Лориана Рава. Тучи сгущаются. Глава 4

С отравой в крови

Горный Ветер сказал Золотому Подсолнуху правду. Бертран и в самом деле должен был заняться книжным обменом. Теперь, когда его дядя достаточно хорошо выучил кечуа, чтобы не нуждаться в постоянном сопровождении переводчика (помощь Бертрана требовалась только при оформлении документов), этим можно было заняться без помех. Откровенно говоря, Бертран робел. Он в принципе думал стать теологом и поехал сюда, в том числе, и для того, чтобы наскрести денег на университет, так как его дядюшка на его образование расщедриваться не собирался.

Не то чтобы Бертран всерьёз опасался за свою душу – он знал, что, к примеру, христианин, ступивший на руины античного храма, душой не рискует. Тут, конечно, не руины, он попадёт, по сути, в действующий храм и станет беседовать со жрецами. Но за свою душу Бертран не боялся: господь должен хранить его везде, в том числе и в таком нечистом месте. Он боялся увидеть человеческие жертвоприношения… Хотя, казалось бы, случай в Тумбесе должен был бы его разубедить, но Бертран уверил себя, что спектакль – обман для народа, а на самом деле жрецы тут всё равно людей убивают, только не на виду.

Вступая на территорию храма, он хоть и глядел на суровую и стройную архитектуру, всё равно был озабочен тем, чтобы не пустить восхищение в своё сердце, а когда старый жрец его прямо спросил, почему юношу столь мрачен при виде подобной красоты, Бертран ответил:

– Я думаю о том, сколько крови было пролито под сводами этого храма…

– Кровь, да… Когда тут хозяйничали испанцы, они совершенно не уважали наших святынь, тащили золото откуда ни попадя, а тех, кто им пытался помещать, могли и насмерть зарубить.

– Однако я читал, что Атауальпа сам велел сорвать храмовую позолоту, чтобы выкупить его?

– Велел. Не могу его осудить, думаю, что и ему было жалко всей этой красоты, но собственная жизнь дороже. Однако это не значит, что можно было сдирать всё и отовсюду. Нельзя было трогать могилы его предков и рвать с них талисманы. А испанцы – рвали… Впрочем, что сожалеть о золоте, когда гибло и куда более ценное – книги. Теперь, конечно, после того как появился печатный станок, уничтожить все книги очень сложно, но всё-таки мы привыкли по старинке видеть в книгах самое главное. Да и то, некоторые книги у нас и сейчас в считанных экземплярах.

– Такие я не смогу приобрести?

– Отчего, можешь любые. Я познакомлю тебя с одним юным амаута, который проводит тебя в книгохранилище, там ты отберёшь те книги, которые сочтёшь интересными. Если они будут слишком редкими, мы, так и быть, отпечатаем новые экземпляры. Впрочем, у нас самое ценное и единичное – это из христианского мира, наши всегда отпечатываются не меньше чем в сотне экземпляров.

Тем временем они со двора вошли в храм, и сумрачная прохлада не могла не настроить юношу на какой-то таинственный лад, а великолепная архитектура, статуи и барельефы не могли не вызывать восхищение. «Всё это сделано руками рабов», – повторил он себе, – «и вообще здесь производят человеческие жертвоприношения».

К ним подошёл один молодой жрец. Бертран уже научился различать их по расцветке туник. Куда больше его поразило, что волосы у юноши волнистые. Он читал во многих книгах, за чистотой крови здесь следят, как же так… Хотя, может, просто специально завил.

– Это Кипу, – сказал старик, – он тебя проводит в книгохранилище. А заодно и сделает для тебя экскурсию по залам. А мне пора, дел много.

Бертран сдержанно кивнул. Нахождение рядом со жрецом, у которого руки должны быть по локоть в крови, его пугало. А юноша чем-то ему симпатичен. Во всяком случае, не так страшен.

– Я знаю, тебя зовут Бертран, – сказал Кипу, – я уже видел тебя, и хотел познакомиться поближе. Ты из белых людей, говорят, самый образованный.

– А разве это важно для вас – образованный я или нет? Всё равно вы от нас по развитию сильно отстаёте. До прихода конкистадоров даже читать не умели.

– То есть, как это не умели? – удивился Кипу, – Умели читать и писать узелковым письмом.

– Ну, это только инки… а остальные? Им это было запрещено под страхом смерти.

Кипу фыркнул:

– Скажешь тоже. Да зачем столь глупый запрет при том, что инкой можно было стать? Учиться могли все желающие. Хотя Манко и в самом деле сделал великое дело, сделав школу обязательной. Знаешь, я бы на твоём месте прежде всего поинтересовался бы книгами по истории. Я вижу, у вас её совсем не знают. Вот у нас историей вашего мира очень интересуются. Так что мы не прочь обменяться.

– Ну а в вашей истории что ценного? Одни человеческие жертвоприношения и прочие ужасы типа флейт из костей врагов. Бррр! Я уверен, что эти стены помнят немало человеческих жертвоприношений.

– Помнят, наверное… это здание очень древнее, с доинкских времён. Тогда, конечно, всякое было. Но Манко Капак, основатель нашего государства, прекратил всё это варварство навсегда.

– А как же Тупак Юпанки, велевший закопать живьём 500 самых красивых детей?

– Чепуха, у Тупака Юпанки были свои недостатки, но изувером он не был. Вообще меня поражает, с какой лёгкостью конкистадоры сочиняли байки про нашу страну, хотя они даже нашего языка не понимали.

– Байки? Или история про то, что Атауальпа, чтобы отметить пленение Уаскара, тоже велел принести массовые жертвы из детей…

– Тогда почему ни Атауальпе, ни Тупаку Амару на суде не было это предъявлено в качестве обвинения?

– Потому что они действовали в рамках ваших законов.

– Но ведь в других вопросах их обвинять по законам белых конкистадоры не стеснялись? Ведь по нашим законам их нельзя было обвинить в богохульстве и преступлениях против церкви.

– И, значит, любому еретику и богохульнику можно укрыться у вас?

– Если за ним нет других преступлений, и он согласен жить по законам Тавантисуйю, то да. Хотя среди белых людей не так уж много таких, кто бы согласился жить по-нашему.

– Говорят, у вас смерть за любой чих.

– Нет, что ты. Наши законы весьма суровы, но кое в чём они мягче ваших. У нас могут казнить за кражу, но только не в том случае, когда несчастный совершил её под влиянием голода. А у вас на то, умирал ли человек от голода, внимания не обращают.

– Откуда ты так хорошо знаешь про наши законы?

– Я их изучал. Писал трактат о сравнении европейских законов, основанных на римском праве, и нашем. Ваши законы во главу угла ставят право собственников и собственности, наши – благо всего общества.

– И какое это для вас имеет практическое значение?

– Огромное. Некоторые наши амаута загорелись идеей – отправить для обмена опытом наших юношей поучиться в ваши университеты. Не скрою, это было бы крайне интересно, но… разве вы примете в свои университеты нехристиан? Да и как обеспечить безопасность… Ведь важны не только сами законы, но и то, насколько они уважаются обществом. Потому что на те нарушения, которые не осуждаются обществом, при формально высоких наказаниях закрывают глаза. И если даже вы пропишите в законах, что мы имеем точно такое же право на безопасность, что и вы, то всё равно это может не работать. Скажи, а вот ты лично меня кем видишь?

Прежде чем ответить, Бертран опасливо оглянулся. Здесь было малолюдно, но не безлюдно. Служители, как юноши, так и девушки, время от времени проходили мимо, спеша по своим делам, многие косились на чужестранца не без любопытства.

– Не бойся, говори откровенно, – сказал Кипу, – я не из обидчивых.

– Ну, ты жрец, ты приносишь жертвы, и призываешь народ слушаться богов.

– И зачем я это делаю?

– Затем, что иначе народ тебя не будет кормить-поить, а пахать землю или заниматься каким-либо ремеслом тебе не хочется, ведь для этого нужно пачкать руки. А обманывать народ очень легко и приятно.

Кипу прыснул.

– У нас для жертвоприношений жрецы не нужны, – ответил он, – любой может сделать это сам, хотя и мы это тоже делаем по торжественным случаям. Но не бойся, людей мы не убиваем.

– А жертвы приносите зачем?

– Обычай такой. Чтобы через трапезу с богами ощутить их присутствие. Хотя на самом деле праздник Солнца связан с подведением итогов и построением планов на будущее – а это для нас особенно важно.

– А почему у вас это так важно?

– Видишь ли, у вас жизнь организована неразумно и целиком зависит от случайностей. Крестьянин или рыбак зависят от погоды, искатель удачи вообще живёт одним днём… Хотя и у вас крестьяне, после того как соберут урожай, предаются веселью. Но у нас всё не совсем так. У нас крестьяне так сильно, как у вас, от погоды не зависят. У нас есть плотины, которые обеспечивают орошение. Но не только его.

– А что же ещё?

– Они организуют наш народ. Плотина формирует вокруг себя айлью. У вас это иногда общиной называют, но это не просто сообщество мелких хозяйств, а общее хозяйство.

– То есть, у вас своё хозяйство иметь нельзя? Какой ужас!

– Ну, подсобный огородик рядом с домом и личную мелкую живность держать не возбраняется. Но ведь всё равно не выжить в одиночку, нужно же откуда-то брать и то, что в общине не производится, например, посуду, одежду… А для этого надо работать в общине, чтобы получить продукты по распределению.

– Ну почему у вас нельзя просто всё купить?

– А чем покупать лучше, чем получать по распределению? – удивлённо спросил Кипу.

– Тем, что можно выбрать.

– Если есть деньги. А там, где они есть, они есть не у всех. А когда распределяют – распределяют на всех.

– Но ведь тогда все остальные зависят от тех, кто им распределяет. Распределяющие – власть!

– Не так уж сильно зависят. Ну, могут дать что-то получше-похуже, но уморить голодом и холодом не могут. Так вот, поскольку плотина может оросить ограниченное количество полей, а население у нас растёт, то нужно вовремя планировать постройку новых плотин. Или полей-террас. Или акваферм, как в моём родном Чиморе.

– А ты чиморец?

– Да.

– А кто твой отец?

– Моряк, капитан судна.

– А дед?

– Мой дед был всю жизнь простым гончаром, но он заслужил звание инки в бою, а поскольку он был известен как человек очень достойный, то его выбрали в старейшины, а потом он стал наместником Тумбеса. Хотя он и отговаривался старостью. И моя семья – хороший пример того, что для простого человека у нас пути не закрыты.

– Я не думаю, что ваша история будет кому-либо интересна в нашей стране. Ведь наша древность интересна не тем, что она древность, а в том, что раньше были республики, и были герои, боровшиеся с тиранами. А у вас одни прославления тиранов, и всё! Кому это интересно.

– Ошибаешься. Основатель нашего государства Манко Капак как раз установил народное самоуправление.

– Но куда же оно потом делось?

– Да никуда не делось. По-прежнему в каждом айлью местные жители собираются на собрания, решают там важнейшие вопросы, выбирают себе старейшин…

– Но почему тогда вами правит монарх?

– Но ведь и его тоже выбирают.

– Выбирают? Всем народом? Или только инки?

– Только инки. Но ведь инками становятся лучшие из народа, – ответил Кипу, – во всяком случае, должны становиться.

Бертран ничего не ответил, потому что вдруг почувствовал – на него кто-то смотрит. Обернувшись, он увидел девчонку лет шестнадцати, которая смотрела на него любопытным и даже дерзким взглядом. «Наглая какая», – подумал Бертран. Хотя он понимал, что как пришелец из чуждого мира, не может не вызывать интерес, но всё-таки буравящая его взглядом девушка казалась ему воплощением бесстыдства. Девушки должны быть скромнее.

Кипу продолжил:

– Другое дело, что голос одного айлью в масштабах страны был не слышен, и потом наступил момент, когда между центром и отдельными айлью понадобились передаточные звенья. Сама структура государственного аппарата у нас менялась в разные периоды довольно сильно, но понять суть этих изменений, не зная нашей философии, невозможно, так что не буду пока утомлять…– кажется, в этот момент Кипу тоже заметил девчонку, – Приветствую тебя, Лилия.

– Здравствуй, Кипу. Скажи мне, а мы когда сможем пообщаться с христианским амаута? У нас многим и хочется, и колется. Моя сестра Роза, узнав, что тут европеец, даже выйти сюда боится.

– А тебя проводила точно воина, идущего на смерть? – Кипу улыбнулся.

– Да. Но что нам его бояться? – она дразняще посмотрела на Бертрана. «Уж не ведьма ли она», – подумал тот про себя, и мысленно пожалел, что не настолько хорошо знает теологию, чтобы знать, как это точно проверить.

– А желающих пообщаться много? – спросил Кипу.

– Ну, человек пять-семь найдётся.

– Тогда пусть они все соберутся у меня и принесут еду и напитки из столовой. Организуешь?

– Разумеется, – сказала девчонка и умчалась.

– А как они к тебе в жилище попадут? – спросил Бертран.

– Да обыкновенно. У нас же нет замков на дверях. Да и еду мы в столовой берём бесплатно.

– Сколько хотите?!

– Смотря чего. Вкусности, конечно, нормировано, – Кипу хитро сощурился, – впрочем, меня иные девушки вкусностями подкармливают, думают так женить. А я сласти ем, а жениться не спешу.

– А это, что ли, твоя поклонница?

– Это дочь самого Первого Инки, я на такой жениться не намерен. Чего доброго, ещё увенчают льяуту, сделают Главным Амаута, а это куча всякой административной работы… Нет, я для такого не гожусь.

– А ты вообще жениться можешь?

– Могу, а почему нет?

– А к Девам Солнца ты заходить можешь?

– Могу.

– А я читал, что к ним только евнухам можно, ведь они же девы…

– Знакомая логика, – сказал Кипу. – Я знаю, что в Порте, с которой испанцы почему-то любят сравнивать нашу страну, хотя мы отличаемся как небо и земля, считается, что так безопаснее – чтобы с женщинами, кроме мужа, общались только евнухи, за воровство руки рубить, чтобы неповадно было… Но ведь это лишь говорит о том, что в той стране совершенно не знают науки о мудром государственном устройстве, которая говорит нам, что столь механическая логика никуда не годится. Впрочем, моральные проповеди, которые так любите вы, христиане, не годятся тоже. Перво-наперво, нужны условия, в которых бы поступать дурно было бы не нужно. Например, если у меня есть всё необходимое, я не буду воровать.

– А если ты захочешь девушку, а она тебе откажет?

– Ну, смирюсь. А ты что, в такой ситуации её принуждать будешь?

Вдруг Бертрана охватила неожиданная мысль: «Это же дикарь, невежда… а рассуждает он не хуже античных философов. Как же так?!»

– Ладно, пойдём, я покажу тебе, где у нас что, – сказал Кипу. Бертран поплёлся за ним, чувствуя себя сбитым с толку. Кипу причин его замешательства не понимал и весело рассказывал, где и какие факультеты есть в университете, что и когда открыли, как было до конкисты и как стало после. Разумеется, здание тогда сильно достроили, так как образованных людей стало требоваться во много раз больше.

Многие вещи откровенно удивляли Бертрана. Например, что, хотя юноши и девушки обучались большинству предметов раздельно, но библиотека у них была общая, в саду возле оной они могли встречаться свободно, мало того, девушек здесь тоже обучали и философии, и математике, и прочим наукам, которые Бертран считал чисто мужскими. Только военному делу их не обучали, хотя каким-то примитивным навыкам самообороны учили вполне.

То, что за одной партой мог сидеть и сын правителя, и сын простолюдина, при этом они могли даже дружить, было ещё не очень удивительно для Бертрана. Однако то факт, что принц мог потом делать не только государственную карьеру, но и стать, к примеру, преподавателем или инженером, казалось ему верхом дикости. То есть, получается, «принц» обучал юношей из простонародья! Или ещё того хлеще, мог заниматься таким «нецарским» делом, как проектирование плотин… Впрочем, тут это дело, кажется, не считали «нецарским» или позорным. Позорным и преступным, прямо запрещённым законом считалось безделье. Кипу, в свою очередь, не понимал того, что как в Европе многие знатные люди могут жить, ничего полезного для общества не делая, живя на доходы своих имений и проводя время в кутежах. «Это же нестерпимо скучно!» – говорил он.

Каждый факультет гордился теми знаменитостями, которые вышли из его стен. И не меньше, чем учёными и инженерами, здесь гордились воинами, павшими на полях сражений. «Хотя я и не учился здесь, но я могу гордиться тем, что преподаю в тех же стенах, где учились, а затем преподавали величайшие амаута Тупак Амару и Острый Язык, тот самый, который написал критический разбор Библии. Оба они сложили головы на Великой Войне. Правда, о героической смерти Тупака Амару широко известно даже в христианском мире, а Острый Язык просто сложил голову в бою. Обидно, сколь много жизней талантливых людей оборвала та война. Я и сам преподаю, в том числе, и критику христианства по их трудам, и думаю, сколь много они могли бы написать, если бы не преждевременная смерть. Однако своей смертью они доказали свою верность идеям, которые отстаивали на бумаге. А это – немало. Впрочем, вместе со мной преподаёт Радуга, чей подвиг не меньше, чем у Тупака Амару, она тоже выдержала страшные пытки в руках врага, только ей больше повезло – её успели отбить, прежде чем враги завершили своё страшное дело. Хочешь, познакомлю?». Но Бертран с ужасом отказался. Ему реально стало страшно. Имена перечисленных знаменитых амаута действительно были известны в Европе – по крайней мере, среди тех, кто интересовался Тавантисуйю. Но противники христианства есть противники христианства, как же можно их уважать? А тут их уважают, по крайней мере, некоторые. Конечно, этого было логично ожидать от жрецов, но всё же… Всё-таки Бертрану было слишком не по себе, потому что ему захотелось самому уважать этих людей, готовых пойти на смерть за то, что они считали истиной. Но такие чувства в отношении противников христианства казались ему богохульством, чем-то сродни молитве дьяволу, потому он стал про себя неслышно шептать про себя молитвы, чтобы отогнать наваждение.

Собственно, с этого момента он слушал Кипу не очень внимательно – слишком сильным было ощущение, что он теряет почву под ногами. Кипу этого, впрочем, кажется, не заметил, слишком увлёкся рассказом. Только когда речь опять зашла о жертвоприношениях, Бертран опять вслушался:

– На самом деле, кроме уважения обычаев народа, есть и ещё одна причина, по которой мы приносим в жертву животных. Наши лекари учатся на них тайнам живого тела. Ведь у человека и у животных тела сходны. Но для простых людей это выглядит как жертва. Да это и есть жертва, только жертва познанию.

Кипу не скрывал и мрачных сторон, ошибок и даже преступлений, которые дорого обходились его народу.

– Когда-то Верховный Амаута отказался увенчивать Уаскара алым льяуту, но он был убит, и многие верные ему были брошены в тюрьму как бунтовщики. Уаскар протолкнул на эту должность удобного ему человека, который его этим самым алым льяуту увенчал. Некоторые пророчили тогда, что Уаскар погубит наше государство, и ждали Атауальпу как освободителя.

– Но почему он должен был погубить государство? Белых людей тогда ещё не было даже на горизонте.

– Это верно, не было. Но ведь до этого Уаскар был наместником Куско, так что можно было понять, как оно будет, если этот пьяница станет правителем всей страны. Впрочем, дело не в пьянстве как таковом, предыдущие правители тоже себе чичу позволяли не только по праздникам. На деле самым страшным было другое: он хотел ввести право частную собственность и рынок!

– Значит, и у вас были те, кто этого хотел, но пришлось подавить их силой?

– Были, никто не спорит. Только мы не считаем, что они были правы.

– Но ведь если даже среди тех, кто много лет жил при плановой экономике, появились те, кто хотел иметь своё частное маленькое дельце, не значит ли это, что в вас говорил голос подавляемой человеческой природы?

– Нет, дело совсем в другом, – ответил Кипу. – При Уайна Капаке страна расширилась настолько, что планировать из одного центра стало невозможно. Сам он видел решение в том, чтобы создать второй центр планирования в Кито, но на это нужно было время и силы, а кроме того, в Кито была проблема набегов каньяри… Но в Куско были те, кто не хотел появления столицы-соперника и предпочитали рынок. Конечно, они думали, что основное останется за планом, рынок будет лишь там, где план не справляется, но рынок – это как опасный сорняк, стоит позволить ему поселиться с краю, как он потом захватит всё поле, и справиться с ним станет очень сложно. И всё бы это могло произойти за жизнь одного поколения. А рынок – это, прежде всего, горе и нищета для самых слабых и беспомощных! Нет, надо иметь или очень чёрствое сердце, или очень невежественный ум, чтобы решиться разрушить систему, которая лишь нуждалась в небольшом ремонте!

– А теперь у вас, значит, два центра планирования?

– С тех пор, как наши гонцы пересели на лошадей, скорость сообщения увеличилась, так что нужды в двух центрах уже нет. Также наши юпаны постепенно совершенствуются, так что считать становится быстрее. Так что пока мы справляемся с нуждами учёта и контроля.

– Но ведь рано или поздно всё ваше огромное хозяйство перестанет поддаваться учёту и контролю, и что тогда?

– Я думаю, что потомки изобретут что-нибудь, например, радикально улучшат юпаны, или ещё больше ускорят сообщение, или ещё что-нибудь, что поможет нам избежать рынка и связанных с ним бедствий.

– Но ведь, по сути, этим ты признаёшь, что ваше будущее зависит от случайности!

– Лучше пусть от случайности зависит далёкое будущее, нежели как у вас, когда случайность имеет над вами власть каждый день. К тому же, изобретения не вполне случайны.

– Не вполне случайны? Как так? Ведь таланты рождаются случайно. Конечно, среди каких-то народов, вроде моего, талантов рождается больше, а среди других – меньше. Судя по тому, сколько вещей вы не сумели изобрести до прихода европейцев, ваш народ беден талантами, но всё-таки отрицать случайность тут нельзя.

– Однако таланты изобретают то, в чём в обществе существует нужда. Вот для планового хозяйства нужны лучшие юпаны – значит, найдётся человек, который их изобретёт.

– Да уж, изобретатели! – скривился Бертран. – Много есть у вас такого, чего у нас нет?

– Чтобы оценить это, нужно ознакомиться с нашей историей и нашей техникой. Однако если бы у нас не было ничего такого, чего нет у вас, разве вы стали бы с нами торговать?

– Разумеется, у вас есть то, что дала вам природа, – ответил Бертран, – но это не то, что вы изобрели сами. Ваших изобретений мы не покупаем.

Говоря это, Бертран невольно покраснел, потому что понял, что лжёт. Он вспомнил про проданные прессы для отжима семян подсолнечника. Но Кипу, видимо, не знал про это, так как не пытался подловить на слове.

– И очень зря. Разве изобрести плотины хуже, чем изобрести порох? Наоборот, лучше. Плотины служат для того, чтобы люди не голодали, а порох – для войны, хотя и в горном деле от него есть польза. Но как ни крути, изобретение, способное спасти народ от голода, куда ценнее, чем служащее убийству…

– Ну, не сказать, чтобы инки мало воевали.

– Да, мы воевали, чтобы отстоять свой образ жизни от врагов, и чтобы помочь друзьям установить такие порядки у себя. Но когда-нибудь настанет день, и разумное государственное устройство установится на всей земле. И тогда война уже станет не нужна, некому и не с кем будет воевать.

– Значит, и мужества не будет?

– Почему, мужество в борьбе с силами природы будет нужно всегда. Лишь война уйдёт, как ушло людоедство. Видишь вон те мозаики – они как раз показывают то будущее, которое должно наступить. Посмотри на них! Посмотри на их радостные и светлые краски! Чужеземец! Неужели тебя даже как мечта не привлекает мир, где нет войны, нищеты, преступлений… Где все будут счастливы!

Бертран взглянул на картины, и его сердце немного встрепенулось, но он одёрнул себя:

– Ваши картины – это рай без бога. Но рай без бога невозможен.

– А рай с вашим богом разве возможен? Или он так сильно против того, чтобы вы немного улучшили свою жизнь?

– Не знаю, – сказал Бертран, – знаю только, что вы неправы. Что-то с вашим хвалёным счастьем не так, но это долгий разговор.

– Я и не надеялся переубедить тебя за один раз. А сейчас ты, наверное, устал меня слушать, и тебе надо подкрепиться. Пошли ко мне в комнату.

В комнате был уже накрыт стол, и за ним с голодными глазами сидели Прекрасная Лилия и трое юношей. Видно было, что приняться за трапезу без хозяина они не решались. Кипу представил их – это были Золотой Подсолнух, Черношеий Лебедь и Моро.

– Ну и долго же вы! – сказал Прекрасная Лилия. – Мы уже тут от голода умираем. Хотя если бы не Золотой Подсолнух, – она указала на юношу рядом, – который меня удерживал, я уже съела бы половину мясной нарезки.

– Лилия, ты же знаешь, что есть заранее нехорошо, – ответил Золотой Подсолнух.

– Хоть ты и из чужих земель, но, похоже, ты бОльший тавантисуец, чем многие тавантисуйцы, – сказал Моро.

– А разве это плохо? – спросил Золотой Подсолнух.

– Не то, чтобы плохо, но это немного смешно, – ответил за него Черношеий Лебедь.

В ответ Золотой Подсолнух лишь пожал плечами.

Бертран тем временем всмотрелся в юношу. Вроде он не сильно отличался от других, разве что ниже ростом и как-то мельче. Во всяком случае, это точно был индеец, а не беглый белый. Не мог же он так натурально накраситься!

Поколебавшись, Бертран спросил напрямую:

– Скажи мне, Золотой Подсолнух, а ты и в самом деле чужеземец?

– Не совсем. Мои родители родом из Тавантисуйю, я сам родился уже в Испании, но вернулся на родину. Хотя на первых порах я и в самом деле чувствовал себя чужеземцем.

– Скажи мне, ты христианин?

– Нет. Но раньше я был христианином.

– Я понимаю тебя, – сказал Бертран, принимаясь за еду, – католицизм действительно извратил чистое начало Христовой Вести. Но не хочешь ли ты ознакомиться с моей верой?

– Я с ней знаком, – ответил юноша, – она ни в чём не лучше католической, а кое в чём даже и похуже. Всё христианство просто пропитано идеей превосходства христианских народов и их образа жизни над всеми остальными. Но ведь это ложь! Тавантисуйцы ничем не уступают европейцам, и, если бы европейцы отринули свою гордыню и припали бы к источникам тавантисуйской мудрости, как изменился бы мир!

– Однако, да простят меня многоуважаемые господа, – сказал Бертран, отдавая должное мясной нарезке, – но никакой особенной мудрости в Тавантисуйю я не заметил. Я виду только, что тут сначала запретили вести самостоятельное хозяйство, вещь, до которой даже азиатские деспоты не додумались, а потом стали всячески выкручиваться с тем, как без этого обойтись. По мне, всё это также глупо, как варёные семена в землю сажать!

