на таких каблуках… Вовремя я с ними поссорился – а то рядом с ней я выглядел бы несколько… забавно. А это кто в раззолоченном гвардейском мундире, с аксельбантами? Зигфрид! Ну, конечно. Вот он ей под пару: настоящий красавец, высокий, широкоплечий, как древнегреческий или скандинавский бог. Зря я всё-таки пришёл. Лучше бы сюда не соваться. Но, раз уж сунулся – постою за колонной, посмотрю на танцы. Раньше их сопровождала хорошая музыка – Штраус и не только. Может, и сегодня так будет. А если нет – сбежать всегда успею».

Зигфрид, улыбаясь, наклонился к Стелле:

– Ну что, сестричка, первый вальс, надеюсь, за мной?

– Не обещаю… – ответила она, оглядывая зал.

– Кого ищешь? Светика, что ли? Нет его здесь, наверняка не пришёл.

– Пришёл, вон там в углу, за колонной прячется, – шепнул сестре в другое ухо Роланд.

Заиграла торжественная музыка. Распорядитель вышел на середину зала и объявил, что, по традиции, прежде всего надо выбрать королеву бала из числа самых юных, для кого этот бал первый в жизни. Девушки выстроились у стены. Все они были разряжены, накрашены, увешены драгоценными украшениями, но ни одна не могла сравниться со Стеллой, которая в своём скромном наряде и без всякого макияжа затмевала их своей естественной светлой красотой. Распорядитель с венком алых роз в руке медленно шёл вдоль шеренги, останавливаясь на несколько секунд возле каждой из девушек, и публика приветствовала их аплодисментами. Когда он остановился возле Стеллы, разразился гром рукоплесканий. Распорядителю явно не понравилось, что симпатии большинства склоняются в сторону простой работницы, он пошёл дальше. Аплодисменты звучали гораздо более жидко. Дойдя до последней девицы и так ничего и не решив, он двинулся в обратный путь. И опять, когда дошёл до Стеллы, публика разразилась бурной овацией. Раздались возгласы: «Королева! Королева!». Делать нечего: пришлось распорядителю возложить венок на голову дочери простого пекаря.

– Королева открывает бал! – возвестил он. – Королева выбирает кавалера!

Тишина: все затаили дыхание. Юная королева в венке из роз идёт через весь зал, не глядя на подтянутых офицеров в блестящих мундирах, на штатских щёголей, она идёт в дальний конец зала, где прислонился к колонне, почти спрятался за неё невысокий худощавый юноша в скромном костюме. Подошла, улыбнулась:

– Ну что, Светлячок? Потанцуем?

– Но как же? Я ниже тебя ростом. Все будут смеяться…

Стелла сбросила с ножек нарядные туфли и встала перед ним босая:

– А вот так мы вровень!

Зал ахнул. Но выбор сделан: оркестр заиграл, королева-босоножка и хрупкий юноша закружились в вальсе. Юная пара была так красива, и танцевали они так изящно, так легко и грациозно, что первое время никто больше не присоединялся к ним, все только любовались. Потом в круг стали выходить другие пары.

– Давай сбежим отсюда, – шепнула Стелла. – Мои зимние ботинки – без каблуков…

Они сбежали: бал остался без королевы. Когда это обнаружилось, Зигфрид пришёл в ярость:

– Девчонка нас опозорила!

– Полно, – смеясь, сказал Роланд и подобрал забытые сестрой туфли. – Она выбрала правильно: лучше нашего Светика нет человека не свете.

А Светозар и Стелла шли, взявшись за руки, по ночному городу.

– Почему ты порвал с нами? – спросила девушка. – Ты ведь этого не хотел: у тебя, когда с нами прощался, были такие глаза…

– Не хотел. Но так надо. Не спрашивай: ответить я не могу. Сегодня я выполнил твою просьбу, но больше не зови меня: видеться нам нельзя.

– Но почему? Мне это очень больно.

– Мне, может быть, ещё больнее. Но так надо.

– Опять! Нет, я не успокоюсь, пока не узнаю причину. Объясни, или… или я не знаю, что сделаю.

– Нам нельзя видеться, потому что я могу навлечь на тебя… и на всех вас беду. Всё. Больше не скажу ни слова.

– Ладно. Тогда ответь на другой вопрос. Скажи, Светлячок, ты ведь любишь меня?

– Конечно. Я твой брат, твой духовный близнец.

– Я имею в виду… Ты любишь меня… не как брат? По-другому? Только говори правду.

Долгая пауза.

– Почему молчишь? Боишься сказать?

– Не могу.

– А я – могу. В деревне, в разлуке с тобой я поняла, что люблю тебя… не только как брата. Как возлюбленного. Больше того – я просто не могу без тебя жить. Я так рвалась сюда, так ждала встречи, а ты… Ты любишь другую?

– Нет.

– Ты не любишь вообще никого?

Пауза.

– Да ответь же наконец! Ведь я открыла перед тобой своё сердце!

– О, Звёздочка, милая… Да, я люблю тебя не только как брат. Люблю больше жизни. Но… вместе нам быть нельзя. Прими это и не спрашивай, почему. Никакой другой возлюбленной у меня никогда не будет, в этом клянусь. Но соединиться мы не можем. Так надо.

– О мой Светик! Но почему?

Светозар остановился, взял Стеллу за обе руки.

– Я не твой. И не свой. Больше всего на свете я хотел бы сейчас поцеловать тебя и сказать, что ты станешь моей женой. Но – не могу. Я не принадлежу себе. У меня есть цель. Я поклялся, я должен… Нет, здесь не место для таких объяснений.

– Вот как? А где место?.. Впрочем, кажется, я поняла…

Она огляделась:

– Посмотри, мы недалеко от твоего дома. Я устала и хочу пить. Пригласи меня ненадолго…

– Но…

– Неужели ты откажешь сестре в стакане воды?

Он тяжело вздохнул: делать нечего.

– Хорошо, пойдём.

Он опять нарушил правило: зажёг керосинку и стал кипятить чайник. Затопил печку. Заслонил этажерками окно. Стелла уселась в кресло и ждала, когда он закончит все эти хлопоты. Он заварил чай, налил его в чашки, но сам не сел – нервничая, продолжал ходить по комнате. Девушка грела о чашку замёрзшие руки.

– Ну, так в чём суть проблемы? Почему ты не принадлежишь себе?

– Потому что я принадлежу… Республике Равных. Цель моей жизни – возродить её. Цель – равенство и всеобщее счастье. И пока она не достигнута – на своё личное счастье я не имею права.

– Но разве твоя цель не может быть также и моей?

– Не может. Так надо.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

– Бережёшь меня? Да?

Пауза.

– Понятно. Тогда – вот что. Я должна тебе ещё кое-что сказать. Я тоже дала клятву… Только ты, пожалуйста, сядь – очень трудно с тобой говорить, когда ты бегаешь из угла в угол, как маятник. Сядь и смотри мне в глаза. Так вот. Я дала клятву… убить Златорога.

– Что??? Зачем?!

– Чтобы отомстить за тебя. Я недавно узнала… Роланд проговорился… Он с Зигфридом спорил – Зик утверждал, что король у нас, в общем, неплохой. А Роланд ему – неплохой, только самодур и садюга. Напомнил, как он заставлял студентов себе якобы «позировать». А Зик – мол, это ещё, может быть, и неправда, преувеличение. Тут Роланд весь вспыхнул: «Как – неправда? А что они с нашим Светиком сделали?!» И выложил всё – что, мол, про удар ножом он нам тогда наврал, а в действительности этот гад и его подручные тебя истязали чуть не полчаса, пока ты не потерял сознание, а потом оставили, израненного и связанного, в запертом помещении, рассчитывая, что ты там проваляешься сутки и либо помрёшь, либо сойдёшь с ума…

Светозар весь побелел:

– Что ещё он сказал?

– Что ты очень стойко держался, прямо как герой, не просил пощады, даже не стонал.

– И всё? Больше никаких подробностей?

– Всё. Этого более чем достаточно. Зик удивился – мол, не ожидал от тебя такого мужества, тебя, значит, можно уважать. А я… Я дала себе клятву отомстить.

– Ты с ума сошла! Это же просто нелепо. Прежде всего, как ты хотела это сделать? У тебя нет ни пистолета, ни бомбы, и ты, к счастью, не сможешь их раздобыть.

– Зато у меня есть вот это, – девушка извлекла из кармана, скрытого в складках пышной юбки, длинный кинжал с узким лезвием.

Светозару показалось, что он видит кошмарный сон.

– Но для того, чтобы пустить его в дело, ты должна встретиться с королём лицом к лицу…

– Нет ничего проще. Мы с мамой – официальные поставщики двора. Я ношу во дворец кружева. У меня даже есть постоянный пропуск. Обычно сдаю нашу работу гардеробщице, но несколько раз его гнусное величество приказывал привести меня к нему в кабинет и сам отбирал образцы, давал задание на будущую работу. Тогда-то у меня и возникла мысль… Только ножа при мне ещё не было. А теперь он есть. Ко мне во дворце давно привыкли, даже не обыскивают…

– А если обыщут, как объяснишь?

– Скажу, что нож у меня для самообороны. Я – девушка и, сам видишь, не урод. Хожу всюду по улицам одна, без мужского сопровождения. Значит, должна позаботиться о том, чтобы защитить свою честь.

Она говорила спокойно и очень серьёзно. Светозар похолодел от ужаса – в том, что Стелла попытается выполнить задуманное, он не сомневался, он слишком хорошо знал правдивость, решительность и отчаянную смелость сестры.

– Ты с ума сошла! У тебя ничего не получится. Во-первых, не факт, что Златорог ещё когда-нибудь пригласит тебя в свой кабинет…

– И не надо – сама его найду, я знаю теперь расположение комнат.

– Но там всюду охрана. Зайдёшь куда не положено – схватят и уж точно обыщут. Обвинят в попытке покушения. А если даже нет, если увидишь его опять лицом к лицу – у тебя не хватит сил на убийство, ни душевных, ни физических: вонзить нож в живое тело очень нелегко.

Стелла сдвинула брови, глаза сверкнули мрачным огнём:

– Сил хватит: если представлю себе в тот момент, как он и его подручные тебя истязали… Мне теперь по ночам снится этот кошмар. Смогла же героиня твоей любимой оперы зарезать тирана, мстя за муки своего возлюбленного?

– У Тоски была ещё другая мотивация: ей самой угрожало надругательство. У тебя, к счастью, её нет.

– Мне хватит и одного повода – твоих неотомщённых страданий.

– Звёздочка, умоляю, забудь! Это всё прошло и не вернётся. Златорог – психически больной, сейчас его подлечили, он больше не будет…

– Откуда ты знаешь, будет или нет? И кто ещё может стать его жертвой?

– Больных не убивают. Их отправляют в лечебницу.

– Но этот больной живёт себе во дворце, на свободе, и никто не застрахован от рецидива. Если даже сейчас у него ремиссия… Всё равно – это мина, которая может взорваться в любой момент. Я должна её обезвредить.

– Дорогая моя, любимая, ну, пожалуйста, выброси это из головы. Умоляю тебя! Хочешь, встану на колени? Вот – встал.

– Зря стараешься: хоть ляг на пол – я от своего намерения не откажусь.

– Но это же просто самоубийство!

– А что мне ещё остаётся? Ты от меня отказался, в твоих делах мне участвовать не даёшь, в твоей судьбе мне места нет. Что остаётся? Плести кружева и вспоминать, как мы были счастливы вместе, понимая, что это счастье никогда не вернётся?

Тут до Светозара дошло. Он схватился за голову. Стоять, даже на коленях, уже не мог – сел на пол. А Стелла, довольная произведённым эффектом, продолжала всё тем же серьёзным тоном:

– Я дала клятву, что совершу подвиг: отомщу за тебя и избавлю мир от этого выродка. Взять клятву назад нельзя. Но можно заменить один подвиг на другой.

– То есть как?

– Я не буду пытаться убить Златорога – тем более, что (в этом ты прав) попытка может оказаться неудачной. Но я поучаствую в прекрасном деле избавления нашего народа от него и монархии вообще. А заодно от Адульфа, «Лиги Достойных» и от всех других угнетателей.

– Ты хочешь сказать…

– Ну да: я вступлю в твою организацию… не отрицай, что она или уже есть, или вот-вот будет создана: не в одиночку же ты собираешься делать революцию! А как я понимаю, именно об этом речь, раз ты озаботился проблемой, как уберечь меня от смертельной опасности… Так вот: я с тобой и с остальными твоими соратниками на равных буду участвовать в борьбе за возрождение нашей настоящей Родины. Вместе пройдём через все испытания, вместе погибнем, если придётся. Ты согласишься на это? Учти: только при таком условии я обещаю не думать больше об убийстве Златорога. Ну что? Согласен?

Он вздохнул, улыбнулся и поднялся на ноги.

– Мне – шах и мат сразу. Сдаюсь. Согласен. Но до торжества Революции мы не сможем вступить в брак: с женой и детьми революционер-нелегал втройне уязвим. И я не имею права тратить силы и время ни на что, кроме борьбы за Республику Равных.

– Пусть так. Я буду твоей невестой. И – товарищем. На тех же условиях, что и другие. В этом уже есть счастье. А когда победим… я уверена, что победим! – тогда будет счастье полной мерой!

