Семён Исаакович Кирсанов (при рождении — Самуил Ицекович Кортчик) —советский поэт, прозаик, журналист и военный корреспондент. Его творчество стало связующим звеном между авангардом начала XX века и послевоенной советской поэзией. Ученик Владимира Маяковского, отчаянный экспериментатор формы и, по мнению академика Михаила Гаспарова, создатель рифмованной прозы в русской литературе. Его имя известно и сегодня, во многом благодаря песням, написанным на его стихи.
Родился 5 (18) сентября 1906 года в Одессе, в семье известного модельера женской одежды Исаака Кортчика. Учился во Второй Одесской классической гимназии, а затем на филологическом факультете Одесского института народного образования. Творческий дар проявился рано: первое стихотворение он написал в 1916 году, в возрасте десяти лет.
В 1920 году юный поэт вошёл в одесский «Коллектив поэтов», куда входили Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Вера Инбер, Илья Ильф. В 1922 году Кирсанов организовал Одесскую ассоциацию футуристов и участвовал в создании авангардистского театра. Был не только актером, но и автором пьес. Тогда же он взял свой первый псевдоним — «Корсемов», соединивший первые слоги имени и настоящей фамилии.
В 1924 году Кирсанов встретился с Владимиром Маяковским. Эта встреча во многом предопределила его творческий путь. Он тяготел к экспериментам со словом, ритмом, формой стиха.
Через год он перебрался в Москву. Сотрудничал с журналом «Леф», входил в объединение «Юго-Леф». В 1920–1930-е годы Кирсанов активно работал, выпустил сборники «Строки стройки» (1930), «Стихи в строю» и «Ударный квартал» (1932), поэмы «Пятилетка» (1931) и «Актив» (1933).
Когда началась Великая Отечественная война, поэт стал военным корреспондентом «Красной звезды» и других фронтовых газет, участвовал в освобождении Севастополя и Риги, был дважды контужен. Он руководил бригадой, выпускавшей «Окна ТАСС». Наиболее ярким произведением военных лет стало «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата». Это был цикл листовок, первая из которых вышла в сентябре 1942 года. Листовки печатались на специальной бумаге, пригодной для самокруток. Герой цикла — собирательный образ бывалого солдата, компанейского и сметливого мужика, любящего Родину. Это произведение сопоставимо с «Василием Тёркиным» Александра Твардовского.
Важное место в творчестве Кирсанова занимали поэмы на социально-исторические и философские темы: «Товарищ Маркс» (1933), «Золушка» (1935), «Ночь под Новый Век» (1940), «Семь дней недели» (1956), «Александр Матросов» (1946). За стихотворную повесть «Макар Мазай» (1947–1950) он был удостоен Государственной премии СССР в 1951 году.
Скончался 10 декабря 1972 года в Москве. За 66 лет жизни он написал множество стихотворений и поэм, издал 64 книги.
Автор фотопортрета Иван Шагин, источник – сайт russiainphoto.ru
ЧАСЫ
Я думал, что часы – одни.
А оказалось, что они
и капельки, и океаны,
и карлики, и великаны.
И есть ничтожные века,
ничтожней малого мирка,
тысячелетья-лилипуты…
Но есть великие минуты,
и только ими ценен век,
и ими вечен человек,
и возмещают в полной мере
все дни пустые, все потери.
Я знал такие. Я любил.
И ни секунды не забыл!
Секунды – в мир величиною,
за жизнь изведанные мною.
И разве кончилось Вчера,
когда Ильич сказал: «Пора!»
Нет!
Время Ленина все шире
жизнь озаряет в этом мире.
И так повсюду.
Знает мир
часы карманов и квартир
и те – без никаких кронштейнов –
часы Шекспиров,
часы Эйнштейнов!
БАЛЛАДА О МЁРТВОМ КОМИССАРЕ
1
Снарядами белых рвало и кромсало
защитную зону.
Уложила на месте шрапнель комиссара
N-ского дивизиона.
2
Завалила земля, влажна и грязна,
ни черта не видать круглым счетом.
«Умирать бы не жаль бы, лежал, кабы знал:
чья берёт, — что там?»
3
Раскопать бы курган, посмотреть суметь,
чье правительство, чья свобода?
Комиссару неможется — смерть не в смерть!
так четыре года.
4
И ещё протаяло, кто его знает,
сколько лет?
Гимнастерка истлела — ряднина сквозная.
Только скелет.
5
Слышит: лошадь копытами плюх да плюх,
заскрипело, — кажись, пашут.
Неглубо́ко берет — по-бедняцки — плуг.