– Ну, варёные семена в самом деле не всходят, – возразил Кипу, – а наша страна процветает! Я же только рассказала тебе, каких высот мы достигли!

– Ну, это мелочь по сравнению с тем, чего достигли европейцы. А вы даже порох не изобрели!

– Дался вам, европейцам, этот порох! – сказал Черношеий Лебедь. – Изобрёл его кто-то один, а все европейцы им так гордятся, точно это они лично постарались.

– Да, пожалуй, дело не в порохе, – согласился Бертран. – Дело в самом строе жизни. Когда я готовился ехать сюда, я читал трактаты Идущего- в-Брод-через- Туман, и мне кажется, что он верно схватил суть вашей Империи: у вас любой человек – именно средство, а не цель. Он может быть сколь угодно умён и талантлив, но Империя признаёт только такие ум и талант, которые их обладатель способен отдать ей на службу. А если их обладатель этого не захочет, то Империя топчет его.

– А что такого плохого в том, чтобы направлять свой талант на службу государству? – спросил Кипу. – Вот я преподаю студентам, пишу трактаты, и мне приятно, что всё это приносит пользу государству.

– Но свободолюбивому человеку служить вашей Тирании тошно!

– Но почему? Мне бы, наоборот, было бы тошно служить какому-либо иному государству.

– Потому что это твоя родина по крови?

– Нет, потому что только наше государство заботится о своём народе!

– Но ведь Тавантисуйю – лишь хищная империя. Пока её аппетиты не окоротили конкистадоры, она только и делала, что всё время расширялась, терроризируя соседей. А при завоеваниях её солдаты убивали, грабили и насиловали без разбору, и всё это во славу Великого Инки!

– Почему ты так уверен, что грабили и насиловали? – спросил Кипу.

– Потому что завоевательная война без этого не обходится. Я против завоевательных войн.

– Не знаю, почему у вас видят инков грубыми завоевателями. Почему-то даже умнейшие из ваших философов не способны понять простой вещи: инкам удавалось присоединить к себе столько земель именно потому, что среди присоединяемых народов у них было немало союзников…

– Шкурники и предатели всегда есть.

– Речь не о шкурничестве. Многим хорошим людям нравились идеи инков, и они хотели, чтобы их народы жили столь же счастливо. И мне отрадно считать себя их потомком… Кроме того, воины инков считали себя не завоевателями, а освободителями…

– Ну да, я представил себе крестьянина, который всю жизнь со своей семьёй вёл своё хозяйство, строил дом, копил запасы, а потом воины инков, которые пришли, нагло ввалились в его дом, сожрали его припасы, а то и к дочерям под юбки полезли. Почему он должен быть инкам рад?

– Но воины инков никогда так себя не вели! За грабёж и насилие у нас положена смерть, да и армия у инков снабжается хорошо, так что ничего такого массово не возникает. А, кроме того, мелким хозяйством у нас всё равно не проживёшь, обязательно нужна хотя бы община.

– Пойми, Кипу, – ответил Бертран, – вот если бы я жил в вашем государстве до конкисты и изобрёл бы порох, я бы смолчал о своём изобретении. Потому что не хотел бы, чтобы им пользовались инки. Ведь они и так всех соседей под себя подмяли, а что было бы с порохом?

– А европейским королям ты бы порох дал? – спросил Моро. – Чем они так уж лучше?

– Ну, ни у одного из европейских монархов не было монопольного права на порох. Так что никому он не дал преимуществ.

– Друг над другом, может, и не дал, – сказал Моро, – а над нами? Или мы не люди, и нас можно на отбивные пускать?

– Вас, конечно, жалко, но все-таки, зачем вы построили такую жуткую империю, которая наводит ужас на весь европейский мир?

– Да не империя у нас, пойми ты, чудак! – сказал Кипу. – У нас нет главного и подчинённых народов, именно потому наше государство называется «союз», что народы внутри него – братья!

– А скажи, если какой-либо народ пожелает выйти, то его просьбу удовлетворят? Вот Кипу, если твои соплеменники захотят отделиться?

– Ну, формально, если большинство старейшин данного народа проголосуют выйти из состава союза, то центр будет обязан удовлетворить их просьбу. Только вот чиморцы никогда на это не пойдут.

– Почему ты так уверен?

– Потому что мои соплеменники не идиоты. С чего им лишаться картофеля и киноа, поставляемого с гор? Или шерсти?

– Но зачем отказываться? Ведь купить это может быть выгоднее, чем получать по распределению.

– Кому выгоднее? Не тем, кому вообще ничего бы не досталось. Да и к тому же в любой из наших областей есть много кечуа, которым отделение от центра никак не нужно. Да и хозяйство от разделения только пострадать может: разорвать продуктообмен – это не шуточки!

– А зачем тогда такое право?

– На тот случай, если придёт такой дурной Первый Инка, который начнёт кого-то притеснять, чтобы это можно было ему противопоставить. Хотя я не думаю, что в ближайшее время может прийти второй Уаскар…

– Конечно, у нашей страны есть недостатки, – сказал Моро, – но неужели тебе тут совсем ничего не понравилось?

– Да не сказать, чтобы ничего. То, что у вас принцы не считают зазорным становиться профессорами и инженерами, это не так уж и плохо.

– Ты нашу простоту в этом плане не преувеличивай, – сказал Моро, – даже в школьные учителя принц не пойдёт, о том, чтобы стать рыбаком или крестьянином, я уж молчу…

– Однако по сравнению с тем, что в Европе знать бездельничает, и от безделья предаётся кутежам, это много лучше, – вставил Золотой Подсолнух, – здесь все должны заниматься делом, а не сидеть на народной шее!

– Верно, – ответил Моро, – однако раз наше государственное устройство претендует на разумность, то с него и спрос другой. У нас любой принц обязательно получает образование, а детям рыбаков и крестьян ещё постараться надо!

– Но ведь все сдают экзамены, и чьим бы ты сыном ни был, если не сдал, то поступить не сможешь, – ответил Кипу.

– Но почему-то принцы сдают все! – не сдавался Моро. – Ну, за исключением действительно идиотов, а из крестьян и рыбаков поступают лишь самые талантливые!

– А сколько у вас университетов?

– Три, но скоро планируют открыть ещё, – ответил Кипу, – надеюсь, что их хотя бы пять будет. Но, кроме университетов, есть ещё инженерные школы в разных частых страны и морской колледж в Тумбесе.

– Негусто. Как раз чтобы принцев пристроить.

Кипу добавил:

– Моро не рассказал тебе самого главного: что у нас можно поступить и без экзаменов, если совершить подвиг.

– И остаться при этом живым и неискалеченным? Да много ли таких?

– В разное время по-разному, – ответил Кипу.

Прекрасная Лилия добавила:

– А мне отец рассказывал, что его отец отговаривал даже попробовать сдать экзамены. Мол, ты не сын солнца, у тебя не получится, чего лезешь! Его отец был простым сапожником и так никогда не узнал, что женился на дочери самого Манко!

– То есть нынешний Первый Инка – полукровка? – вопросительно сказал Бертран. – И он не сын Горного Потока, рождённый в священном браке с собственной сестрой? А сам Асеро что, не на сестре женат?

– Нет, символический союз со своей сестрой и его матерью Горный Поток только на смертном одре заключил. Да и моя мать отцу всё-таки не сестра, – ответила Лилия и выдала все секреты родственных отношений между своими отцом, матерью и Инти. – По мне так всё это глупость невозможная, дань всяким дурацким традициям и прочему… Меня так папаша чуть за одного из кузенов не выдал, да я характер проявила.

– Да не сердись ты на своего отца, – сказал Золотой Подсолнух, – ведь он тоже себе в таких вопросах не хозяин, надо под общественное мнение подстраиваться.

– Он тебя ублажил, а ты и рад, – ответила Лилия, – а если он завтра отменит все свои договорённости?

– Просто так не отменит. А, кроме того, я не хочу обсуждать эту тему при чужеземце, – отрезал Золотой Подсолнух.

– Всё-таки, у вас жуткие нравы, – сказал Бертран, – ну вот Пачакути как-то своего брата казнил.

– Но ведь не за то, что брат, а за то, что виноват, – парировал Кипу. – А ты ещё говоришь, что вам наша история не интересна! Да у нас любой школьник знает, за что.

– А я вот не считаю, что это было правильно – казнить за проигранную битву, – сказал Моро, – я не думаю, что он её специально проиграть хотел.

– А вопрос не в хотел-не-хотел, – сказал Кипу, – а в том, что ему инки, которые были приставлены к войскам, набранным из каньяри, о настроениях в своих полках регулярно докладные писали, да вот только он отмахивался. Ну и в результате каньяри в разгар битвы изменили, он битву закономерно проиграл. Но, строго говоря, казнили его именно за то, что отмахивался от докладных инков, и это привело к поражению. За поражение по независящим от него обстоятельствам его бы никто не казнил!

Бертран ответил:

– А у нас пишут, что Пачакути специально отправил брата в безнадёжный поход, чтобы его казнить потом за поражение!

Реакцией на это был дружный смех. Кипу ответил:

– Мил человек, я понимаю, что у вас в Европе на наш счёт куча предрассудков, но сами подумайте, кто и когда вообще так делает! Если у него была цель именно избавиться от брата, то зачем для этого гробить армию? Можно же то же самое куда проще сделать. Мало того, разве Пачакути стал бы человеку, которого считал ненадёжным, армию доверять? Наоборот, раз доверил брату армию, значит, не боялся, что тот престол отнимет. Потому что у нас Первого Инку выбирают, а не мирятся с властью самого коварного и удачливого, как это бывает в Европе.

– Скажу честно, я не поклонник нашей аристократии, – ответил Бертран, – я бы идеальным считал тот мир, где каждый мог бы быть немного аристократом.

– Но ведь здесь это в каком-то смысле так, – сказал Золотой Подсолнух, – европейские аристократы могут считать других грязью и навозом, потому что законы составлены так, что они могут и безнаказанно размахивать шпагой, и оскорблять, и покушаться на имущество и честь, они вообще уверены, что остальным чести не положено. Но здесь не так. Здесь закон един для всех, и все равны! Я жил среди белых, могу оценить.

– А представь себе, что кто-нибудь донесёт, что ты на Прекрасную Лилию глаз положил? – сказал Черношеий Лебедь. – Что с тобой будет? Не боишься, что тебе Первый Инка отомстит?

– Так мы вчера стали официально женихом и невестой, свадьба через полгода.

– Эк вы! – только и пробормотал Лебедь, а Золотой Подсолнух добавил:

– Вообще, терпеть не могу, когда про него какие-то гадкие подозрения высказывают – более благородного человека я не встречал. Если бы все в Тавантисуйю такими были!

Золотой Подсолнух даже раскраснелся, произнося эту речь, но его собеседников она не проняла. Бертран пояснил:

– Я скажу вам, что такое быть аристократом: это значит, быть гордым и свободным в своём выборе. Вот у вас принято говорить, что свобода торговли влечёт за собой многие несчастья, и вы даже отчасти вы правы. У нас и в самом деле много грабежа и разбоя, хотя от этой беды можно избавиться строгим соблюдением законов. Конечно, самое лучшее было в раю – есть всё, что хочешь, и даром. Но после грехопадения такого быть не может, значит, либо торговля, либо распределение. Но при торговле покупатель выбирает, а при распределении – жри, что дают.

– Что, так невкусно? – спросил Золотой Подсолнух, косясь на блюда.

– Съедобно. Но человека создаёт выбор. А ваш народ променял свободу выбора на безопасность. Да, вам и в самом деле не грозит голод, но ведь вы никогда не получите по распределению ничего сверх вашей унылой казармы. Где у вас особенно выдержанное вино или тонкие кружева? Где баночки с духами? Где сложные и хитроумные заводные механизмы? Нет всего этого.

– Почему же нет, всё есть!

– Ну, только для узкого круга привилегированных. И то потому, что это можно достать из нашего мира.

– А что, разве свобода человека – это свобода приобретать финтифлюшки?

– А я бы от финтифлюшек не отказалась, – вдруг вставила Прекрасная Лилия, – духи так приятно пахнут, да и европейские платья, украшенные кружевами, тоже хоть иногда надеть хочется. А папаша мне не разрешает!

– Лилия, не надо! Насмотрелся я эти европейские платья, вспомнить тошно!

– Вот ты каков? Значит, тоже мне разрешать не будешь?

– Ну, если тебе кто подарит – разрешу.

– Но ведь у нас действительно много всего такого, что следовало бы улучшить, – сказал Черношеий Лебедь, – кое-что следовало бы перенять у христиан. Если людям нравятся финтифлюшки и возможность покупать за деньги, почему бы им не разрешить это, раз уж нельзя раздавать их даром?

– А может ещё и бордели, и бичевания разрешить? Тоже ведь найдутся такие, кому этого хочется! – съязвил Золотой Подсолнух.

– Бордели не знаю, а бичевания и прочие свободы в интимной жизни я бы ввёл, – ответил тот.

– Послушай, Чёрношеий Лебедь, меня поражает в вас вот что. Вы не видели Испании и её колоний, и не знаете, какой это ужас… Но ведь вы каждый день видите вашу страну, как же вы не цените того, как она прекрасна?

Лебедь ответил:

– Дело не в ужасна и прекрасна. Вообще, в тебе слишком много патриотизму, на мой взгляд. И Первого Инку ты приукрашиваешь.

– Почему это? Во всяком случае, я с ним лично знаком, а ты – нет!

– Ну, незнаком я с ним, ну и что? Я же понимаю, что такое человек у власти. Особенно хорошим он даже при всём желании оставаться не может. Но не в этом суть. Понимаешь, когда Манко Капак основывал наше государство, он рассчитывал на лучших людей. Но даже среди его братьев оказался враг. Сам Манко Капак ещё мог верить, что люди постепенно улучшатся и подтянутся к его идеалам, но… сейчас-то ясно как день, что этого не произошло. Наряду с редкими героями даже среди инков есть огромное количество обывателей, которым приходится строить из себя героев, то есть лицемерить. Мне кажется, что, наоборот, нужно дать возможности предаваться человеческим слабостям без риска быть осуждённым обществом. Кое-что у нас в этом плане уже сделали, введя многожёнство и возможность заслужить предметы роскоши. Но людям слабым трудно что-либо заслужить, им нужно дать возможность приобрести желаемое как-то иначе. Может быть, купля-продажа не самый худший вариант…

Бертран добавил:

– Да, ваш Манко Капак не учёл порочность человеческой природы и заставил жить всех, всё население по тем законам, которые возможно соблюдать лишь для тех, кто совершил сознательный выбор на самоусовершенствование. Остальных же принуждать дурно.

– Скажи, а когда ваше государство казнит за разбой и воровство, то это тоже дурно? – спросил Кипу, который временно отвлекался от беседы, погрузившись в дичь.

– Для тех, кому плевать на грех и не стыдно перед богом, это меньшее зло. Но чистые, на мой взгляд, должны отделиться от простых мещан и жить от них отдельно.

– Это невозможно, земля-то одна, – сказал Кипу, – да и кого считать чистым?

– Я помню в Испании эмигрантов, – сказал Золотой Подсолнух, – вот уж они-то себя чистыми по сравнению с остальными тавантисуйцами считали. Они, мол, христиане, духовной жизнью живут, не то, что какое-то быдло. Да и вообще самые умные, потому что понимают, как в Тавантисуйю всё плохо. Но трезвые они больше всего сожалеют о том, что в Тавантисуйю того нет, этого нет, а когда напьются, так это вообще… Чаще всего они предаются фантазиям о том, что бы они сделали с твоим отцом, Прекрасная Лилия, если бы он попал к ним в руки. Мне стыдно пересказывать в подробностях эту гнусь, замечу лишь, что хотя я рос среди эмигрантов, где ненависть к Асеро впитывают с молоком матери, и сам был о нём очень дурного мнения, но даже тогда все их фантазии казались мне чересчур… Врага можно убить, но нельзя над ним так издеваться!

– Да что они с моим отцом сделать-то хотели? – спросила испуганно Лилия.

– Бросить в тюрьму и подвергнуть пыткам, – мрачно бросил Золотой Подсолнух. – После трапезы подробности ни к чему, кто-нибудь сблеванёт от непривычки.

– Ужас какой! – сказала Прекрасная Лилия, вздрогнув, а Золотой Подсолнух добавил:

– Знайте, если вы когда-нибудь попадёте за границу и увидите, как жгут живых людей, после того как их подвергли бесчеловечным пыткам, вы проймёте, что Тавантисуйю просто рай земной.

– Но у нас в Англии нет инквизиции, – сказал Бертран.

– Зато у вас жгут колдунов и ведьм, – ответил Золотой Подсолнух, – нас бы наверняка сожгли.

– А у вас приходится бояться кровавых людей Инти, – ответил Бертран, – кто знает, может, они уже сейчас нас тут подслушивают.

– Ты подозреваешь кого-то из нас? – спросил Кипу.

– Нет, я думаю, что они ходят между стенками. Потому они у вас такими толстыми строятся, что внутри они пустотелые, и между ними люди Инти ходить могут.

Кипу хихикнул:

– Я не архитектор, но всё-таки понимаю, что пустые стенки массив крыши бы не выдержали. Да и по звуку можно понять, что где пустое. Так что – чушь! Да и людей Инти я не боюсь, случалось видеть их в живую! И даже здесь в этих стенах.

– Вот как? И не страшно было? – спросил Бертран.

– Да чего его бояться! У нас ведь на звездочёта учится бывший разведчик, хотя он своё прошлое скрывал, все думали, что он просто из рабства вернулся, оттуда и шрамы на теле.

– А откуда ты про шрамы знаешь? – спросил Бертран. – Он что, при тебе раздевался?

– У нас преподаватели, особенно молодые (старики стесняются), нередко вместе со студентами баню посещают.

– Непотребств при этом никаких не происходит? – спросил англичанин. – Вот у нас в какой-то момент церковь все бани прикрыла, чтобы непотребством не занимались.

– Конечно, мужчины и женщины у нас моются отдельно, не вопрос, – ответил Кипу, – но если все одного пола, то какие могут быть проблемы?

– Те и проблемы, что все одного пола, – сказал Бертран.

– Фу, – сказал Кипу, скривившись, – нам такая пошлость и в голову не приходит.

– Нет, такого уж точно позволять нельзя, – сказал Моро.

– Что не повод ходить немытыми, – ответил Кипу, – так вот, когда открылось, что этот самый юноша – бывший разведчик, он не смог сдать один экзамен у одного вредного преподавателя по имени Мясной Пирожок. Иные его Тухлым Пирожком прозывали за гадостный характер.

Отхлебнув сока, Кипу продолжил:

– Как рассказывал сам Уайн, а именно так зовут этого юношу… Хотя какой он юноша – зрелый мужчина, женатый, детей имеет. Оттого и вынужден заочно учиться, а приезжает лишь экзамены сдавать… Так вот, как он рассказывал, Тухлый Пирожок его и так, и эдак старался подловить, спрашивал вещи, которых в книгах не было, и потому Уайн знать не мог, и в конце концов тот не смог сдать. А Тухлый Пирожок хитро улыбнулся и сказал: «Ну что, слуга Инти, наушник-подслушник, будешь своему патрону теперь жаловаться? Да хоть его небесному тёзке стучи, всё равно, над звёздами Солнце не властно!» Ну, это он так намекал, что у него тоже свои покровители есть и что он работнику спецслужб, пусть и бывшему, не зачтёт экзамен из принципа.

Глотнув ещё соку, Кипу продолжил:

– Ну, Уайн, конечно, не сопливая барышня, чтобы в слёзы кидаться, но вышел он оттуда явно не в себе. Говорил, что жаловаться Инти ему совсем не хочется, хотя бы уж потому, что, если Инти тут попробует надавить, то потом про него будут думать плохо, ну и так далее. Мол, с тех пор, как его раскрыли, многие стали на него исподлобья смотреть, а чем он виноват? Наоборот, он ради них жизнью рисковал. Ну, я предложил ему в баню со мной пойти, в себя прийти, и там случайно оказался один мой собрат-амаута, имя которого я называть не буду. Так вот, он тоже стал утешать Уайна, что, конечно, Тухлый Пирожок не прав, раз ты знаешь материал, то он обязан это зачесть, а что касается службы у Инти, то это тут не при чём. Но при этом добавил: «А всё-таки признайся, что ты тогда поступил как дурак, Уайн! Если бы ты тогда не согласился на предложение Инти, то поступил бы без проблем, отучился бы, сейчас бы уже сам преподом был. Ну, зачем тебе всё это нужно было? Вернулся ведь больной, еле живой, вон как тело тебе изукрасили. Несчастный ты человек!» А он так посмотрел на того, кто ему говорил… Как-то… не знаю, как описать. Ну, посмотрел и говорит. Слова эти я никогда в жизни не забуду: «Несчастный? Да разве я несчастный?! Да я счастливый! Я жив, понимаешь, и нахожусь здесь с вами, а могло случиться так, что моё тело было бы выброшено на съедение псам. Вот я теперь моюсь тут, а не ношу на себе слои многолетней грязи. После бани буду есть нормальную человеческую еду, а не помои с сухими корками, и надену добротные штаны и рубашку, а не тряпьём срам кое-как прикрою. И спать буду на постели, не на куче гнилого тряпья или соломы. Я жив, у меня руки ноги не переломаны, и всё остальное тоже на месте. Даже страшная болезнь, наследие тюрьмы, уснула глубоко, и теперь я могу учиться, трудиться, быть мужем и отцом. На фоне этого все неприятности с Тухлым Пирожком – пустяки, мелочь. Хотя, конечно, я с ним разберусь. Не исключено, что эта сволочь и в самом деле заговорщик». А я тогда подумал вот о чём. С детства я слышал от деда рассказы о Великой Войне, но только после слов Уайна понял, как отличаемся мы от наших предков. Мой дед очень жизнелюбив, и я не понимал секрета этого жизнелюбия, так как привык все наши блага считать естественными как воздух. Как-то мне трудно было понять, что само право жить на свете, даже просто дышать, отнюдь не всегда и везде гарантировано. Что миллионы людей живут в голоде и грязи, а есть и те, кого могут лишить жизни в любой момент только потому, что белые люди вздумали избавиться от кого-то неполноценного. Вот почему все страдания о недостатке свободы и финтифлюшек мне кажутся глупыми!

– А что стало с Тухлым Пирожком?

– Да ничего, – пожал плечами Кипу. – Уайн сдал экзамен другому преподу. Правда, потом Тухлого Пирожка отправили в ссылку, но уже за другое.

– А люди Инти тут не при чём?

– Формально нет, но, допустим, какую-то роль они даже и сыграли. Да только Тухлый Пирожок бы преизрядной сволочью, нам без него легче, так что нам жалеть не о чём.

Золотой Подсолнух добавил:

– Радуга как-то в сердцах сказала, что этот негодяй и большего заслуживал, не всё про него просто вскрылось.

– Вполне возможно, – добавил Кипу, – про него и другие говорят, что он заслуживает лесоповала. Думаю, они правы

– Ты готов согласиться на то, чтобы арестовали невинного человека? – спросил с ужасом Бертран.

– Ну почему невинного? А если бы они выяснили, что он изменник?

– Не знаю, – сказал Бертран, – если выбор между человеком и государством, я всегда буду на стороне человека.

– Что бы он ни натворил? Но ведь это глупость! Думаю, что, прочтя наши книги, ты станешь на это смотреть иначе.

На этом вечер и закончился, потому что Кипу и Бертран пошли в хранилище.

Вернувшись к себе и улёгшись в кровать, Золотой Подсолнух всё рассказал соседу, и с грустью добавил:

– Мне страшно и горько, друг мой, думать обо всё этом. Лилия – легкомысленная девушка, но у неё хотя бы доброе сердце, оттого она немного слепа. Но скажи, почему Моро и Черношеий Лебедь так настроены?

Золотое Перо выслушал его, положив руки под голову, и на его вопрос заметил:

– Моро – потому, что воспитывался своим отцом. А его отец… Он был сыном командира, не помню точно в каком чине, ребёнком жил горя не зная, да только его отец внезапно умер. И в результате вдова и юноша-сын остались без его пайка.

– Но ведь Тавантисуйю не Испания, здесь вдову обязаны устроить на работу, стоит ей лишь попросить…

– Вроде бы она была уже старухой к тому моменту. Короче, они с сыном жили на один паёк. А сын учился, и паёк у него был не самый большой. Нет, с голоду не умирали, конечно, но и сытой такую жизнь не назовёшь.

– Ну а потом?

– Потом всё выправилось. Да только его отец, прошедший столь суровую жизненную школу, потом недолюбливал всех тех, у кого жизнь, по его мнению, слишком лёгкая. Но ведь у нас в самом деле принцу сделать карьеру проще, чем крестьянину или сыну слуги. Однако то, что для него этот момент стал таким важным – именно влияние отца.

– А Черношеий Лебедь?

– Знаешь, у него такой характер… не знаю почему… но он просто не верит в людей.

– Как это – не верит?

– Ну, не верит, что людьми могут двигать высокие мотивы.

– Но ведь были и есть люди, которыми двигали. Я помню Томаса, для него это было самым главным.

– Таких, как Томас он считает очень редкими исключениями. В общем и целом, он думает, что не нужно делать ставку на героев, готовых жертвовать собой ради других, а стараться направлять все низкие и корыстные мотивы к общей пользе.

– Был такой амаута в Италии, его звали Макиавелли, – ответил Золотой Подсолнух, – может, слышал о таком?

– Краем уха.

– Так вот, он думал то же самое. Но те советы, которые он давал… бррр! Даже для белых людей они кажутся слишком циничными.

– Если даже белые люди считают так, то представляю, что там написано! – сказал Золотое Перо. – Но только с Черношеим Лебедем спорить бесполезно.

– Почему?

– Потому что он никогда никого не любил. Никто не слышал, чтобы он хоть в одну девушку влюбился. Да и вообще настроен на безбрачие, чтобы семья от постижения мудрости не отвлекала.

– Такой среди белых был бы весьма активным монахом.

– Тут тебе виднее.

– Как-то мне не по себе от всего этого, – сказал бывший монах.

– Ты разочарован в Тавантисуйю?

– Нет, мне за неё страшно. Знаешь легенду про спор Авраама с богом о Содоме?

– Нет, а что?

– Так вот, в Библии написано, что однажды бог решил уничтожить два города за то, что жители их были сплошь злодеи и нечестивцы. Ну а у Авраама жил в Содоме племянник с семьёй, вот он и испугался, что племяннику конец, и стал бога умолять, мол, ради пятидесяти праведников пощадишь город? А ради сорока пяти? И так он сократил до десяти, но и тех в Содоме не нашлось, так что оба города были разрушены, только племянника Лота с семьёй оттуда перед катастрофой вывели.