Глава 11. ТРК (Тайный Революционный Комитет)

Список товарищей – будущих членов подпольной революционной группы, хранившийся в тайнике у Эдварда, – продолжал пополняться. Когда в его первом столбце, предназначенном для тех, кто «готов на всё» ради восстановления Республики Равных, оказалось десять имён, Эдвард и Светозар решили, что пора, не прекращая «собирать камни», приступать и к непосредственному формированию конспиративной организации. В качестве места для этой встречи Светозар предложил сначала свой чердак: очень уж ему не хотелось сразу «подставлять» Библиотеку и её Хранителя, а стены и потолок в мансарде художника были тщательно оклеены газетами и от наблюдения Черномагова зеркала вполне надёжно защищены. Но Эдвард категорически возразил:

– Меня подставлять не хочешь, а девять человек – готов? Представляешь, как наша компания будет взбираться по наружной лестнице на третий этаж? Даже если поздно вечером – твои хозяева вполне могут заметить. Один-два гостя – это нормально, но почти десяток, да ещё собирающихся довольно регулярно – это наверняка вызовет подозрения.

– Можно встречаться по очереди на разных частных квартирах, – предложил Светозар.

– Нет: во-первых, там не будет защитного газетно-книжного экрана, как у тебя и в Библиотеке, а во-вторых, быстро возникнет путаница, где собираемся в следующий раз. Библиотеке альтернативы нет: во-первых, защита от наружного наблюдения, можем обо всём говорить свободно, прямым текстом; а во-вторых – это, может быть, главное – сюда ходит постоянно тьма народа, в этой толпе легко затеряться.

Скрепя сердце Светозар признал правоту Учителя.

И в первую субботу января, в семь часов вечера, в бывшей классной комнате Светозара на третьем этаже Библиотеки собралось девять человек (десятым из списка, кого не пригласили, был сугубо засекреченный «товарищ Икс» – «наш человек в Центральной тюрьме», то есть Виктор).

С каждым из приглашённых Светозар накануне побеседовал ещё раз, каждый дал клятву, что ни при каких обстоятельствах не выдаст своих новых соратников, сохранит в глубокой тайне всё, что станет ему известно о создаваемой подпольной структуре. С тремя пришлось провести ещё дополнительную беседу о правилах поведения в Библиотеке: там всё-таки необходимо было соблюдать особую осторожность, чтобы не «провалить» это, столь важное во всех отношениях, место – а значит, и внешностью, и поведением следовало не отличаться от остальных читателей. К сожалению, Максимилиан и Даниэль после крушения Республики Равных не бывали в Библиотеке ни разу: каторжный десяти–двенадцатичасовой труд не оставлял ни времени, ни сил для чтения; как выяснилось, Конрад в этих стенах тоже давным-давно не появлялся. Впрочем, с ним и Даниэлем проблем не возникло, а вот Максимилиан… В отличие от Робеспьера, в честь которого его назвал отец (слесарь Флорель, по второй специальности историк,  почётный профессор Университета) – так вот, в отличие от своего знаменитого тёзки, Максимилиан с Большого Завода не отличался педантизмом и аккуратностью, в том числе и в одежде; когда Светозар со всей возможной деликатностью намекнул, что перед совещанием надо бы сменить промасленный рабочий комбинезон на что-то более соответствующее библиотечной обстановке, он обиделся:

– Это что – я должен одеться как буржуй? К ним подлаживаться? Того ещё не хватало!

– Ты пойми, так надо, – настаивал Светозар, – для дела, для общей безопасности. У тебя же есть воскресный костюм? Вот его и надень.

Возразить Макс не успел: присутствовавший при этом разговоре молчун Даниэль положил руку ему на плечо и сказал многозначительно:

– Наш праздник!

– Ну, ладно уж… – неохотно согласился столяр.

Даниэль, напротив, был известным «чистюлей» и аккуратистом. На собрание он явился нарядный – в выглаженном костюме и накрахмаленной рубашке, причём на полчаса раньше срока. Светозар встретил его и проводил в свою «классную» комнату. Даниэль окинул критическим взглядом разбросанные в художественном беспорядке книги и холсты, провёл пальцем по столу – пыль, спросил:

– Мокрая тряпка?

Светозар покраснел от стыда:

– Да, я не успел убраться.

– Интеллигентам всегда некогда, – сказал Даниэль – без осуждения, просто констатируя факт, и повторил: – Давай тряпку и ведро с водой.

Потом Даня снял пиджак, засучил рукава рубашки и за двадцать минут привёл помещение в порядок, а когда, без пяти семь, подошёл Эдвард – помог ему тщательно закрыть окна шторами, чтобы после окончания работы Библиотеки, когда во всех других залах выключат освещение, в этой комнате с улицы не был заметен свет. Перед семью часами один за другим появились: Максимилиан (тоже в чистом воскресном костюме), Конрад, Артур и Роланд со Стеллой. Увидев девушку, Макс широко открыл глаза, спросил:

– А она здесь зачем?

– Затем же, что и остальные, – ответила Стелла.

– Но… Это неправильно! Девчонку втягивать в такие дела? Светик, ты о чём думал?

– Я не хотел, но… так уж получилось, – пробормотал Светозар.

– Ты же сам говорил, что мы должны быть готовы ко всему, – продолжал Максимилиан. – К аресту в том числе. И вообще у нас в перспективе – революция, то есть большая драка. Это не для женщин. Даже подготовка – не женское занятие.

– Сомневаетесь, смогу ли я принести пользу делу? – спросила Стелла. – А с радиопередатчиком вы умеете обращаться? Не с приёмником, а с передатчиком?

Макс замялся:

– Ну… вообще-то… пока не приходилось.

– А ещё кто-нибудь из здесь присутствующих умеет?

– А зачем это? – спросил Конрад.

– Пока – на случай непредвиденной ситуации, – сказал Светозар. – Один наш товарищ-сочувствующий – он замечательный умелец-изобретатель – по моей просьбе собрал для нас десять портативных радиоприёмников и один радиопередатчик, для быстрой связи в случае крайней необходимости. С приёмниками обращаться просто, настроим все на нужную волну и договоримся о времени, когда их надо включать – скажем, утром и вечером на полчаса ежедневно – и об условных сигналах. А вот передатчик – это дело серьёзное. Стелла его вполне освоила. Сама настояла на таком поручении.

– Дело опасное, – заметил Артур. – Передачу могут запеленговать.

– Да, поэтому придётся вести их не из собственной квартиры или Библиотеки, а из ближней рощи, например, – сказала Стелла. – И женщина с передатчиком в сумке вызовет меньше подозрений, чем мужчина. К женщинам сильный пол по-прежнему относится свысока, не считает нас способными на ответственное и опасное дело. Это и по сегодняшней реакции товарища Максимилиана видно. Если даже после передачи наткнусь на полицейский патруль – скорее всего, меня не заподозрят (потому что будут ловить некоего радиста-мужчину) и едва ли обыщут.

– Пожалуй, – согласился Артур. – Но исключить возможность обыска всё же нельзя. А если передатчик обнаружат, то… понятно, что: ни пол, ни возраст тут не спасут. Так что доля риска в любом случае есть.

– Как и во всей нашей работе, – пожал плечами Эдвард. – Для каждого из нас шансы избежать ареста весьма невелики, это надо принять как данность. И чётко представлять себе, что нас в этом случае ждёт.

– Для начала – Центральная тюрьма, – сказал Светозар. – Я подробно расспросил «товарища Икс» об условиях содержания там. В принципе, условия сносные. Питание, конечно, скудное, но съедобное – гнильём не травят, и принимаются передачи с воли. Книги тоже можно передавать – а это самое главное.

– Самое главное другие, – возразил Артур. – Главное – применяют ли пытки при допросах.

– Наш товарищ утверждает, что – нет. Карцеры для особо строптивых имеются, и в них находиться, само собой, тяжело, но непоправимого вреда здоровью узников тюремная администрация, по его словам, старается не допускать. И, соответственно, прямого физического насилия, истязаний тоже не практикуют. Всё в рамках закона. В полицейском участке, в сам момент ареста, могут избить, но в тюрьме изощрённых издевательств, вроде как, нет.

– Приятно слышать, – улыбнулась Стелла.

В этот момент дверь комнаты распахнулась и вбежал запыхавшийся Патрик.

– Ох, простите, я немного опоздал…

– Немного? – Эдвард придал лицу строгое выражение. – На целых десять минут!

– Я больше не буду… – совсем по-детски произнёс Патрик. – Не сердитесь, товарищи. Но… какой сегодня замечательный день! Как я счастлив всех вас видеть!

И… начал обнимать всех по очереди. Максимилиан при виде этого восторженного существа (в светло-голубом костюме и с чёрным шёлковым бантом вместо галстука) от изумления не только распахнул глаза, но и приоткрыл даже рот.

– Ну вот, теперь все в сборе, – сказал Эдвард, когда романтик успокоился и сел, придвинув свой стул поближе к Светозару. – Давайте начинать. Я по праву старшинства беру пока бразды правления. Никто не возражает?

Дружное молчание; Артур за всех отрицательно покачал головой.

– Никто, – подытожил Эдвард. – Отлично. Итак, здесь собрались те, кто целью своей жизни считает возрождение Республики Равных и ради этого готов на любые жертвы, даже на смерть. Кто дал клятву сохранить в глубокой тайне имена товарищей и всё, что узнает о нашей деятельности. Я правильно говорю?

– Правильно, – раздалось сразу несколько голосов.

– Никто не передумал? Сейчас – именно в эту минуту – есть ещё возможность отказаться. Если кто-то в себе не уверен – пусть встанет и уйдёт. Его никто осуждать не будет. Есть такие?

Тишина.

– Стало быть – нет. Отлично. Возрождение Республики Равных невозможно без революции, а для успеха революции необходим субъективный фактор – организация революционеров. Её мы начинаем создавать. Строиться она будет с верху, с центрального звена. Поэтому – необходим прежде всего центральный Революционный комитет, который по необходимости должен быть тайным. Итак, образуем Тайный Революционный Комитет, в который войдут все присутствующие. Кто за это решение? Голосуем…

Все руки поднялись как одна.

– Хорошо, – продолжал Эдвард. – Решение принято. Для эффективной работы надо выбрать его председателя.

– Зачем? – спросил Светозар. – Пусть будет коллегиальное руководство. Председательствовать на совещаниях можно по очереди.

– Нет, руководитель необходим – хотя бы на случай обострения ситуации, – возразил Артур. – Если собраться всем – или хотя бы большинству – не будет возможности, руководитель должен иметь право оперативно принять решение,

– Логично, – сказала Стелла. – Но такое право подразумевает огромную ответственность. Кто согласится взвалить на себя этот груз?

– Только не я! – очень искренне среагировал Патрик.

– И не я, – пробормотал Максимилиан.

– Лучшая кандидатура – Эдвард, – предложил Светозар. – Огромные знания, огромный политический опыт. Обществовед, историк, теоретик, политик, знаменитый шахматист – быстро считает ходы, быстро и точно принимает решения.

– Здесь есть шахматист посильнее меня, – заметил Эдвард. – Спасибо за лестный отзыв, но я на эту роль не гожусь. Руководитель должен быть талантливым организатором, а этого мне не дано. Предлагаю Светозара – это ведь он нас всех здесь собрал. Он теоретически подкован, знания на уровне магистра общественных наук, хотя и без диплома; уже большой практический опыт пропагандиста и организатора. Волевой, решительный, абсолютно бескорыстный – за это ручаюсь.

– Может быть, кто-то сам готов предложить себя на этот пост? – спросил Светозар. – Вот вы, товарищ Артур, как – не хотели бы…

– Нет, – покачал головой историк. – Боюсь, что не справлюсь. И, если честно – просто боюсь.

– Раз других предложений нет, давайте проголосуем, – предложил Роланд. – Найдется здесь чистый лист бумаги?

Бумага нашлась, её разрезали на равные билетики-бюллетени, каждый написал на своём кусочке одно из двух имён. Бюллетени свернули, сложили в Роландову кепку. Артур взялся подвести итоги. Развернул все листочки и сложил в две кучки. Правда, одну из «кучек» можно было назвать так лишь условно – в ней оказался всего один билет.

– Светозар, избрали вас, – констатировал Артур. – Поздравляю.

Эдвард удовлетворённо кивнул:

– Правильное решение. Ну, председатель, бери бразды правления.

Светозар вздохнул:

– Беру. Так. Продолжаем работу. Проекты наших Программы и Устава я всем раздал примерно дней десять назад, попросил дать предложения. Пока это сделал только Артур. У кого есть ещё поправки?.. Молчим? Ладно. Тогда по предложению Артура – собственно, у него оно только одно: убрать из Устава 3-тий пункт, где сказано, что в руководящих органах у нас рабочих должно быть не меньше половины.

– Но так было в Республике Равных, – сказал Эдвард. – Естественно, мы должны следовать её принципам.

– У меня сомнения не в принципах, а в реальной возможности для нас в настоящее время соблюдать этот пункт Устава, – пояснил Артур. – Вот здесь сейчас нас девять. И сколько реально рабочих? Судя по рукам – трое, – он указал на Максимилиана, Даниэля и Роланда.

– Я – кружевница, – сказала Стелла. – Работаю на дому, но это тоже ручной труд, стало быть – рабочая специальность.

– Строго говоря, не совсем рабочая, – не сдавался Артур. – Вы скорее, как бы сказать… ремесленник, то есть мелкобуржуазный элемент. Но не буду придираться. Ладно, допустим, рабочая, то есть вас здесь четыре…

– Пятый – Светик, – с улыбкой напомнил Патрик. – Помните, как он шокировал профессора Бенедикта?

– В самом деле – забыл. Просто я воспринимаю его как политика и художника. На рабочего он и по речи, и по внешности, как бы сказать… не тянет. Руки вон какие тонкие…

– Я – токарь-фрезеровщик высшей категории. А что до рук – могу предъявить мозоли. Вот, пожалуйста.

