1
Облезлый навес на остановке, когда-то ярко-голубой, выглядел как инородное тело среди довольно-таки обширной белой площади. Снег лежал неровно, в углублениях он казался более тёмным. Вездесущие воробьи смело шныряли под ногами у ожидающих, грызущих семечки, и ждали – не обронит ли кто?
Автобус, в котором ехала Мейса, остановился. Мейса вышла. Один из ожидающих кинул все семечки на землю, и воробьи тотчас слетелись туда.
Мейса пошла по еле видной тропке к домам. По пути она всё время оглядывалась. Бело, по-настоящему бело, а в областном центре снег на следующий день после выпадения покрывается жирной серой плёнкой оседающего смога. «Никогда бы не уехала я отсюда, если бы не нужда!» – с горечью подумала Мейса, подходя к подъезду. Безуспешно попытавшись придать себе решительный вид, девушка позвонила по домофону.
Наталья Антоновна в это время никого не ждала. Уехавшая в областной центр Мейса должна была приехать месяца через три, а соседи, друзья и подруги не могли прийти так рано. Да и предупреждают всегда.
Спросив, кто это, Наталья Антоновна, ахнув от неожиданности, открыла. Мейса, в новом синтетическом пальто, так ей не подходившем, что матери показалось, будто оно с чужого плеча, вошла в квартиру.
– Неужели сократили? – выдохнула Наталья Антоновна.
– Да нет, пока не сократили, – неуверенно ответила Мейса. – Но разговоры о сокращении ходят. Вот мы и решили объявить забастовку, чтобы производство не сокращали.
– А ты, значит, надо понимать, у маминой юбки пересидеть решила? – ещё больше помрачнела Наталья Антоновна.
– Нет, меня отправил стачком. Чтобы я рассказала об этом здесь, и чтобы…
Мейса закашлялась. Захлёбываясь, она показала матери пакет, та взяла его и раскрыла. В нём были пачки листовок. Наталья Антоновна достала одну из них и стала читать:
«Уважаемые жители Н.! На металлообрабатывающем заводе в Т. началась забастовка. Хозяева хотят сократить производство, чтобы поднялась цена на металл. Мы против этого, потому что от повышения цен на металл повысятся цены на станки и на инструменты. А от этого пойдут вверх цены на товары повышенного спроса. Хозяева от этого страдать не будут. А мы – будем. Как и вы.
В Н. приедут вербовщики от завода. Будут набирать тех, кто готов сорвать стачку. Очень надеемся, что таких подлецов в Н. нет».
Наталья Антоновна положила листовку обратно в пакет. Мейса отдышалась от кашля и сказала:
– Сегодня же пойду распространять.
– Подожди. Позавтракай сначала. А листовки я тоже пойду распространять.
Наталья Антоновна знала, что у дочери сильная аллергия на хлор, и когда та закашлялась, подумала, что опять в подъезде уборщица мыла пол хлоркой. Всё же она напоила Мейсу чаем с малиной.
Мейса незаметно брала в рот «Доктор Мом» и «Трависил» – леденец за леденцом. Помогало ненадолго, через десять минут грудь опять распирал кашель.
Часть листовок Мейса расклеила, часть – раздала прохожим. Реагировали на неё люди по-разному. Кто-то просто брал, кто-то – брал и благодарил, кто-то отвечал «Нет, я такое не беру» и быстро уходил, а кто-то откровенно хамил.
Распространив все листовки, Мейса вернулась домой. Наталья Антоновна уже распространила свою часть и теперь готовила суп.
– Тебе как удалось так быстро? – спросила Мейса, унюхав, что суп уже почти готов.
– Тебе часто говорили: «Я такое не беру»?
– Часто. Я думала в таких случаях: «Ну и сидите в своём болоте, раз знать не хотите, что в мире делается»
– Глупенькая, они же думали, будто ты иеговистка какая-нибудь. Надо было говорить: «Это информация о событиях в Т.».
– Ах вот оно что, – ответила Мейса и закашлялась. Наталья Антоновна тревожно на неё посмотрела, притронулась рукой к её лбу.
– У тебя же температура! Горло болит или грудь?
В ответ Мейса провела по горлу и груди.
– Иди в кровать! – тоном, не допускающим возражений, сказала Наталья Антоновна.
Мейса поднялась и пошла в спальню, стараясь держаться ровно. Проходя через прихожую, она упала.