– Нехило так христианский бог целыми городами людей уничтожает! Но при чём здесь эта легенда?

– Да при том, что в Тавантисуйю хороших людей много, но… всё-таки не настолько много, чтобы отстоять её при сильном натиске.

– Ну, если бы наши войска состояли из таких, как Черношеий Лебедь, то дела были бы и в самом деле плохи. Но, по счастью, это не так.

– Ну, в случае войны и он пойдёт на войну, да ведь и пойдёт не рядовым.

– Вот именно. Потому мой отец и не хотел, чтобы я становился амаута. Боится, что я наберусь дряни от таких. Ладно, давай спать!

Золотое Перо довольно быстро уснул, а Золотой Подсолнух ещё долго ворочался в своей кровати, а когда заснул, ему снились кошмары из прошлой жизни – то эмигранты, под вином болтающие гадости о Тавантисуйю, то сжигаемые истерзанные еретики на площади…

На следующий день с утра у Кипу должна была быть лекция, и он не мог лично сопровождать Бертрана в экскурсии по книгохранилищу. Бертран был даже рад этому – Кипу предлагал ему книги по истории и философии, но все они, будучи написаны с проинкских позиций, казались Бертрану совершенно ненужными для его соотечественников. «Но неужели вы не хотите даже просто ознакомиться поближе с тем, что вы так осуждаете?», – спрашивал удивлённо Кипу. «Понимаешь, если бы я был богат и имел лишь цель удовлетворить собственное любопытство, я бы, может, и купил что-то для себя, но я исхожу из того, что будет хорошо продаваться на моей родине. А ваша история и философия слишком бесполезна для нас, мы же не собираемся переделывать свою жизнь на ваш лад». «А ты не думаешь, что, ознакомившись, вы можете захотеть кое-что заимствовать?» Бертран только вздохнул. Всё-таки инки неисправимы – не понимают, что европейские культура и философия на голову выше и лучше всего того, что способны предложить эти жалкие провинциалы.

Впрочем, в какой-то момент одна книга привлекла его внимание. Она называлась «Исторические загадки Тавантисуйю» и была посвящена тем событиям истории Тавантисуйю, по поводу которых существовало несколько разных версий. И автором рассматривалась правдоподобность различных предположений. Чтение такого рода обещало быть заманчивым, но в последний момент он обратил внимание на гравюрный портрет автора на обложке, и с ним было явно что-то не так.

– А почему автор одет в женское платье?

– Потому что это женщина, – ответил Кипу.

– Это как это… женщина не может же быть историком и работать в архивах, женщина если и может что-то писать, то чушь для таких же дамочек, как она. А исторические загадки не для женского ума.

– Но при чём тут дамочки-бездельницы? Чистая Верность – очень знающий историк и отлично разбирается в тех вопросах, которые поднимает. Кстати, это её не единственная книга. Вот тут есть ещё…

– Женщины слишком эмоциональны, они от природы не могут мыслить логически. Что они могут понимать в таких делах?

– Уверяю, что с логическим мышлением у Чистой Верности всё в порядке, во всяком случае, не хуже, чем у тебя.

Последнее замечание привело Бертрана в ярость, но ему хватило благоразумия этого не показывать.

Кипу то ли и в самом деле не заметил его реакции, то ли предпочёл сделать вид, что не заметил, и продолжил беспечно болтать о книжках.

В конце концов, Бертран согласился взять какую-то книжку энциклопедического характера. Пояснение местных реалий ещё может иметь какой-то смысл для интересующихся экзотикой.

Итак, на следующий день гидом Бертрана должен был стать Ароматный Букет, довольно молодой лекарь, который должен был показать книги по искусству врачевания. В этом Бертран тоже не видел особого смысла: что могут ценного дать местные лекари, если они оказались бессильны против европейских болезней? Впрочем, ознакомиться всё равно надо, тут уж прямое указание дяди:

– Наши лекаря советовали предложить тебе прежде всего эту книгу. Она о мозге и всём с ним связанном, о травмах и болезнях мозга, и способах их лечения.

– Книга толстая, но не понимаю, чего тут можно понаписать. Если кто-то разбил голову или уродился дураком, то чем тут поможешь?

– Но разве у вас неизвестно, что мы умеем производить операции на мозге?

– Слышал о таком. Но если люди после этого дураками становятся, то какая от этого польза?

– Ну не все становятся дураками, это только если кому-то очень сильно не повезло. А так ведь тот же Кипу – его чуть не убили однажды, разбив голову, но наши лекаря сумели его на ноги поднять. И ничего, живёт. Только от армии его на всякий случай освободили.

Бертран взглянул на оглавление:

– Здесь упоминаются мозги ваших правителей. Откуда вы могли знать, что у них под черепом?

– Но ведь их мозги в обязательном порядке исследуют после смерти.

– То есть у вас считается нормальным ковыряться в царских останках?

– У нас для правителей обязательна мумификация. Кроме того, когда правитель умирает, то нередко возникают подозрения, что его убили, и надо их исключить.

– Ладно, книжка, похоже, занятна. Хотя вон так мне кажется более интересной, – и Бертран указал на другую книжку, стоящую в углу, – «Наследование ума по крови».

– А вон та книжка ни на один из ваших языков не переведена. Многие амаута раскритиковали и её, и автора Пыльного Мешка в пух и в прах.

– А за что же?

– Видишь ли, Пыльный Мешок исходил из идеи, что выдающийся ум не существует сам по себе, а должен быть связан с некими телесными особенностями.

– С высоким лбом и высоким ростом?

– Да, он предполагал такое, хотя точно не утверждал. Автор собирал информацию о людях с выдающимся умом, но размер лба далеко не всегда указывается жизнеописании, да и портреты не всегда точны. Впрочем, наибольшее сомнение вызывает то, кого он записал в людей выдающегося ума.

Бертран усмехнулся:

– А что тут спорить, выдающийся ум или есть, или его нет. Ты ещё скажи, что у вас по таким вопросам надо Первого Инку спрашивать!

– Нет, разумеется, спрашивать не надо, но, когда выдающимися умами объявляют таких людей как Колумб или Карл Пятый… Ну, это вызывает сомнения. Хотя у него отговорка: европейцы действуют в рамках своей морали и своих представлений, судить их по нашим меркам мы якобы не можем…. Впрочем, это не единственная претензия к его труду. Он вывел, что многие гении больны подагрой, но даже из его книги получается, что подагра стимулирует не столько ум, сколько волю. Вот тот же Колумб преодолел все препятствия, которые были на пути у его замысла, у него хватило на это воли и упорства. Но препятствия определялись именно неразумным устройством общества. Ведь в Испании спорили о том, стоит ли давать деньги на проект, будет ли он выгоден… Но если государство устроено разумно, то препятствий с его стороны должно быть куда меньше! Я не говорю, что их обязательно нет совсем, но всё-таки всё более-менее преодолимо. Значит, у нас подагра и связанная с ней воля не так критичны должны быть. Кроме того, многие наши амаута исходят из того, что воля воспитывается, а не связана с пороком обмена веществ, ведущим к подагре.

– Не пойму я всех этих тонкостей, – сказал Бертран, – любому ясно же – люди не равны по своей природе, одни злы и гневливы, другие легко способны владеть собой, одни умные, другие глупые, значит, одни лучше, а другие хуже. Значит, люди не равноценны.

– Но вопрос в самой природе этих различий, – возразил Ароматный Букет. – Ведь наши амаута неявно исходят из предположения, что даже худшие могут, если приложат волю, добиться многого, ведь случается, что даже и преступники исправляются, став достойными людьми. Но если предположить, что сама воля к исправлению или свершению тоже задана в крови, то значит, людей исправить далеко не всегда возможно.

– Однако в вашем государстве довольно часто казнят.

– Не так уж часто. Кроме того, казнят обычно тех, кто прямо бросил вызов нашему государству, а тут раскаяние маловероятно. А что касается книги и автора, то тут были и ещё и обстоятельства другого свойства. Автор нахамил в глаза самому Первому Инке!

– И был казнён за это?!

– Нет, дело ограничилось ссылкой. Асеро куда добрее, чем у вас принято об этом думать.

– И что же сказал автор книги?

– Он обвинил нашего государя в истреблении самых лучших людей. Это было вскоре после разоблачения серьёзного заговора, и тогда полетело немало высокопоставленных голов. В том числе и среди амаута. Видишь ли, нам очень хочется получить доступ к европейским учёным книгам, потому и среди амаута находятся те, кто ради этого идут даже на измену… – по глазам собеседника Бертран понял, что Ароматный Букет понимает это, но всё-таки не может простить; видно, среди заговорщиков оказался кто-то из тех, кого он хорошо знал, – вот я, например, верю материалам расследования, потому что понимаю: такое люди Инти подделать не могли. А есть те, кто не верит в виновность обвиняемых, потому что для них все материалы следствия – не аргумент. Ведь если веришь в то, что люди дурны или хороши по природе и не могут сильно меняться, а могут лишь раскрываться своими хорошими или дурными сторонами, то… Ну, невозможно при этом поверить, что твой хороший знакомый оказался убийцей! Ну, точнее собирался убивать…

– Ну да, это вполне логично. Разве хороший человек способен на преступление?

– Понимаешь, вопрос в том, что такое хороший человек. Вот я уверен, что ты среди своих соплеменников считаешься вполне хорошим и честным, так? Но ведь если твоя страна объявит войну моей стране, и тебя призовут воевать, ты не будешь считать дурным делом идти против нас? Ну, или даже если войны не будет… ты ведь всё равно будешь на стороне своих против чужих. Ну, вот и заговорщики также. Они просто считали Первого Инку и его сторонников чужими. И потому им не совестно было готовить их убийство. Впрочем, автор этой книги рассуждал иначе: мол, если люди хорошие и дурные от природы, и если те, кого он считает хорошими, в чём-то обвиняют, то не иначе как в силу собственной злобы и корысти такое делают. Ну и однажды, когда у нас случилась торжественное открытие одной книги, по этому случаю присутствовали разные высокопоставленные лица, в том числе и сам Государь. А это было как раз тогда, когда осуждённые по этому делу амаута уже ожидали смерти после вынесения приговора. Так вот, когда Первый Инка произнёс торжественную речь, в которой хвалил наших лекарей, и упомянул, что отдельные паршивые ламы отнюдь не портят всего стада, отдельные негодяи есть везде. А тогда автор книги резко бросился вперёд, и бросил прямо в глаза Первому Инке: «Как ты смеешь такое говорить, тиран! Я не верю, что эти люди хоть в чём-нибудь были виновны! Ты уничтожаешь лучших людей страны, и скоро наша земля совсем оскудеет достойными людьми!» Тиран, по вашей логике, непременно приказал бы отрубить смельчаку голову. Однако у нас такого не случилось. Первый Инка лишь грустно взглянул на него и сказал: «Ты думаешь, мне легко было поверить в вину достойных учёных мужей? Но, увы, добытые людьми Инти доказательства неоспоримы. Эти люди хотели убить меня. Я не могу пощадить их, не поставив под удар себя. Или, по-твоему, я и в самом деле заслуживаю смерти?» Но тот в ответ лишь кричал как безумный: «Не верю! Тиран! Они невиновны, а ты – убийца, и, если кто тебя убьёт, это будет справедливо!». Ну, от таких слов поднялся большой переполох, все повскакали с мест, мужчины схватились за свои шпаги, иные уже на месте были готовы прикончить смутьяна, но Государь сказал: «Тише, тише! Этот человек безоружен и может угрожать лишь языком. А ты теперь убедился, сколькие люди готовы защищать мою жизнь и честь? Мне очень жаль, что ты думаешь обо мне столь дурно, но за твою глупость я не буду проливать твою кровь и даже требовать суда над тобой. Ты отправишься в ссылку!»

– Какой ужас!

– Наоборот. Государь поступил очень мудро и гуманно. Суд мог бы вынести куда более суровый приговор, а так человек остался жив, здоров и почти на свободе. Правда, ему стало сложнее заниматься наукой – до библиотеки там не доберёшься. Но зато он точно не впутается ни в какой заговор, не погибнет сам и не погубит никого. Так что наш Государь предотвратил большую беду.

Бертран решил не спорить.

– Понимаю, – сказал он. – А почему тогда его книги не убрали с глаз долой?

– Ну, вообще-то следовало, тут только эту случайно забыли. Да и сколько книги не убирай, память не уберёшь.

– Однако теперь вы, видимо, исправите оплошность и сожжёте эту книгу на костре?

– Нет, мы книг не жжём, но просто уберём её в специальное хранилище. Но что тебе далась эта книга, у нас есть много других, куда более интересных! Вот, например, книга, написанная одним амаута, который был на войне в Амазонии и заимствовал некоторые методы лечения у местных шаманов, а некоторые способы обеззараживания ран изобрёл сам, или вот книга по глазным болезням…

Ароматный Букет ещё долго что-то говорил, но Бертран слушал его уже вполуха. С чем-то он даже соглашался из вежливости, кое-что согласился взять, но мыслями он всё равно возвращался к той книге, и когда в книгохранилище появился Кипу, и они разговорились с Ароматным Букетом, Бертран потихоньку отошёл и положил вожделенную книжку за пазуху. «Это не кража, ведь я спасаю книгу от костра», – говорил себе он, стараясь не думать, что может подставить этим Ароматного Букета.

Уже находясь в выделенном ему жилище, Бертран открыл добытое им сокровище. Не надеясь вникнуть в медицинские тонкости, он старался просмотреть самые важные главы, те, которые говорили больше о мировоззрении автора. Кратко проглядев список биографий тех, кого автор счёл людьми выдающегося ума, Бертран с удовлетворением отметил, что европейцев среди них было больше, нежели тавантисуйцев, а среди тавантисуйцев практические не было потомков Солнца и Луны. Впрочем, царственному роду была посвящена отдельная глава. Бертран раскрыл её и прочёл: «Итак, мы видим, что среди царственных потомков Солнца уже во многих поколениях не наблюдается ни высокого роста, ни высокого лба, ни подагры, ни других признаков выдающегося ума. Создаётся впечатление, что род Солнца уже перестал давать стране даровитое потомство и держится лишь благодаря своим прошлым заслугам и традициям. Сам Асеро сер как сталь, от которой он получил своё имя». Рядом был от руки написанный кем-то комментарий: «Вот как? Значит, считал-считал великих людей и не оценил Великого Манко? Что тогда стоят все эти подсчёты и расчёты? Неужели, по мнению автора, Манко уступал умом европейским королям?»

Бертран усмехнулся и глянул на другую книгу, которую всё-таки навязал ему Кипу. Звёздный Путь… Молодой англичанин думал про себя: «Как же всё-таки глуп их так называемый «великий амаута» Звёздный Путь, с которым здесь носятся как с писанной торбой, когда писал о неразумно устроенном обществе, неизбежной в нём, якобы, отборе наихудших и так далее. По его логике, Европа вообще невозможна, не может существовать как таковая. Мол, неразумно устроенное общество не может переплыть океан и баста! То-то их мудрецы растерялись от удивления, когда столкнулись с испанцами! Хотя Кипу доказывал вовсю, что как раз среди испанцев и был отбор на наихудших, мол, наиболее беспринципный и не любивший никого Франсиско Писарро возвысился над всеми своими дружками, в том числе и над привязанным к своему сыну Альмагро, мол, только худшие у нас и на плаву. Но это всё-таки значит, что даже испанские «худшие» оказались лучше местных лучших! Как ни крути, а медик нашёл причину всех здешних неудач. Здесь просто было изначально мало людей, умных и талантливых по природе, а Сыны Солнца и немногих достойных убивали, не давая оставить потомство. Потом европейцы, ну пусть даже испанцы, оплодотворили местных дев, и это дало краткий расцвет, но потом Манко и его преемники опять истребили лучших… А если лучших нет, то и страна в упадке. Но что же это получается? Значит, для спасения этого народа местные женщины должны иметь детей от европейцев? Но тавантисуйские законы запрещают браки с иностранцами. Неужели нужно, чтобы…» – Бертран представил себе войну, орды завоевателей, горящие города и селения, насилия и убийства, и содрогнулся. Нет, даже скверная жизнь при Сынах Солнца большинству обывателей покажется раем по сравнению с этим. Надо или реформы провести, или чтобы местный народ сам сверг тираническую власть. Но как свергнуть, если лучших регулярно истребляют? Хотя, может быть, Пыльный Мешок знает секрет? Ведь в ссылке он не мог не думать о том, как выявлять лучших и уберечь их от тирании…

Золотой Подсолнух наконец закончил свой трактат, переписал его в трёх экземплярах и один из них вручил Кипу. Тот обещался посмотреть, но сказал, что пока из-за книжек некогда, и Золотой Подсолнух с лёгким сердцем на это согласился, не зная, как долго тот способен тянуть. Другой экземпляр он отдал Радуге, а третий через Лилию передал Первому Инке – пусть показывает кому сочтёт нужным. После чего временно успокоился на этот счёт: всё, зависящее от него, он уже сделал и теперь остаётся только ждать.

Радуга вернула Золотому Подсолнуху рукопись, выглядела она при этом смущённой:

– Понимаешь, Золотой Подсолнух, мне очень понравился твой трактат, но беда в том, что я раздел философии, связанный с хозяйством, не очень и сама понимаю. Вроде у тебя никаких ошибок не заметила, но дать отзыв не могу. Я могу поговорить со Слепым Старцем и привести тебя к нему.

– А это не будет с моей стороны слишком дерзким?

– Нет. Ведь если тебе вручат льяуту, то… будет лучше, если Он это одобрит. Его мнение тут очень весомо, весомее даже мнения Асеро, который явно заинтересован.

Разумеется, бывший монах и раньше слышал о Слепом Старце и даже видел его. Тот не жил полным затворником, временами его приводили в Университет, и его лекции были заметным событием. То есть на них спешили не только студенты, но и преподаватели старались отодвинуть свои дела и прийти. Разумеется, и Золотой Подсолнух их посещал.

Секрет популярности Слепого Старца был прост: здесь считалось, что одним из основных показателей мудрости амаута является его способность делать точные предсказания, а Слепой Старец был наиболее точен. Одним их последних предсказаний его было, что войны с Испанией не будет, всё ограничится торговой блокадой, и это оказалось точным. Насчёт Англии он столь точных предсказаний не делал – говорил, что у него слишком мало достоверной информации для выводов. Впрочем, войну с Англией он не считал наихудшим вариантом, что настораживало многих.

И всё равно Золотой Подсолнух как-то внутренне трепетал. Когда-то в детстве похожий трепет у него вызывало первое причастие, потом монашеские обеты… Потом это всё стало будничным, пришло понимание, что многие из тех, кто имеет с этим дело постоянно, ни во что такое особенно не верят. Не верят, что Христос может сойти со креста, и всыпать нерадивому монаху. Вообще не верят, что за их мерзости последуют наказания, потому что кто бы решился совершать преступления, зная, что за них будет огненная лава?

В тавантисуйских богов бывший монах тоже не верил. Но в торжественных церемониях участвовал и не считал это лицемерием: ему нравилось ощущать единение со своим народом, от которого он был столько лет оторван. А боги… что же, если богами стали прославленные предки, то это не худший вариант. Во всяком случае, вера в тавантисуйских богов не склоняла ко злу.

С этой точки зрения свой собственный трепет перед Слепым Старцем Золотой Подсолнух не мог себе объяснить. Может, его как-то завораживала повязка, скрывавшая его глаза? Хотя нет, дело не в ней – если тот так точно умеет предсказывать, может, и в самом деле общается с чем-то сверхъестественным, вроде «демона Сократа». А ещё ходили невнятные слухи, будто тот пророчил, что Тавантисуйю может пасть. Любой другой человек, сказавший такое, показался бы беспочвенным паникёром, однако если такое говорил Слепой Старец, то это было неспроста. И юноша решил про себя, что, если-таки попадёт к нему, обязательно спросит про это.

Вечером за ним зашла Радуга и сказала:

– Золотой Подсолнух, пошли! Слепой Старец примет нас прямо сейчас.

У юноши возникла мысль надеть тунику поновее, но он тут же её отбросил – слепому всё равно.

Когда они подходили к дому Великого Амаута, у юноши подгибались колени от торжественности момента. Слепой сидел в кресле, и по выражению его лица было невозможно понять ничего. Юноша точно не знал, когда и почему тот ослеп. Одни говорили, что он участвовал в битве, и это результат ранения, другие – что он уже родился слепым или переболел в детстве. Но, так или иначе, он даже при всём желании не мог бы бросить юноше ободрительный взгляд из-под повязки, именно потому юношу и сковывал страх. Впрочем, всё это он понял только потом, а в тот момент он вообще ни о чём не думал. Радуга заговорила:

– Приветствую тебя, Великий Амаута! Я привела с собой юношу, написавшего трактат.

– Пусть подойдёт сюда, сядет рядом и даст мне свои ладони, – юноша подчинился. – Не дрожи, не бойся. Хотя я слеп, но эти пальцы прочли множество узелковых книг. Что касается твоего трактата, то я прочёл его. Всё что ты пишешь про Европу – вполне возможно. Возможно, там и в самом деле станет больше мастерских и больше сторонников разумно устроенного общества. Но ты должен понимать одно: Тавантисуйю не является разумно устроенным обществом, это лишь черновик, который следует переписать начисто.

– А что нужно сделать?

– Пять лет назад носящие льяуту рискнули запустить в страну миссионеров. Но мало кто мог предположить, сколь многие тумбесцы станут для них благодарной паствой. И если бы монахи вели себя поумнее, этой самой паствы было бы ещё больше. Многие амаута понимают это, но не могут взять в толк, отчего так. И списывают всё на талант проповедников, мол, они были сильно языкастые. Как будто в языке дело! Это говорит о том, что люди не ощущали государство своим, раз так легко отрекались от него. Человек, который чувствует, что тоже управляет, что от его мнения что-то зависит, никаким языкастым миссионерами не поддастся. Значит, именно тут слабое место Тавантисуйю – её люди не чувствуют себя её хозяевами, и потому готовы слушать любую чушь. Вот то, чего не может понять Асеро…

– А что он может сделать, если поймёт? – спросила Радуга. – Я помню, как в дни моей юности, когда сократили срок миты, люди отнюдь не стали больше заниматься самоуправлением. Они стали больше заниматься личными хозяйствами.

– Потому что сократили дни, а не часы каждый день. Нужно, чтобы сокращённые часы были посвящены обучению самоуправлению.

– Но ведь люди сами выбрали именно сокращение дней! Можно ли было идти тут против их воли?

– Нужно, чтобы люди как можно меньше нуждались в личном хозяйстве. Тогда у них будет время на самоуправление.

– Однако многие уверены, что со своей грядки урожай сочнее и слаще. Хотя бы ту же картошку им выдавали через паёк вдоволь. Принудить людей силой отказаться от своих огородов – это неизбежно начать войну.

– Пойми, как только люди начинают ставить личное выше общего, то это ставит государство на край гибели. А для такого государства, как Тавантисуйю, это опасно вдвойне.

Юноша задумался. Больше всего ему приходилось общаться с братьями-студентами, у них обычно не было семьи и своего хозяйства. Но и они нередко ставили личное, будь то любовь или увлечение музыкой и поэзией, выше общего. Дело было даже не в способности и невозможности уделить общему время… Нет, они именно считали государство Тавантисуйю, его благополучие и способность устоять перед врагом чем-то далеко не самым важным в жизни. Может, потому, что оно для них – нечто само собой разумеющееся, как восход Солнца по утрам? Радуга тем временем спросила:

– Положим, что всё это справедливо. Но что ты посоветуешь юноше?

– Посоветую тебе побольше читать древних. Осмотреть все стародавние кипу и найти упоминания о сходных вещах. Без внимательного прочтения древних невозможно заслужить звание философа. Может, ты и сам сочтёшь свои выводы слишком поспешными.

Юноша мог только вздохнуть. Видно, в доме Великого Амаута время текло с иной скоростью, чем во внешнем мире. Нет, конечно, чтение древних – весьма почтенное занятие, да вот беда, времени лично у него, похоже, на это нет.

Возвращаясь в своё жилище, Золотой Подсолнух встретил случайно Моро и, как мог, пересказал разговор с Великим Амаута. Тот ответил:

– Знаешь, я Слепого Старца очень уважаю, и он действительно очень мудр, однако порой у него сквозит мысль, что разумное государственное устройство существовало только в книгах и больше нигде. В жизни или ещё недозрело, или уже подгнило. Я ведь с ним лично далеко не раз про это говорил.

– Порой и ты говоришь нечто похожее.

– Да я сам не знаю. Грустно, если он и в самом деле прав. Понимаешь, ввести активное самоуправление получится, скорее всего, только после восстания во всех колониях белых. Он с этим даже отчасти согласен. А когда оно будет? Это уж точно не от носящих льяуту зависит. Вот собственные привилегии урезать они могли бы, это и в самом деле раздражает.

Бывший монах пожал плечами и не ответил ничего, подумав про себя, что и вопрос с привилегиями не так прост, как кажется Моро. Ведь Асеро не может обойтись без охраны, хотя бы хотел этого в душе.

Если бы Золотой Подсолнух знал, что в тот же день Асеро примерно с таким же трепетным чувством входил к Небесному Своду. Небесный Свод был очень стар, и, думая о нём, Асеро как-то тоже чувствовал на плечах свои сорок лет. Но, кроме того, он боялся, что Небесный Свод едва ли одобрит его план.

– Приветствую тебя, Небесный Свод, – сказал Асеро, – вот что я хотел бы решить с престолонаследием.

– Давно пора. Нашёл кого-то, кого мог бы рекомендовать в наследники вместо сыновей Зоркого Глаза?

– Увы, других племянников у меня нет.

– Ты знаешь, что я очень дряхл и смерть моя близка. Мне, может быть, остались месяцы. Неужели они после плена стали ни на что не годными?

– Увы, их там морально поломали. Если эта ломка и пройдёт, то нескоро. Да я и сначала был скептичен к этой идее. Попытка выдать Лилию замуж за Ясного Взора провалилась, а после разговора с ними в Тумбесе я понял, что нельзя. Они не считают, что вынесли пытки достойно. Возможно, они слишком строги к себе; с другой стороны, они правы – зная о себе такое, на первый пост в государстве лучше не претендовать. Ведь Первому Инке надо быть всё время готовым к войне.

– Допустим, ты прав, но что ты предлагаешь?

– Поскольку у меня нет наследника по крови, то пусть им станет любой из моих зятьёв. Если любой, заслуживший звание инки, достаточно знатен, чтобы жениться на дочери правителя, то почему он не может занять после моей смерти мой престол?

– Во-первых, что касается тайной помолвки Лилии и Золотого Подсолнуха, то я не одобряю того, что ты затеял. Можешь, конечно, женить их и добиваться для него синего льяуту, но НЕ БОЛЕЕ! Ты не в коем случае не должен делать его своим наследником. И даже регентом в случае рождения мальчика я бы не советовал.