– Да, мозоли налицо. Но всё-таки вы – рабочий лишь наполовину, точнее на треть. А если перейдёте на нелегальное положение? Или если ещё кто-то из вашей великолепной пятёрки выйдет из строя, что тогда? Есть ли замена?

– Замена есть, – сказал Светозар. – На заводе ещё человек пять можно бы привлечь к работе в сам Комитет, если удастся решить проблему с обеспечением их нетрудоспособных родственников в случае ареста или гибели кормильца. Эта задача пока в стадии разработки.

– Думаю, без крайней необходимости раздувать Комитет не надо, – сказал Эдвард. – Рабочий, перешедший на нелегальное положение и ставший профессиональным революционером, всё равно остаётся рабочим. А 3-й пункт Устава надо сохранить. Может быть, в какие-то моменты жизнь заставит временно нарушить его, но он должен остаться как цель, к которой всегда надо стремиться.

– Снимаю возражения, – сказал Артур.

Устав и Программа были приняты единогласно. Затем перешли к обсуждению ближайших практических задач. Главным делом текущего момента оставалась пропаганда.

– Собственно, мы её уже давно ведём, потому все здесь и собрались, – сказал Светозар. – Но теперь пора от индивидуальных бесед переходить хотя бы к листовочной агитации. В идеале нужна, конечно, газета, но для неё необходимо иметь корреспондентов, подписчиков и типографию… ну, хотя бы один – пусть самый плохонький, ручной – печатный станок. Этого у нас пока нет. А листовки можно размножать на гектографе[12]…

– Которого тоже пока нет? – спросил Артур.

– Тоже. Но эта задача вполне решаемая. Нужен жестяной ящик размером в бумажный лист, или фаянсовый лоток, или что-то в этом роде, хоть противень, если достаточно глубокий; ещё нужен, конечно, наполнитель и валик для прокатывания оттисков – для начала можно использовать простую скалку, главное, чтобы была гладкая и ровная. Хорошо бы аккуратно обшить её кожей, но сойдёт и без этого.

– Жестяной ящик найдём, – сказал Роланд. – В моём сборочном цехе чего только нет.

– Валик за мной, – добавил Максимилиан. – Только скажите длину и диаметр. – А наполнитель из чего состоит?

– В основном потребуется желатин, глицерин и столярный клей. Пропорцию надо немного уточнить.

– Желатин я куплю, – сказала Стелла, – он всегда нужен в домашнем хозяйстве. Чтобы не удивились, зачем мне много – маму подключу, пусть купит ещё в другой лавке. И глицерин тоже.

– Столярный клей я принесу, у нас в цехе – завались, – пообещал Максимилиан.

– Бумага – за мной, – сказал Эдвард.

– Ну, а я куплю чернила и анилиновые краски. И можно будет приступать к работе, – заключил Светозар. – Кстати, чем интересен гектограф – на нем можно размножать не только тексты, но и рисунки. Даже цветные. А талантливая карикатура иногда действует даже сильнее, чем словесная агитка. Правда, хотя с гектографа можно получать до ста оттисков, но очень качественных не больше половины, а может и три десятка. Но для начала этого хватит. Так что подбрасывайте темы для карикатур. А что до текстовых листовок – вот всем нам задание до следующей нашей встречи: пишите, кто о чём сочтёт нужным. Я вот свой текст уже написал – в две колонки: что было в Республике Равных и что стало теперь. Распечатал на пишущей машинке – три раза по три экземпляра, так что все копии вполне читабельные. Разбирайте, пожалуйста. Через две недели обсудим и этот мой опус, и то, что вы напишите. Думаю, встречаться раз в две недели пока вполне достаточно. Когда ситуация изменится, поменяем и график. Нет возражений?

Возражений не последовало. Все согласились, что будут встречаться здесь же, в этой комнате Библиотеки, по субботам дважды в месяц, а если произойдёт что-то экстраординарное, требующее немедленного созыва Комитета, то Стелла оповестит всех по радиопередатчику, который был ещё раньше ей передан: миниатюрный шедевр дядюшки Генриха вполне умещался в её дамской сумочке. Остальным были вручены столь же компактные приёмники, показано, как с ними обращаться; договорились, что их необходимо включать ежедневно рано утром – в шесть часов, ровно в полдень и поздно вечером – в двадцать два – ноль-ноль, каждый раз всего на десять минут. Стеллина мини-рация предусматривала возможность голосового вещания, но Светозар это пока решительно запретил: слишком опасно. Передачу могут запеленговать, вести её придётся не из дома, а из не выбранного пока тайного места, возможно, из парка или ближайшей рощи. Девушка с небольшой сумочкой в принципе должна вызывать меньше подозрений, чем мужчина, но только в том случае, если в эфире не будет звучать женский голос. Поэтому будем пользоваться – нет, не азбукой Морзе как таковой, но своим набором длинных и коротких сигналов, каждый из которых должен обозначать определённую информацию: срочная встреча, сегодня или завтра, время, место – обычное или запасной вариант и так далее – эти подробности ещё предстояло разработать.

– Мы со Стеллой и Эдвардом этим займёмся завтра, – сказал Светозар. – Если встретиться здесь в два или три часа пополудни – устроит?

– Меня – да, – кивнул Эдвард.

– У нас с мамой, вообще-то, срочный заказ, – сказала Стелла. – Может, перенесём на следующее воскресенье? Ведь спешки особой нет – комитет через две недели.

– Спешка есть, – возразил Светозар. – Я в один из ближайших дней встречаюсь с «товарищем Икс» – время и место условлено заранее, перенести нельзя… во всяком случае, очень сложно. Должен передать ему приёмник (он будет настроен на другую волну, отличную от нашей), сказать время, когда надо его включать – думаю, против нашего общего – со сдвигом на 10 минут: в 6.10, 12.10 и 22.10. Ну и, само собой разумеется, сообщать набор сигналов на случай экстренного вызова. И, кстати… На эту ближайшую встречу я хотел бы прийти не один. Мне нужен в этом деле дублёр – чтобы связь с нашим секретным товарищем не прервалась, если со мной что-нибудь… если придётся, допустим, срочно куда-то уехать. Лучше их познакомить заранее. Дело очень ответственное, товарищ должен быть серьёзный, уравновешенный, неболтливый…

Кузнец кивнул головой. Светозар улыбнулся:

– Да, вы правильно поняли, Даниэль. Спасибо, что согласны. После окончания Комитета скажу вам по секрету, когда встретимся и где.

– А как со мной, если я завтра к трём не успею? – спросила Стелла.

– Приходи, когда сможешь – мы вдвоем справимся. Разработаем набор сигналов и тебе сообщим.

– Ну что, теперь повестка для исчерпана? – спросил Конрад.

– Нет, – возразил Светозар, – осталось самое главное: конспирация. Основные правила. Пока не приступили к активной деятельности, особой необходимости для всех в ней не было, и в течение ближайших двух недель опасность едва ли возникнет, но будем привыкать к порядку заранее. Итак, первое. Если идём на встречу с кем-нибудь из товарищей, или – в будущем – на специально условленную квартиру, а тем более, сюда – Библиотеку надо беречь от провала прежде всего! – так вот, если идём куда-то по нашим делам, очень важно озаботиться тем, чтобы не притащить за собой хвост.

– Чего? – не понял Максимилиан.

– Шпиона, – пояснил Артур.

– А вот этого ни в коем случае делать не следует, – улыбнулся Светозар, увидев, что Конрад оглянулся через плечо, словно проверяя наличие у себя хвоста. – Озираться по сторонам, оглядываться на улице нельзя – это сразу привлечёт внимание. Идти надо спокойно, прогулочным шагом, или целеустремлённо-деловым, но никаких проявлений нервозности. Проверять, что делается за спиной, необходимо, но для этого существуют стёкла витрин – магазины повсюду, на каждом шагу. Подошёл, словно для того, чтобы рассмотреть выставленный товар, постоял, убедился, что за спиной ничего подозрительного, и пошёл дальше. Минут через десять–пятнадцать повторил этот манёвр. Если обнаружилось, что кто-то идёт следом, а когда ты остановился, он тоже встал – всё, тревога: на встречу идти нельзя, надо сделать несколько кругов по городу, пока подозрительный спутник не оторвётся. Вообще это целая наука – как грамотно отрывать «хвосты», после следующей встречи проведём специальное занятие, хотя бы теоретически…  Второе: всегда надо помнить о возможности полицейского налёта на свой дом. Стало быть, ничего опасного, связанного с нашим Тайным комитетом, хранить дома нельзя. Поэтому я, передавая каждому из вас экземпляры Программы и Устава организации, просил по возможности заучить их пункты на память, но дома не оставлять, принести сегодня сюда. Пока свои экземпляры сдали Эдварду шестеро: Роланд, Стелла, Артур, Даниэль, Конрад и я. Седьмой – сам Эдвард. А вот вы, Макс и Патрик, где ваши копии?

– Ой! – вырвалось у Патрика. – Я всё выучил, бумаги принёс, просто забыл отдать. Вот, Эдвард – возьмите.

– Хорошо, – кивнул Светозар. – Макс, а ты?

– Да я… – замялся столяр. – Я всё прочитал, но не лезет мне эта наука в голову. Я всё понял, со всем согласен, главное, вроде бы, запомнил, но, чтобы зубрить наизусть… Это не по мне.

– Ладно, главное, что понял. Захочешь освежить в памяти – скажи Эдварду, он даст тебе ненадолго экземпляр. А пока давай сюда – спрячем в наш общий тайник. В принципе, каждому надо оборудовать дома небольшой тайничок – ящик с двойным дном в письменном столе или в шкафу, а если есть большая личная библиотека – можно что-то хранить в переплёте книги. Но это всё ненадёжно, опытный полицейский может легко разгадать такую уловку. Поэтому правильнее всего при первой же возможности передавать опасное сюда, в Библиотеку, Эдварду: здесь есть возможность хорошо спрятать всё, что прятать необходимо. Но ещё раз повторяю: Библиотеку ни в коем случае провалить нельзя, по отношению к ней и её Хранителю надо всем быть предельно осторожными и бережными – иначе уже другим людям придётся начинать дело с нуля.

– В принципе, ты прав, – кивнул Артур. – Но практика не всегда дружит с теорией. Вот ты вроде не хотел быть командиром, а уже надавал нам всем домашних заданий – листовку писать. И где прикажешь хранить черновики? Ящиков с двойным дном, ручаюсь, ни у кого из нас нет… ну, про возможности самой библиотеки не говорим. И многотомных книжных собраний – ну, у меня, у тебя – хотя тоже не очень много, у Патрика…

– Ещё не накопил, – вздохнул астроном.

– А как у остальных? Думаю, тоже не блестяще. Где же будем держать черновики?

– В голове.

– Дурная привычка – всех равнять по себе. Это у тебя – память шахматиста, другие не так тренированы. Что им прикажешь делать?

– Работать здесь – не в этой комнате, но в читальном зале: их чуть не десяток разных размеров, есть и для индивидуальных занятий.

– Предлагаешь тем из присутствующих, кто ещё не записался в Библиотеку, немедленно записаться? – оживился Эдвард. – Насколько помню, ни Макс, ни Даниэль, ни Конрад среди моих читателей не числятся.

– В принципе, не помешает, – ответил, подумав, Светозар. – как объяснение того, зачем они сюда ходят. И заполнить читательский формуляр какими-нибудь безобидными изданиями…

– Любовными романами…– фыркнул Конрад.

– Хотя бы, если ничего лучше не придумается. Только записывать не всех одновременно, и по возможности задним числом – хотя бы две, три недели, месяц назад.

– Это всё хорошо, – продолжал Артур. – Допустим, с черновиками нашей писанины как-то устроимся. Но будущие листовки тоже надо будет где-то дома хранить, хотя бы и недолго. Так что задача оборудовать качественные домашние тайники остаётся вполне актуальной. И вот ещё вопрос: радиоприёмники-передатчики. Насколько понимаю, они-то уж никак не должны попасть в руки полиции. Что с ними делать, если полиция ломится в дверь, или ты убегаешь по улице от преследователей и попадаешь в тупик, из которого не можешь уйти?

Светозар пожал плечами:

– Пока полиция ломает дверь – сломать радиоприёмник, чтобы следователи не могли засечь Стеллины передачи. Они будут зашифрованы, но всё равно лучше, чтобы их время и даже закодированные данные не стали известны. А сломать его очень просто: я же, когда вам их вручал, показал «особую кнопку» для крайней ситуации. Видимо, я недостаточно подробно объяснил?

– Видимо, – сказал Конрад.

– И эта красная кнопка не больно-то нажимается, – прибавил Патрик.

– А ты что – уже пробовал нажать? – ужаснулся Светозар. – Ну, я осёл! Самого главного не растолковал, думал, всё само собой понятно… Так вот, красная кнопка – она немного выдаётся из корпуса, её можно найти наощупь, не вынимая приёмник из кармана – это как раз на случай погони на улице. А не наживается потому, что там есть страховочная проволочка – вот именно для такого любопытного экспериментатора, как наш Патрик. Надо нажать изо всех сил – нет, сейчас не пытайся! – тогда проволочка погнётся, контакты будут замкнуты и все схемы сгорят… То есть – произойдёт маленькое короткое замыкание. После этого, как мне сказал наш мастер, эта железка будет годиться только для забивания гвоздей. Если на улице и есть несколько лишних секунд – лучше всё-таки попытаться избавиться от неё: бросить в кусты, в воду, под колёса автомобиля… Она и так уже вполне безопасна – для других товарищей, но опасна для её хозяина как улика. Если ты дома и к тебе ломится полиция – схема действия та же, а сгоревший приёмник прячешь в тайник.