«Кабы знать: чью землю пашут?
Чужую или нашу?..»
6
Надо лбом комиссара волк провыл, —
ну и горе!
Прямо в сердце ему заразихи-травы
опустился корень.
7
И не косит никто, и скота не пасет.
Тихо… Недобро…
Чернобыльник степной, полынь и осот
просквозили белые ребра.
8
Корни пулю обвили у гладких костей,
перепутались пальцы с осотом.
Комиссару не спится. Выйти бы в степь!
Посмотреть — что там?
9
Через несколько лет загрохало так,
будто пушку тянут по тракту…
«Може, снова британский движется танк?
Нет, скорей — трактор…»
10
Стала светом проскваживать ночь черна,
голове просторней.
Чует — рвут из земли когтистый сорняк,
повылазали острые корни.
11
Стала тяжесть ложиться, будто камень кладут
(сам был каменщик, из рабочих).
Голоса наверху, как в двадцатом году,
только смысл голосов неразборчив.
12
Примерещилось мёртвому — кончился бой,
с песней войско шагает просторами,
будто сам он, из камня, встает над собой
в каменной воинской форме!
13
И пшеничным дыханьем, отрадой степной,
сон прополз по глазным пустотам.
Мысль, как шорох, прошла в белизне черепной
«Знаю… что там…»
14
Он стоял, ладонь положив на бинокль,
как стоял в заварухе дымной.
И лежал у гранита красный венок
от завода его имени.
15
Вся округа у памятника собралась,
шапку снял участник похода.
— Кабы знал наш товарищ, какая власть:
чья победа и чья свобода!..
МУЗЕЙ ГРАЖДАНСКОЙ
В музейном
зале
в тёмной
бронзе
мне
показали
профиль
Фрунзе.
И в залах
сизых
в вечернем
свете
стояли
жизни,
витали
смерти.
В знаменах
дыры,
равнины
в ямах,
а командиры
в спокойных
рамах.
Конём
в набеге
на блеск
ружейный,
застыв
навеки,
неслось
сраженье.
И нам
хотелось
ворваться
в рамы,
в дым бросить
смелость,
свист сабель
в шрамы!
И каждый,
с грустью
у стен
ступая,
у уст
почувствовал
ус
Чапая.
ГРАНИЦА В БУДУЩЕМ
Когда бой
пошлёт рабочим
новую победу
и подымет флаг
страны соседней ЦИК,
я ещё раз,
может быть,
поеду:
Негорелое — Столбцы.
Пассажиры сходят
с быстропоезда
перед бывшей
пограничною сосной,
дети слазят,
мамы беспокоятся,
отдыхает
кит сверхскоростной.
Под навесом
старый столб хранится,
рядом надпись,
мраморно-бела.
Мы читаем:
«Здесь была граница».
И действительно
она была.
Дети спросят:
— Кто она такая! —
Объясняю,
гладя их рукой:
— Паспорт проверяли,
пропуская…
— Дяденька,
а паспорт
кто такой? —
Педагог
я очень маломощный:
— Ну, таможня,
чемодан неся…
— А таможня —
это там, где можно?
— Нет, ребятки,
там, где всё нельзя. —
Непонятно детям —
просто столбик,
а куда приятней
у окошка,
мчась,
видеть,
как прекрасен
мира облик
с вихрем
в триста километров
в час.
И не будет
ни одной
гранички!
Ни жандармов,
ни таможни,
ни столба.
Впишут школьники
в тетрадные странички
эти
отменённые слова.
Можно размечтаться
упоённо,
а пока железное
«нельзя!».
Через наш рубеж
шпана шпионов
кра́дется,
на брюхе к нам ползя.
А пока спокойно
паспорт сверьте,
чемодан, —
двойного нет ли дна?
Самая священная
на свете,
будь, граница,
вся защищена!
ИСПАНИЯ
Я не очень-то рвусь
в заграничный вояж
и не очень охоч
на разъезд.
Велика и обильна
страна моя,
и порядок в ней
должный есть.
Но посмотришь на глобус —
для школьников шар,
стран штриховка
и моря окраска, —
сразу тысячью рейсов
махнёт по ушам
кругосветная качка
и тряска.
И чего прибедняться!
Хочу увидать
то,
чего мое зренье
не видело:
где коралловым рифом
пухнет вода,
Никарагуа,
Монтевидео…
Я мечтал,
не скрываю,
право моё —
жадным ухом
прислушаться к говору,
стобульварный Париж,
стоэтажный Нью-Йорк,
всё вобрать это
полностью
в голову!