– Но почему? Ты видишь в нём какие-то дурные наклонности?

– Нет, не вижу. Я вполне допускаю, что это – достойный юноша. Но есть ли у него задатки правителя? Сомневаюсь. Впрочем, всё равно править должен потомок Манко.

– Вот с последним я и не согласен. Ведь мы по природе не лучше всех остальных инков.

– Не лучше. Да, это объяснение для простых, лишь пожив с моё, понимаешь, что дело вовсе не в лучшести. Если правителем сможет стать любой инка, то это в десятки раз увеличит конкуренцию. А в случае конкуренции наверх будет вылезать самый отмороженный. Именно в этом рок всех республик. Так что мой тебе совет – заводи сына. Если Луна не сможет – заводи молодую жену, ради государства можно потерпеть, и пусть она родит тебе сыновей, из которых потом можно будет выбрать. А в регенты на случай своей смерти назначай людей поопытнее.

– Знаешь, моя жена беременна и может разродиться мальчиком. Но я беседовал с одним лекарем и теперь в ужасе от того, что он мне сказал. При близкородственном скрещивании больше вероятность больного потомства, и я боюсь, что сын у меня может родиться больным. И что тогда?

– Но у тебя дочери здоровые.

– Но мальчик-то может и больным родиться. Оказывается, в каждом из нас есть что-то вроде свитка, точнее, верёвочной кипу, в которой записано то, каким будет наше тело. И для пущей сохранности эти свитки в двух экземплярах, чтобы если один подпорчен, можно было бы пользоваться вторым. А потомству от родителей попадает по одному от каждого. И у потомков близких родственников эти самые кипу могут оказаться оба подпорчены. И тогда рождается мёртвый, урод или калека. Или вообще никто не рождается. Бывали случаи, когда рождались здоровые девочки, но при этом больные мальчики. Он специально проследил генеалогию знатных родов. И тех, что были в доинкские времена, и европейских. Все они рано или поздно вырождались, ведь и у потомков Манко Капака часто от сестёр рождались больные сыновья, и наследниками становились потомки боковых линий.

– Но ведь и от дополнительных жён рождались порой больные сыновья.

– Лекарь считает, что тут просто имел место банальный обман. Сыновей целенаправленно записывали неправильно. В таком подозревали отца Горного Льва, но, скорее всего, он не первый….

– Глупые отговорки. Бери вторую жену и не думай ни о чём. Я сам не верю, что род потомков Солнца такой уже особенный, да, потенциально править могли бы и другие… Но пойми, что если Первым Инкой сможет стать потенциально любой инка, то между возможными претендентами такая кровавая разборка начнётся… То, что Горный Лев со своим Львёнком устроили, покажется детскими играми!

– Ты понимаешь, ну люблю я Луну, не могу себя заставить ложе ещё с кем-то разделить. Даже если умрёт, не смогу. И вообще, насчёт жены я уже устал спорить. Лучше скажи, почему Золотой Подсолнух так плох в качестве регента?

– Регентом должен быть кто-то, кто не меньше пяти лет синее льяуту проносил.

– Это было бы конечно, лучше, но… Я перетряхнул список всех носящих льяуту. Никто из них не годится на эту роль, за исключением, может быть, Горного Ветра, но его в службе безопасности заменить некем. Раньше я ещё мог рассчитывать на Инти, но кто же знал, что у него так сдаст сердце? Может, кого присоветуешь ты?

– Да хоть того же Киноа посоветую. Всё лучше неопытного юнца.

– Киноа честный человек и хорошо управляется с хозяйством, но войну он не выдержит. Точнее, он даже в самой безнадёжной ситуации будет пытаться договориться, даже когда это очевидно невозможно. Для Главного Смотрителя Плотин это не самый страшный недостаток, но в регенты и наследники престола он не годится.

– Допустим, не годится. Но тебе ещё рано думать о смерти. Ты – не я.

– Не хотелось бы, да приходится. Я знаю, что тебе юношей кажусь, а сколько раз уже на мою жизнь покушались? Небесный Свод, поверь, мне всё время кажется, что смерть стоит за моими плечами.

– Потому что нет Инти, который бы её отогнал?

– Да, и поэтому. Но не только. Понимаешь, у меня всё время есть мерзкое чувство, что меня хотят убить. Инти меня защищал, в том числе, и в том смысле, что мои враги знали: в случае моей смерти придётся иметь дело с ним. А сейчас они этого уже не боятся. Горный Ветер, конечно, не уступает отцу времён своей молодости, но опыт просто так не наживается.

– Ничего, скоро наберётся.

– Так ведь и Золотой Подсолнух наберётся. А понимание сути вещей у него великолепное. Я прочёл его трактат, за ним видно большого философа, который умеет схватывать суть вещей лучше того же Киноа. А практический опыт он наберёт.

– Трактат у тебя? Покажи его мне.

Асеро смущённо протянул его со словами:

– Откровенно говоря, не надеялся, что ты согласишься его прочесть. Знаю, что тебе это тяжело.

– Дочь прочитает, я пойму на слух. Заходи за ним послезавтра. Но всё равно, что бы там ни было, но даже если философ он неплохой, практического опыта это не заменит.

Асеро не мог не признать, что в последнем Небесный Свод, без сомнения, прав. Да и его опасения, что из-за конкуренции могут побеждать самые неразборчивые в средствах, небезосновательны. Асеро почувствовал себя студентом, который дурно подготовился к экзамену и теперь трепещет перед строгим учителем.

Но что делать? Прямо согласиться на Киноа в качестве наследника? Нет, оставалось только надеяться на рождение мальчика – тогда хоть регентом при нём Киноа сделать можно. Впрочем, на следующий день его ждала неприятность, которая заставила его временно забыть об этой проблеме.

На следующее утро к Асеро явился Золотой Слиток, и сказал:

– Белые люди хотят поговорить с тобой с глазу на глаз. И они хотят сделать это в твоих личных покоях.

– Этого ещё не хватало! О чём им нужно именно со мной говорить, когда все торговые вопросы решить с ними можешь ты!

– Видишь ли, я и сам думал, что могу. Но они согласны всерьёз торговать только при условии неких внутренних изменений в нашем государстве. Они хотят убедить тебя в их благотворности. Пусть ты даже ты откажешь им – они хотят слышать отказ именно из твоих уст и никак иначе.

– Послушай, разве для торговли жемчугом или хлопком нам нужны какие-то внутренние изменения? И вы об этом до сих пор не договорились?!

– С этим особых проблем нет. Но ведь нам не столько это нужно, сколько обмен технологиями. А тут есть некоторые моменты, о которых мы не подумали. Что до простой торговли, то тут проблем меньше… хотя всё-таки я сам ожидал много большего.

– А в чём ты сам видишь причину неудачи?

– Раньше я думал, что дело в языке, приходилось ждать, пока англичане его выучат. Кроме того, они очень не искусны в исчислениях, прибыль считают на глазок, и нижние значения их часто не удовлетворяют.

– Допустим, мне и в самом деле надо будет с ними поговорить, но почему именно в моих личных покоях? Тронного зала недостаточно?

– В тронном зале невозможно переговорить наедине.

– Золотой Слиток, ты ведь знаешь мои обстоятельства… у меня жена и мать, обе белых людей на дух не переносят. Боюсь, что столкновение может привести к весьма печальным последствиям…

– Послушай, я ведь тоже принимаю их у себя в доме, и не скажу, что это всегда приятно, почему ты не можешь?!

– Так понимаю, твои жёны к этому иначе относятся.

– Ты на что намекаешь?! Что мои жёны к нарядам неравнодушны?! Что я, якобы, взятки платьями беру?! Да ты знал бы, каково мне их ограничивать!

– Но ведь белых людей они при этом видеть рады, во всяком случае, не возражают.

– Если твои слова следует трактовать как отказ, я обращусь к носящим льяуту, – холодно заметил Золотой Слиток.

– Ну и обращайся! – в сердцах сказал Асеро.

Золотой Слиток оскорблённо удалился. Асеро не мог понять причин его внезапной ярости, так как не знал, что сплетни о любовной связи младшей из его жён с англичанином уже достигали ушей Главного Казначея, а вчера он нашёл подаренную англичанином дорогую шкатулочку. Асеро не думал, что свояк исполнит угрозу всерьёз, но тот, оскорблённый мнимым намёком на скандал, решил отомстить своему царственному родичу.

Итак, через день носящие льяуту собрались на совещание для решения этого вопроса. С первых же минут Асеро почувствовал, что большинство из них глядит на него с осуждением. Только Горный Ветер верен ему, как всегда, да Искристый Снег ко всем доброжелателен, но даже Киноа смотрит на него как на чужого. Так не было даже тогда, когда стоял вопрос о том, пускать или не пускать англичан в страну. Тогда хоть и спорили весьма остро, но все в принципе понимали позиции друг друга.

– Надо решить, кто будет председательствовать, – сказал Асеро, – так как я считаюсь одной из сторон конфликта, то, согласно закону не могу.

– Предлагаю Искристого Снега, – сказал Золотой Слиток, – он никогда не давал повода усомниться в своей честности и беспристрастности. И сам он вроде согласен.

Искристый Снег кивнул:

– Возражений не имею, – сказал Асеро, – кто за?

Проголосовали единогласно.

Искристый Снег тогда спросил:

– Как я понимаю суть конфликта, Золотой Слиток требует, чтобы Асеро поговорил с англичанами, а тот отказывается.

– Не совсем верно, – сказал Асеро. – От самого разговора я не отказываюсь, хотя и смысла в нём большого не вижу. Но меня смущает другое: англичанам требуется поговорить со мной не абы где, а в моих личных покоях, а туда я пускать их не намерен. Тронный Зал или Галерея Даров – пожалуйста.

– Тогда вопрос проще, чем я думал. Золотой Слиток, англичане на Галерею Даров точно не согласны?

– Нет, им нужно в личных покоях и никак иначе. Мол, в любом другом месте будет мешать охрана!

– Охрана мешает только тем, кто меня убивать собрался! – сказал Асеро. – Что им моя охрана, если они не понимают по-испански?

– Они в этом не уверены, – сказал Золотой Слиток, и, бросив выразительный взгляд на Горного Ветра, добавил, – и не без оснований.

– Но ведь это в самом деле подозрительно, – сказал Горный Ветер, – ведь англичане просятся отобедать там, не правда ли? А если будет попытка отравления?

– Горный Ветер, твоя подозрительность уже всех достала! – сказал Золотой Слиток. – Надо было бы, отравили бы ещё в Тумбесе!

– Ну, тогда, может, было не надо, а сейчас надо, – сказал Горный Ветер. – Если бы вы слышали то, что они говорил в прошлый раз в Галерее Даров, вы бы относились к моим опасениями иначе.

– А ты, что ли, слышал?

– Именно. Стоял на карауле, изображая простого воина.

– Так что же они говорили такого страшного? – спросил Искристый Снег. – Неужели планировали убийство?

– Нет, если бы они об этом говорили, то я бы их быстро арестовал. Но они… мне неловко об этом говорить… Они обсуждали телесные достоинства женщины, которая в это время вытирала пыль, а также возможность совершить над ней бесчестное.

– Хорошо, что я этого тогда не знал! – сказал Асеро. – Хотя и догадывался, что они меня не слушают.

Закрыв на секунду глаза, Асеро вспомнил тот день, когда он, прежде чем подарить англичанам копию картины, провёл их по Галерее Даров, рассказав историю каждого экспоната. Помнил, как рассказывал про сосуд с тремя устьями, сделанный из кристально-прозрачного стекла. Одно из устьев было ровным цилиндриком, другое было прихотливо изогнуто, а третье было с утолщением, напоминающим о животе толстого человека. Вода, налитая в сосуд, в трёх устьях всегда оставалась на одном и том же уровне. На знании этой закономерности было во многом основано искусство возведения плотин.

Конечно, Асеро догадывался, что ко всему этому англичане равнодушны. Однако каково теперь было узнать, что в этот момент они обсуждали телесные прелести его жены! Любопытство Луны пересилило страх, потому она решилась посмотреть на англичан, изображая служанку. Наивная, она думала, что под видом служанки не вызовет нескромного интереса!

Вслух Асеро заметил:

– Думаю, теперь вы поймёте моё нежелание их принимать на своей территории. Не думаю, что любой из вас был бы в восторге от предложения принимать столь сомнительных личностей прямо в своём доме.

– Мне кажется, ты ставишь личное выше общего! – сказал Жёлтый Лист. – Неужели спокойствие твоей жены и матери важнее интересов государства?

– Жёлтый Лист, а не ты ли говорил, что раз жена у меня бесплодна, то я должен жениться второй раз ради интересов государства? Так почему теперь, когда я хочу оберечь свою беременную жену от волнений, я опять же в твоих глазах эгоист, думающий только о собственной семье?

Реакция на слова Асеро была не совсем такой, какой он ожидал. Было какое-то перешукивание, переглядывание, и по спине у Асеро пробежал холодок… Неужели его хотят сменить на Жёлтого Листа? Да быть такого не может, того же всегда не любили… Или?..

– Ну ведь я же пускаю в свой дом их регулярно, – сказал Золотой Слиток, – и получается, что рискую своей честью, так? Так почему я должен рисковать регулярно, а ты, Асеро, не должен?

– За честь у меня нет таких оснований опасаться, но я боюсь, что это на беременности моей жены плохо скажется.

– Ты что, колдовства боишься? – спросил Наимудрейший. – Достоин ли правителя такой страх?

– Во времена Атауальпы твой вопрос бы не поняли, – ответил Асеро.

– Зато теперь мы доказали, что никакого колдовства нет! Или ты не веришь амаута?

Горный Ветер ответил:

– Наимудрейший, объяснял бы лучше про отсутствие колдовства тем тавантисуйцам, которые прививки себе делать не хотят. Что нервотрёпка дурно на беременность влияет – факт, в общем-то, доказанный.

– Друзья мои, вы как-то забыли, что вопрос в другом, – сказал Искристый Снег. – Не знаю как вы, а я ещё не понял, насколько и в самом деле НУЖНЫ эти переговоры. В чём суть предложений англичан?

– Насколько я понимаю, – сказал Киноа, – англичане считают, что для передачи их технического опыта необходимы совместные предприятия. Ну, то есть, такие, которые наполовину принадлежали нам, наполовину им. И никак иначе.

Искристый Снег ответил:

– Закон дозволяет такую возможность… Однако тут есть важные нюансы. Согласие на такое должны дать все носящие льяуту. А чужеземцы, в свою очередь, должны согласиться на выполнение наших законов касательно работников… Но вот тут, скорее всего, возникнут проблемы. Ещё во времена Манко до Великой Войны…

– Допустим, – прервал Асеро, боясь очередного исторического экскурса. – Но почему им надо это наедине обсуждать? Подозреваю, что тут кроется нечто нехорошее. Самое безобидное, что они меня подкупить будут пытаться. Ну, послушайте, зачем это надо?

Киноа ответил:

– Не понимаю, почему ты подозреваешь самое худшее? Я читал, что англичане просто уважают… как они это называют, «приватность». И тебе просто нужно уважить это их желание. В конце концов, если в доме Золотого Слитка ничего ужасного от их визитов не произошло, то почему ты должен бояться?

– Потому что я не хочу создавать проблемы матери и жене, и потому что желание поговорить со мной тайно уже наводит на подозрения. Да, не понимая мотивов англичан, я боюсь непредсказуемых последствий. Мне чутьё подсказывает, что этого делать не надо.

– Вот что я скажу тебе, сынок, – сказал Небесный Свод. – Великий Манко не боялся рисковать, и ты не бойся.

– Великий Манко ещё и на цепи посидел как собака. Мне может тоже надо так посидеть, чтобы предку уподобиться? А ещё у него над женой надругались, а потом убили её. Тоже уподобиться?

– Послушай, Асеро, будешь оскорблять своего предка – можешь лишиться льяуту! – сказал Жёлтый Лист. – Я поставлю вопрос на переизбрание.

– Вечно тебе оскорбления мерещатся там, где их нет! – сказал Асеро. – Я просто боюсь за собственную честь.

Искристый Снег добавил:

– Послушайте, если вопрос в жене, то, думаю, что всё решаемо. Пусть Луна придёт сюда, и мы у неё напрямую спросим, согласна она или нет.

Прежде чем Асеро, удивлённым столь неожиданным разворотом, нашёл что ответить, Искристый Снег подошёл к двери и отдал соответствующее распоряжение. Сердце Асеро бешено колотилось. Искристый Снег всегда корректен. Однако если сейчас Жёлтый Лист вздумает распускать язык, то дело может обернуться чем угодно. С тоской Асеро взглянул на собратьев. Нет, они не понимали, каково это – когда смертельно испуганная жена начинает прежде срока рожать у тебя на глазах. Асеро как будто чувствовал глухую стену непонимания.

Кроме того, тот факт, что Жёлтый Лист осмеливается опять хамить, говорит о том, что тот не боится лишиться льяуту. Значит, рассчитывает на чью-то поддержку? Но на чью… Асеро не успел додумать эту мысль, так как в зал Заседаний вошла Луна. Было видно, что она крайне встревожена.

– Что у вас случилось? Не томите!

Жёлтый Лист начал:

– Твой супруг отказывается принимать у себя англичан якобы из-за тебя. Ты понимаешь, что из-за тебя могут сорваться важные переговоры?

Горный Ветер, быстро оценив ситуацию, сказал:

– Жёлтый Лист, а вот так давить – это уже хамство! Точно так же Уаскар на свою мать давил, чтобы она за него сестру замуж отдала.

Однако Жёлтый Лист не сдавался:

– Горный Ветер, не при твоей должности о хамстве говорить. Луна, ты понимаешь, что твои капризы могут стоить твоему супругу льяуту?

Искристый Снег сказал как можно мягче:

– Не стоит так сурово. Но если англичане не будут приняты в личных покоях Первого Инки в благожелательной обстановке, то под угрозой срыва очень важные переговоры.

– Если это так, – пробормотала побледневшая Луна, – то я согласна на всё. Готова принять господ англичан как любезная хозяйка.

– Ну, вот видишь, Асеро… – сказал Киноа.

– Вижу. Да, сегодня ваша взяла. Надавили. Полюбезничаю я уж с ними в личных покоях, деваться некуда. Только вот всё равно остаюсь при своём мнении, что в лучшем случае это будет пустая трата времени.

Луна подошла к Асеро и, ласково погладив его по щеке, прошептала:

– Милый, успокойся! Всё будет хорошо, ничего страшного не случится. Я в силах, я справлюсь. Не бойся за меня.

– Все свободны! – сказал Искристый Снег.

Асеро не сказал ничего. Слишком унизительным оказалось его поражение. К тому же он как-то почувствовал, что Жёлтый Лист решил содрать с него льяуту всерьёз. Неужели и в самом деле так боится, что у него родится наследник? Или ему крайне важно пустить англичан к нему в личные покои для каких-то своих целей? Ладно, что теперь гадать, всё равно придётся на сей раз покориться неизбежному….

Дэниэл Гольд и Джон Розенхилл были крайне довольны. Наконец-то они ступят в святую святых – личные покои Первого Инки. Англичане были наслышаны об этом самых фантастических вещей. Якобы у него там всё сделано из золота, а в фонтанах вместо воды течёт вино. Правда, когда они решили уточнить некоторые вещи у своего человека, он сказал, что лучше им самим поглядеть на всё своими глазами, его рассказам они всё равно не поверят. И, тем не менее, Дэниэл Гольд договорился с ним о тайной миссии. Впрочем, о последнем не знал даже Розенхилл, Дэниэл боялся, что тот разболтает.

Каково же было изумление англичан, когда Асеро ввёл их во внутренний сад… и не увидели нигде золота, да и вообще особенной роскоши. Асеро заметил на дереве небольшую ленточку и понял, что это значит. Они договорились с женой, что если она не будет успевать всё приготовить к назначенному часу, то сделает такой знак, чтобы он любой ценой заболтал гостей.

– Вот это, собственно, и есть внутренние покои.

– Неужели Государь так и живёт в саду? – удивился Дэниэл.

– Ну, в некотором смысле да. Во всяком случае, здесь я провожу большую часть времени, конечно, есть и помещения на случай дождя.

– Должно быть, нужно немало рабов, чтобы накачать сюда воды, – заметил Дэниэл, – ведь сама по себе она сюда не затечёт.

– Вам же уже много раз объясняли, что у нас нет рабов. И нет даже специальных работников, которые бы крутили колёса поливальных машин. У нас внизу расположен спортивный зал с хитрыми устройствами, на которых можно размять мускулы, и заодно они же накачивают в верхние цистерны воду. Ну а потом она распределяется. Часть на баню и прочие нужды, а часть прямо на сад. Кстати, хорошее правило – перед тем как отправиться в баню, как следует пропотеть на этих штуках.

– Я понимаю, что ты, государь, считаешься потомком бога, но ведь даже при этом твоих сил не может хватить на всё это.

– Ну, я же не один этим пользуюсь. Это может делать любой обитатель дворца, а воины после смены на карауле так и вообще должны разминаться.

– И ты, потомок бога, не брезгуешь касаться руками того, чего касается простолюдин?

– Ну а чему тут брезговать? Мой дед Манко сам таскал камни для крепости вместе с рабочими. К тому же наши простолюдины моются чаще, чем ваши короли.

– А можно полюбопытствовать, что там? – спросил Розенхилл и указал на дверь, ведшую к небольшому помещению, к которому были сверху проведены трубы, и располагался бак, покрытый чёрной краской.

– Там как раз и есть баня и отхожее место.

– Можно полюбопытствовать?

– Разумеется.

Розенхилл зашёл туда и сразу же всё осмотрел, однако остался разочарован – нигде не было ни куска золота. Хитрые устройства для слива нечистот были ему совершенно не интересны: в гостинице, где они расположились, устройства были примерно такие же.

– Скажи, а почему ты свою ванную золотом не украсил? Неужели ты так скуп?

– А зачем мне это? – пожал плечами первый Инка. – Нет, конечно, золото не ржавеет, но всё-таки его тратить на это в наших условиях не вполне умно. Наши предки не знали торговли с Европой, и потому могли тратить золото на украшения. А теперь есть смысл так украшать только общественные места. Тронный Зал или Галерею Даров украшать имеет смысл. А много ли человек увидят мою баню?

– А это в твои времена делали, или от предшественника досталось?

– В мои. Без нужды не хотел ничего трогать. Но раньше здесь внизу хранились бочки с порохом. Это было на тот случай, если дворец вдруг нужно будет срочно превратить в осаждённую крепость. Однако после одного случая решили, что это опасно. Бочки взорвались, и никто не знает почему. Конечно, иные подозревают тут заговор, но какой смысл взрывать дворец, когда в нём, по счастью, не было не только меня, но и моей семьи? Так что, скорее всего, несчастный случай. Ну а потом, всё равно надо было как-то отстроить, и решили попробовать сделать это иначе, чем было раньше. Хотя, откровенно говоря, мне больше нравится сад, чем тот лабиринт со множеством закоулков, что был тут раньше. Но у моих предшественников, предававшихся многожёнству, не было выбора – все они были вынуждены мириться именно с таким вариантом, чтобы их жёны и дети от разных жён могли уединиться друг от друга и поменьше ссорились. Ну а у меня жена одна, и семья дружная.

– Неужели одалиски между собой не ссорятся? – спросил Розенхилл.

– Какие одалиски?

– Наложницы.

– Ну нет у меня никаких наложниц. Раз уж вы попали сюда, то придётся мне признаться: я живу с одной женой, и не собираюсь это положение вещей менять.

– Откровенно говоря, мне это непонятно. Иметь возможность всё изукрасить золотом и завести кучу наложниц и не воспользоваться этим?

– А мне как раз не удивительно, – ответил Дэниэл, – вспомни, что испанский король Филипп Второй – тот ещё скряга. Иным властителям сама власть куда приятнее богатства.

– Вот оттого мы и не понимаем друг друга – с горечью сказал Асеро. – Власть, богатство, одалиски… В том и причина того, что торговля не идёт на лад. Мы стремимся закупить то, что будет нужно нашему народу, и продать то, что будет полезно вашему. А вы не стремитесь ни к плотинам, ни к другим полезным вещам. Все эти полезные механизмы не влекут вас так, как влечёт золото. Ведь, казалось бы, всё просто: у нас есть то, что наш народ готов предложить вашему народу. Если вам нужно что-то из этого – может идти речь об обмене. Если не нужно – ну что тогда тратить время и средства на бесполезную говорильню? Но вы это, похоже, понимаете не так. Если бы вы торговались с нами – мы бы это ещё поняли. Но вы обставляете обмен такими условиями, которые наши люди не могут выполнить, а потом жалуетесь, что мы не желаем их выполнять. Почему вы не можете принять как данность, что мы живём так-то и так-то, у нас такие-то законы, и действовать мы можем только в их рамках? Именно принять как данность?

Дэниэл что-то хотел ответить, но тут случилось неожиданное – младшие дочери Первого Инки, Ромашка и Фиалка, выбежали на садовую дорожку прямо перед гостями. Как будто вопреки словам Асеро о дружной семье они отчаянно ссорились. Ромашка что-то кричала на младшую сестру, та в слезах о чём-то молила и, стоя босиком, показывала на разорванный ремешок сандалии. Дочери Асеро редко ссорились между собой, но, когда такое случалось, помирить их мог только отец, ни старенькой бабушке, ни беременной жене такие вещи поручать было нельзя. А если не примирить девочек сейчас, то они своими воплями и визгами сорвут переговоры, да ещё на отца же и обидятся смертельно. Они-то считали, что «дома» отец принадлежит семье целиком и полностью, а тонкости политики они не поймут. Мысленно прокрутив в голове эти соображения, Асеро сказал гостям:

– Извините, господа! Я должен ненадолго вас покинуть, чтобы уладить раздор в семье. Обещаю вам, что я быстро. Вот тут фонтан, можно помыть руки. А вот там за углом аллеи стоит праздничный стол, за которым мы всё и обсудим. Всё это займёт не больше пачки коки, или пятнадцати минут, по-вашему. Но если я задержусь, то можете проходить к столу и без меня.

После чего он отвёл девочек в сторону, и сказал:

– Ну, что у вас такое случилось? Говорите, только быстро. Сначала ты, Ромашка.

– Фиалка порвала свои сандалии, обе пары, а теперь у меня вторые забрать хочет. А я не хочу ей давать, она их тоже порвёт.

Фиалка, в одной рук держа порванный сандалий, а другой размазывая слезы по лицу, со слезами говорила:

– А что я, нарочно, что ли? Я разве виновата, что они у меня так часто рвутся? Ромашка говорит, что раз так, я должна босиком ходить. Жадина она!

– Нет, я не жадина, а бережливая. Если бы ты сандалий не рвала, я бы тебе свои поносить дала.