– А представляешь, как будет обидно, если полиция пришла, провела обыск, тайника не нашла, никого не арестовала и ушла, а приёмник сгорел? Ведь жалко, досадно, правда? – спросил Патрик.

– Пожалуй, но свобода дороже. И тем более – безопасность товарищей.

– Светик, ты совершенно прав, – согласился Роланд. – Но что делать, если эту игрушку – уже испорченную – у меня, например, нашли? Что отвечать на вопросы, зачем она?

– Лучше ничего не отвечать. Это самый простой и надёжный… хотя и самый тяжёлый образ действий. Можно попытаться изобразить невинность – мол, не знаю, что это, мне ваши люди при обыске подбросили, – но переиграть следователей будет трудно, есть опасность запутаться и невольно сказать лишнее. Поэтому, если хватит сил – правильнее просто молчать. Конечно, за отказ от сотрудничества со следствием могут наказать – лишить передач, прогулок, свиданий, книг… Даже посадить в карцер. Если не удастся с воли организовать побег и дело дойдёт до суда – за непокорство прибавят несколько лет каторги. Но правила поведения при аресте, в тюрьме, во время следствия и суда – это особый разговор. Давайте его отложим на следующий раз. А сейчас ещё несколько моментов касательно конспирации. Может возникнуть ситуация, что кто-то из нас не появляется на собраниях ТРК и никак не даёт о себе знать. На этот случай надо предусмотреть сигнал тревоги в одном из окон квартиры проживания, хорошо видимый с улицы: скажем, горшок с цветами, вазу, – ну, что ещё может быть поставлено на подоконник?

– Я положу стопку книг, – сказал Артур.

– Тоже годится, – кивнул Светозар. – только чтобы в обычное время там ничего не лежало. И договориться, что в случае отсутствия информации о пропавшем товарище кто-то, знающий его дом и окна, проверит наличие такого сигнала. Надёжность этого метода – не больше 50%: в случае быстрого вторжения полиции хозяин квартиры может не успеть выставить сигнал, или жандармы его уберут – это надо учитывать, и, если даже тревожного сигнала нет, в подозрительную квартиру всё равно ни в коем случае не входить. Давайте сейчас разобьёмся на пары, которые будут страховать друг друга…

– Лучше на тройки, – поправил Артур. – Одного страхующего недостаточно – может заболеть или куда-то уехать. Тройки, кстати, могут пересекаться – то есть я могу, например, участвовать в двух таких тройках, как и каждый из вас.

– Голова, – весомо промолвил Даниэль, в течение всего вечера постепенно проникавшийся всё большим уважением к Артуру (с Эдвардом он успел познакомиться раньше и тоже быстро проникся; теперь из новых знакомых-интеллигентов только Патрик казался ему – как и Максу – несколько несерьёзным, а с остальными он полностью примирился).

– Светик, я с тобой, можно? – спросил Патрик.

– Можно, и я с вами третий, – ответил за брата Роланд.

– А я, пожалуй, с Патриком и с вами, Конрад, – продолжил процесс Артур.

Очень быстро – за пять минут – все «страховщики» распределились между собой, Светозар нарисовал на листе бумаги схему и сказал, что она будет храниться в тайнике у Эдварда.

– Кстати, каждому из нас хорошо бы иметь часть такой схемы – ту, в которой он задействован, чтобы не было путаницы, – заметил Артур.

– Это опасно, лучше постарайтесь запомнить, – возразил Светозар.

– Хотя бы на первое время, пока не привыкнем, – попросил Макс. – Это у тебя голова – как Совет Мастеров, а у меня – обыкновенная. В неё и так сегодня слишком много всего втолкнули, так всё сразу не устаканится.

Светозар вздохнул:

– Ладно. Тогда давайте придумывать себе и друг другу псевдонимы. Это в любом случае сделать будет необходимо. У меня, в принципе, уже есть – Лампирид…

– Чего-чего? – обалдел Максимилиан.

– Он так подписывал некоторые свои картины, – улыбнулась Стелла. – «Лампирид» – это «Светлячок» по-латыни.

– Только латыни нам и не хватает! «Светлячок» – нормально, как раз тебе подходит, только давай по-нашему, без этой всякой тарабарщины.

– Макс прав, – поддержал Даниэль.

– Ладно, Светлячок – так Светлячок. – А ты, Макс…

– Я – Оглобля, – усмехнулся Максимилиан. – моё старое школьное прозвище. За большой рост.

– Ну, нет, – возмутилась Стелла, – Это некрасиво и обидно. Дразнилка, а не псевдоним.

– А главное – лучше без намёка на внешние приметы, – сказал Артур, – или с противоположным значением: если маленького роста – назвать великаном, если крупный – гномом или лилипутом.

– Гном и лилипут – это тоже как-то неприятно, – возразил Светозар. – А вот мне припомнился один персонаж из дружины Робин Гуда – помните, здоровенный детина по прозвищу «Малютка Джон»?

Максимилиан расхохотался:

– Малютка Джон? Я? Самое оно! А Даню как?

– Это тот товарищ, который весь вечер молчит, – сказал Артур, – вернее, говорит, но очень мало и очень веско. Исходя из принципа противоположности, предлагаю – «Цицерон».

– Был такой знаменитый древнеримский оратор, – пояснил Светозар. – Только не подумайте, что это в насмешку – Артур прав, из принципа противоположности. Как, Даниэль – сойдёт?

Тот с улыбкой кивнул.

– Далее – Вы, Конрад…

– Я – «Кентавр[13]», – сказал заведующий конюшнями. – Здесь есть намёк на профессию, но другое пока в голову не пришло. А Стелла у нас – «Амазонка»: видели бы вы, как она берёт препятствия в конкуре! Согласна?

– Согласна. Я ещё себе придумаю какой-нибудь мужской псевдоним… «Сен-Жюст», например. Раз Робеспьер у нас уже есть – Максимилиан, в смысле – то без Луи-Антуана никак не обойтись. Ролик, а ты?

– Я… Ну, допустим – Дон Кихот: мой любимый герой, между прочим. И по внешности – полная противоположность.

– Это точно, – улыбнулся Светозар. – Кого мы ещё не обозвали?

– Меня, – сказал Эдвард. – Со мной всё ясно – возраст. Я вам всем – кому в отцы, кому в деды гожусь. Мой псевдоним – «Старик», наверное. Или «Дед».

– Если только из принципа противоположности, – мягко сказал Артур. – Внешне Вы на старика совсем не похожи – только что седины много, но это бывает и у молодых, а энергии сколько – любой юноша позавидует. Я бы предложил вам псевдоним «Дедал» – вон какого «Икара» нам выпестовали. А я, с вашего позволения, «Аристоник[14]» – люблю этого пергамского «утописта».

– Я – тоже, – очень серьёзно сказал Светозар, и пояснил для тех, кто не в курсе: – Он хотел создать в Пергаме государство справедливости – Город Солнца, примерно за полторы тысячи лет до Кампанеллы и больше чем за две – до нашего времени. Боролся за его независимость от Древнего Рима, освободил рабов… Его наставником был друг Тиберия Гракха… Аристоник был побеждён и потом убит в римской тюрьме. Я не ошибся?

– Нет, – не без удивления подтвердил Артур. – Он и это знает! Я, честно говоря, не ожидал. Но – вернёмся к нашим делам. Всех обеспечили псевдонимами? Никого не забыли?

– Меня, – смущённо напомнил Патрик. – Но со мной тоже просто – я «Астроном».

– Нет, это слишком прозрачный намёк, – возразил Светозар. – Лучше – «Поэт». Что ты учишься на астронома – это многие знают, а что пишешь стихи – почти никто.

– Что – он в самом деле сочиняет стихи? – удивился Максимилиан. – Я вот, хоть режьте – двух строчек не напишу. Прочтите что-нибудь.

Патрик покраснел.

– Неудобно… Я же – не профессионал.

– Редкий случай, – сказал Артур. – Поэт-скромник. Я тоже узнал только сейчас. Обычно они всем навязывают своё творчество, а этот – смущается.

– А в самом деле, – ласково сказал Светозар. – Пэтси, почитай. У тебя есть прекрасные вещи. Всем понравится.

– Ну, разве что… Вот небольшой экспромт – он как-то сам сочинился: пока мы здесь все общались, я думал, что нас, наверное, ждёт и… и – вот:

Он встал и, немного заикаясь от волнения, продекламировал:

«Отважен был Персей[15] и чист душой,

Он над Горгоной одержал победу,

Людей избавил от беды большой,

От гибели спас деву Андромеду.

Геракл могучий подвиги свершал

Не только ради собственной свободы:

Чудовищ злобных он уничтожал

Для блага человеческого рода.

Орфей великую свою печаль –

Любви утрату – переплавил в звуки,

В песнь, что светлей, прозрачней, чем хрусталь, –

Всем в радость – из своей душевной муки.

Тот счастлив, кто боролся и творил,

Ни сил своих, ни жизни не жалея,

И многим людям счастье подарил…

Но всех прекрасней – участь Прометея!»

– Браво! – с искренним чувством воскликнула Стелла, хлопая в ладоши.

– И правда – здорово, – похвалил Максимилиан. – Неужели прямо сейчас придумал?

– Ну да… Пустячок, конечно… – совсем смутился Патрик.

– Молодец, – сказал Светозар. – для экспромта – в самом деле очень неплохо.

– Даже совсем хорошо, – уточнил Артур. – Но в последней строке – явная ошибка, одно слово надо бы заменить.

– Почему?

– Вы говорите – «всех прекрасней – участь Прометея». Если бы сказали – подвиг Прометея, тут бы нечего было возразить. Но – участь… Он же был не только величайшим героем, но и величайшим страдальцем. О какой прекрасной участи можно тут говорить?

– Это не ошибка, а интересный парадокс, – возразил Светозар. – Помните, у Дидро[16] есть мысль, что наиболее счастлив тот человек, который дарит счастье наибольшему числу людей? Без огня не было бы человеческой цивилизации, не было бы литературы, наук и искусств, не было бы человека в современном… в истинном значении этого слова… А раз так – в философском смысле Прометей, действительно, счастливее всех людей Земли.

– Как и мы – счастливее всех наших сограждан, – в упоении воскликнул Патрик. – Если мы вернём им Республику Равных – как много счастья они получат! И это благодаря нам! Только бы успеть довести дело до конца…

– Даже если не успеем – неважно, – задумчиво произнёс Светозар. – Даже если погибнем в самом начале… Мы начнём – другие продолжат, выучатся на наших ошибках, подхватят нашу мысль и дело, пойдут по проложенному нами пути. Сейчас главное – сделать первый шаг…

Две следующих недели Светозар был всецело поглощён устройством того, что он пышно именовал «типографией». Помещение для неё искать не требовалось, оно было под руками: ну, конечно, библиотечное подземелье, самый нижний его ярус. Довольно вредное для здоровья тех, кто там будет работать, но зато самое надёжное, в смысле конспирации, место. Гектограф, конечно, не печатный станок, работает он бесшумно, в этом смысле держать его на обычной квартире можно, но, если владелец привлечёт внимание полиции и мини-типографию обнаружат при обыске – повод для ареста обеспечен, тем более, если там же будет находиться и размноженная на нём агитационная продукция. А в перспективе Светозар мечтал ещё и о печатном станке. Уж его-то спрятать где-либо, кроме подземелья, было практически невозможно.

«Нижнее подземелье» было обширным, «стенки» из стеллажей делили его на три части. В самом первом из них, куда попадаешь сразу, спустившись из люка по железной винтовой лестнице, Светозар когда-то, в отрочестве, оборудовал себе рабочий кабинет. Но тогда дело было летом. Зимой, как выяснилось, в нём было холодновато – печка, находившаяся в дальнем конце, не прогревала всё подземное пространство.  Поэтому для «типографии» он решил использовать среднюю часть помещения, а для своего рабочего кабинета – дальнюю, поближе к печке. Разобрался со старой мебелью, которая ещё не пошла на растопку. Нашёл конторку, даже вполне крепкую, с ящиками, удобную для письма и рисования. Для миниатюрного Светозара она была чуть высоковата, но под ноги можно подставить что-нибудь, и будет то, что надо. Нашёл два журнальных столика, один установил в «типографии» – на нём и будет находиться гектограф, другой оставил в «кабинете». Под грудой стульев обнаружилось и вполне приличное кресло с высокой спинкой – пригодится для короткого отдыха. Из стульев четыре оставил в «кабинете» – чтобы класть на них бумаги и книги, нужные в процессе работы, два утащил в «типографию», остальные – в первый отсек, где лестница. Пока обустраивался, товарищи доставили в Библиотеку всё, что нужно для гектографа, даже с избытком. Уточнив по справочнику пропорцию, Светозар с Эдвардом сварили на кухне Хранителя желатинно-глицеринно-клеевую массу и залили в большой металлический лоток. В подвале было так холодно, что уже через несколько часов наполнитель застыл, и можно было приступить к работе. Для начала Светозар написал на листе бумаги гимн Республики Равных и попытался его размножить – действительно, получилось около пятидесяти вполне приличных оттисков. Конечно, юноше не терпелось поскорее размножить свою листовку, проект которой он раздал членам Комитета для обсуждения, он даже хотел, не дожидаясь общего сбора, обойти товарищей и спросить мнение каждого отдельно, но Эдвард убедил его этого не делать:

– Не суетись: лишние контакты не на пользу. Мы по графику должны собраться в ближайшую субботу, то есть через пять дней – вполне можно употребить их на что-то другое, хоть на «лампиридовы картинки» для Элизы. Она приходила вчера и ушла ни с чем – начато несколько работ, но ни одна не закончена.

Светозар покраснел:

– Да, это с моей стороны свинство. Сегодня же начну исправлять положение.