2
Мать подбежала к Мейсе, стала пытаться её поднять. Мейса очнулась. Мать помогла ей встать, подвела к кровати, переодела в пижаму и поставила градусник.
Температура у Мейсы оказалась 39,8° C. Наталья Антоновна пошла в аптеку. Вернувшись, она услышала хриплые крики, среди которых отчётливо слышалось: «Дима! Дима!»
«Надо же, пять лет прошло, а она его всё ещё помнит», – подумала Наталья Антоновна об однокласснике Мейсы. Смерив дочери температуру и увидев, то она поднялась до 40*, Наталья Антоновна вызвала «Скорую».
В больнице Мейсе поставили диагноз – воспаление лёгких.
– Запущено у неё, мы здесь такое лечить не берёмся, – сказал врач, – В областную надо везти.
В больнице, в сумке Натальи Антоновны зазвонил телефон Мейсы. «Ольга Кошкина» – высветилось на экране. Наталье Антоновне это имя ни о чём не говорило. Она приложила телефон к уху и сказала «Да».
– Не поняла. Мейса, это ты? – спросила Ольга.
– Нет, Мейса заболела. Сейчас она в областной больнице.
– Ничего с ней серьёзного нет? – с тревогой и надеждой спросила Ольга.
– Серьёзно. Воспаление лёгких у неё. Сейчас в бреду лежит.
– Вы оттуда сами не уходите никуда. Мы с Айгуль сейчас туда подойдём.
Ольга с Айгуль приехала довольно скоро. Про последнюю Мейса говорила, что она – секретарь стачкома.
– Вы – мама Мейсы? – спросила Айгуль у Натальи Антоновны.
– Да, и она лежит здесь, – растерявшись, ответила Наталья Антоновна.
– Это мы уже выяснили, у главврача, – ответила Ольга. – И что у неё воспаление лёгких, тоже. Вам здесь есть, где остановиться?
– Нет.
– Тогда возвращайтесь, – ответила Айгуль. – Мейсе приносить продукты будем мы. И спасибо вам, что вырастили такую замечательную дочку! Это очень ценный кадр для нас.
Наталья Антоновна вздохнула. С одной стороны, как объяснить, что такое материнское чувство, да ещё к единственной дочке, да ещё с десяти лет воспитываемой ею одной?
А с другой стороны, постоянно при больнице она жить не сможет. На мотели – денег нет у неё. На вокзал идти страшновато, могут за бомжиху принять.
– Звонить будем каждый день, – подхватила, тем временем, Ольга. И…
В это время из палаты вышел врач. Мейса всё так же бредила, крича «Дима! Дима!», а потом говоря что-то бессвязное – про три тени, лесные ели и безголовых поросят.
Ольга, услышав, кого зовёт Мейса, помрачнела, поджала губы. Айгуль покраснела до ушей. Наталья Антоновна, заметив реакцию коллег Мейсы, покраснела, она не знала, говорить ли им, кто такой этот Дима.
– Да, Асхат Мауленович говорит, что это для нас – очень ценный кадр, — поспешно сказала Ольга.
Наталья Антоновна облегчённо вздохнула. Об Асхате Мауленовиче – председателе стачкома – она была наслышана от Мейсы.
Наталья Антоновна уехала домой. На душе у неё было очень тяжело. Хоть и понимала она, что больше, чем товарищи Мейсы, она всё равно не сделает. «Завтра приеду опять, – подумала Наталья Антоновна. – Хоть на пять минут приеду».
3
Ольга в больнице с трудом сдержалась, чтобы не ворваться в палату к Мейсе и не разразиться бранью. «Вот так тихоня, вот так косметикой не пользуется, вот так модно не одевается, – с раздражением и злобой думала Ольга. – И что он в ней нашёл?»
Была оттепель, и снег шёл крупными хлопьями. Упавшие в воду снежинки частично таяли, частично смерзались, образовывая корявую ломкую корку. В некоторых местах грязь обнажилась и торчала посреди луж.
Ольга бежала по грязи, по лужам, не замечая никого и ничего. Она не чувствовала, как промокли ноги. Обида и гнев – на Мейсу и на мужа – заслонили ей всё.
Дверь ей открыл 9-летний сын.
– Где папа? – с порога крикнула Ольга.
– На кухне, – растерянно ответил сын, и Ольга, как была – в пальто, в сапогах, в сбившемся платке – бросилась на кухню, где ни о чём не подозревающий Дима чистил морковь.