Асеро сказал как можно более мягко и спокойно:

– Если бы сандалии не порвались, тебе бы, Ромашка, свои отдавать было бы не нужно. Ну, ты же взрослая, умная девочка, должна понимать, что Фиалка не нарочно, и что босиком ей ходить трудно. Так что давай, неси сюда свои сандалии.

Ромашка с неохотой подчинилась и пошла за сандалиями. Асеро остался наедине с младшей дочерью. В том, что у неё рвутся ремешки от сандалий, она, пожалуй, и в самом деле не виновата. Одежда и обувь переходили в семье от старших девочек к младшим, так что не удивительно, что самой младшей всё доставалось уже сильно изношенным. Маленькие дети растут быстро и носят всё недолго, так что у них мало что износиться успевает, но чем они становятся старше, тем дольше они всё носят. Да, надо бы хоть иногда и Фиалке заказывать новое. Но это можно сделать только раз в месяц, а сегодня вечером нужно будет просто починить Фиалкины сандалии. Обо всём этом Асеро думал, прижимая к себе самую младшую дочь и говоря:

– Не плачь, не стоит оно того… Ромашка больше не будет жадничать. Кроме того, я закажу тебе новые сандалии.

– Правда, папа? – сказала девочка, перестав плакать. – А почему ты мне раньше не заказывал? Почему я всё только донашиваю за сёстрами?

– Но ведь и Ромашка тоже донашивает.

– Да, это значит, что мы хуже Лилии, у которой всё новенькое.

– Ну, ей не за кем донашивать, за матерью разве что….

– Папа, но ведь ты мог бы всем нам заказывать новые платья и сандалии, а не заставлять нас ходить в обносках!

– Если бы я вам всем заказывал, то кто бы за вами донашивал? Всё пришлось бы выкидывать.

– Но, папа, мы могли бы это отдавать другим.

– Можно, конечно. Но если бы мы так делали, мы бы показали им, что они хуже нас. А это нехорошо.

– А разве они бы обиделись? Мы ведь дочери Первого Инки!

Асеро вздохнул:

– В том-то и дело, что, скорее всего – нет. Меня бы никто не осудил. Но я сам осудил бы себя за такой поступок. Я слишком хорошо помню, что многих правителей погубило зазнайство. Я должен помнить, что хоть я и потомок Солнца, но всего лишь человек…

– И потому мы должны ходить в лохмотьях? – спросила Фиалка, показывая на свой заштопанный рукав.

– Ну, разве это лохмотья? Это ты настоящих нищих в лохмотьях не видела! Платье вполне добротное, штопка сделана аккуратно.

– Ну, всё равно это обноски! И у меня ни одного нового платья нет!

– Хорошо, одно новое для праздников у тебя будет.

– Спасибо, папочка! – сказала Фиалка, чмокнув его в щёчку. Тем временем Ромашка принесла туфли, и босая Фиалка обулась. Асеро думал при этом, что, пожалуй, и в самом деле передержал дочь в чёрном теле, но, с другой стороны, вот у Лилии всё новое – но ей хочется европейского. И даже если бы в Тавантисуйю стали бы шить платья точь-в-точь как в Европе, ей бы всё равно потребовалось бы европейское, нет предела девичьим капризам.

Вернувшись к своим гостям, Асеро их на месте не обнаружил. Оглядевшись получше, Асеро увидел, что Дэниэл, чуть наклонив голову, стоит за кустом, и оттуда слышно подозрительное журчание…

– Дэниэл, как так можно! Я же показывал тебе, где уборная.

– Да как будто с твоих цветочков убудет, если я их полью.

– С цветочков, может, и не убудет, но ведь тут же живёт моя семья! Ты же только что видел моих дочерей! Моя жена уже на стол накрывает. Кстати, а где Розенхилл. Боюсь, как бы он мою мать не испугал.

– Да чего ты за мать переживаешь?

– А ты представляешь, что будет с моей матерью, почтенной пожилой сеньорой, если она вдруг наткнётся на кого-нибудь из вас в таком виде? Её удар хватить может.

– Ну, в Европе всем известно, что твоя мать была сослана своим отцом за развратное поведение. Так что она мужеских статей за свою жизнь видела немало. Так что она лишь вспомнит молодость.

– Клевета! Моя мать – добродетельная женщина.

– Добродетельных принцесс не выдают замуж за сапожников!

– А её и не выдавали – сама пошла. Но мой отец хоть и был сапожником, но он никогда не позволял себе ссать под кустами у всех на виду. После этого вы ещё нас дикарями называть смеете!

– Ну что ты кипятишься. Видишь, я уже всё закончил. Да, что ты там насчёт стола говорил?

– Сначала следует помыть руки, – сказала Асеро, демонстративно подойдя к фонтану и ополаскивая кисти струёй воды, – или английские дикари брезгуют обычными правилами чистоплотности?

– Розенхилл всё равно не мыл. Значит, ты живёшь тут как добродетельный бюргер? Одна жена, от неё никуда… К матери почтителен, детей воспитываешь…

– Допустим. А что тут такого? Или раз я Первый Инка, то я должен детей есть?

– Ну, есть – это, положим, и в самом деле ерунда. Но не верю я добродетели бюргеров, каждый такой добродетельный тайком от жены в бордель шастает, а та ему в это время рога с первым встречным наставляет. Я понимаю, что официально ты не заводишь дополнительных жён только потому, что не хочешь портить отношения с Инти, но не может быть, чтобы ты и тайком ничего себе не позволял.

– Возможно, причина в насильственных браках, – пожал плечами Асеро, – за меня жена по доброй воле пошла.

– Да нет, природа у женщин шлюшеская, изменяют лишь бы мужу насолить. Готов поспорить на что угодно, что твоя жена уже флиртует сейчас с Розенхиллом.

Асеро не успел ничего ответить, так как в этот момент раздался звон разбиваемой посуды и испуганный женский крик. Молнией Асеро метнулся к столу и увидел, что посуда на нём разбита, а Розенхилл обхватил Луну сзади, одной рукой щупает грудь, а другую засунул куда-то под юбку.

– А ну не смей, отпусти немедленно, – вскричал Асеро, на ходу соображая, как ударить так, чтобы Луна не пострадала.

– Пожалуйста, – сказал Розенхилл, отпуская, – подумаешь, служанку полапал.

Луна вытирала слёзы:

– Какой позор! – пробормотала она. – Я ничего не подозревала, расставляла тарелки, а этот ухватил сзади, полез под юбку… Я тарелки уронила от испуга, расколотила всё…

– К Супаю тарелки! Ты сама-то в порядке?

– Да что ей сделается, – беспечно ответил Розенхилл, – ну пощупал я ей между бёдер, помял грудку…

– Я не знаю, – сказала Луна, щупая живот, – живот как каменный стал…

Кажется, эти слова ужаснули Асеро ещё больше чем то, что произошло до этого. Быстро подхватив жену, он понёс её прочь в спальню, а гостям крикнул:

– Убирайтесь отсюда вы оба! А не то стражу позову!

– Пошли, – сказал Дэниэл, – надо же было так опростоволоситься.

– Да что он, в самом деле, какой-то чокнутый… Из-за какой-то служанки… Ну, пусть она даже его наложница.

– Это – его законная жена, – ответил Дэниэл, – и если у неё по твоей милости случится выкидыш, то нас могут выслать из страны. Наследник – дело государственной важности. Хотя, конечно, нам бы этот выкидыш был бы кстати, но чтобы мы были формально не при чём. Я ей сам собирался подлить абортивное… А теперь попробуй это сделать! Больше нас к ней и на выстрел не подпустят.

– Послушай, если она сама королева, то чего она тогда сама на стол накрывает?

– А я почём знаю?! В Тумбесе ведь тоже накрывала супруга губернатора. Наверное, положено у них так, если уважить гостей хотят.

Асеро тем временем положил жену в спальне и сказал:

– Успокойся, постарайся расслабиться. Живот по-прежнему каменный?

– Не знаю, чуть полегче.

– Давай я лекаря позову.

– А как же твои переговоры?

– Плевать теперь на переговоры. Хоть бы эти твари мне что угодно предлагали – не нужно уже.

– Тебе не нужно, но другим нужно.

– Знаешь, у меня такое чувство, что они не очень-то хотели договариваться. Вели себя они довольно нагло с самого начала. Как будто на скандал нарывались. Ладно, хватит о них. Давай я лекаря позову.

– Ладно, зови, куда уж деваться…

Выйдя, Асеро ещё подумал о том, что надо бы Розенхилла арестовать, но было неясно с какой формулировкой это делать. Приказ об аресте – документ официальный, и как-то неловко в нём подробно описывать то, что случилось. А если ограничиться общими фразами, то тогда такой документ можно с лёгкостью повернуть потом и против самого Асеро – арестовал, мол, ни за что. И вдруг он увидел, что навстречу ему спешит Кондор:

– Я с важным известием, Государь. На выходе мы задержали англичан и не знаем, что дальше с ними делать?

– По чьему приказу задержали?

– Без приказа. Но раз они так спешно покинули твои покои, значит, тут произошло неладное, ну и решили их на выходе обыскать…

– И что нашли?

– У одного ничего, а у другого, Розовый Холм его, кажется, звать, нашли в кармане серебряную ложку с дворцовой гравировкой. То есть он банальный вор. Вот не знаю, что делать со вторым.

– Наверное, лучше отпустить, но установив слежку. Но с этим – к людям Горного Ветра. И дворцового лекаря позови, моей жене плохо.

Начальник охраны подчинился, а Асеро стал собирать осколки от тарелок, разбросанные по столу. Чем быстрее исчезнут остатки от неудавшегося пиршества, тем лучше.

Дворцовый лекарь, выслушав всю историю, сказал, что раз ничего до сих пор не произошло и живот перестал быть как камень, то в дальнейшем опасаться нечего. Однако посоветовал в ближайшее время поехать отдохнуть на природу. Асеро согласился, но сначала должен был состояться разбор этого случая.

Когда Асеро разбирал с дочерьми остатки несостоявшегося пиршества и заодно подсчитывал, что ещё кроме обуви надо будет заказать на складе, к нему пришёл Искристый Снег:

– Послушай, что теперь делать со всем этим? Переговоры провалены, назрел дипломатический скандал…

– Да разве я виноват, что эти свиньи вести себя не умеют? Посади свинью за стол, она и ноги на стол… Розенхилл у меня не просто ложку украл, а мою жену чуть не изнасиловал. Ну как такое хладнокровно терпеть?

– Да как так?

– Она накрывала на стол, он подкрался сзади, схватил и начал домогаться. Если бы ему не помешали, он бы сделал куда больше… Понимаешь, я всё-таки живой человек, я не могу вести себя как ни в чём не бывало, когда покушаются на мою честь. Даже не как правитель, а как человек не могу. А они меня, в общем-то, даже по-человечески не уважают, и только моего статуса правителя боятся. А я теперь тоже боюсь.

– Боишься? Чего?

– Боюсь, что с женой теперь будет плохо, у неё и так едва выкидыш не случился.

– Ну что тут особенного, не удержался Розенхилл при виде женщины. Это, конечно, скверное дело, и негодяя я не оправдываю, но это не так опасно, как ты думаешь. Да, европейцы не видят ничего дурного в совращении служанок и даже жён своих деловых партнёров. Мол, ради бизнеса и руки компаньона под юбкой жены можно потерпеть.

– Кто видит в жене только собственность, тот, может, и терпит. А для меня жена – это близкий и родной человек. А ей по милости какого-то подонка теперь стыдно, больно и плохо.

– Но они-то на это так не смотрят, – сказал Знаток Законов, – в том смысле, что у них не было цели сделать ей стыдно и больно.

– Об их целях я только гадать теперь могу. Может, меня просто хотели проверить, насколько я готов прогнуться? Плюну ли я на собственную честь или нет? Но если им просто торговля без такого прогибания не нужна – стоит ли иметь с ними дело? Ведь они даже свои предложения не озвучили.

– Такой вопрос решаем не я и не ты, а все носящие льяуту.

– Да понятно, что решаем не мы – но скажи мне, что думаешь ты?

– Всё зависит от их мотивов, которые будут выяснены в ходе суда. Пока я этих мотивов не знаю, то судить не берусь.

– Наивный ты человек. Ведь они не тавантисуйцы, искреннего раскаяния ждать не приходится, ну изложат они кучу дурацких оправданий… А между собой будут хихикать, какого человека опозорили. Небось и шли поскандалить и опозорить. Я думаю, потому Розенхилл потому ложку-то и стырил – на память о своём подвиге. В этом доме, он, мол, опозорил женщину. Думаю, что у него целая коллекция таких ложечек должна быть. Так что выпороть Розенхилла публично на площади и обоих выслать из страны. Потом уже по обстановке…

– Но ведь это значит – обречь страну на изоляцию…

– И пусть. Всё равно за время переговоров мы не добились ничего толкового. Какой ты можешь назвать положительный результат? Ну, продали им несколько прессов. А про жемчуг, хлопок и прочее лишь разговоры. Будь им оно надо – давно бы договорились.

– Войны нет – вот уже и результат.

– Не думаю, что она и без англичан началась бы. Идея, что они в сговоре с Испанией, пока ничем фактически не подкреплена.

– Допустим даже так. Но как только в Европе узнают, что мы рассорились с англичанами, их союз с испанцами вполне может состояться.

– Не думаю, что это так сильно повлияет. Все говорят – война, война. Да не будет её до тех пор, пока нас не считают трусами. А считать начнут разве что тогда, когда мы унижения станем терпеть безропотно. Вдумайся, ведь глупость же получается. Почему любой крестьянин может требовать в такой ситуации публичной порки и изгнания обидчика, а я – нет?

– Потому что, когда такое случается с крестьянином, не будет проблем у всего государства, а тут могут быть.

– А разве оскорбление государя не означает проблем для государства?

– Мне всегда в детстве говорили – уступит тот, кто умнее.

– Это правило в политике способно привести к катастрофе. Кабы наши предки ему следовали – Тавантисуйю бы умерла, не родившись.

Ночью Асеро лежал в кровати и не мог уснуть после пережитого днём. В обычное время он в такой ситуации стал бы потихоньку делать намёки своей жене, но сейчас он даже и думать себе запретил о таком. Луна не выкинула, и это уже счастье. Нельзя больше искушать судьбу.

Луна повернулась и посмотрела на него:

– Не спишь? – спросила она.

– Не получается. У тебя ничего не болит?

– Нет. Я думаю. Ведь сбылось же страшное предсказание! Пришёл белый человек, и я теперь опозорена!

– Конечно, случившееся скверно, но не так скверно, как могло бы быть. Надеюсь, что гнусные подробности не покинут пределов дворца.

– Асеро, ведь теперь носящие льяуту могут потребовать от тебя развода со мной после всего случившегося!

– Ах я болван! – сказал Асеро, хлопнув себя по лбу. – А ведь мне и в голову не могло прийти, что всё это безобразие может быть устроено с такой целью. Ведь я был уверен, что Розенхилл сделал это по собственному почину. А сели его и в самом деле Жёлтый Лист надоумил? Ведь он тут формально не при чём, в лучшем случае выигрывает, в худшем – остаётся при своих…

– Асеро, умоляю тебя… даже если ты разведёшься, если они заставят… позволь мне хоть иногда видеть тебя!

– Да что ты говоришь глупости! Развода не будет. Я лучше сброшу с себя льяуту, чем предам тебя.

– Но ведь если ты откажешься от льяуту, то… что тогда будет?

– Будет переизбрание носящих льяуту. Надеюсь, что при этом не изберут Жёлтого Листа. Только вот такого переизбрания Жёлтый Лист не хочет, так что до этого не дойдёт.

– Асеро, ты сам соображаешь, что говоришь! Ну не изберут Жёлтого Листа, так и тебе льяуту не вручат. А без льяуту как ты…

– Ну, во-первых, если ему не вручат, то это не значит, что меня не переизберут. Народ меня любит, и думаю, моё правление продлит. А не продлит… я ещё сапожное дело не забыл, так что прокормлю тебя с дочерьми, – на последних словах Асеро усмехнулся. – Ну, будем жить как-то, даже в самом худшем случае, не казнят же меня и в тюрьму не посадят.

– А если посадят?

– Меня заменить некем. Допустим, этот момент англичанам на руку, а остальным?

– Ну, посадят на престол какого-нибудь Киноа, а он всё сдаст из прекраснодушной глупости. Он хороший человек, но именно в силу своей хорошести многого просто понять не способен.

– Киноа им не подойдёт тем, что в тюрьму меня не бросит. Ладно, спи, завтра разберёмся. Льяуту с меня пока ещё не снимают. Твоя задача – набраться сил и вырастить наследника. А всё остальное я как-нибудь разрулю.

Луна заснула, а Асеро продолжил думать. Одно время, более пяти лет назад, у него была мысль сделать своим преемником Горного Ветра. В общем-то, он во многом подходил – потомок Манко по мужской линии, да и по женской тоже хорошего происхождения, образован, но только с одним брачком: его мать вышла замуж за его отца после пренеприятнейшей истории, в которой пострадала её честь. Хотя вроде ни у кого не вызывало сомнений, что Горный Ветер и в самом деле сын Инти, родился он где-то через год после свадьбы, но слухи об обратном стали тогда активно ходить по столице… А стоило Асеро отказаться от этой идеи (отговорил сам Инти, сказав, что лучше его сыну стать его преемником), так и смолкли. Неужели Жёлтый Лист уже тогда… Хотя вряд ли, он тогда был просто одним из глашатаев и ничем особенно не выделялся. А потом случилась нехорошая история с Едким Перцем, и многие оказались с ним повязаны… Редакция газеты тогда ополовинилась, и волей-неволей пришлось выбирать Главным Глашатаем Жёлтого Листа, как лучшего из худших. Ну и под такое дело ему пришлось вручить льяуту – Главный Глашатай должен носить льяуту. В общем-то, свою мерзкую сущность он тогда ещё не раскрыл. Одна из причин, по которой носящие льяуту не любили перестановки с поста на пост, заключалась как раз в том, что заранее предугадать, кто как себя поведёт на более высоком месте, бывает почти невозможно. Ведь вражда Жёлтого Листа и Асеро началась с тех пор, новоиспечённый льяутоносец стал пытаться навязать Первому Инке свою дочь – но Асеро отказался. Ну а если бы Асеро бы не столь верен жене и согласился бы? Тогда бы между ними были бы совсем иные отношения… А если бы Луна бы вдруг умерла или стала бесплодной, и Асеро был бы вынужден взять вторую жену? Конечно, и в этом случае он бы отнекивался от дочери Жёлтого Листа, но всё равно выбор у него был бы невелик. У Асеро сжимались кулаки от досады – эти мерзкие типы ради своих грязных целей подняли руку на его ещё не рождённое дитя!

Когда прозвенел колокол, обозначающий время подъёма, Луна на следующее утро от этого звука не проснулась, а только сонно пробормотала что-то во сне. Асеро решил её не будить – пусть спит, если так измучилась.

Мать уже готовила завтрак. Судя по всему, она встала ещё до подъёма:

– Слушай, скажи мне всё-таки, что у вас там произошло?

– Да ничего особенного. Англичанин так напугал Луну, что у бедняжки чуть выкидыш не случился. Ну и переговоры сорваны. Я говорил, что не надо мне их сюда, однако носящие льяуту настояли, и вот результат… Только бы всё благополучно завершилось.

Не успел Асеро дозавтракать, как к нему явился Горный Ветер. Он был бледен, и видно, что ночь провёл без сна, на коке.

– Государь, мне нужно поговорить с тобой до того, как носящие льяуту соберутся вместе.

– Хорошо. Луна нужна, или её лучше не будить прежде времени?

– Не надо, пусть спит. Я не сомневаюсь в её невиновности.

Мать Асеро уже тактично ушла, оставив их обсуждать государственные дела.

– Ну как Дэниэл после вчерашнего?

– За ним следили, но ничего подозрительного не обнаружили. Мой человек подслушал только его разговор с племянником, где тот костерил Розенхилла на чём свет стоит. «Раз нельзя тут лапать женщин, то значит нельзя, а он выучить не может». Более ничего интересного.

– Ладно, чую, что ты не за этим прошёл. Выкладывай.

– Есть у меня одна гипотеза касательно вчерашнего. Итак, я всю ночь внимательно просматривал донесения моих людей, следивших за ними, но не нашёл этому прямых подтверждений. Короче, кажется мне, что Розенхилл не просто так руки распустил, а заранее собирался твоей супруге выкидыш устроить. А выгода от этого непосредственно у Жёлтого Листа, кто метит на твоё место. Но прямых связей между ним и англичанами не обнаружено. И если эту тему поднять, то скорее станут обвинять Наимудрейшего, говоря, что у него были с ними связи по книжному обмену через амаута. А я уверен, что Наимудрейший тут чист.

– Насчёт Жёлтого Листа у меня вчера возникла та же самая мысль. Скажи, насколько легко ускользнуть от твоей слежки?

– Это вполне возможно. Ну, во-первых, у нас не хватает людей, понимающих по-английски, так что часть времени следят те, кто разговоры англичан между собой понять не могут. Так что это упущение, но не самое сильное – с тавантисуйцами англичане по-любому должны использовать испанский или кечуа. Следят относительно плотно, непрофессионал не скроется, но профессионал, вероятно, может. А тот же Дэниэл, скорее всего, профессионал. Впрочем, это ещё не самое страшное. Хуже, что я до сих пор не вычислил среди своих людей изменников. Тогда они могут делать всё что угодно на глазах у изменников, и в отчёте это не отразится. А изменников должно быть много. И перешли они на сторону врага куда раньше, чем англичане прибыли. У меня вроде бы большой опыт, но вот конкретно выявление измены среди своих – тут в моём опыте пробел. Вот, может быть, и паникую зазря. Тяжело мне без отца. А ведь я до сих пор точно не знаю, кто его травил!

– Всё-таки одного не пойму, всё это не так уж ново, почему ты так бледен именно сегодня?

– Я понял, что раньше неверно представлял себе суть опасности. Я боялся, что меня или тебя убьют. И делал всё, чтобы этого не случилось. Но у них была другая цель – скомпрометировать тебя и убрать руками инков! Потому что любой другой, имеющий шансы на переизбрание, для них более приемлем.

– Однако они даже не озвучили мне своих предложений. Или… они и не собирались?

– Да нет, собирались, скорее всего. Только догадывались, что ты на их предложения не согласишься. Я вот думаю – может, у них и нет даже видов на кого-то конкретного, любой, лишь бы не ты и не я… Так им, получается, связи и не нужны.

– Скажи, а в Тумбесе нашли изменников?

– Нашли, – мертвенным голосом ответил Горный Ветер. – Ну вот когда человек с гнильцой, а ничего на него найти не можешь, то потом, когда наконец обретаешь доказательства, что он негодяй, то вздыхаешь как-то с облегчением. Но когда такой фортель выкидывают люди, от которых до того не ожидал ничего плохого… Это больно. Одна надежда, что тут какая-то ошибка… Но изобличил их Цветущий Кактус, за ним перепроверял Ворон, так что всё должно быть чисто. Впрочем, при случае буду доразбираться.

– Значит, их не казнят сразу?

– А у меня же есть право повременить с выполнением приговора.

– Ты переживаешь из-за них больше, чем из-за родного брата?

– А что брат, балбес был, балбесом и остался. А кое-кто из этих людей в своё время мне жизнь спас.

– Понимаю. С тем, кто спас тебе жизнь, потом всегда особые отношения… Но я не понимаю, какой смысл было спасать тебя там, чтобы потом погубить здесь?

– И какой смысл воевать с англичанами там, чтобы предать здесь? Но люди меняются, увы. Правда, я представить себе не могу, что должно с человеком случиться, чтобы он так изменился. Ну, понимаю, изменить под пытками, но когда дома, на относительно спокойной работе…

– Совсем-совсем неясно, что может быть причиной?

– Только одна зацепка – они работали с адаптацией бывших рабов. Может, это как-то повлияло… Но не пойму как. Хотя… есть одна мысль. Видишь ли, мы исходим из того, что люди по природе примерно одинаковы, и то, что англичане называют расовой принадлежностью, само по себе не важно. Разумное государственное устройство можно сделать у любого народа, но наша практика этого не подтверждает. Гораздо ближе кажется идея англичан, что разные расы задают разные способности и поведение… Может, это повлияло.

– То есть они могли решить, что англичане более правы, чем мы?

– Возможно.

– Как твой отец, сможет вернуться к работе?

– Полноценно – вряд ли. Мне придётся возглавлять наше ведомство до конца моих дней. Хотя, конечно, к делам он вернуться планирует. Он уже стал вставать с постели, может немного ходить и пишет временами. С потерей жён он уже смирился, даже шутит, что ему быть вдовцом к лицу. Хотя ему очень одиноко там, жаль, что вы приехать не можете.

– А почему нет? Если лекарь позволит, то и поедем. Конечно, если куда-то в другое место не придётся ехать.

– Знаешь, я думал о том, что мне делать в таком случае. Если они осуществят переворот, то я не буду служить узурпаторам, прикрываясь верностью отечеству. Я сам сниму с себя льяуту. Жена меня поймёт.

– Ты подозреваешь, что Жёлтый Лист…

– Если он в сговоре с Золотым Слитком, то он может. Я подозреваю вот что – именно Золотой Слиток хотел тебя подставить.

– Но зачем?

– Вполне может быть, что ему нужен Первый Инка, более готовый торговать. А с тобой это не столь надёжно.

Когда Асеро вошёл в Зал Совещаний носящих льяуту, то он почти сразу понял, что ни о каком перевороте речь не идёт. На него смотрели с сочувствием.

– Ты уж прости нас, – сказал ему Киноа, когда Асеро сел рядом с ним, – никто не думал, что оно так обернётся. Как у тебя жена себя чувствует? Лучше, чем вчера?

– Вроде лучше. Самого страшного не случилось. Хотя моя мать говорит, что это может и в течение нескольких дней случиться. Так что пока тревога не улеглась.

– Прости меня, Асеро, – сказал Золотой Слиток, – в общем, про тебя слухи ходили, что ты насчёт беременности жены всё наврал, а она вату на животе подшивать стала. Мол, чтобы от тебя с дополнительным браком отстали. И я… я верил в это, оттого и давил. А если бы знал, не стал бы давить. У меня ведь тоже несколько лет назад был случай – Звезда забеременела, а потом выкидыш, и я узнал, что это мальчик… – Золотой Слиток даже всхлипнул, произнося эти слова. – А потом она бесплодной стала. Потом пошли ссоры… Я после того так и разъелся, надо же горе заесть. И на тренировки рукой махнул, чего уж, если с сыном играть не придётся. Теперь я вторую жену завёл, но и она, похоже, бесплодна. Так и умру без потомства, отцом одних только дочерей… Да ещё и Золотая Нить меня подставила. Приняла от англичанина в подарок шкатулку, не поняв, что тот на неё виды имеет. А тут меня можно хоть во взятке обвинить за такое!