– И вообще, ты слишком много времени проводишь в подвале, – продолжал Эдвард. – Прибегаешь с завода после смены – и сразу туда, в подземелье. А это вредно для здоровья. Работаешь при свечах, как в начале прошлого века! Ты испортишь себе глаза…

– Нет, после того как вы, учитель, раздобыли два трёхрожковых канделябра, там стало совсем светло… ну, не везде, но на рабочем месте освещённость вполне достаточная. И вообще это так романтично – как в эпоху Байрона и Шелли…

– Ну да, я понимаю, что тебе это нравится. Но хорошую керосиновую лампу всё-таки надо купить. А главное – недостаток кислорода…

– Но там же есть вентиляция – я обнаружил несколько отверстий с решётками в потолке; судя по тому, какой холодный воздух идёт оттуда, они каким-то образом сообщаются с улицей.

– Всё равно этого недостаточно. Уже не говорю про сырость и холод… Будет время, когда придётся много всего размножать, ты поневоле там насидишься, а пока не стоит торопить события.

На своё второе совещание ТРК собрался в полном (конечно, без «Икса») составе. Начали как раз с обсуждения листовок. Текст Светозара одобрили все единодушно, решили сделать для начала как раз полсотни экземпляров для Большого завода. Всем очень понравилась листовка Стеллы о положении женщин-работниц – её решили напечатать следом за Светозаровой. Артур написал нечто вроде исторического экскурса на тему, почему стала возможна контрреволюция, почему граждане Республики Равных не смогли её защитить. Его работа была очень интересна, но требовала общего обсуждения, и для листовки явно не годилась из-за своего размера – это была статья для газеты или маленькая брошюра, поэтому решили её отложить до того момента, когда у организации появится печатный станок. Артур не огорчился, он даже попросил Эдварда и Светозара, пока станка у них нет, внимательно изучить и доработать его текст.  Сам Эдвард взял тему упадка культуры в современном буржуинском обществе и тоже написал скорее статью, чем листовку. Конрад пытался написать, но у него листовка не получилась – нет навыка. Макс заявил, что даже не пытался – мол, не его это дело бумагу марать. Роланд честно сказал, что хотел написать, но не успел: у него как раз возникли домашние трудности – заболел маленький сыночек, не опасно, но отцу было не до сочинительства. Зато всех поразил Даниэль, написавший очень компактный и при этом содержательный опус об отсутствии нормальной охраны труда на Большом заводе. Эта тема была так актуальна, что его листовку решили напечатать в первую очередь. Патрик, опоздавший, как и в прошлый раз, к началу Комитета, вместо прозаического текста принёс стихи:

«Един был в Равенстве народ,

Теперь же – всё наоборот:

Теперь буржуй в три горла жрёт,

Трудяга – с голодухи мрёт.

Одним – пиры и развлеченья,

Другим – работа и мученья…

Адульф – предатель и урод,

Король – садюга-идиот,

Власть буржуинов всех гнетёт…

Когда же ей конец придёт?

Когда же сбросит их народ?» – и так далее на трёх страницах.

Слушатели пришли в полный восторг.

– Отлично! – сказал Светозар. – Но для листовки многовато. Зато некоторые кусочки вполне годятся для подписей под рисунками.

– Прекрасная мысль, – кивнул Роланд. – Картинки воспринимаются лучше писанины, а с такими подписями они пойдут «на ура».

– Но надо ещё разработать сюжеты, – заметил Эдвард. – это потребует времени. А пока следует выпустить те три листовки, которые практически готовы – Цицерона, Светлячка и Амазонки (давайте привыкать называть друг друга псевдонимами, это будет полезно на будущее).

Так и решили.

Следующие две недели Светозар у себя дома – на чердаке – вообще не появлялся: днём, после смены – в библиотечный подвал (заскочив по пути в дешёвую столовку – пообедать, и в булочную – за хлебом на ужин), утром из библиотеки, с чёрного хода – на завод. Ночью – три-четыре часа сна там же, в подвале – сначала в кресле, потом соорудил себе подобие лежанки из ящиков с книгами. Эдвард сначала об этом не знал, потом учуял неладное – несколько дней подряд его питомец вечером не заходил с ним проститься – и как-то ночью, через неделю после Комитета, решил сходить в подвал и посмотреть, как там идёт работа. Спустившись по лестнице, он сразу увидел плоды Светозаровых трудов: уже в первом «отсеке» на всех ящиках с книгами, на аккуратно расставленных стульях были разложены и развешаны для просушки свежегектографированные листовки, та же картина была и во втором «отсеке» – в «типографии», а в «кабинете», на голых деревянных ящиках, свернувшись калачиком и укрывшись с головой своим зимним пальто, спал его маленький «Икар», да так крепко, что не услышал ни шагов своего старшего друга, ни гудения огня в печи, куда Эдвард подбросил дровишек. Хранитель посмотрел, покачал головой («кажется, с этим упрямцем ничего не поделаешь»), сходил к себе на квартиру, принёс оттуда матрац, подушку и одеяло, устроил сонного поудобнее – тот так и не открыл глаза, даже когда его переворачивали, чтобы подсунуть под него матрац, и только, согревшись под тёплым одеялом, вытянулся и блаженно улыбнулся во сне. Эдвард погасил пять из шести свечей, горевших в канделябрах на столе, вернулся к себе в квартиру, вскипятил воды, сварил овсяную кашу и опять спустился в подвал.

– Малыш, просыпайся: начало шестого. Через час тебе двигаться на работу. Идём ко мне – умываться и завтракать: овсянка готова.

Светозар сонно улыбнулся, потянулся, открыл глаза, обнаружил на себе и под собой постельные принадлежности и ахнул:

– Учитель, это вы всё от себя? А сами как же?

– Не беспокойся, это запасной комплект – на случай приезда какого-нибудь гостя, которого надо оставить на ночь.

– Вы ждёте кого-то… издалека?

– Ждал, но теперь уже не уверен, что дождусь. Хватит об этом. Вставай и пошли наверх.

– Сейчас… А сколько точно шестого?

– Пятнадцать минут.

– Вот здорово! Успею ещё принять душ.

Светозар был в превосходном настроении: весело плескался в воде, напевая любимую арию, с удовольствием уплетал овсянку.

– Учитель, вы видели оттиски – как вам?

– Отлично – яркие и чёткие.

– Вот-вот. Качественно получается примерно пятьдесят, потом приходится обновлять текст. Я сделал все три листовки по сто пятьдесят экземпляров. Давайте ещё бумаги.

– Больше не надо: три по сто пятьдесят – для завода более чем достаточно, ведь каждый листок пройдёт не через одни руки.

– Да, но мы ещё хотели картинки для расклейки, со стихотворными подписями нашего поэта. Это уже не только для завода, но и для города.

– А сюжеты придумал?

– Да. Три варианта. Осталось нарисовать.

– Только рисуй, пожалуйста, не в подвале. Сидя внизу дни и ночи, ты издеваешься над своим организмом – а он ведь ещё растущий и требует бережного отношения. Может и отомстить – чахоткой или ещё какой-нибудь опасной болячкой, тогда не ты один – мы все наплачемся…

– Ничего, обойдётся. Сегодня и завтра я отдохну от подземелья, поработаю в своей бывшей «классной» (надо опять закончить наброски «Лампиридовых картинок» для тёти Элизы), а потом снова в подвал: рисовать политические сатиры наверху нельзя – вдруг кто-нибудь из ваших служащих невзначай увидит?.. И вообще-то с «классной» мне пора кончать: мы переходим к активным действиям, и в Библиотеке – кроме подвала – я должен теперь появляться только как обыкновенный читатель. Завтра перетащу мольберты, холсты, краски и прочее из нашей «комитетской» в подвал. Там, правда, освещение для живописи неподходящее, придётся больше работать дома на чердаке – это что касается «Лампиридовых картинок»; рисунки-то можно и в подземелье…

– А кстати, забыл тебе сказать – Элиза во вторник, когда приходила за новой порцией твоих мини-шедевров, оставила для тебя деньги.

– Зачем?

– Мишель продал сразу несколько твоих картин, передал её кругленькую сумму, и она решила, что, по справедливости, надо с тобой поделиться.

– Тогда, если по справедливости – Учитель, возьмите эти деньги себе: вы ведь регулярно меня подкармливаете.

– А кого мне ещё «подкармливать», если не тебя? Сам знаешь, у меня больше никого нет. Ты – дитя моей души. К счастью, моей зарплаты пока вполне хватит на нас обоих.

– В таком случае, спрячьте тётины деньги в наш тайник: должны же мы в конце концов накопить на настоящий печатный станок… Ну вот, с кашей я управился. Очень вкусная, спасибо.

– Что теперь? Чай? Есть немного кофе и напиток из цикория с молоком – самый полезный вариант, его ты раньше любил.

– И теперь люблю. Если не затруднит – давайте цикорий. О! Ещё и бутерброд с сыром? Прямо лукуллов пир. Боюсь, что лопну с непривычки. Но всё равно – рискну.

Эдвард смотрел на своего весёлого друга и улыбался счастливой улыбкой.

– А что вечером? Опять одна работа? Вечер, между прочим, субботний. Раньше мы каждую субботу устраивали «музыкальный час», теперь придётся раз в две недели – между комитетами. Стелла придёт. А ты?

– Я – обязательно: буду и слушать, и рисовать. Как раз успею закончить весенний пейзаж. А что у вас в программе?

– Ференц Лист. Симфонические поэмы в переложении для фортепиано – «Прелюды», «Прометей».

– Здорово. Прямо – праздник души. Но и Бетховена тоже – на сладкое. Ладно?

– Разумеется – как же без него…

– Ну всё. Я пошёл.

– Ключ от чёрного хода у тебя есть?

– Конечно. Как иначе я все эти дни по утрам отсюда выбирался? Спасибо за всё, Учитель. Хорошего вам дня.

– Счастливо, малыш…

Глава 12. О студенческом празднике и несчастной Виолетте.

На следующее собрание Комитета Светозар явился с большущей пачкой листовок: как договаривались, три вида текстовых и три – рисунки со стихотворными надписями.

– Мы как-то не задумывались над вопросом, надо ли их подписывать и как подписывать, если надо, – сказал он, выложив свою продукцию на стол шестью стопками. – То есть с заводскими всё понятно, там подписи пока не нужны: распространители и читатели – в одном коллективе, и наши товарищи сразу увидят и услышат результат. А вот как на тех листовках, которые на расклейку – для города, для разношёрстной публики? Мы же не только хотим вызвать определённую реакцию у наших потенциальных сторонников, но и заинтересовать их собой. Мне показалось, что здесь нужен обратный адрес. Не в прямом смысле, конечно. Если подписать «Тайный революционный комитет» – это, с одной стороны, рискованно, с другой – должно зацепить не только полицию, но и тех, кто думает так же, как мы, и жаждет действий, жаждет найти единомышленников: они воодушевятся, узнав, что такой комитет уже существует. Но, конечно, опасность сразу возрастёт. Раз такого решения мы не принимали, я не мог выпустить листовки от имени Комитета, а только от своего – или как его председателя, или как частного лица. Поэтому сделал вот что: в самом низу листа, отступив от последней строчки на полтора пальца, подписал: «Светлячок, председатель ТРК». Такая интригующая аббревиатура, пусть поломают голову над тем, что она значит. Нескромно, конечно, зато в крайнем случае всегда могу сказать, что за эти листовки отвечаю я один, Комитет в целом – не при чём. Но если мы сейчас решим, что это неправильно – подпись можно отрезать. Всю целиком – буквально за несколько минут: я два дня назад купил небольшой резак для бумаги, такую мини-гильотинку – эта вещь в любом случае для типографии необходима. Но можно поступить иначе: оставить часть подписи: или только «ТРК», или только мой псевдоним – тогда нам всем придётся вооружиться ножницами. Но тираж на расклейку меньше, чем на раздачу – по тридцать штук каждого варианта, всего девяносто – и такая работа не займёт много времени.  Давайте обсудим, как будет правильно.

Обсудили и решили оставить как есть: да, таким образом Комитет объявляет всем – и друзьям, и врагам – о своём существовании, но, если хотим вести широкую пропаганду и формировать реальную политическую организацию, без этого всё равно не обойтись. А раз есть организация, то должен быть человек, который будет в глазах публики её представлять – такова уж особенность народной психологии, массам всегда требуется личность, которая в их сознании воплощает некую идею. Поэтому и в дальнейшем листовки будут подписаны таким же образом. При голосовании Светозар воздержался, Эдвард проголосовал против:

– Мы взваливаем на него слишком тяжёлую ношу, – сказал он грустно.

– Вы же сами предложили его в председатели, – напомнил Артур. – И правильно сделали. А вообще-то за нас всё решила сама природа, одарив этого мальчика больше, чем всех нас, остальных, вместе взятых. Так что, ничего не поделаешь – «Светлячку» альтернативы нет.

Затем разобрали листовки с текстами Светозара и Даниэля (сочинённую Стеллой пока решили придержать: на Большом заводе почти не было женщин-работниц): Максимилиан взял для своего Столярного, Даниэль – для Кузнечного, Мартеновского и Литейного, Роланд – для Первого и второго Механосборочных  и Ремонтного, Светозар – для всех трёх Токарных, Электромеханического, Кабельного и Сварочного.

– А как будем с расклейкой? – спросила Стелла.

– Этим на первый раз займусь только я, – быстро сказал Светозар. – И не завтра-послезавтра: надо сходить на разведку, наметить маршрут, изучить пути отступления, если нарвусь на полицию – переулки, тупики, проходные дворы.

– Я с тобой, – сказал Роланд.

– Нет, братишка: ты не умеешь быстро бегать.