– Я всё знаю, всё, – задыхаясь от ярости, проговорила Ольга.
– Ты бы хоть сапоги сняла, всезнайка, – Дима положил морковь в котелок.
Ольга нагнулась, дёрнула замок. До конца расстегнуть не смогла из-за набившегося мокрого песка. С трудом стянула сапог и бросила его в мужа. Тот поймал.
– Ты что – в детство впала? В мяч поиграть захотела? – с издёвкой спросил Дима.
– Ты мне изменял с Мейсой!
– Ну вот, очередной бред, – обречённо развёл руками Дима.
– Да, да, именно бред! Мейса в горячке лежит, бредит, тебя зовёт: «Дима! Дима!»
– Меня? – Дима удивился. – Ольгуня, да с чего ты взяла, что меня? Я её и не разглядел толком. И забыл бы сразу, если бы не имя.
– А, так ты её благодаря имени не забыл? – горько сказала Ольга. – Ну конечно, Мейсала – это не Оля-Лена-Маша какая-нибудь. Только у тебя имя тоже затасканное. У нас пять Дим на заводе!
– Да, затасканное. Не было бы затасканным – не прибежала бы ты сейчас ко мне с такими глупостями, – спокойно ответил Дима. – И почему ты не подумала, что она кого-то из тех Дим зовёт?
Ольга ничего не могла ответить. Спокойный тон привыкшего к таким сценам мужа привёл её в себя, и она поняла, как нелепо выглядит на кухне – в пальтишке, платке и одном сапоге. И пошла в прихожую раздеваться.
«Ничего, ничего, – думала Ольга, стягивая второй сапог, – вот придёт Мейса в сознание, тогда у неё всё и узнаю. Она-то скрывать не умеет, попытается скрыть – покраснеет. Не то, что этот».
4
Айгуль шла к заводу, стараясь обходить лужи. «Нет в этом году настоящей зимы, – думала она. – Остаётся только надеяться, что весна настоящая будет».
В кабинете главного бухгалтера, временно занятом стачкомом, окно было открыто нараспах. У подоконника стояли Асхат Мауленович и Асаин – фрезеровщик, член стачкома, отвечающий за финансы. Они говорили о том, как распределить средства, перечисленные из столицы.
Айгуль задумалась о Мейсе. Она была уверена, что Мейса влюбилась в Ротондина, с которым не раз она видела её беседующей. Как тогда показалось Айгуль, Мейса даже улыбалась ему.
«Интересно, знает ли она, что он собой представляет? – думала Айгуль, вспоминая, как Дима Ротондин рассказывал небылицы, компрометирующие членов стачкома. – Не знает, наверное, он только позавчера начал. Надо ли ей об этом говорить? А если надо, то как? Войти в палату и сказать всё? Нельзя – она может впасть в депрессию. Ждать, когда выздоровеет? Тоже нельзя – чувство может укорениться ещё глубже».
Айгуль вспоминала любовные романы, в которых героине приходилось разочаровываться в любимом. Ни в одном из них не описывалась ситуация, похожая на ситуацию Мейсы в воображении Айгуль.
Но вот Айгуль вспомнила роман «Что делать?», тот эпизод, где отец пытается разочаровать дочь в любимом. «А может быть, обратиться к её матери? Да поймёт ли она? Да, – вспомнила Айгуль, – Она же говорила, что помогала дочери наши листовки распространять – значит, поймёт».
Асаин ушёл. Айгуль доложила Асхату Мауленовичу обстановку. Тот проговорил:
– Много, значит, непонимающих, равнодушных к нам? Да, жаль. А ещё жальче, что многие из нас также были бы равнодушны к другим забастовкам.
– А вот какой процент из наших будет равнодушных к другим забастовкам после этого? – Айгуль задумчив посмотрела на Асхата Мауленовича.
– Не знаю, но думаю, что большенький, – ответил тот. – Что вы хотите, это поколениями вырабатывается.
– Зато капиталисты все против нас объединились, – горько ответила Айгуль. – Неужели нам у них учиться придётся?
– Это да, – ответил Асхат Мауленович. – Учиться у врага никогда не зазорно.
Тут в кабинет вошёл Валя, ещё один член стачкома. Айгуль хотела уйти, но Асхат Мауленович задержал её:
– А Мейса как?