– Ну да ладно, ты с Золотой Нитью только полгода прожил, – сказал Киноа, – может, она ещё и родит тебе сына. А вот у Асеро ситуация несколько иная. Будет у него сын или нет – далеко не его личное дело. А я ведь тоже его в обмане подозревал.

– Ты?! – спросил Асеро.

– Ну, точнее, мне сказали, я и поверил. Как-то не подумал, что тут может быть вранье.

– А кто сказал?

– Кто из моих жён где-то слышал. Даже не помню, которая именно. Теперь уже концов не найдёшь

Асеро сказал примирительно:

– Ладно, ребята, нужно решить, кто будет председательствовать на суде. Сами понимаете, я не могу.

– Могу взять эту роль на себя, если остальные согласятся, – сказал Киноа. – Твоя жена сможет прийти, когда за ней пошлют?

– Надеюсь.

Тем временем все уже собрались, и пора было начинать. Подув в рожок, обозначающий начало, Асеро сказал:

– Братья мои, все вы, наверное, уже слышали, что великое горе постигло меня. Моей чести было нанесено жестокое оскорбление от англичан. Я требую от вас теперь справедливого суда, а поскольку сам себе судьёй быть не могу, то пусть за меня суд ведёт Киноа. Вы согласны на это?

Принято единогласно.

Киноа взял рожок и сказал:

– Прежде всего, хотелось бы услышать подробности самого дела от пострадавшего. Асеро, расскажи нам, что случилось.

– Братья мои, как вы мне велели, я провёл гостей к себе в сад, и мы недолго поговорили в саду, но в этот момент мои дочери поссорились между собой, и я вынужден был отвлечься. Когда я вернулся к гостям, я увидел, что Розенхилл куда-то смылся, а Дэниэл… – Асеро покраснел, –- извините, он мочился под кустом, хотя прекрасно знал, где у нас отхожее место и что мочиться где ни попадя у нас не принято. Ну, я ему сделал несколько замечаний, на которые он ответил, не утруждая себя вежливостью. В общем, я понял, что он меня лично не очень уважает. И вне блеска тронного зала я для него лишь один из тавантисуйцев, а любой, абсолютно любой тавантисуец в их глазах заведомо ниже белого человека. Теперь я понимаю, почему они не хотели вести переговоры в тронном зале – им не хотелось чувствовать себя ниже тех, кого они считают низшими.

– Скажи, ты думаешь, что они изначально нарывались на скандал? – спросил Горный Снег.

– Насчёт Дэниэла – не знаю. Может да, а может и нет, просто само это глубинное неуважение лезет изо всех щелей, – ответил Асеро.

– Как бы оно не раздражало, само по себе оно не преступление, – ответил Знаток Законов, – а для иностранцев оно не может быть даже причиной общественного осуждения.

– Не в этом дело. Просто как при таких условиях сотрудничать?

– Ладно, Асеро, продолжай.

– Мы с Дэниэлом Гольдом пошли по направлению к столу, вдруг раздался крик и грохот от разбиваемой посуды. Я увидел, что Розенхилл схватил мою жену сзади, а она испугалась и выронила тарелки. Я крикнул, чтобы тот отпустил её. Он послушался. Но Луна пожаловалась, что живот у неё каменный. Я унёс её в спальню, а сам выпроводил злосчастных гостей. Но при выходе у Розенхилла обнаружилась ложечка в кармане, которую он утащил со стола. Это – знак, что он обесчестил хозяина дома. Не столь же он мелочен, чтобы просто так ложки воровать! Оскорбления своей чести я потерпеть не могу. Так что нужно выслать англичан из страны.

– Вопрос в том, всех англичан или только Розенхилла? – спросил Киноа, – ведь Бертран и так собирается уплыть со следующим кораблём, а Дэниэл вроде так уж сильно границ не переходил. Хотя мочиться в саду и некрасиво.

– Вопрос ещё вот в чём, – сказал Золотой Слиток, – если мы вышлем Розенхилла, будет ли возможность торговать с Дэниэлом дальше?

– Это вопрос лучше задать самому Дэниэлу, – сказал Горный Ветер, – но скорее да, чем нет. Вот в чём дело: если мы сейчас не дадим англичанам окорот, они окончательно обнаглеют, и последствия могут быть самыми серьёзными. Один мой человек как-то разговорился с Дэниэлом и спросил, что тот считает самым дурным и ужасным. Тот охотно ответил, что весьма дурными вещами являются случаи, когда проститутка выходит замуж, когда госпожой становится служанка, когда глупый и недостойный ест хлеб, однако самым ужасным является случай, когда бывший слуга, по сути, бывший раб, становится царём. От первых трёх можно ещё как-то огородиться, но четвёртый всю страну развалит и превратит в ад. И ещё говорил, что у нас всё так наперекосяк, недостойные едят хлеб, а потерявшие свою честь женщины выходят замуж потому, что правит нами человек низкого происхождения…

– И без этих пояснений было ясно, что Дэниэл намекает на мою персону, – сказал Асеро, – и сам ход мыслей тут нелогичен. Чем плоха вышедшая замуж проститутка? Тем, что она возможно заразна, возможно, бесплодна и, возможно, привычна к развратной жизни. Но ведь то же самое можно сказать про мужчину, посещающего борделей. Но брак такого мужчины у них – дело обычное, даже трудно найти случай, чтобы мужчина женился девственником.

– Ну, не совсем в этом, – сказал Горный Ветер, – у них это просто злостное нарушение установленного свыше порядка. Это ведь вольный пересказ цитаты из их любимого Священного Писания. А согласно этому Писанию, мы, язычники, вообще в земле мёртвые лежать должны.

– Заметь, Дэниэл этого не говорил, – вставил Знаток Законов.

– Этого, конечно, нет, он не настолько глуп, чтобы так подставляться. Однако трудно отрицать, что у англичан есть некое представление о богом установленном порядке, в котором мы занимаем весьма низкое место. И если мы не покажем, что ставить нас так низко безнаказанно нельзя, это может для нас плохо кончиться.

– А я думаю, что нужно допросить Луну, – сказал Жёлтый Лист. – Как хотите, но я не могу представить чтобы взрослая женщина позволила себя лапать чужому мужчине.

– Ты на что намекаешь?! – спросила Асеро, – что она специально…

– Возможно. В конце концов, молодая женщина, столько лет прожившая взаперти, и не на такое способна.

– Ага, а потом специально позвала меня своим криком?! Я знаю свою жену хорошо – кокетничать с первым встречным она не будет.

– Пойми меня правильно, я не оправдываю Розенхилла, – сказал Жёлтый Лист, – но ведь наверняка было что-то такое, после чего он себе разрешил её полапать. Может, достаточно невинное в её глазах, но… было!

– А может, допросим на этот счёт самого Розенхилла? – сказал Киноа, – Пусть его введут.

Розенхилл выглядел после ночи в тюрьме взъерошенным и каким-то жалким. Когда ему было велено изложить суть дела, он кое-как начал:

– Вхожу, вижу – женщина на стол накрывает. Красивая… Ну и решил я над ней подшутить. Конечно, я понимал, что она испугается поначалу, зато если потом увидит, какой красивый парень её обнимает, обрадуется. Ведь я мужчина хоть куда, у вас таких с белой кожей и светлыми волосами нет вообще. А она насмерть перепугалась, тарелки разбила, разоралась так, словно её режут… Ну, думаю, уволят из дворца такую дуру за разбитые тарелки. Впрочем, не жалко, дворцовая служанка должна правильно реагировать на то, когда её ласкают, стыдно не уметь при этом тарелки удержать.

– Молчал бы уж по поводу «стыдно», – сказал Киноа, – но ведь потом ты не мог не понять, что ошибся, и что служанка вовсе не служанка.

– Тогда я в ужас пришёл и поскорее предпочёл уйти. Конечно, теперь я понимаю, что должен был извиниться… Но государь был так разгневан, что всё равно не стал бы выслушивать мои извинения.

– Однако у тебя в кармане при выходе нашли серебряную ложечку. Если ты и в самом деле был в ужасе, у тебя едва ли были бы мысли усугублять свою вину воровством.

– Я не знаю, откуда она у меня взялась. Может, я сам нечаянно… может, Дэниэл подложил… Не знаю.

– Ты подозреваешь Дэниэла в такой каверзе? Но зачем ему это?

– Не знаю… может, ему надо, чтобы весь гнев ваших милостей на мою бедную голову упал, чтобы он сам тут один торговал.

– Хм… – сказал Киноа, – однако предугадать обыск на выходе никто из вас не мог.

Потом взял перо и написал записку, адресуясь к Горному Ветру: «Были ли замечены противоречия между англичанами до этого?». Через минуту пришёл ответ: «Ничего специально замечено не было, однако исключать нельзя. Все эти купцы за прибыль друг другу глотку перегрызть готовы». Розенхилл тем временем встал на колени и сказал:

– Поймите меня правильно, милостивые господа, я не удержался при виде красивой женщины… Ведь вы – мужчины и я мужчина! Я же не знал, что это сама королева, и потому… поступил естественно. Простите меня, умоляю. Теперь я уже больше не повторю своей ошибки.

– Я что-то не понял, – сказал Киноа, обращаясь к Горному Ветру, – у них что, так обращаться с женщинами… для мужчин не возбраняется?

– По сути да, – ответил тот, – у них это считается простительным.

– Но ведь он же должен был различать, что можно у нас, а что у них, – сказал Асеро, – ведь он у нас сколько месяцев провёл! А я лично его предупреждал, что к нашим женщинам приставать нельзя. Кстати, а похожих эпизодов с прислугой в гостинице не было?

– Там всех заранее заменили на мужчин, – ответил Горный Ветер, – во избежание неприятностей.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Жёлтый Лист, – ты ведь этого бывшего раба… Слоновый Бивень его зовут, кажется, за похожее преступление пощадил. А отчего Розенхиллу простить того же самого не можешь? Только потому, что речь о твоей семье идёт?

Асеро очень хотелось вместо ответа на этот вопрос треснуть Жёлтого Листа чем-нибудь тяжёленьким, но увы… нельзя. И говорить в таком состоянии лучше не надо. По счастью, слово взял Знаток Законов, и он ответил:

– В данном случае сравнение не вполне правомерно. Во-первых, Слоновий Бивень избавлен от смертной казни, но не от каторги. Во-вторых, вопрос был решён голосованием народа, что вполне допускается в спорных случаях. И Асеро не мог знать заранее, каков будет результат голосования. А в-третьих, тут важен вот какой момент: Слоновий Бивень не вполне осознавал, что совершает преступление, и это связано с недостаточностью его воспитания. Он вырос среди дикарей. Однако можем ли мы сказать о подобном в данном случае? Допустим, он действительно принял Луну за служанку. Однако его же предупреждали, что и со служанками так обращаться нельзя. То есть о нарушении закона он не знать не мог.

– Но ведь и Слоновому Бивню говорили, что нельзя трогать девушек до свадьбы. Он просто не воспринял это всерьёз. Так и тут то же самое.

– Вот что я скажу, – взял слово Горный Ветер, – к бывшему рабу и к англичанину действительно нужен разный подход. Слоновий Бивень – дикарь и вырос среди народа с дурными обычаями. Однако ещё есть шанс перевоспитать его, так как он хотя бы способен признать, что был неправ. А эти господа считают себя высшей расой, но при этом просто не считают нужным контролировать свои руки, языки и прочие части тела.

– То есть они себя зазря высшей расой считают, раз контролировать себя не способны? – переспросил Киноа.

– Нет, в том-то и дело, что способны. В присутствии королевы или просто знатной дамы своей расы Розенхилл бы так себя не вёл. Они перед персоной королевской крови даже сесть не могут, не то что мочиться и прочее… Ну не считают они нужным обращаться со служанками уважительно.

– А что такого в самом деле? – спросил Розенхилл. – Ну с чего к служанкам относиться уважительно? Почему их полапать нельзя?

– Но вас же предупреждали, что приставать к нашим женщинам запрещено! – сказал Киноа.

– Ну, так ведь то к женщинам, а о служанках речи не было.

– А что же служанки, мужчины что ли? – изумлённо спросил Киноа.

– Нет, они, конечно, женского полу, но это не такие женщины, у которых надо беречь честь. Это ведь не добродетельные жёны и матери.

– То есть как… почему? – окончательно опешил Киноа. – Что мешает служанке стать добродетельной женой и матерью?

– Но ведь хозяин её имеет когда захочет. Будет ему отказывать – работу потеряет.

– Это у вас. У нас такого «хозяина» всех прав и привилегий лишат, и судить будут. Любой, кто насильственно овладеет женщиной, считается достойным смертной казни.

– И меня тоже казните? – с ужасом спросил Розенхилл, только в этот момент осознавший шаткость своего положения.

– Нет, мы не можем казнить чужестранца. Но можем выслать тебя из страны. Думаю, что так для всех будет лучше.

Розенхилла увели. Горный Ветер сказал:

– Вот что ты, Киноа, так не хотел понимать раньше. Они не хотят соблюдать наши правила, потому что считают себя выше нас. Их можно держать под контролем только на страхе. В связи с этим мы не можем доверять им ни на мизинец, а следить за каждым их шагом очень накладно. Поэтому мои люди вынуждены работать на износ.

– Кажется, они просто обленились, – заметил Жёлтый Лист

– Обленились, ага! А ты поработай так, как они, круглые сутки на ногах, тогда и говори о лени.

– Может, теперь допросим Луну, – предложил Жёлтый Лист.

– Не вижу смысла, – сказал Киноа. – Или ты всерьёз полагаешь, что она устроила провокацию?

– Не знаю.

– Думаю, лучше теперь допросить Дэниэла, – сказал Киноа.

Асеро подумал, что Знаток Законов избрал для себя тактику защиты англичан, и потому оказался в очень сложном положении. Для человека совестливого сложном вдвойне. Но пока совестливый думает, как бы ему не сделать не то, бессовестный, вроде Жёлтого Листа, действует.

Дэниэл, когда его впустили, выглядел совсем не так, как Розенхилл. Он держался гордо и самоуверенно, видимо, решив для себя, что лучшая защита – нападение. Не дожидаясь вопросов, он начал:

– Прежде всего, вы нарушили закон, тем, что арестовали английского подданного, не прибегая к формальным процедурам, описанным в Habeas Corpus. А поскольку арест незаконен, то вы должны отпустить Розенхилла.

– Но ведь он совершил преступление, и даже сам этого не отрицает, как же мы его отпустим? – удивился Киноа. – Мы можем только выслать его из страны.

– Цивилизованный человек должен знать, что, если формальности нарушены, выпускать надо и заведомого преступника.

– Я знаю, что любого, кто бы попытался залезть под юбку к Вашей Королеве, был бы у вас немедленно отправлен на эшафот, – Киноа старался сказать это как можно твёрже, но роль строго судии и ему не очень давалась. И Дэниэл, в отличие от изрядно перепуганного и в силу этого подрастерявшего способность соображать Розенхилла, это чувствовал. – Впрочем, перейдём к делу. Твой компаньон уверяет, что ложечку, найденную у него в кармане, ты ему мог специально подложить. Что ты можешь сказать по этому поводу?

– Скажу, что обыскивать нас при выходе вы не имели права. При этом не было незаинтересованных свидетелей, а значит, результаты этого обыска не считаются. Ведь ваши воины могли эту самую ложечку нарочно подложить, если им начальство приказало.

– А зачем, по-твоему, нам так делать? Нам скандалы не выгодны.

– Ну, у вас же тирания, вам логика не обязательна. А что касается ложечки, то можно считать, что её не было. Она не считается.

Киноа вопросительно посмотрел на Знатока Законов. Тот ответил:

– В каком-то смысле он прав. Мы не можем определить однозначно, кто взял ложечку и положил её в карман, тот или другой, так что сделать из неё выводы для обвинения невозможно.

– Так что по закону вы нас обвинить не можете, – сказал Дэниэл, – впрочем, у вас же тирания, и законов вы не уважаете, так что можете делать с нами всё что угодно, но только не плачьте потом, если сюда придут английские суда и научат вас уважать закон и права подданных Английской Короны.

– Ваши законы так устроены, что позволяют ловкому человеку выходить сухим из воды, – сказал Горный Ветер, – однако вы ничтоже сумняшеся утверждаете, что ваши законы – безусловное благо, а наша «тирания» – безусловное зло.

– Потому что произвол со стороны государства куда опаснее произвола частных лиц, – ответил Дэниэл, – и куда более оскорбителен. Кстати, я попросил бы убрать назойливую слежку. Она меня очень раздражает.

– Раздражает его, скажите пожалуйста! – сказал с сарказмом Горный Ветер. – А что ещё белого господина раздражает? Может быть, само существование нашего государства? И его тоже убрать, чтобы сделать белому господину приятно?

Но Дэниэл, кажется, не оценил сарказма. Он подошёл к Горному Ветру и сказал ему прямо глядя в глаза:

– Постой-постой, что-то твоё лицо мне подозрительно знакомо. Слишком часто я тебя видел то тут, то там. Ты что, следил за мной?

– А хотя бы и так? Всё равно ты не можешь это доказать. И вообще-то, вы знали, на что идёте, приехав сюда. И вообще, вот вы всё время ведёте себя так, будто вы лучше нас, а мы – хуже. А можешь нам объяснить, чем вы таким особенно лучше?

– Как чем – тем, что я белый человек!

– То есть цветом кожи? Нашли чем гордиться!

– Я не в том смысле. Мы внутри другие.

– Наглые вы просто, тем и другие. Поводов для гордости тут нет. Может, вы потому так и оскорбляетесь слежкой, что боитесь – кто-то изучит вашу подноготную?

– Ну а что ты можешь – выслать нас из страны? Но тогда ждите у своих берегов английского флота.

– То есть английский флот появляется у любой страны, где английским подданным не позволяется творить непотребства?

– Ты хочешь войны?

– Если вы устроили эту провокацию с такой целью, то войны не избежать. А если не с такой – ты сейчас сменишь тон. Тебе же тоже не хочется потерять контракты. Впрочем, об этом поговорим через полчаса, а пока ты подумаешь как следует. Киноа, думаю, нас следует дать ему подумать.

– Уведите его! – сказал Киноа.

Дэниэла увели. Все остальные носящие льяуту, до того молча наблюдавшие этот диалог (даже Киноа не вмешивался), наконец, пришли в себя.

– Ловко ты его поставил на место, – сказал Киноа, – однако тебе не следовало перехватывать ведение.

Горный Ветер ответил:

– А я понял, почему вы так не можете. Вы привыкли, что к льяуту относятся почтительно, и, столкнувшись с наглостью, просто теряетесь. Вы пытаетесь в этом случае не перейти грань, найти компромисс… А этого нельзя делать, надо наступать.

– Насчёт флота у наших берегов, они серьёзно? – спросила Асеро.

– Девять из десяти, что блефуют. А если серьёзно, то это повод, а не причина. Ну как, вы до сих пор считаете, что с ними нужно искать компромиссы?

– А ты предлагаешь рискнуть и выслать их из страны? – спросил Киноа.

– А что ещё остаётся делать? – Горный Ветер пожал плечами. – Если теперь они посягнули на честь Первого Инки, то потом посягнут и на его жизнь.

– Друзья мои, – грустно сказал Асеро, – меня уже много времени неотступно преследует кошмар, что меня ждёт участь Атауальпы, если не хлеще. Умоляю вас, давайте вышлем англичан из страны!

– Тут надо думать о последствиях, – сказал Киноа, – да и в любом случае мы сможем их выслать только с прибытием их корабля. До того, увы…

– Скоро будет.

– Однако на корабле будут те, кто может заменить англичан. Такой вариант кажется лучше всего. Уговорить их на замену, и дело с концом!

– Стойте, стойте, стойте! – сказал Знаток Законов. – Всё-таки, проступок совершил Розенхилл. Дэниэл, хоть и вёл себя не лучшим образом, однако его вина меньше. Если он прекратит вести себя так, то нужды его высылать нет. Да и не можем же мы обвинить его в том, что он помочился в твоём саду и что пытался тут качать права! А с ложечкой история тёмная.

Асеро ответил:

– Дэниэл опасен. Зачем ждать, пока он натворит что-то более серьёзное?

Золотой Слиток в это время просматривал какие-то бумаги, затем попросил слова:

– Тут есть один важный нюанс. Если мы вышлем Дэниэла, не предъявив ему формального обвинения, то придётся платить ему неустойку за недополученную прибыль.

– И во сколько это обойдётся? – спросил Горный Ветер.

– Не знаю.

– Ну, хоть примерно.

– Об этом было в договоре, который Асеро подписывал в Тумбесе. Надо бы его глянуть, хранится он как раз вон в том ящике, который ближе к тебе.

– Я ничего такого не помню, хотя изучал его внимательно.

Горный Ветер взял договор, пробежал глазами по английской части, и тут же похолодел.

– Погодите, ребята. Я точно помню, что нам для ознакомления пересылали копию. И эта копия была на испанском языке. Но тут в испанской части написано, что уплата неустойки определяется по ущербу, а в английской части ясно написано, что размер неустойки оценивают сами англичане. А значит, они могут в принципе назвать любую сумму, даже превышающую меновую ценность всех богатств нашей страны вместе взятых.

Асеро сказал:

– Погодите, ребята. Я просил твоих людей точную копию договора переслать. И специально просил снять её такого человека, который знал бы английский язык. Так почему же вам перешла только урезанная испанская версия?!

– Кто этим занимался, помнишь? – спросил Горный Ветер.

– Ворон и Цветущий Кактус. И послали по спецпочте. Может, кто перехватил по дороге?

– Скорее всего. Цветущий Кактус не может быть изменником. Тем более если его контролировал Ворон. Хотя на всякий случай я их опрошу.

– У меня вопрос к Искристому Снегу, – сказал Асеро. – Если факт подлога будет доказан, если будут найдены виновные, можем ли мы объявить подпись недействительной?

– Увы, нет, – ответил тот, – за то, что у нас потерялось, они не в ответе. Тебе они документ в полном виде предоставили. Тот факт, что ты не мог прочитать английскую часть, никак не может быть учтён юридически.

– Даже если бы мы доказали, что это они подменили документ?

– Едва ли это удастся доказать, – вздохнул Знаток Законов.

– Вопрос в том, что нам теперь делать? – в ужасе переспросил Киноа. – Неужели с нас могут потребовать всё что угодно, в том числе и стоимость нашего государства?

– Могут, – сказал Золотой Слиток, – хотя дело вряд ли дойдёт до такого. Но запросить сумму, которая превышает наши запасы золота, он вполне может. Тем более что его не успело скопиться так уж много…

– Я думаю, что стоит объявить перерыв и обдумать сложившееся положение, – сказал Киноа, – а пока стоит разойтись по домам отдохнуть. Встретимся после послеобеденного сна.

Асеро подумал, что вряд ли кто уснёт после такого известия, но согласился.

На негнущихся ногах Асеро шёл к себе. Слишком страшно было услышать известие, что уже всё… Однако Луна сидела в кресле в саду, занималась рукоделием и выглядела вполне весёлой.

– Любимая, ты как себя чувствуешь?

– Вроде всё в порядке. Я даже ходить могу, но твоя мать требует, чтобы я в её кресле сидела. И ещё запрещает мне готовить обед. А мне бы ещё надо полы помыть в комнатах…

– И правильно, что запрещает. Если надо, я сам их помою.

– Да что ты, в самом деле! Беременным полезно мыть полы, от этого мышцы на животе укрепляются!

– Вот когда настанет пора рожать – тогда будет полезно. А сейчас нельзя.

Неизвестно, чем бы закончилось это препирательство, если бы не прозвучал слегка охающий голос матери:

– Сынок, помоги мне разжечь очаг, трудно наклониться, и поставить котёл на огонь!

Асеро кинулся помогать матери. Было видно, что ей эта работа уже не по силам. По старческой слабости она разбила какую-то банку с приправой, и пришлось-таки мыть полы. Потом ещё Фиалка напомнила ему про сандалии….

В общем, обратно в Зал Заседаний Асеро прибежал с небольшим опозданием.

– Простите, что задержался, дома оказалось слишком много дел, – выпалил он.

– Да уж знаем какие у тебя дела, – сказал Главный Амаута, – тут мимо проходили два воина из охраны, и они, хихикая, рассказывали, как увидели, что ты, сняв с себя тунику, с обнажённым торсом мыл полы.

– А я что… должен мыть полы прямо так, ничего с себя не снимая?

– Ты вообще не должен мыть полы, потому что это предмет насмешек для юношей из охраны.

– Ну, если предмет насмешек, то в следующий раз действительно заставлю мыть полы их.

– А почему на сей раз не заставил?

– Потому что это в их обязанности не входит. Стоять на карауле они должны, сопровождать нас с целями безопасности, быть гонцами и посыльными, а вот обслуживать себя мы можем и сами. Им ведь, кроме этого, ещё и тренироваться надо, и учиться, да и отдыхать тоже… Так что заставлю мыть полы только тех, кто считает это занятие низким, тем это полезно в воспитательных целях.

– Плохо, если об этой истории узнают англичане, – сказал Киноа, – тогда уж точно не будут тебя уважать. Поймут, что ты не совсем то же, что у них короли.

– Они уже это поняли, оттого и распоясались. Так что с выводами по документу?

– Боюсь, что наши дела плохи, – сказал Горный Ветер. – Мы обдумывали с Искристым Снегом документ и так, и эдак. Формально ситуация, когда англичане совершили преступление, может быть поводом для расторжения контракта без выплаты им за упущенную прибыль. Потому что их вина. Однако это вину англичан за преступления против нас должен признать английский суд. А вот признает ли, без нашего давления? И есть ли у нас инструмент надавить?

– Иными словами, всё опять же упирается в то, что у них есть чем нас шантажировать, а у нас нет. Вся вера белых людей в собственное превосходство на этом основана. А что делать-то будем?

– Можно на эту тему бюрократическую волокиту потянуть. Но наше обвинение они не признают, хоть голову на отсечение давай.

– Твоя голова нам ещё очень пригодится, – попытался пошутить Асеро, – но ведь можно хотя бы выпороть Розенхилла публично на площади! И выслать из страны.

– Можно, если позору хочешь, – вставил Жёлтый Лист, – ведь вся страна узнает за что.

– Ну, скажем, что за оскорбление моей персоны.

– Всё равно кто-нибудь да разболтает подробности.

«Ты же небось и разболтаешь», – мрачно подумал про себя Асеро, но не сказал ничего.

Знаток Законов добавил:

– Без тебя тут Бертран заходил. Сказал, что если не освободят компаньона его дядюшки, то он для нас книжки подбирать не будет. Кажется, уверен, что Розенхилл не виноват, а мы на него напраслину возводим.