Но сегодня,
газету глазами скребя,
я забыл
другие искания,
все мечты о тебе,
все слова для тебя —
Испания!
Вот махнуть бы сейчас
через все этажи!
(Там —
окопы повстанцами роются…)
И октябрьское знамя
на сердце
зашить
астурийцам
от метростроевцев.
Ты на карте показана
жёлтым штрихом
в субтропическом
тёплом покое,
а взаправду твой зной
проштрихован штыком,
я сейчас тебя вижу
такою!
Не мерещатся мне
улыбки Кармен
и гостиничное кофе.
Мне б хоть ночь пролежать,
зажав карабин,
с астурийским шахтером
в окопе.
Кстати,
норму я сдал в позапрошлом году,
ворошиловцы —
надобны вам они,
даже цветом волос
за испанца сойду, —
породнимся
на красном
знамени!
АЛЕКСАНДР МАТРОСОВ
(отрывок из поэмы)
Стой, прохожий!
Видишь:
надпись
на фанерном обелиске!
В бронзу
жизнь Матросова
ещё не отлита.
На бугор
положена
руками самых близких
временная
намогильная
плита.
Знаю,
будет дело
и рукам каменотесов.
Но пока
гранит
не вырос в луговой тиши,
исповедь о том,
как умирал боец
Матросов,
выслушай,
узнай,
перепиши.
Пулями
насквозь
его грудная клетка
изрешечена…
Но память глубока —
тысячами плит
на стройках
Пятилетка
памятник бойцам
готовит
на века.
В «Боевом листке»
мы про него читали.
И свежи следы
на тающем снегу,
и не сходит кровь
с нетоптаных проталин,
где Матросов полз
наперекор врагу!
Снежная земля
на сто шагов
примята.
Борозды —
тропу
прокладывавших рук.
Рядом
врезан след
прикладом автомата.
И в конце
он сам.
Товарищи вокруг.
Мы лицо бойца
закрыли плащ-палаткой.
Мы зарыли прах
в окопе ледяном.
Что же знаем мы
о датах жизни краткой?
Как и что
стране
поведаем о нём?
Мы нашли у него
комсомольский билет
и истёртое,
тусклое фото.
Мы билет сберегли
и запомнили след
от леска
до немецкого дзота.
Видно, именно здесь,
у овражьих крутизн,
перед вихрем
огня перекрёстного
началась
и не кончилась новая жизнь,
и победа,
и слава Матросова.
И тропа,
что своею шинелью протёр
он,
проживший немногие годы,
пролегла,
как дорога,
на вольный простор
нашей жизни
и нашей свободы…
Кто желает
его биографию
ненаписанную
найти,
за прямой
путеводною правдою
пусть идёт,
не меняя пути!
Чтобы знаемым
стало незнаемое,
пусть пойдёт
по надёжной тропе,
где Матросов
проходит со знаменем
в комсомольской
кипучей толпе.
Мы хотим,
чтобы время отбросило
сор догадок
и толков кривых.
Мы хотим
Александра Матросова
оживить
и оставить в живых.
Чтоб румяной
мальчишеской краскою
облилось
молодое лицо,
и взмахнул бы
защитною каскою
перед строем
своих удальцов.
Чтоб не я,
а Матросов рассказывал
о себе
в удивленном кругу:
как решил поползти,
как проскальзывал
между голых кустов
на снегу…
Стих мой!
Может, ты способен сделать это
и дыханье жизни
вдунешь в мой блокнот?
И перо послушное
поэта
палочкой волшебника
сверкнёт!
Может, ты
оденешь плотью остов,
вправишь сердце
и наладишь ритм?
Молвишь слово —
и вздохнёт Матросов,
приподымется…
заговорит…
У Черного моря
Есть город, который я вижу во сне.
О, если б вы знали, как дорог
У Чёрного моря открывшийся мне
В цветущих акациях город
У Чёрного моря!
Есть море, в котором я плыл и тонул,
На берег был вытащен, к счастью,
Есть воздух, который я в детстве вдохнул,
И вдоволь не мог надышаться
У Чёрного моря!
Вовек не забуду бульвар и маяк,
Огни пароходов живые,
Скамейку где мы, дорогая моя,
В глаза посмотрели впервые
У Чёрного моря!
Родная земля, где мой друг – одессит
Лежал, обжигаемый боем.
Недаром венок ему Родиной свит,
И назван мой город героем
У Чёрного моря!
А жизнь остается прекрасной всегда,
Хоть старишься ты или молод,
Но каждой весною так тянет меня
В Одессу – мой солнечный город,
У Чёрного Моря.