– Тяжело. Лежит в бреду. Ей диагноз поставили – пневмония. Пенициллин колют. Выписали, сейчас Ольга в аптеку пошла. Позвоню сейчас ей, спрошу. Мать Мейсы говорит, что листовки они все распространили.
Выйдя из кабинета, Айгуль позвонила Ольге.
– Оля, ты лекарства купила?
– Какие лекарства? – спросила Ольга, только что пришедшая в себя после скандала с мужем.
– А ты разве не в аптеку тогда пошла?
Ольге стало неловко. «Не говорить же ей, куда я пошла, – подумала она. – И не придумать ничего!»
– В аптеку, – неуверенно ответила Ольга, – но я… я забыла, какое лекарство ей нужно.
– Ничего, бывает, – ответила Айгуль и назвала лекарство. – А впрочем, я и сама куплю.
«Немудрено, что забыла, – подумала Айгуль, положив телефон в сумочку. – Замоталась ведь. Семья, детей двое, младшему и года нет, да и наши все неудачи так близко к сердцу принимает».
5
Мейса пришла в себя и первое, что она увидела – была санитарка, тут же метнувшаяся к двери. Открыв, санитарка сказала:
– Заходите, только ненадолго, ей много говорить нельзя.
В палату вошли Наталья Антоновна и Дима. Тот самый Дима, которого звала Мейса. Был это племянник хозяев, у которых Мейса снимала комнату. Ровесник девушки, Дима учился в местном сельскохозяйственном институте и жил у дяди с тётей. Родители его жили в селе и батрачили на крупного фермера.
– Где я? Мама, где мы? – беспомощно оглядываясь по сторонам, спросила Мейса.
– В больнице, – ответила Наталья Антоновна. – Много не говори, тебе нельзя. А с кавалером твоим я познакомилась.
– Как? – удивилась Мейса.
– Я приехал в твой город, навёл справки в школе, где ты училась. Потом нашёл твою маму. Она сказала, что ты в больнице.
– Не задавай глупых вопросов, Мейсала, – сказала с гордостью Наталья Антоновна. – С твоим именем потеряться невозможно.
Мейса смутилась, вспомнив, как часто она упрекала мать в том, что та дала ей такое редкое имя. Только теперь она поняла все его преимущества.
– В бреду она кричала, звала вас, – сказала санитарка Диме.
– Да, я видела тебя, – сказала Мейса. – Ты отбрасывал три тени.
– Да ладно, что бред вспоминать, – ответил Дима. – Забудь его!
6
Пока Мейса лежала в больнице, забастовка закончилась частичной победой рабочих. Производство сократили только на десять процентов, а не на двадцать пять, как планировали собственники.
Мейса взяла отпуск и уехала к матери. Настояли на этом Асхат Мауленович и Дима. «Вам надо восстановить свои силы, – сказал Асхат Мауленович. – И поменьше беспокойтесь о пустяках».
Как-то раз вечером Мейса и Наталья Антоновна пили чай. На улице разыгралась метель, не успевший слежаться снег поднимался, уносился ветром, и бессильно рассыпался, ударяясь о столбы, деревья или стены домов. Иногда ветер поднимал снег вверх и закручивал. Падающие хлопья мягко ударялись о стёкла, рассыпаясь в снежную пыль, бессильно осыпающуюся на покатые подоконники.
Мейса поперхнулась и закашлялась. Наталья Антоновна с тревогой на неё посмотрела.
– Я поперхнулась, не бойся, – сказала Мейса.
– Теперь вижу, – успокоенно ответила Наталья Антоновна. – Ты мне вот что скажи: когда ты приехала, ты себя уже плохо чувствовала?
Мейса хотела ответить отрицательно, но посмотрела в строгие глаза матери и не решилась.
– Да, – выдавила из себя Мейса и покраснела.
– А почему ты сразу не сказала: мама, мне плохо? Тогда тебя можно было бы вылечить дома, и до такой опасной стадии не дошло бы.
– Я хотела сама разнести листовки, – Мейса покраснела ещё гуще. – Не хотела тебя утруждать.
– Так мне легче было полную сумку листовок разнести, чем переживать из-за тебя.
Мейса потупилась, не зная, что ответить. Сказать правду – что она хотела сама разнести листовки, чтобы больше чувствовать свой вклад в общее дело? Но у матери лучше получилось бы. «Вот так, – подумала Мейса, – переплетается иногда альтруизм с эгоизмом, и не различить, где что».