– Я его понял немного иначе, – сказал Горный Ветер, – что мы Розенхиллу не судьи. То есть, может он и считает того виноватым, но не считает, что мы вправе его судить. Потому что вообще судим неправильно.

– Мысль понял. Иными словами, всё это чревато очень сильными издержками. А самая крупная издержка – это война. Какова её вероятность?

– Беда в том, что я не могу этого сказать точно, – сказал Горный Ветер. – Мои люди так и не смогли выяснить поставленные им задачи. Не смогли даже найти базу англичан недалеко от Тавантисуйю.

– Совсем не раскопали ничего? – спросил Жёлтый Лист. – Тогда они даром едят свой хлеб.

– Нет, кое-что они всё-таки раскопали, но этого недостаточно для окончательных выводов. Плюс нас могут специально наводить на ложный след.

– Не темни, Горный Ветер, любят люди твоего ведомства говорить загадками.

– Итак, удалось выяснить следующее. Есть некий богатый магнат, по происхождению из эмигрантов, который имеет обширные связи и с испанцами, и с англичанами, и хотел бы втравить в войну против нас хотя бы одну из великих держав, а для надёжности лучше обе.

Произнося эти слова, Горный Ветер внимательно следил за Жёлтым Листом, но тот себя никак не выдал. Горный Ветер продолжал, окидывая взглядом всех носящих льяуту:

– По всей видимости, у него есть связи и внутри Тавантисуйю, и довольно высоко… почти наверняка среди ваших заместителей!

– А… мотив у этого человека какой? – спросил Искристый Снег.

– По всей видимости, личная месть, – пожал плечами Горный Ветер, – это обычный мотив для многих активных эмигрантов. Тот человек достаточно богат, чтобы не щадить для своих целей наворованных средств.

– Уж не твоему ли папаше он мстить собрался? – хмыкнул Жёлтый Лист.

– Вполне может быть, но по большому счёту это без разницы.

– Почему же? – возразил Жёлтый Лист. – Если твой папаша помрёт, то мститель успокоится.

– Не думаю. Просто переключится на меня. У таких цель – вырезать род до седьмого колена. Тем более что я по стопам своего отца пошёл. Если бы удалось найти и ликвидировать этого негодяя, опасность войны сразу бы уменьшилась, но пока, увы…

Асеро сказал:

– Ладно, вернёмся к делу.

– Что мы можем сделать прямо сейчас?

– Варианта всего два, – ответил Горный Ветер, – устроить скандал с Англией прямо сейчас, и посмотрим, пойдут они на нас войною или ограничатся разрывом торговых связей. А можно ещё поиграть в дипломатию, потянуть бюрократическую канитель, заслать в Англию нашего человека с целью разведки…

– Это не будет для него верной смертью? – спросил Асеро.

– Конечно, риск велик, но совсем на верную смерть я бы никого посылать не стал. Там, в Англии, тоже не все хотят войны, и если он сумеет их убедить, что мир выгоднее… Во всяком случае, они не будут убивать нашего посла сразу, сначала попробуют договориться.

– Нашим послам не в первой рисковать головой, – сказал Наимудрейший, – к тому же, книжный обмен, контакты с их амаута… Я уверен, что они не дадут в обиду собрата.

– Если они его воспримут как собрата, – сказал Асеро, – да и не так там уж много значит голос учёных мужей.

– Увы, это так, – сказал Горный Ветер. – Но всё равно надо выбирать из двух зол. Времени у нас – до прибытия их корабля. Но решить, заминаем ли мы скандал, лучше как можно быстрее.

– А ты сам… какой вариант считаешь лучшим? – спросила Асеро, чувствуя себя окончательно сбитым с толку. Раз уж даже Горный Ветер…

– Если честно, я и сам чувствую, что нуждаюсь в добром совете.

– И я вас его дам, – внезапно раздался голос Небесного Свода, – только наедине. Потому что знаю, что среди носящих льяуту может быть предатель или просто ненадёжный человек.

– Это против обычая ведения собраний, – запротестовал Жёлтый Лист.

– А тебе что важнее, обычаи или война? – зло спросил Золотой Слиток. – Если Небесный Свод придумал способ выпутаться из этой истории с честью, так я не только на нарушение обычаев согласен. Давайте все выйдем и оставим их втроём.

В зале собраний остались только Небесный Свод, Горный Ветер и Асеро.

Небесный Свод сказал:

– Я думаю так, англичане изучали нашу реакцию. Горный Ветер, судя по всему, этот самый Розенхилл и в самом деле человека импульса и порыва, он слишком туп для построения долгих планов. Он уверен, что стоит ему расплакаться, как актёру на сцене, так ему простят всё что угодно. Дэниэл Гольд ведь его особенно не уважает?

– Как я понял, – сказал Горный Ветер, – Розенхилл и в самом деле был актёром когда-то. У них это далеко не самая уважаемая профессия.

– Поверьте, я очень стар, а по молодости на белых людей насмотрелся. Если выслать одного Розенхилла, дядя с племянником в обиде не будут. Так, побрюзжат для вида. Но тут вам важно ещё вот что – вы так и не можете понять цель провокации.

– Боюсь, что теперь и не узнаем, – мрачно сказал Асеро.

– Почему же, есть один способ. А что, если тебе под каким-нибудь предлогом просто уехать из столицы с семьёй? Скажем, на летний отдых?

– В гости к Инти?

– А почему нет? Он рад будет. Горный Ветер ведь его иногда навещает, так?

– Конечно, навещаю. Только говорить с ним о делах ни к чему. Пусть отдыхает.

– Ну, так вот, главное, чтобы, когда ты уедешь, можно пустить слух по столице, будто твоя жена выкинула. Ну и посмотрим на реакцию англичан.

– Понятно, что они обрадуются, – сказал Асеро.

– Погоди, ещё не все. До них ещё также должен дойти слух, что ты склоняешься к мысли официально выбрать своим преемником Киноа. Посмотрим, с чем они побегут к нему, и как он сам на это отреагирует. Ведь ты не уверен в нём, вот и случай его испытать.

– То есть это способ испытать, кто верен мне, а кто нет? – спросил Асеро.

– Да, сынок. Ведь тебе именно это, по сути, и нужно. И вот ещё что: тебя ведь непременно будут спрашивать, что я тебе такого насоветовал. Ответь, что я советовал тебе тайком колючек в штаны Розенхиллу насыпать, а ты отказался.

– Небесный Свод, я не хочу клеветать на тебя.

– Не такая уж клевета, – старик усмехнулся. – Я бы и впрямь тебе такое насоветовал, не знай я, как ты к этому относишься.

– Я считаю недостойным опускаться до мелких пакостей, пусть бы негодяй и заслужил такое наказание.

– Да, Асеро, в твоих жилах течёт благородная кровь твоего деда. Он скорее бы умер, чем поступил бы низко. Да его благородство и в самом деле нередко могло стоить ему жизни. Но уж сказать, что я прошу, ты можешь.

– Могу. Хорошо, я согласен. Ещё что-то хочешь мне сказать?

– Избавиться тебе надо от Жёлтого Листа. Подлый он человек, грязный.

– Сам понимаю, а как? Ты же помнишь, что в прошлый раз было.

– Понимаю. Что же, пока не можешь, но потом обязательно это сделай. Что-то подсказывает мне, что я и этого Райма Инти не увижу…

– Ну, долго вы ещё там шептаться будете? – спросил заглянувший в двери Жёлтый Лист. Асеро невольно вздрогнул, хотя тут же сообразил, что даже если тот и подслушивал ухом к двери, всё равно не мог слышать их разговоров, они говорили негромко и стояли далеко. Вслух же Асеро сказал:

– Да всё уже, можете заходить.

Носящие льяуту зашли, а Жёлтый Лист подошёл к Асеро и спросил:

– И о чём вы тут секретничали?

– Да ничего особенного, Небесный Свод предлагал наказать Розенхилла по-тихому, но я счёл это недостойным. Лучше его просто выслать, остальные англичане с одной стороны поймут, что мы спускать такие оскорбления не будем, с другой – едва ли нам войну из-за этого объявят. Кроме того, мне тут советуют отдохнуть, дабы совсем не расстроить здоровье. Чтобы со мной не случилось как с Инти. Тот не отдыхал здоровым, отдыхает больным. Если Луна сможет путешествовать, то вполне допускаю, что надо съездить на отдых. Однако… справитесь ли вы без меня? В первую очередь это вопрос к тебе, Киноа. Как ты понимаешь, без меня главным по хозяйству остаёшься ты.

Киноа ответил:

– Есть вопросы хозяйственные и вопросы политические. С первыми я справлюсь, но что касается вторых… Если мы заминаем скандал с англичанами, то со временем политические вопросы всё равно возникнут. Думаю, через некоторое время, не прямо сейчас, они повторят попытку своих предложений…

– Повторят. И что в таком случае делать?

– А что думаешь ты, Асеро?

– Не могу судить, насколько их предложения дельные. Потому не могу ответить ничего.

– А я думаю вот что. Дэниэл, когда говорил о проектах совместных предприятий, рассуждал во многом умозрительно. Наши мастерские и рудники он вживую видеть не мог. Возможно, что, осмотрев их, он сам откажется от идеи совместных предприятий в том смысле, какой он в это вкладывал. Или, наоборот, поймёт, что это они у нас, а не мы у них заимствовать должны.

Асеро вздохнул. Всё-таки Киноа неисправим. Надеется на то, на что надеяться бессмысленно. Или надо, чтобы он наступил на те грабли, на которые рвётся наступить?

Луна больше не испытывала тревожных ощущений. Живот не собирался в камень, вообще, она была вполне здорова. Но для окончательного восстановления нервов лекарь советовал ей отдых за городом. Не просто советовал – почти требовал. Да Асеро и сам был не прочь хоть ненадолго отрешиться от дел и отдохнуть.

Сидя на верхней террасе своего замка, Инти наблюдал, как по дороге приближаются две кареты. Если бы они поехали в деревню, то у него вопроса бы и не возникло – мало ли кто куда через соседнюю деревню едет, но на развилке они свернули к нему. Временами к нему наведывался лекарь (впрочем, тот обычно путешествовал верхом) и Горный Ветер, которому тоже не было резона ехать сразу в двух карета – семью он сюда привести не мог, Лань должна была вот-вот родить, а в таком состоянии путешествия противопоказаны. Кто же это всё-таки мог быть…

Тем временем кареты подъехали к замку и остановились. Из первой из них вышел Асеро и помог спуститься Луне. Даже сверху Инти заметил, насколько у той округлился животик. Асеро крикнул ему:

– Не спускайся, мы сейчас выгрузимся, и я сам к тебе поднимусь.

– Ты думаешь, я совсем калека и мне спуститься трудно? Вполне могу вас и внизу поприветствовать.

Сказав это, Инти стал потихоньку спускаться. Всё равно после прибытия нежданных дорогих гостей просто сидеть и читать не получится. Асеро временем помогал своей охране выгружать вещи – несмотря на свой высокий сан, он таким трудом не брезговал. Луна провела свекровь внутрь. Фиалка и Ромашка сновали туда и сюда, и сложно сказать, помогали они или скорее мешали. Асеро сказал:

– Я обещал тебе, Инти, что я тебя с женой навещу – как видишь, сдержал слово. А то Горный Ветер говорит, что ты тут совсем закис.

– Да не то, чтобы закис. Вот видишь, хожу уже, книжки потихоньку читаю… Кстати, а Луне лекарь позволил путешествия?

– Разумеется. Даже советовал нам сюда съездить. Отдых на природе – самое то.

– Странно, ведь Луна всё-таки в положении…

– Но ведь и твоя агентка беременной путешествовала от Тумбеса до столицы.

– Ну, там была другая ситуация – в Тумбесе для неё было слишком опасно оставаться. А ведь с Луной тут дело явно не так… Послушай, Асеро, лучше честно признайся, почему ты решил уехать из столицы? Я ведь всё равно узнаю.

– Потому что они меня достали. Я-то понимаю, что чего-то серьёзного ждать от торговли с англичанами не приходится, это так, чтобы войны не было. А Киноа грезит крупными совместными проектами. Думает, что если к ним правильный подход найти, то можно добиться толку. И мучили меня бесплодными переговорами. А тут, надеюсь, мучить не будут. Останусь здесь до Райма Инти, если получится.

– А дальше?

– Дальше посмотрим. Либо они поумнеют, либо ещё что случится.

– А не боишься, что пока ты тут прохлаждаешься, под тебя могут подкопаться?

– Нет, не боюсь. Без меня они долго не обойдутся, даже сюда пришлось взять часть бумаг. Да и потом вызовут, до Райма Инти отдыхать не дадут. Хорошо если месяц выкрою. Ладно, обо всём этом потом поговорим, а пока надо располагаться.

– А всё-таки я рад, что ты приехал. Горный Ветер мне особенно новостей не передаёт. Бережёт.

За чаем Асеро потихоньку рассказывал новости, выбирая те из них, которые были для Инти максимально безопасны. Асеро не врал, но недоговаривать было тяжело. Потому он вскоре перевёл разговор на книгу, которую Инти читал. Тот охотно рассказал:

– Да вот посоветовал почитать один из моей охраны. Сам прочитал, вот теперь и спрашивает, насколько тут всё правда. Ну и я тоже стал читать, увлёкся… Скажу так: точно о тех временах никто не знает и едва ли уже узнает, ибо документов не сохранилось. Конечно, автор романа имеет право на вымысел, но мне лично его вымысел кажется не вполне правдоподобным, так как я сам слишком хорошо изучил белых людей.

– А о каких временах книжка?

– О временах конкисты. Тут про то, как в своё время пытались освободить Атауальпу. Так как никто не знает, как всё было точно, тут есть простор для трактовок. Одни историки уверены, что серьёзных попыток освобождения не было, надеялись на выкуп и честное слово, другие, что такая попытка была, и это мне кажется более логичным. Во всяком случае, после того, как стало известно о переговорах испанцев с Уаскаром. Но тут автор допустил, что об этих планах стало известно де Сото, и тот якобы был готов помочь освободить заложника. Конечно, факт, что между ним и Атауальпой возникла если не дружба, то человеческая симпатия, и что де Сото был против расправы над пленником. Но вот чтобы он был готов помочь его освободить… Нет, это мне кажется невероятным. Он мог осуждать своих дружков, мог хотеть, чтобы Атауальпа остался в живых… Но вот поставить жизнь «индейца» выше, чем жизнь своих белых дружков, он не мог. Ждать такого благородства от белых – наивность. Ну, это примерно, как мы можем любить своих коней и недолюбливать каких-то конкретных людей. Но в случае выбора жизнь человека для нас окажется важнее жизни коня. И если нет продовольствия, приходится закалывать коня, чтобы спасти от голода боевых товарищей, хотя бы и до того с ними ссорился… Вот и белые к нам относятся примерно так же. Не понимаю, почему эту мысль так трудно усвоить?

– Возможно, эта мысль просто слишком обидна для нашего самолюбия? – сказал Асеро, подумав о Бертране. Как бы поступил в схожей ситуации этот юноша? Впрочем, он уже знал как…

– А чего тут обидного? Ведь из этого не следует, что мы глупее или хуже. Хоть как ты сравнивай – мы белым людям ни в чём серьёзно не уступаем, а во многом даже и превосходим.

– К сожалению, многие образованные молодые люди уверены в обратном. Вот я тут беседовал с бывшим монахом – он удивляется, насколько его соученики низко ставят собственную Родину. Понять бы ещё причину этого…

– Ну, в те времена, когда белый человек приходил сюда с оружием в руках и бесчестил, например, твою сестру, верить в его моральное превосходство было… гм… несколько затруднительно. А сейчас «белый человек» для многих нечто книжное, а книги у нас переводят лучшие.

При словах «бесчестил сестру» Асеро слегка вздрогнул. Неужели Инти знает? Нет, непохоже, он так… И на его вздрагивание он не обратил никакого внимания.

– Это верно. Но все-таки, откуда эта уверенность в превосходстве белых берётся? Одного незнания тут явно мало.

– Мало, согласен. Я думаю, что различие тут в систему образования и воспитания заложены. У них можно чего-то достичь, если заранее уверен, что ты лучше и талантливее других от природы. Без такой уверенности там ничего не добьёшься.

– Даже с деньгами и связями? – спросила Луна.

– Сложно сказать, – ответил Инти. – Обычно если есть деньги и связи, то и апломб присутствует. Впрочем, случается, что и из низов при большом везении пробивается удачливый честолюбец. Мы-то свою молодёжь учим иначе, учим быть скромными, пока они чего-то действительно не добьются.

– Зато те, кто чего-то добился, в большинстве своём могут собой гордиться по праву, – сказал Асеро.

– Да, – согласился Инти, – но то же самое они переносят на европейцев. Мол, если тот много о себе думает, то не на пустом месте, а по праву.

Асеро решил сменить тему:

– Ладно, хватит об этом, лучше скажи, Инти, как ты оцениваешь сам своё состояние. Сможешь ли к делам вернуться, и если да, то когда?

– Ну, как видишь, по дому хожу, думаю, что можно будет скоро позволить себе и прогулки по окрестностям, не очень большие поначалу. А ещё, пока читал книгу, возникла мысль самому написать учебник с кратким изложением опыта. Если хватит силы на такую работу – значит, можно меня к делам подпускать. Кроме того, у Горного Ветра тут есть ещё и свои соображения…

– То есть?

– Он уверен, что травила меня не Алая Лягушка, во всяком случае, не одна она. И что в доме до сих пор скрывается затаившаяся змея. Когда он эту змею найдёт и извлечёт, тогда мне можно будет туда безопасно возвращаться.

– Ну, эту «змею» он может искать до бесконечности…

– Вот именно.

– А почему он не боится, что «змея» отравит его и Лань?

– Опасается, конечно. Однако Лань сама по себе сейчас мало кому интересна – с грудным младенцем на руках ей будет не до политики. Разве что из англичан кто-то на мести помешан. Но этого, как он говорит, вроде не заметно. А сам Горный Ветер… В общем, он врагам скорее живым нужен, знает много…

– А что такое может знать он, чего не знаешь ты?

– Ну, вообще-то, то же самое знаю и я, но меня пытать бесполезно, я старик со слабым сердцем, помру и всё. А вот он молод и здоров…

– Даже страшно подумать, о чём таком можете знать вы двое и не знаю я, – сказал Асеро.

– Да не то чтобы о страшном… Нет, конечно, то, что готовится на секретной кухне, порой имеет не очень приятный запашок, но в данном случае дело не в этом.

– Вот что, Инти, как ты думаешь, ты сможешь вернуться в столицу к своему празднику?

– Не знаю. Даже гадать не берусь

– Если ты не явишься в столицу, тебя могут лишить льяуту по состоянию здоровья.

– Неприятно, но если я и в самом деле необратимо искалечен…

– В других бы условиях я не возражал. Но вот Небесный Свод – он хочет снять с себя льяуту по той же причине. И это значит, что жёлтое льяуту надо кому-то всучить волей-неволей. И вот вопрос кому…

– А кого советует сам Небесный Свод?

– Киноа советует. Конечно, я его оставил на делах, посмотрим, как он справится. Но мне кажется, тот уже достиг своего потолка. Инти, ты ведь помнишь, почему Горный Поток меня выбрал, а не кого постарше и поопытнее? Потому что понимал – опыта я ещё наберусь, а вот смелости не наберёшься. Он верил, что я лично смогу не прогнуться под европейцев. И я тоже хочу выбрать себе преемника по этому признаку.

– Да, с этой точки зрения Киноа не лучший вариант. Тут не поспоришь. И кого хотел бы видеть ты сам?

– Думаю, юного Золотого Подсолнуха. Именно у него нет никаких иллюзий насчёт Европы, и он не уступит им Тавантисуйю. На этот счёт можно быть спокойным.

– Возможно, но он слишком неопытен. И дерзок.

– Дерзок?!

– Да. Я читал его трактат, Горный Ветер привозил мне его. Так вот, он слишком легко критикует наших философов. Всё-таки надо их годами поизучать, чтобы иметь на это право.

– Ну, я не считаю его трактат особенно дерзким, но молодого задора там хватает.

– А вот эта фраза «Наши амаута ошибались, думая что…». Ну нельзя их так критиковать. Да и вообще опыта у него почти нет.

– А поставить его на место Жёлтого Листа тоже, по-твоему, плохо?

– Нет, это как раз ничего. От Жёлтого Листа надо избавляться по-любому. Человек не очень опытный, но верный на таком посту всяко лучше. Хотя без контроля его занести может…

– Так дашь на его трактат свой положительный отзыв? Ты же философ, в отличие от меня…

– Нет, не могу. Пусть хоть дерзкий тон сбавит. И кроме того… из политических соображений пусть будет лучше, если это буду не я.

– Твою мысль понял.

Потом ночью Асеро как-то не спалось, всё крутились в голове какие-то тревожные мысли. Вдруг к нему зашёл Инти со свечой в руке.

– Луна спит? – первым делом спросил он.

– Спит.

– Вот что, никто не знает, сколько я проживу и сколько проживёт Горный Ветер. Поэтому лучше будет, если я открою тебе самую главную тайну. И могу сделать это только сегодня. Завтра увеличат охрану, и незамеченными по коридорам замка мы не пройдём.

– Хорошо, далеко отсюда идти?

– Не очень. Но тунику лучше надень.

Асеро хорошо знал это место в замке – голая стена и ничего более. Но Инти перевернул один незаметный камушек, и бесшумно открылся сейф.

– Здесь лежат документы со списками тех, кто состоит и состоял в службе безопасности. С краткими данными на них. Если это попадёт в руки врага, то все эти люди обречены. И их близкие, скорее всего, тоже. Но если со мной и с Горным Ветром что-то одновременно случится, то некому будет открыть этот сейф. Я так подумал… думаю, что тебе тут можно доверять целиком, ты даже под пытками не предашь! Ну что, согласен выучить к нему секретный код.

– Согласен!

И тогда Инти сказал ему точную последовательность действий, которую нужно было совершить, чтобы открыть сейф. Случайно догадаться, что и как, было практически невозможно.

– Послушай, а как же мастер этого сейфа? Он где?

– Давно умер. Я узнал секрет сейфа от отца.

Хотя Асеро и привык к ответственности, но в тот момент ему стало немного не по себе от такой тайны.

– Я же сказал – никаких англичан сюда, – недовольно ответил Асеро воину, разбудившему его этим утром с известием, что у ворот на посту охраны его ждёт Дэниэл. (Прошло всего два дня отдыха, и вот на тебе!) – у меня здесь больные родичи отдыхают, им необходим покой.

– Я пытался ему это втолковать, – охранник развёл руками, – но всё безуспешно. Надо ему, мол, с тобой переговорить – и точка.

– А Киноа? С ним он говорил?

– Вот тебе записка от Киноа.

Асеро вскрыл пакет с алой каймой и проглядел записку глазами

«Асеро, прости меня, что вынужден был послать англичанина к тебе, до меня уже дошли слухи о твоём горе, неловко мне себя чувствовать в роли наследника, но тут такой вопрос. Короче, не могу я отказать за тебя, ещё раз прости меня, Асеро»

Асеро встал и стал одеваться, стараясь при этом не нашуметь, чтобы не разбудить сладко посапывавшую рядом Луну. Вообще-то час уже относительно поздний, пора бы вставать, но она беременна, и сна ей нужно чуть больше. Да и к тому же не хотелось говорить ей про настырных англичан, а если она проснётся, объяснения давать придётся неизбежно.

Выйдя к посту охраны, Асеро сказал как можно более грозным голосом:

– Как ты посмел нарушить мой покой вопреки приказу! Я ясно сказал, что после нанесённого мне оскорбления видеть вас не желаю, к тому же у меня здесь отдыхают больные члены семьи.

– Оскорбление нанесено тебе Розенхиллом, и было бы несправедливо обижаться за него на всех англичан, – ответил Дэниэл. – Я и не думал нарушать покой твоих больных родичей, Государь, однако поговорить нам необходимо. Можешь ли ты выехать со мной за пределы имения на конную прогулку, во время которой мы могли бы всё обсудить? Я верю, что мы договоримся, ведь мы же с тобой деловые люди.

Последнее звучало как комплимент, хоть и весьма сомнительный. Видно было, что англичанин всё-таки учёл урок и решил сменить тактику.

– Хорошо, отдай своё личное оружие моей охране и жди, пока мне оседлают лошадь и моя охрана соберётся, чтобы следовать в отдалении.

– Государь, мне не хотелось бы, чтобы твои воины нас подслушивали. Да к тому же мне трудно говорить на твоём родном наречии. Так что лучше мы будем говорить по-испански, тем более что ваш варварский язык плохо приспособлен для деловых переговоров.

– Не возражаю, – холодно ответил Асеро. Испанский язык был более удобен, так как на нём нужно было обращаться друг к другу на «вы» (Usted), а чужестранец волей-неволей будет вынужден называть его «Ваше Величество», а это будет неизбежно напоминать ему, чтобы он не забывался и не хамил. Впрочем, эти европейцы и без формального хамства способны довести кого угодно до белого каления.

Когда они отъехали от ворот и углубились в лес, направившись вверх по склону, Дэниэл начал:

– Итак, Ваше Величество, вы уже убедились в европейской мудрости, что торговля является необходимым условием процветания государства. Однако для дальнейшего развития торговли между нашей родиной и Тавантисуйю есть препятствие, которое необходимо устранить – это отсутствие частных торговцев в самой Тавантисуйю. Но я думаю, что это можно изменить.

– Нет, нельзя, – вежливо, но твёрдо ответил Асеро. – С внешней торговлей мы миримся как с необходимым злом, но внутри страны у нас обязательно должно быть распределение. Чтобы объяснить, почему так, нужно углубляться в нашу философию, которой вы брезгуете. Впрочем, наши внутренние дела не должны нас волновать, важно то, что мы всегда будем соблюдать наши торговые обязательства, а остальное для вас неважно.

– Если бы это было не важно, я бы не стал тогда отрывать Ваше Величество от летнего отдыха, – ответил Дэниэл. – Но, Ваше Величество, государственная монополия на торговлю тормозит развитие торговых контактов между нашими странами. Всё время приходится иметь дело не с хозяевами, а с посредниками, которые всё время с опаской оглядываются наверх, потому перед любым серьёзным решением всё долго согласовывают.

Асеро пожал плечами:

– Ну, медлительность в важных вопросах – лишь обратная сторона надёжности, – ответил он. – Ведь, давая обещание, нужно быть уверенным, что сумеешь его выполнить.

– Но всё-таки, Ваше Величество, почему вы не хотите позволить своим подданным вести частную торговлю?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нужно углубляться в нашу философию. Но уверяю, что это не случайность, не каприз и не прихоть.