– Зато я умею, – обрадовался Патрик. – Правда-правда: я на университетских соревнованиях по легкой атлетике всегда выигрывал первые места в беге и на короткие, и на длинные дистанции.

– Это факт, – подтвердил Артур. – И второй факт – в одиночку идти на расклейку нельзя.

– Светик, ну, возьми меня с собой, ну, пожалуйста, – взмолился Патрик.

Это вышло так по-детски, что Светозар невольно улыбнулся:

– Ладно, Поэт, будь по-твоему.

– А я? – подала голос Стелла. – Я тоже с вами хочу. И тоже хорошо бегаю.

– А ты сваришь нам клейстер из крахмала, самую большую кастрюлю, – сказал Светозар. – Всё, эту тему больше не обсуждаем.

– Как – не обсуждаем? Надо ещё определиться с датой нашей акции, – сказал Патрик. – Я предлагаю ближайшую среду – у нас в стране это давний студенческий праздник. Если прицепится полиция – можно притвориться весёлыми студентами, которые задержались по пьяному делу и теперь возвращаются после кутежа домой.

– Хорошая мысль, – одобрил Светозар. – Значит, у нас есть три дня. За мной – маршрут со всеми подробностями (то есть как удирать в случае опасности), за Стеллой – клейстер, за тобой, Патрик – кажется, ничего, только твои длинные ноги…

– За мной тоже кое-что, – сказал поэт. – Но пока говорить не буду. Сам увидишь.

Всё воскресенье с утра до вечера Светозар «гулял» по городу – намечал маршруты движения «группы расклейки», запоминал проходные дворы, тупики и прочие «топографические» тонкости. День был солнечный, но морозный, юноша продрог основательно. Вечером Эдвард отпаивал его горячим напитком из цикория с молоком. «Разведчик» устал настолько, что даже и не помышлял о возвращении домой – несмотря на все протесты Эдварда, предлагавшего ему переночевать в его квартире (для себя он имел запасное спальное место – диванчик в рабочем кабинете), упрямое «дитя его души» отправилось спать в подвал. В понедельник и вторник после работы «разведка» была продолжена. В среду, к счастью, пошёл снег и значительно потеплело – почти до нуля градусов. Светозар прямо с завода прибежал в Библиотеку. В квартире Эдварда на кухне он обнаружил Стеллу и уже остывшую кастрюлю с клейстером. Взял кастрюлю, спустился в подвал (девушка увязалась за ним), затопил печку, чтобы прогреть успевший промёрзнуть с ночи «кабинет».

– Я пойду с тобой на поклейку, – сказала Стелла.

– Я уже сказал – нет, и решений менять не собираюсь.

– Почему? Лишние руки вам будут очень кстати. А если нарвёмся на патруль, я отвлеку внимание полицейских: попрошу их помочь… например, найти нужный дом и проводить – не могут же они отказать даме! А вы тем временем успеете скрыться…

– Извини, дружочек, они не так глупы, а если придётся удирать от полиции, то ты нам будешь только мешать.

– Но, послушай, в чём ты понесёшь банку с клеем? В руке? Сразу видно. В портфеле? Неудобно. А я бы спрятала её под шубой – я специально надела мамину старую, она мне очень велика.

– Банка с клеем мне не понадобится. И кисточка тоже.

– Как же так?

– Не понадобится на улице, я имею в виду. Понадобится всё это сейчас.

– Каким образом?

– Увидишь… И, если хочешь, можешь мне помочь.

– Да? С удовольствием! А что надо делать?

– Смотри. Берём ненужную газету… Рекламную – я специально вчера и сегодня набрал в магазинах таких побольше. Вот. Разложили газету на столе. На неё кладём пачку листовок, тыльной стороной – где нет информации – наверх. Наливаю клейстер в чашку, беру кисточку и смазываю листовку (белую сторону) довольно густо – экономить не надо. Теперь – самое главное: аккуратно складываю листовку пополам, клеем внутрь, соединяю края. И кладу вот в этот пакет. Беру другую… Так. На улице останется только их аккуратно разлепить, приложить к стенке и прогладить сверху салфеткой.

– Листовка порвётся.

– Если действовать аккуратно – нет: бумага хорошая, прочная.

– Руки замёрзнут – она же мокрая.

– Да – самый неприятный момент, зато результат того стоит: если пропитавшаяся клейстером листовка на стене или заборе успеет высохнуть, сорвать её будет невозможно – получится как папье-маше, придётся отскребать, а это – долгая песня. Ну что, Звёздочка – за работу? Вот тебе кисточка. А я возьму другую пачку и перемещусь за конторку.

Некоторое время они работали молча; Стелла напряжённо искала ещё какой-нибудь аргумент против Светозаровой затеи, наконец обрадовалась – нашла:

– Твой метод может быть и хорош – но только для тёплого времени года. А сейчас зима, мороз…

– Сегодня, к счастью, мороза нет – не больше одного–двух градусов ниже нуля.

– Но к вечеру наверняка похолодает – хотя бы до минус пяти. И весь твой клей смёрзнется, листовки ты не разлепишь.

– Не смёрзнется, я не дам.

– Каким образом? Возьмёшь с собой печку?

– Она и так всегда со мной.

Глаза Стеллы широко открылись:

– Где?

– Вот, – Светозар похлопал себя по груди. – Спрячу листовки за ворот.

– С ума сошёл! Простудишься!

– Надеюсь, что нет.

– Он надеется! Как бы не так! Я, по крайней мере, в этой авантюре участвовать не желаю.

Она сунула кисточку в чашку с клеем и отошла от стола.

– Думаешь, я не справлюсь один? Справлюсь. Только мы не успеем вместе попить чайку. А у меня, между прочим, в кармане пальто фунтик[17] с конфетами – как чувствовал, что ты меня дождёшься.

– Какие конфеты?

– Сливочные тянучки.

– Ой! Мои любимые!

– Учитель их тоже любит. Так что давай – вместе сделаем работу, чтобы к восьми, когда наш Дедал освободится, у нас всё было закончено и мы могли часок пообщаться втроём. В девять мне надо будет уйти – Патрик обещал ждать меня в половине десятого в одном месте, до которого как раз полчаса ходу.

Стелла вздохнула, вернулась к столу и обмакнула кисточку в клей…

Они всё закончили в половине восьмого, Светозар сложил проклеенные листовки в пакет и вместе со Стеллой поднялся в квартиру Хранителя. Эдвард был уже там. Сначала обрадовался юной паре, потом рассердился – когда Стелла рассказала ему в подробностях Светозаров замысел. Однако переубедить «Икара» «Дедалу» не удалось, да и поздно было этим заниматься – все листовки были уже обработаны. Эдвард кончил тем, что вручил юноше большую полотняную салфетку:

– На, заверни свой пакет. Всё-таки не такой будет холодный. А салфетка тебе потребуется – вытирать руки и разглаживать приклеенные листовки…

Попили чай, пообщались – на этот раз без музыки: все трое были явно не в «музыкальном» настроении. Ровно в девять Светозар поднялся, завернул пакет в салфетку, сунул за пазуху, поёжился: «Брр! Как большая лягушка!», застегнул рубашку и блузу, надел и застегнул пальто, удовлетворённо кивнул:

– Ну так, кажется, вполне терпимо. Всё. Я пошёл. Ночевать буду у себя, так что, Учитель, не беспокойтесь. Увидимся завтра после моей работы. Ну не волнуйтесь, правда: я чувствую, что всё будет хорошо. Стелла, пойдём, провожу тебя до дома. Патрик меня подождёт.

– Я привыкла обходиться без провожатых, и время ещё не позднее.

– Сегодня сложный вечер – студенческий праздник, молодёжь гуляет и веселится. Как бы чего не вышло.

– Я её провожу, – сказал Эдвард, вставая из-за стола. – Иди по своим делам: чем раньше начнёшь, тем раньше кончишь. А с нами всё будет в порядке: студенты, практически все, знают меня в лицо, и ещё никто и никогда – ни трезвый, ни пьяный – не поднимал на меня руку.

Снегопад, очень обильный днём, давно кончился, и армия дворников потрудилась на совесть – тротуары успели очистить от снега. Светозар мысленно поблагодарил тружеников метлы и лопаты за оперативность: оставлять следы на снегу было весьма нежелательно. Навстречу то и дело попадались группы весёлой молодёжи; в большинстве случаев веселье явно было подогрето вином. Патрик ждал в условленном месте – в конце Бульвара Клёнов. Он тоже был в приподнятом настроении, и… от него подозрительно пахло. Из кармана его пальто выглядывала початая бутылка портвейна. Светозар остолбенел:

– Пэтси, ты что?.. Совсем сошёл с ума?

– Нет. Это – для конспирации. Мы же будем изображать весёлых студентов? Значит, и пахнуть от нас должно соответственно. Чтобы от других не отличаться. Тебе тоже надо глотнуть. На!

Светозар укоризненно покачал головой, потом всё-таки взял бутылку, хлебнул, прополоскал портвейном рот, выплюнул.

– Ты не мог поступить так же? Глотать-то было зачем?

– Не знаю, как-то само получилось. Но ты не думай, я не пьяный. Глотнул совсем чуть-чуть. Для настроения.

– Для храбрости, что ли?

– Обижаешь: я ничего не боюсь. Ну, пошли. Листовки с собой?

– Конечно. Только не надо так громко говорить.

– А клей и кисточки?

– Они не понадобятся. Всё. Молчи. Или, если хочешь – пой, весёлый студент. – Пока не хочу. Куда идём?

– Вперёд. На Зелёную улицу.

– Вот, пришли. Где твои листовки?

– Здесь. Говори шёпотом.

– Так ведь на улице никого нет.

– И всё равно – потише.

Светозар расстегнул пальто, блузу и рубашку, достал завёрнутый в салфетку пакет, развернул, салфетку сунул в карман, из согретого теплом его тела пакета достал несколько проклеенных листовок, остальные убрал обратно.

– Вот они. Разлепляю аккуратно, вот так, видишь? Теперь приложим её к забору и разгладим салфеткой. Ну, как?

– Красота. Давай мне тоже, прилеплю на стену соседнего дома. Тьфу! Какая она холодная!

– Да, уже остыла. Это – неприятная часть нашей работы.

Увы! Глоток вина (а возможно и не один), явно с непривычки, оказал Поэту плохую услугу – лёгкое опьянение уже сказывалось, руки дрожали, листовку он никак не мог развернуть.

– Нет, она у меня не разлепляется.

– Дай, я сделаю. Дальше так: я буду клеить, а ты разглаживай салфеткой – тоже нужное дело.

Так они благополучно – оставляя за собой белые прямоугольники на стенах домов – прошли всю Зелёную улицу, свернули на Цветочный проспект. В отличие от Зелёной, он был хорошо освещён – горели все фонари. Впереди виднелась удаляющаяся группа развесёлой молодёжи.

– Здесь слишком светло, – сказал Патрик.

– Ничего, у этих ребят глаз на затылке нет, а больше, вроде, никого не видно. Давай рискнём.

Рискнули – благополучно, и быстро пошли вслед за пьяными студентами. Через тридцать шагов Светозар прилепил на тумбу для театральных афиш другую листовку. Двинулись дальше. Так украсили половину проспекта. Дойдя до Центральной площади, налепили несколько штук на стену монастыря – бывшего Исторического музея, обеспечили все колонны Оперного театра и Драматического тоже, к освещённому зданию ресторана – бывшему основному корпусу Главной Библиотеки – решили не соваться: «наши люди» по ресторанам не ходят. Чтобы не искушать судьбу, свернули на Торговую улицу, поработали там. У Светозара страшно замёрзли руки – они не только покраснели, но уже болели от холода, расклейщик стал интенсивно шмыгать носом. Патрик устыдился:

– Давай всё-таки теперь я буду клеить, а ты разглаживать салфеткой!

Повторил попытку – и с таким же неуспехом. Пришлось и дальше сохранить прежнее распределение обязанностей: Светозар клеил, Патрик разглаживал. Интересное занятие было, однако, вскоре прервано: позади послышался топот ног и голоса:

– Он где-то здесь! Видите – клей совсем мокрый!

Патрик невольно охнул:

– Наши листовки засекли.

– Похоже на то, – сказал Светозар. – Ну, что же – весёлый студент, давай петь, и погромче. Салфетку – себе на шею, как шарф – авось в темноте не разберут. Теперь обними-ка меня за плечи и шатайся.

Скомкал мокрую листовку, которая была у него в руках, сунул в карман, обхватил Патрика за пояс.

– А что петь? – спросил растерявшийся студент.

– Не знаю. Ну хоть ваш студенческий гимн – «Гаудеамус». Три-четыре:

«Гаудэа’мус и’гиту’р,

ю’вэнэс дум су’уму’с!

Гаудэа’мус и’гиту’р,

ю’вэнэс дум су’уму’с!
пост юку’ндам ювэнту’тэм,
пост моле’стам сэнэкту’тэм
нос хабэ’бит ху’уму’с!.».

нос хабэ’бит ху’уму’с!.».

Сзади послышались грубые голоса:

– Эй, вы, там! Стой!

Их нагнали трое полицейских.

– Вы кто такие? – спросил один из них – похоже, что старший.

– Студенты, – ответил Светозар.

– Листовки клеили?

– Чё? К-какие ещё л-листовки? – очень натурально удивился Патрик. – Мы г-гуляем: сегодня наш п-праздник.

– Да они пьяные, – сказал другой полицейский. – Вот как от обоих спиртным разит.

– Всё равно – обыскать, – распорядился старший. – Должна быть банка с клеем.

Друзьям обшарили карманы.

– Есть! – обрадовался третий полицай. – Бутылка! Только здесь – не клей, а что-то другое – жидкое, булькает. – Вытащил пробку, понюхал: – Похоже, портвейн. А клея нет.

– А у того, карапета? – спросил старший.

– Вроде как ничего. Правда, тут что-то мокрое… – вытащил смятую – клеем наружу – листовку. – Похоже, носовой платок.

Светозар очень своевременно чихнул. Полицейский бросил «носовой платок» на землю:

– Чёрт! В соплях измазался! Мы с этой мелюзгой только теряем время!

– Портвейн конфискуем, – сказал старший. – Для их же пользы. Мальчишки совсем зелёные – рано им ещё напиваться. А нам для сугрева сейчас в самый раз.

Он отпил из горлышка несколько больших глотков, передал бутылку подчинённым, они тоже основательно приложились. Воспользовавшись тем, что внимание стражей порядка переключилось на вино, Светозар наступил на «носовой платок» ногой.

– Вот что, ребята, – сказал старший полицай явно подобревшим голосом. – Вы тут не видели парня… или мужика… который клеил на стенах такие вот бумажки? – показал оторванный кусок листовки.

– Нет, – ответил Светозар.

– Что клеил – не видели, – заявил Патрик, – но какой-то тип бежал по улице со всех ног.

– Куда?

– Туда, – Патрик махнул рукой вперёд.

– За ним! – приказал старший, и троица дружно помчалась в указанном направлении.

Двое перевели дух.

– Поём дальше, – сказал Светозар, подняв «носовой платок». – Орём громче:

«Ви’ват акадэ’миа!
ви’вант профэссо’рэс!

Ви’ват акадэ’миа!
ви’вант профэссо’рэс!
ви’ват мэ’мбрум кво’длибэт!
ви’вант мэ’мбра квэ’либэт!
сэ’мпэр синт ин флё’рэ!»

сэ’мпэр синт ин флё-о-рээ!..».

– а теперь делаем ноги: они сейчас увидят, что листовок дальше нет, и могут вернуться.

– Куда бежим? – спросил совсем протрезвевший Патрик.

Светозар огляделся:

– Вот впереди переулок: туда.

Побежали. Завернули ещё раз за угол. Светозар отворил дверь подъезда:

– Здесь есть чёрный ход.

Воспользовались им и оказались на Ясеневой улице. Перевели дух. Светозар полез себе за пазуху и вытащил совсем похудевший пакет:

– А мы – молодцы. Смотри, всего пять штук осталось. Не считая той, на которой я потоптался. Ну что? Доклеим? Немного рискованно, но…

Патрик кивнул:

– Доклеим.

Доклеили без приключений и уже с лёгким сердцем направились подальше от «опасной зоны».

– Как здорово! – радовался Патрик. – Даже петь хочется. Давай? Мы же – гуляющие студенты. Только не этот латинский гимн. Что-нибудь лирическое…

– Тогда – «Серенаду» Шуберта: «Песнь моя летит с мольбою в тишине ночной…»

Окно над их головой открылось, высунулась тётка в папильотках:

– Что расшумелись, горлопаны? Спать людям не дают!

Светозар едва успел отскочить от стены дома и оттащить Патрика: на место, где они только что стояли, обрушился водопад – завитая дама выплеснула из окна целый таз воды.

– Нехорошо, мадам, – укоризненно сказал Патрик. – зимой обливать людей холодной водой – обрекать их на смерть от простуды…

– Молчи. Идём скорее отсюда, – оборвал его Светозар. – Тебя не задело?

– Немного: левый рукав мокрый.

– А у меня – правый. Надо скорее переодеться, пока действительно не простудились. Давай бегом.

– Куда?

– Ко мне домой: тут уже недалеко.

Бежали так быстро, что совсем согрелись. Поднялись по наружной лестнице на третий этаж. Светозар зажёг керосиновую лампу, растопил печку, прислонил к её железным бокам вымокшие части одежды. Пока платье сохло, предложил Патрику свой халат, а сам завернулся в одеяло. И поставил на плитку-керосинку кипятить чайник. Он суетился, а Патрик молча сидел в углу – теперь, когда отпустило нервное напряжение, он словно впал в какой-то ступор.

– Ну вот, чай готов. Пэтси, пересядь к столу, пей – нам надо прогреться. Давай, садись в кресло: имеешь право – как гость.

Поэт немного пришёл в себя, взял чашку, глотнул горячую жидкость, именуемую чаем, потом вдруг фыркнул, расплескав половину содержимого чашки, и захохотал неудержимо.

– Что с тобой?

– Да вспомнил, – едва вымолвил поэт, с трудом переводя дыхание, – вспомнил, как эти идиоты искали клей, и один нашёл, да не понял, в чём измазался…

Тут уж и Светозар не выдержал – тоже расхохотался. Смеялись долго, вспоминая разные эпизоды прошедшего вечера – полицаев с бутылкой, даму в папильотках и другие забавные моменты своих приключений. Успокоились только, когда совсем устали.

– Ну всё, теперь спать, – сказал Светозар. – Тебе завтра в институт, а мне в шесть утра бежать на работу. Уступаю тебе, опять же как гостю, свой сундук.

– Ну нет, я на нём точно не умещусь. Как-нибудь подремлю в кресле, или, ещё лучше – здесь на полу, возле печки.

– Тогда забирай матрац и одеяло.

– А ты как же?

– Достану что-нибудь из сундука – там много старой одежды, найду и что подстелить, и чем накрыться. Всё, дружище, спокойной ночи… Да, только вот что: тебе завтра к какому часу в Университет?

– К двенадцати. Такая у нас традиция: после студенческого праздника гулякам дают отоспаться до обеда.

– Это замечательно. Тогда – очень тебя прошу: в девять, как только откроется Библиотека, сразу заскочи к Эдварду: он ведь сильно за нас волнуется, и каждый лишний час тревоги может нашему Дедалу дорого обойтись. Ты ничего ему даже не говори, только улыбнись – он увидит тебя и поймёт, что всё в порядке. А я прибегу к нему около полудня – сразу после смены.

– Не беспокойся, зайду обязательно… О, как здесь хорошо, тепло… – зевнул. – Спокойной ночи…

Светозар примчался в Библиотеку без четверти двенадцать. Эдвард ничего ему не сказал, только молча обнял и отвернутся, пряча мокрые глаза. Выпили по чашке чаю с бутербродами и сливочными тянучками, потом старший вернулся на кафедру – надо было отпустить помощников пообедать – а младший пошёл в свою бывшую классную комнату, которую теперь правильнее называть «Комитетской» – заканчивать очередную «Лампиридову картинку». Вечером, к огорчению Хранителя, не задержался – отчасти потому, что хотел избежать лишних расспросов о вчерашних приключениях, отчасти – намеревался пройти ночным маршрутом и посмотреть, много ли листовок за сутки уцелело. Осуществил это намерение. Результат порадовал: сохранилось не меньше половины – это те, которые успели высохнуть до обнаружения их полицией, дворниками или идейными противниками. В нескольких местах листовки не просто срывали – отскребали чем-то железным, наверное, ножом или ключами. Очень довольный увиденным, Светозар направился домой – в свою мансарду. Едва успел подняться по лестнице, зажечь лампу и снять пальто, как в дверь постучали – тихо и робко. «Полиция так не стучит. Это, скорее всего, Виолетта», – подумал Светозар (девушка несколько раз приносила ему так выстиранное бельё – если он долго не успевал забрать его сам) – и угадал: на пороге стояла хозяйская дочь с корзинкой в одной руке и – приятный сюрприз! – с горячим чайником в другой.

– Вот, я принесла ваше бельё. Оно давно уже выстирано и выглажено, а вы всё за ним не приходите.

– Спасибо. Вы зайдите, не стесняйтесь – нельзя стоять на лестнице, на такой высоте, да и ветер сегодня…Я сейчас с вами расплачусь.

Девушка шагнула через порог и осталась стоять у двери. Светозар достал кошелёк, вытащил одну из двух оставшихся там от получки бумажек.

– Вот, возьмите.

– Что вы, не надо: я же знаю, что стирка входит в сумму квартирной платы.

– А я знаю… точнее, уверен – что ваш папаша из этих денег вам ничего не даёт. Возьмите, не смущайтесь, а то я буду себя неловко чувствовать. А за горячую воду особое спасибо: зимой она очень кстати.

Она денег не взяла – подняла руку отстраняющим жестом. Светозар перелил кипяток из хозяйского чайника в свой, вернул пустой хозяйский Виолетте. Думал, она срезу уйдёт, но нет – девушка продолжала топтаться на пороге.

– У вас ещё какой-то вопрос?

– Да, простите… Вас не было больше двух недель. Вы не болели? Или уезжали? Только вчера появились – с каким-то другом…

Весьма неуместное любопытство. Светозар нахмурился:

– Виолетта, вы… Извините – вы что, шпионите за мной?

– Нет, но моя комната внизу под вашей, и я всегда знаю, дома вы или нет. У меня всё слышно – и как ходите, и как поёте… Такую красивую песню: «Нет в мире глаз, что могут сравниться с глазами Стеллы прекрасной. Ты жизнь моя и свет твоих очей зари милей…»

– Это не песня, это ария из моей любимой оперы. Я только заменил «Тоску» – это фамилия главной героини – на «Стеллу». Я, когда рисую, немного отключаюсь от действительности – и иногда пою.

– А Стелла – это та красивая девушка с тёмно-каштановыми косами, которая к вам иногда приходила? Да?

– Да. Моя сестра.

Виолетта вздохнула с облегчением:

– Сестра? А я думала – невеста.

– Она мне и сестра, и невеста: сестра по детству – я воспитывался, как приёмыш, в её семье.

– И это не у неё вы были больше двух недель?

– Нет. А зачем вам… – и тут Светозар вдруг понял: – Виолетта! Неужели вы…

– Да, – она закрыла лицо руками и заплакала.

– Какое несчастье! Бедняжечка… – Вы сядьте – сюда, к столу, вот, выпейте воды. Неужели я как-то мог дать повод…

– Нет, – всхлипнула она. – Вы не при чём. Я прекрасно вижу, что не интересую вас… И никогда не интересовала. Но это неважно. Я ничего от вас не хочу. Мне достаточно видеть вас… иногда, хоть изредка… Слушать по ночам ваши шаги над головой… И песню про прекрасные глаза – пусть не мои… Вы для меня – просто лучик света в моей тёмной беспросветной жизни. Солнечный зайчик.

– Бедная, бедная… Это тот случай, когда я ничем не могу помочь.  Вот платок – вытрите глаза… Похоже, мне пора переезжать в другое место.

– Ох, нет… Не надо! Не лишайте меня последнего утешения – знать, что вы рядом, что у вас всё в порядке. Что это мне даёт – вам, наверное, не понять.

– Нет, бедная девочка. Вы не должны цепляться за свою безнадёжную мечту. У вас впереди большая жизнь, и, как любит говорить моя тётя Элиза, никто не знает, что ждёт его за поворотом. Я убеждён, вы ещё встретите своего настоящего, который полюбит вас и даст вам счастье… Но для этого от мыслей обо мне вы должны освободиться – и как можно скорее. А сейчас расскажите о своей жизни – почему она такая беспросветная?

– Потому что… В ней совсем нет радости, одна работа. Прачка, посудомойка, стряпуха… Теперь отец заставил меня пойти в прислуги к его мастеру: я вкалываю у него с утра до ночи, а мою зарплату он отдаёт отцу. Этот мастер – такой гад… Противный…

– Простите, Виолетта… Он к вам пристаёт?

– Да… Негодяй… Много денег обещает, если… Но я – ни за что! А отец…

– Вы сказали ему?

– Да. И он…  он сказал, что мы – люди маленькие, нам гордость не пристала, мы должны с покорностью принимать то, что даёт нам судьба.

– Подлец! А ещё – воцерковлённый христианин! Похоже, переезжать на другую квартиру надо не мне, а вам.

– Чтобы снять квартиру… даже комнату… нужны деньги, а у меня их совсем нет.

– Вам надо искать другую работу. К нам на завод не предлагаю – у нас женщин практически не берут. Но, допустим, на ткацкую фабрику в Западном округе. Или… Вот мой приёмный отец – дядя Иоганн – работает пекарем, он мастер. Можно попытаться к нему. Попрошу сестру поговорить. Но ткацкая фабрика, мне кажется, предпочтительнее.

– Ткацкая? Там работает мой брат Мартин. Полгода назад, как ему исполнилось восемнадцать – так туда и устроился. Он просто в отчаянии: работа с утра до ночи, ни присесть, ни передохнуть, мастер бранится, чуть зазевался – даёт затрещины. Зарплата маленькая, а тут ещё всякие штрафы… Брат говорил, что думал даже покончить с собой, но пожалел меня и маму. Тьма вокруг беспросветная… И ничего впереди.

– А если впереди – опять Республика Равных?

– Что?

– Вы её совсем не помните? Вы ведь жили при ней первые шесть или семь, если не ошибаюсь, лет. Вспомните раннее детство.

Виолетта задумалась:

– Да… Тогда всё было хорошо. Мы не беспокоились о том, как заплатим за квартиру, что будем есть завтра… Отец был весёлый и добрый. И все окружающие – они не были такими угрюмыми и озабоченными, они на других смотрели как на друзей, а не как… – она умолкла, подыскивая слово.

Светозар ей помог:

– А не как на конкурентов.

– Да. Совсем другая была жизнь. Не могу понять, почему.

– Если хотите, я вам объясню… только не сейчас. Ведь уже поздно, почти ночь. Вы должны вернуться к себе. Лучше приходите в воскресенье, я буду рисовать дома. Только не одна – обязательно вместе с Мартином. Договорились?

– Да. В каком часу?

– А когда вам будет удобно?

– Ну… наверное, после полудня.

– Хорошо. После двенадцати я жду вас с братом. Поговорим о Республике Равных – какой она была, и о том, какой свет у нас впереди.

Ближайшая суббота – между Комитетами – была «музыкальной», а значит, к Хранителю вечером явились не только ученик, но и ученица. Светозар этой встречей воспользовался, чтобы, провожая «сестру-невесту» домой, рассказать ей про бедняжку Виолетту и про то, что в воскресенье намечена встреча с ней и её братом, которых он будет просвещать относительно Республики Равных… и, возможно, из этой беседы выйдет нечто полезное не только для просвещаемых.

– Ты не хотела бы тоже принять участие? Я познакомлю тебя с Виолеттой. А ты посмотришь на этих молодых людей и намекнёшь, как тебе кажется, насколько они достойны доверия.

– Обязательно приду. И сегодня же вечером спрошу отца, есть ли на Хлебозаводе вакантные места, каковы там условия труда и зарплата.

Стелла явилась уже в десять утра, конечно, со своим рукоделием. В её корзинке кроме коклюшек, ниток, булавок и валика, оказался ещё большой пакет со вкуснейшим домашним печеньем. Чай, однако, решили отложить до прихода гостей. Гости явились ровно в двенадцать. Оба явно в своей лучшей воскресной одежде, оба крайне смущённые. Вот тут-то чай с печеньем и сделал доброе дело – благо Виолетта, как и накануне, принесла полный чайник кипятку. Стелла рассказала новой знакомой всё, что узнала от отца про Хлебозавод.

– Завод был частично механизирован больше двадцати лет назад, ещё до контрреволюционного переворота. Скорее всего, придётся работать на кольцевом конвейере, это довольно утомительно – весь день стоя на ногах. Во времена Республики Равных смена была – четыре часа, и каждый час по десять минут отдыха, а сейчас – десять-двенадцать часов и только один раз – двадцатиминутный обеденный перерыв.

– Ничего-ничего, – быстро сказала Виолетта, – я выносливая. А такая зарплата, как вы говорите, обеспечит мне полную независимость.

– И, к тому же, папа мне обещал на первых порах проследить, чтобы его помощники к вам не придирались, он возьмёт вас как бы под свою опеку, а это очень хорошо.

– Неужели такое возможно? Когда прийти и куда?

– Вот адрес. Я подробно написала, как проехать и пройти. Спросите старшего мастера Иоганна, скажете ему, что от меня. Но если вы уже завтра не придёте на старую работу, ваш отец, наверное, рассердится.

– Ох, да. Когда узнает… Может и побить.

– Тогда я завтра буду ночевать дома, – сказал Светозар. – и приду пораньше – часам к пяти. Вы, когда вернётесь с завода, постучите мне в дверь, я спущусь и подожду у вашего окна. Если только этот воцерковлённый на вас замахнётся – кричите погромче, я сразу ворвусь и…

– Родители могут не открыть дверь, – сказал Мартин.

– Тогда откроешь ты. Ткацкая фабрика и Хлебозавод – недалеко друг от друга, возвращайтесь вместе.

– Вообще-то я и сам смогу сестру защитить.

– О! Вот это – речь не мальчика, но мужа… как сказал один поэт[18]. Но на случай серьёзных осложнений мне всё-таки лучше быть за дверью. Пусть только попробуют не пустить – пригрожу полицией. Но при самом плохом раскладе вам, Виолетта, придётся сразу уйти из дома. Я раздобуду денег и на всякий случай присмотрю подходящую комнату…

– Это, наверное, лишнее, – возразил Мартин. – Без большого скандала не обойдётся, но отец всё же не зверь – пошумит и примирится.

– А если – нет, и в семье оставаться будет невозможно – Светик проводит вас до нашего дома, – прибавила Стелла. – Переночуете в моей комнате. Я могу ночь-другую поспать на сдвинутых стульях.

В глазах Виолетты заблестели слёзы:

– О, какая вы добрая… Как мне вас благодарить…

– Никак, – сказал Светозар. – Лучше пейте чай – он стынет.

Сам художник уже отодвинул свою чашку, подошёл к мольберту.

– Я буду рисовать и говорить, а вы ешьте печенье, слушайте и задавайте вопросы, если что-то будет непонятно.

Стелла, увидев, с какой охотой гости налегают на угощенье, тоже решила оставить им побольше и взялась за коклюшки.

– Так вот – Республика Равных, которой вы не помните. Какой она была…

Светозар говорил долго, брат и сестра внимательно слушали. Стелла частенько отрывала глаза от работы, внимательно вглядывалась в их лица, наблюдая, как удивление сменяется на них выражением радости и восхищения.

– Как же получилось, что наши отцы – большинство – смогли променять свою прекрасную жизнь на… – Мартин развёл руками – на это хищное зло? Свет на тьму?

– Они были обмануты. Позволили себя обмануть. Человечеству был явлен пример нового общества. Но общее соотношение сил в мире было ещё не в его пользу. Поэтому и произошла контрреволюция.  В истории случаются, порой, такие зигзаги, – задумчиво произнёс Светозар. – Попятные движения почти всегда неизбежны. Новое рождается не сразу… И новый человек, и новый общественный строй.  И всё же, пусть в долгих страданиях, они рождаются. И утверждаются. Даже если не с первой попытки.

Глаза Мартина заблестели:

– Вы думаете, Республика Равных вернётся?

– Убеждён – да. Но для этого нужно…

– Что?

Светозар посмотрел на Стеллу, она с улыбкой кивнула.

– Нужна борьба. Суровая. Опасная. Жертвенная. На этом пути возможны – и даже почти неизбежны – лишения, страдания… Даже, может быть, ранняя смерть. Зато – свет впереди.

– Я собирался умереть просто потому, что не хочу жить во тьме, – тихо сказал Мартин. – Не хочу быть рабом тьмы. А если впереди свет – за него тем более умереть не жалко…

Возвращение Виолетты домой следующим вечером, после первого дня работы на Хлебозаводе, прошло в полном соответствии с предугаданным Светозаром сценарием. Скандал получился грандиозный. Старый ханжа бушевал, Мартин мужественно защищал Виолетту, Светозар барабанил кулаками в дверь, пока хозяйка (испугавшись, как бы муж не покалечил двоих детей) её не отперла, и, заслонив собой брата и сестру, предупредил старика, что вызовет полицию, если он не успокоится. И сжатые кулаки «воцерковлённого» опустились. Потом была долгая беседа, в результате которой достигнуто мирное соглашение: «Хотят сами жить – пусть убираются на все четыре стороны, хоть бы младших с толку не сбили». (Младшие – близнецы Пётр и Павел – ещё не закончили школу, им было по тринадцать лет). Хорошо, что Светозар всё же осуществил своё намерение: обегав днём, после работы, четыре квартала, нашёл всё-таки приличную комнату по более или менее приемлемой цене и договорился, что её оставят за ним до вечера. Вместо одной жилицы туда вселились двое – брат с сестрой, Светозар оплатил аренду на месяц вперёд – за это время ребята должны были получить свою зарплату (первую, которую могли не отдавать отцу). Наш герой опасался, как бы после своего вмешательства в семейный конфликт самому не оказаться на улице, но он был слишком выгодным жильцом (кто ещё снимет за такие деньги малопригодный для жилья чердак?), и хозяин не стал требовать выселения.  А через неделю, поздно вечером, в дверь Светозара деликатно поскреблись. На пороге стоял Мартин.

– Я получил зарплату, – сказал он. – Пришёл расплатиться.

– Не надо. В следующий раз оплатите комнату сами, а эти деньги считайте подарком на новоселье. Ну, как устроились? Как настроение?

– Устроились хорошо. И настроение… Сестра устаёт, конечно, с непривычки, но довольна – никто не обижает, сама себе хозяйка. А я… Увидел свет впереди. Хожу по цеху и думаю: скоро это всё станет не буржуинским, а нашим, рабочим, общим. И опять жить будем хорошо – по справедливости. После революции. Так что для неё надо делать? Чтобы она – поскорее? Вы мне дайте задание – я ничего не боюсь.

Светозар улыбнулся:

– Заходите, поговорим. Только шёпотом – как оказалось, в комнате подо мной многое слышно. И давай – «на ты»: мы же ровесники, если не ошибаюсь…

Следующий Комитет был почти целиком посвящён листовочному вопросу. Роланд, Максимилиан, Даниэль и Светозар отчитались о распространении текстовых листовок на Большом Заводе. Практически во всех цехах они были встречены с интересом и одобрением, в курилках и за обедом обсуждали содержание. Младшие удивлялись: неужели при Республике Равных всё было так, как здесь написано? Старшие кивали: да, именно так.  Многие сожалели, что сейчас всё иначе. Листовка Даниэля о нарушениях охраны труда вызвала особенно бурную реакцию: тут уж поддержка была полной. Листовку Стеллы Светозар уже обещал передать Мартину для распространения на Ткацкой фабрике и Хлебозаводе. Затем перешли к расклейке картинок. Светозар сказал коротко: в день студенческого праздника вечером расклеили около ста листовок, на другой день уцелело больше половины. Комитет одобрительно закивал.

– Молодцы, – сказал Артур.

– Здорово, – подхватила Стелла.

Патрику этого показалось мало: он решил живописать подробности. С увлечением поведал о том, как «весёлые студенты» орали «Гаудеамус», как полиция не поняла, что нашла, и потом угощалась за счёт «студентов» портвейном, как дама в папильотках вылила на них таз воды… Всё это казалось ему очень смешным, но смеялся только он сам, не замечая, как у остальных постепенно вытягиваются лица, и не обращая внимание на то, что сидевший рядом Светозар несколько раз энергично толкнул его локтем в бок. Когда умолк, вместо ожидаемого Патриком смеха наступило гробовое молчание.

– Ну и ну, – сказал помрачневший Эдуард. – А ведь вы, ребята, едва не попались.

– Да, были на волосок, – изрёк Максимилиан.

– Вот что, – подытожил Артур. – Наша организация пока находится в стадии становления. Мы – голова ещё без туловища, потеря каждого из нас была бы крайне болезненной. Но есть два человека, арест которых для дела просто губителен: это Дедал и Светлячок. Без них всё просто развалится. Поэтому предлагаю сейчас решением Комитета запретить им обоим расклейку и раздачу листовок…

– Не получится, – заметил Светозар. – В заводских цехах без меня уж точно не обойдётесь. И там я мало рискую: передаю листовки нашим, уже известным товарищам, а они раскладывают по рабочим местам.

– Ну, хотя бы расклейку, – сделал уступку Артур.

– Тогда уж запретить всему Комитету, – поправил Светлячок. – У нас уже появились новые люди, которых надо проверять – им можно поручить такое дело. По крайней мере для Стеллиной листовки распространитель у меня есть, парень рвётся в бой – можно попробовать его на раздаче в цехах Западной промзоны, а потом и на расклейке. Только, на первых порах, кому-то из нас надо бы страховать.

В таком виде решение было принято большинством голосов. Против был один Патрик, наконец-то осознавший свою ошибку.

– Ну, всем-то зачем запрещать! Я клеить запросто могу. Я так быстро бегаю – от полиции всегда успею удрать. Светик, это неправильное решение.

Светозар только пожал плечами, а когда заседание закрылось, и товарищи в большинстве разошлись – сказал другу сердито:

– Сам виноват. Зачем разоткровенничался? Я тебя в бок толкал…

– Ну, прости – не понял. И что теперь делать?

– Жизнь покажет. Будем действовать по обстоятельствам.

[1] Джу́лио Че́заре Вани́ни – итальянский философ-вольнодумец, был казнён в Тулузе в 1619 году.

[2] Миге́ль Серве́т – мыслитель и учёный-медик 16-го века, испанец по происхождению, сожжён протестантами-кальвинистами в 1553 году в Женеве.

[3] Вендетта – кровная месть.

[4] Репетиторство – частные уроки, обычный заработок небогатых студентов.

[5]Закон отрицания отрицания — один из законов материалистической диалектики, который гласит, что некоторая сущность, объект, субъект развиваются через отрицание части своих свойств, но после стадии отрицания возвращаются к этим свойствам, но на более высоком уровне.

[6] Братья Гракхи, Тиберий и Гай – народные трибуны Древнего Рима, пытались проводить земельные реформы в пользу бедняков, приостановить разорение крестьянства. Погибли в борьбе с римской знатью.

[7] Парапет — это невысокая стенка, ограждающая кровлю здания, террасу, балкон, набережную, мост и т. п.

[8] Фаэтон (здесь) – конный экипаж с откидывающимся верхом.

[9] Клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства.

[10] Коклюшки – приспособление для плетения кружева: деревянные палочки, на которые наматывается нить, вроде катушки с ручкой.

[11] «Перевязочки» — складочки на тельце пухлого малыша.

[12]  Гектограф – компактный и бесшумный предшественник современного ксерокса, служил для размножения текстов и рисунков. Его устройство и действие описаны ниже.

[13] Кентавр – мифический персонаж, получеловек-полулошадь.

[14] Аристоник (II век до нашей эры) – правитель Пергама, возглавил борьбу против Римской империи, погиб в 129 или 128 году до н.э.

[15] Персей, и далее – Горгона (Медуза), Андромеда, Геракл, Орфей, Прометей – персонажи древнегреческой мифологии.

[16] Дидро, Дени – французский просветитель XVIII века, материалист, энциклопедист.

[17] Фунтик – небольшой бумажный кулёк, обычно конусообразной формы, для мелких товаров, весом порядка фунта (около 400 граммов).

[18] Пушкин, «Борис Годунов».