– Я, Ваше Величество, человек простой, и не пойму, зачем мне углубляться в дебри философов. Я так понимаю это дело: вся эта огромная страна, все её поля, горы реки и леса, все её города с мастерскими и порты с кораблями – всё это лишь одно огромное поместье, владельцем которого являетесь Вы, Ваше Величество. Все жители этой страны, за исключением лично Вас и Ваших ближайших родственников, являются Вашими рабами или крепостными. Все они, так или иначе, обязаны работать на Вас и Ваше Семейство. Один из Ваших царственных предков в какой-то момент для усиления контроля над подданными решил запретить частную торговлю и приказал своим придворным философам выдумать этому объяснение. Философы, как и положено придворным рабам, подчинились и выдумали его. Однако некоторые богатые рабовладельцы и владельцы имений позволяют своим рабам и крепостным торговать, и имеют с этого прибыль. А запрещая это, Вы, Ваше Величество, Вашу прибыль упускаете. Ваш предок совершил промашку, ибо прибыль от частной торговли для Вас много выше, чем возможный при этом убыток от воровства, которого так опасался Ваш царственный предок. Если вы разрешите частную торговлю, то Ваши философы тут же придумают этому пристойное объяснение. По сути, ведь это ваши придворные шуты, задача которых Вас развлекать.

Пока Дэниэл говорил, Асеро молчал. Они уже выехали на открытую местность, и можно было видеть покрытие зелёным ковром лесов склоны гор и синее небо над головой. Глядя на эту красоту, Асеро невольно думал, сколь жалки и ничтожны европейцы, для которых весь это прекрасный мир – всего лишь вещь, которую можно купить или продать. Для него самого мысль о владении как собственностью тем, что существовало за много столетий до него и будет существовать столетия позже, казалась настолько нелепой и глупой, что была даже несмешной. Выше лесов были луга, на одном из этих лугов Асеро заметил стадо лам и поневоле позавидовал их пастуху. Паси и паси себе своих подопечных, и думать не надо ни о каких противных иностранцах, не придут они к тебе с ножом к горлу, требуя продать стадо за бесценок, а то и отдать даром. Впрочем, если он, Асеро, сейчас оплошает, это вполне может случиться…

Тем временем Дэниэл кончил, и надо было отвечать:

– Ваши представления обо всей стране как о моём личном поместье в корне не верны. Это верно, что вся наша страна – единое хозяйство, но отсюда никак не следует, что я его единоличный хозяин и что я, якобы, что хочу, то и ворочу. В рамках вашей аналогии меня можно скорее назвать главным приказчиком.

– То есть как это? – ошарашенно спросил Дэниэл. – Разве Ваше Величество – не самый главный человек в это стране?

– Да, я самый главный в том смысле, что я считаюсь начальником надо всеми начальниками. С другой стороны, моя власть ограничена другими носящими льяуту. Решение об ограниченном разрешении частной торговли я не смог бы принять единолично, даже если бы и захотел. Впрочем, отсюда не следует, что я хочу этого.

– Но разве Ваше Величество – не живой бог для своих подданных? А если это так, то – что мешает Вашему Величеству отбросить все формальные ограничения?

– А что такое бог? Я не всеведущ и не бессмертен, они это знают. И ошибаться могу. Но если простым пастухам и крестьянам я ещё могу казаться богом, что касается носящих льяуту – я тут лишь «первый среди равных», как это у вас принято называть.

– А был ли случай, чтобы Первый Инка поставил свою волю выше всех ограничений, налагаемых законом?

– Был, и последствия у этого были самые печальные. В своё время Уаскар заявил перед своими сторонниками напрямую: «Почему я должен подчиняться закону, который меня ограничивает? Я хочу иметь в своих руках неограниченную власть!» Однако вот народ его быстро раскусил, восстал и сбросил мерзавца с престола. Только, прежде чем это удалось, разразилась междоусобная война, пролилось немало крови, да и потом стране, ослабленной междоусобицей, было трудно дать отпор испанским завоевателям, потому на несколько мучительных лет страна оказалась под их властью. Потому имя Уаскара проклято для нас.

– А разве Уаскар не был законным правителем, а Атауальпа незаконным мятежником?

– По закону у нас правителей выбирают, но раз дело дошло до войны, то понятно, что о реальных выборах речи уже быть не могло, и что победитель автоматически оказывался выбран. Но сам факт, что за Атауальпой было большинство, делают его на тот момент легитимным. Правда, он должен был предать Уаскара гласному суду, и сделал бы это, если бы не чрезвычайные обстоятельства.

– Но приказав убить Уаскара тайно, он терял свою законность?

– В глазах некоторых законников – да. Конечно, если бы он сделал это, будучи на воле и в ситуации, исключающей угрозу, что испанцы освободят Уаскара, то да, это был бы акт произвола. Но на самом деле даже неизвестно, отдавал ли он сам лично приказ убить Уаскара, или это сделали его сторонники по своей инициативе. Но кто бы ни отдал такой приказ, он мог бы оправдаться вынужденностью ситуации. Живой бы Уаскар мог натворить ещё больше бед. Однако я не понимаю, почему вы, европейцы, на основании этой тёмной истории любите делать вывод, что у нас всегда царят произвол и беззаконие?! Насколько мне известно, и у вас во время войн законы соблюдаются не столь тщательно, как во время мира, да и во время мира у вас соблюдение законов не всегда на высоте. Даже если не касаться вопроса об их сути.

– Как раз сути я и коснусь. Различия между нами и вами – действительно очень важный вопрос, – сказал Дэниэл. – Но дело не в династических дрязгах, а в самой сути ваших законов. Они не дают появиться людям с большими деньгами. Ваше государство слишком боится таких конкурентов. Это какой-то глупый и бессмысленный страх. Но вот всё-таки я не пойму, в интересах кого могут править инки, если не в интересах самих себя? Кому на деле принадлежат богатства Тавантисуйю?

– Инки правят в интересах нашего народа. Его можно сравнить с малолетним наследником, а нас – с опекунами. И одной из наших задач является сделать, чтобы на богатства нашего народа никто не покушался – а это можно сделать, только полностью искоренив частную торговлю. Она сродни дырке в заборе, через которую можно растаскать всё имущество…

– Однако себя вы при этом не обижаете, – сказал Дэниэл, покосившись на золотые украшения Асеро.

– Даже если так, то что это меняет?

– То, что у вас нет нужды быть со своим народом честными. Опекуна от проматывания состояния протеже может удержать лишь тот факт, что малолетка рано или поздно вырастет и потребует отчёт за растраченное. С вас же народ отчёта потребовать не может.

– Но почему не может? Народ чувствует, что если его жизнь ухудшается, то что-то здесь не так. А, кроме того, для вас, белых людей, честность почему-то кажется почти невозможным качеством. Но у нас это качество присуще большинству людей. А, кроме того, я действительно люблю свой народ и стремлюсь к тому, чтобы его жизнь улучшалась.

– Но если Вы, Ваше Величество, так любите свой народ, то почему вы не даёте ему свободы? Почему жизнь простых людей в Тавантисуйю столь полна нелепых и бессмысленных запретов? Почему нельзя одеваться и питаться иначе, чем положено, держать дома неодобренные цензурой книги, например, Библию, завести своё дело и разбогатеть, завести содержанку или посещать бордели?.. Курить у вас тоже не принято, только для моряков исключение!

– Но ведь все эти запреты имеют под собой разумную основу, – ответил Асеро. – У нас каждое лето лютая жара, а курильщик может нечаянно устроить большой пожар, в котором могут погибнуть люди и скот, пострадать имущество, да вообще ущерб может быть очень велик. Половая распущенность ведёт к распространению опасных болезней, а кроме того, лучше, когда дети растут в семье, а не мучаются в сиротстве. Конечно, сиротам тоже помогают, но лучше, чтобы сирот было как можно меньше. Да и распределение жилья у нас идёт по семьям. Ну а что касается так лелеемого белыми людьми «права» ходить в бордель, то ведь это право означает, что жизни многих молодых девушек должны быть загублены. Ты вряд ли меня поймёшь тут до конца, ведь у тебя нет ни жены, ни детей, но если бы у тебя были дочери, то тебе было бы очевидно, что ни один отец не пожелает своим чадам такой ужасной участи. А ведь любые девушки – чьи-то дочери, даже если они и осиротели.

– Однако у нас иные отцы продают дочерей в бордели добровольно

– Мы не считаем добровольным поступок, вызванный крайней нуждой. Разве выбор меньшего из зол так уж доброволен?

– Ну, пусть даже и так, но почему вы не разрешаете никому разбогатеть? Чем вредит государству богач? Наоборот, от него сплошная польза, ибо с него можно собирать большие налоги.

– Но ведь у богатого человека обязательно должны быть работники, – ответил Асеро, – пусть даже он начинает собственным трудом и трудом своей семьи, потом при расширении всё равно у него появятся батраки или подмастерья, которые неизбежно будут жить в полурабских условиях, и возможность быть богатым для одного означает неизбежную нищету для многих. Любой инка знает это.

– И, тем не менее, зная это, вы, инки, позволяете себе жить в роскоши.

– Но ведь всё, что мы имеем, мы получаем по распределению, как и все остальные. Мы не наживаемся за счёт чужого рабства. Да и не так уже сильно мы роскошествуем, как видишь. Розенхилл принял мою жену за служанку лишь потому, что не мог себе представить королеву, самолично накрывающую на стол.

– Тем не менее, золото на себе вы, инки, носите, – сказал Дэниэл.

– Ну, это нужно, чтобы отличать нас при встрече от всех остальных, – ответил Асеро, – и это более нужно нашему народу, чем нам.

– Тем не менее, они подданные, а Вы, Ваше Величество – их законный монарх. То есть вы возвышаетесь над ними.

– Моя власть – это не власть хозяина над рабами, а власть отца, или скорее старшего брата. Цель моей власти – народное благо. Впрочем, те, кто живёт лишь для себя и собственной прибыли, едва ли способен понять всё это.

– Давайте будем откровенны, – сказал Дэниэл, – чепуху про любовь к народу можно нести перед этим самым народом, а меня не проведёшь. Что Вашему Величеству нужно, чтобы дать народу право торговать? Чего у вас нет? Изысканных вин, деликатесов, красивых одежд и дворцов размером с город? Всё это будет у вас, стоит только разрешить…

– Значит, вы хотите меня подкупить? Не выйдет. Я не нуждаюсь во всём, что вы перечислили. Для меня действительно нет ничего выше блага моего народа – ради этого я готов даже пожертвовать своей жизнью, и вы бы не добились от меня измены своему народу, даже приставив к горлу нож. Ну а купить меня тем более невозможно.

Дэниэл понял, что просчитался. Как и все европейцы, он считал Первого Инку властолюбцем, но увидел перед собой наивного идеалиста. Было странно думать, что человек может остаться таким до сорока лет, да ещё и находясь во главе огромной империи. Но Дэниэл умел смотреть в глаза фактам, какими бы невероятными они не казались, и потому быстро сменил тактику, внезапно перейдя на кечуа:

– Не думай, что я корыстолюбец, – сказал он. – У нас человек обязан думать о себе и заботиться о себе в первую очередь, но это не значит, что я эгоист от мозга до костей. Нет, мне жалко твой народ, Инка!

– Но мой народ куда счастливее твоего. Среди него нет воров и разбойников, проституток и нищих. Он не знает голода.

– Но не знает и свободы. Если всё, что есть в этой стране, и в самом деле принадлежит народу, то почему ты не передашь ему его имущество непосредственно? Почему ты не сделаешь всех пайщиками тех хозяйств, в которых они работают!

– Чтобы за одно поколение одни разбогатели, а многие другие разорились?

– Нет, с тем, что только почувствовав себя по-настоящему владельцами собственности, они бы научились ею управлять. Они бы стали предприимчивее. Да, какая-то часть и в самом деле неизбежно разорилась бы. Но зато выделились бы лучшие! Ведь если нет возможности работать, чтобы улучшить своё положение, остаётся работать только за страх.

– Ну, во-первых, постепенно от общих трудов материальное положение хоть и медленно, но улучшается. А, кроме того, есть и чистая радость от труда.

– Не понимаю. Какую радость от труда может испытывать, например, человек, таскавший камни для вот этой дороги? Он делал это за паёк, и чтобы избежать наказания.

– Не думаю, что только из-за этого. Очень многим людям важен и сам результат – что тут будет дорога, она соединит между собой города и селения, из городов будет легче доставлять в деревню изделия ремесла, а в города будет проще доставлять продукты. А также воинам, защищающим границы нашей Родины от врагов, будет легче и быстрее перейти из одного места в другое.

– Разве такие вещи волнуют простых работников?

– У нас волнуют. Вот когда конкистадоры захватили нашу страну и стали заставлять её жителей держать дороги в порядке для них, чтобы им было удобнее воевать, работники хоть и подчинялись, но работали совсем не с таким настроением, чем когда строили крепости в Вилькапампе, этом оплоте свободы нашего народа. И на результате это сказывалось. У вас нет такого понятия, как работа на общее благо, и потому вам не понять, что чувствуют люди, когда после многомесячных, а то и многолетних усилий по возведению плотины она готова, и вода течёт в приготовленные для неё желоба, чтобы оросить поля. Радуются при этом как те, кто составлял когда-то проект плотины, так и те, кто рыл землю и таскал камни для дамбы. Главное, что все усилия были не напрасны… Но вот только объяснить это тому, кто никогда ни разу ни в чём таком не участвовал – это всё равно что объяснять слепому от рождения великолепие радуги. Уж лучше смиритесь с мыслью, что вы нас не понимаете и понять не можете.

Дэниэл понял, что его спасёт только совсем нетривиальный ход.

– Зря ты думаешь о нас как о людях, сосредоточенных только на своём благе и не способных подумать об общем, – сказал он, – хотя мечтать себе позволяют у нас и в самом деле только юноши, в тридцать лет это как бы и не прилично. Но я помню, как был юношей и мечтал… мечтал о том, чтобы я мог сделать, если бы был принцем или даже… помощником Бога. Да вот только прости Государь, но мои мечты о справедливом и правильном устройстве никак не походили на то, что я вижу в Тавантисуйю. И мне это странно. Мне казалось, что счастье – это когда у человека больше всего возможностей, а возможности тавантисуйцев так ограниченны… Хотя дать людям дополнительные права – не так уж сложно.

– У нас и у вас к правам разное отношение, – ответил Асеро, – мы, инки, считаем глупым лицемерием давать формальное право на то, что не можем обеспечить на деле. Или давать права одним в ущерб другим. Ну, вот какие бы права ты дал своим подданным, если ты был монархом?

– Во-первых, я бы изменил порядок, согласно которому королём становятся в результате родства. Я бы сделал так, чтобы правителя выбирал весь народ на какой-то ограниченный срок, скажем, пять лет. Ну, максимум десять. Но не больше.

– А зачем так мало?

– Затем что больше опасно. Долгое правление может выродиться в тиранию.

– Что есть тирания? Если до власти добирается дурной человек, то он и за малый срок может натворить бед, подобно Уаскару. А долгое правление хорошего правителя – благо для страны. За пять лет можно не успеть сделать мало-мальски крупный проект, а значит, настроенные на недолгое правление правители уже будут заранее от них отказываться. Правление же без крупных проектов – это во многом впустую потраченное время. Хотя, разумеется, в случае крупной войны или других стихийных бедствия не до них. Моему предшественнику Горному Потоку не повезло в этом плане, хотя идей у него хватало. Жаль, прожил он недолго, да и то, что замышлял, оказалось не по силам стране в тот момент. Сначала нужно было восстанавливаться после Великой Войны, а потом по стране прокатилась оспа, да и торговая блокада сказывалась…

– Значит, его правление прошло зря?

– Нет, почему же. Нет ничего дурного в том, чтобы замахиваться на то, что пока кажется невозможным. Во-времена Пачакути не хватало сил на то, чтобы оросить Атакаму, а сейчас это удалось сделать. Возможно, что когда-нибудь настанет день, когда и проекты Горного Потока о всеобщем образовании станут по силам стране, а сейчас надо сосредоточиться на том, что по силам.

Сам Асеро про себя думал, что дело не только в нехватке средств. Проекты, которые он поднимал, были по масштабам довольно средние на фоне Манко или Пачакути, особенно если учесть возросшие возможности их государства. В глубине душе ему самому лично и хотелось продвинуть кое-что помасштабнее, однако вероятность возможной войны и риск в результате оставить проект недоделанным многих останавливал от того, чтобы пробовать начинать. При Манко как-то меньше этого боялись, видимо, надеясь, что враг уже не сможет заходить так далеко вглубь страны. Впрочем, Дэниэлу всё равно этого не понять.

Дэниэл ответил.

– Тобой руководит честолюбие, Инка. Ты хочешь прославиться в глазах потомков.

– Да, я хочу заслужить их благодарность, а что в этом плохого? Мне приятно думать, что в том числе и благодаря мне они будут жить лучше, чем их предки.

– Так дай им больше свободы. Пусть следующего за тобой Первого Инку выберут не инки, а весь народ!

– Но народ должен знать, кого выбирает, – ответил Асеро, – инки могут оценить друг друга по тому, что кто из них сделал полезного для государства, и то могут порой ошибиться. А простой обыватель, который за делами государства не следит, как он будет выбирать из тех, о ком до этого ничего не знал? Он только в своём айлью, зная людей, лично может выбрать достойнейшего, но осознанный выбор Первого Инки для него невозможен.

– Почему невозможен?

– Чтобы осознанно выбирать, нужно представлять себе последствия того или иного выбора. Кто не видит последствий, тот, по сути, бросает жребий, а кто оценивает последствия неправильно – обречён на ошибку. А ошибка в таких вопросах может поставить наше государство на грань гибели.

– Но почему?

– Потому что наибольший шанс быть избранным будет у языкастого авантюриста. Такой сумеет понравиться народу благодаря обещаниям, которые и не собирается исполнять. Для такого охмурить народ – дело техники, примерно, как для опытного соблазнителя обольстить юную и восторженную девушку.

– Значит, надо, чтобы народ набрался опыта. Умел бы сравнивать разные точки зрения. Например, я бы позволил каждому желающему печатать газеты или книги, какие ему заблагорассудится, и никто бы не мог наказать автора за то, что он написал что-то не то! Это у вас одна газета на всю страну, и ты, прежде чем она выйдет, читаешь все её материалы и можешь снять любой из них.

– А если бы кто-то написал и размножил бы неправду?

– Ну, тогда тот, кто уличил бы его в неправде, мог напечатать в ответ опровержение.

– Допустим, – сказал Асеро, – а если бы кто-то напечатал клевету, пятнающую честное имя ни в чём не повинного и уважаемого человека?

– Ну, тогда оклеветанный может подать в суд и выиграть дело.

– А если выиграть не удастся, то клевету в отношении его можно считать доказанной? А если, только прочитав её, несчастный сляжет с сердечным приступом? Или ещё того хуже, если от клеветы пострадает кто-то из его близких?

– Но почему следует предполагать такие крайности?

– Потому что я знаю, что пишут обо мне за рубежом, – ответил Асеро, – и пишут не по приказу, а добровольно. Те, кто ничего не знают обо мне, усиленно смакуют мои пороки, мол, я и в морях крови плаваю, и всякими мерзкими изысками типа разделанной живой рыбы развлекаюсь, а про мою похоть не говорит только ленивый. Одни дошёл даже до того, что приписал мне надругательство над родными дочерьми! Конечно, я к этим помоям привык и внимания на них не обращаю, утешаясь тем, что в моей стране такую мерзость никогда не напечатают, и ни моя мать, ни мои дочери их в жизни никогда не увидят.

– А если бы тавантисуец прочёл что-то такое, что бы было?

– Зависит от того, поверил бы или нет.

– А если бы поверил?

– Наверное, переполнился бы гневом и побежал бы меня убивать. Насильников у нас ненавидят самой жгучей ненавистью. Впрочем, на примере истории с Джоном Беком вы должны были это уже понять.

– Так разве его не за порчу водопровода повесили?

– За водопровод бы его казнили по закону, а так, не дожидаясь казни, его прикончила разгневанная толпа. Очень уж он их тогда разозлил…

Асеро знал, а точнее, догадывался, что за якобы стихийной расправой стояла на самом деле Служба Безопасности, ведь это люди Горного Ветра, услышав такое, стали зачинщиками расправы, что, впрочем, никак не отменяла ни их искреннего гнева, как и того, что подавляющее большинство простых тумбесцев их гнев разделяло. Инти как-то говорил Асеро, что совсем стихийно, без подготовки, никакую расправу никогда не вызовешь, а уж он-то в таких вещах разбирался. Однако Дэниэлу обо всём этом знать было совершенно не нужно, так что Асеро продолжил самым невозмутимым образом:

– Наш народ очень горяч, и потому стоит про кого-то крикнуть, что он насильник или предатель, то обвинённый потом и трёх дней не проживёт без стражи, его просто растерзают. Именно поэтому ложные или предположительные обвинения ни в коем случае не должны широко оглашаться перед всем народом. В нашей Газете можно писать только твёрдо установленные вещи, иначе ошибка может очень дорого обойтись, ибо можно ненароком опозорить и убить невинного человека. А ведь частный газетчик способен раздуть историю чисто для перчика, чтобы привлечь внимание читателей.

– А ваш народ очень легко верит в то, что ему говорят?

– Верит. Особенно печатному слову. В книгах и прессе можно что-то недоговорить, но лгать – нельзя. Также как нельзя учить дурному, ибо научивший дурному несёт моральную ответственность за то, что натворят наученные им.

– Ну и странный у вас народ, – пожал плечами Дэниэл.

– Народ как народ, – тоже пожал плечами Асеро. – А мне кажетесь странными вы. Я читал о вашей стране книгу, где говорится, что у многих ваших людей нет пищи и крыши над головой, а вам это кажется неважным, зато такое внимание к второстепенным вопросам типа срока правления правителя.

– Откуда ты вычитал про это, Инка?

– Был у вас некий государственный муж по имени Томас Мор, и он написал книгу, которую назвал сколь полезной, сколь и забавной, в первой части которой он описал проблемы вашей родины, а во второй – свой общественный проект.

– Томас Мор жил сто лет назад, с тех пор многое поменялось.

– Разве у вас теперь нет голодных и бездомных?

– Есть, но по мне лучше голодные и бездомные, чем тирания, даже такая тирания как у Мора. Он не отрицал самоуправление, но если при этом нельзя вырасти крупным собственникам, то это самоуправление, по сути, получалось бы самоуправлением нищебродов, которое ведёт к тупику и застою, потому что нищеброды ничего не хотят, кроме как меньше работать и больше жрать. К чему им что-то новое? Новое могут создавать только деловые и предприимчивые люди, ставящие целью прибыль. А остальные могут только тупо работать из страха.

– Но ведь у нас строятся новые плотины и новые города. Мы перенимаем ваши изобретения, да и сами изобретаем. Или ты опять не веришь мне в этом, как с дорогой?

– Ваш народ жалок и забит, я не хочу жить как те, которые таскали эти камни.

– Не хочешь – твоё дело. А они не хотят жить как в Англии. И я не собираюсь превращать мою родину во вторую Англию.

– Но если ты хочешь, чтобы у вас были те же товары и изобретения, что и у нас, то придётся менять порядки. Или свернуть торговлю.

– Пока вопрос так не стоит, но лучше я сверну торговлю, чем отдам свою страну на разграбление.

– Что тебе важно, Первый Инка? Власть? Слава?

– Ни то ни другое. Что мне слава и власть, если я погублю свою Родину? Не нужна мне тогда будет и сама жизнь.

– А разве, отдав народу их поля и плотины в собственность и разделив на паи, ты погубишь её?

– Да, погублю. Ещё до того, как первые Сыны Солнца вышли из скалы, на свете существовало государство аймара, где тоже пытались построить общество разумно, и с этой целью они ограничили рынок, но только не уничтожили его совсем, и когда рынок начал разъедать план, решили, что лучше всего всё сделать паевой собственностью народа, и от этого вскоре появились нищие и богачи. Это привело их государство к гибели, и я не хочу, чтобы такая же судьба постигла и Тавантисуйю. Да и даже если бы Тавантисуйю и не погибла бы от этого напрямую – всё равно Тавантисуйю с торговлей и богачами неизбежно бы лишилась всех своих достоинств, став лишь пустой оболочкой себя прежней. А я люблю свою страну именно такой, какая она есть сейчас, а пустая оболочка мне ни к чему. Если это всё, что ты хотел обсудить со мной, то я думаю, что не стоит нам дальше тратить время на этот бесполезный разговор.

– Хорошо, Инка, я понял тебя. Тут действительно есть о чём подумать, – и тут Дэниэл опять перешёл на испанский. – Так что больше не смею отрывать Ваше Величество от летнего отдыха и удаляюсь. До встречи в столице.

– До встречи в столице, – ответил Первый Инка.

Дэниэл удалился, а Асеро направился к своей охране. Горный Хрусталь, заместитель Начальника Охраны, отёр пот со лба:

– Наконец-то это противный англичанин удалился, – сказал он. – Я не слышал вашего разговора, но, глядя на него, мне всё время казалось, что он так и хочет вцепиться тебе в горло.

– Он не сумасшедший. Но если понимать «вцепиться в горло» не буквально, то, может, и хочет. Я им мешаю, они бы предпочли более сговорчивого правителя.

– Не получат, – сказал Горный Хрусталь, – я готов отдать за тебя жизнь, Государь, многие из моих воинов тоже.

Асеро лишь благодарно улыбнулся в ответ, с грустью подумав, что как ни велики искренность и решительность Горного Хрусталя, коварство чужеземцев может оказаться сильнее. Ведь и у Атауальпы были не менее верные охранники.

Когда Асеро вернулся в замок, на столе уже был готов завтрак, Инти и Луна поджидали только его.

– Пока тебя не было, у нас уже был лекарь. Осмотрел обоих. Сказал, что у Луны угрозы выкидыша уже считай нет. А мне разрешил небольшие прогулки. Я его спросил – как сердце может быть настолько неутомимым, что служит нам всю жизнь? Он ответил, что это потому, что оно успевает отдохнуть между ударами. Но если ритм сбился и стал слишком частым, оно восстановиться не успевает, и если ритм не замедлить, то беда неизбежна.

Луна добавила:

– Конечно, с одной стороны, хорошо, что носящие льяуту не могут без тебя – значит, не держат за пазухой ножа, но с другой стороны, тебе ведь тоже надо отдохнуть как следует, а они тебе не дают.

– Тут не столько они, сколько я сам не даю себе отдохнуть. Кажется, я понял, какой вопрос меня мучил. После завтрака напишу записку Киноа.

Тщательно продумывая слова, Асеро писал:

Здравствуй, Киноа!

Отчасти понимаю твои затруднения. Был у меня англичанин Дэниэл Гольд. Вёл себя относительно прилично, деликатных тем не касался, но ни до чего мы с ним так и не договорились. Он сам понял, что разговор бесполезен.

Он говорил о необходимости свободы торговли, но на общефилософском уровне, я так и не понял, зачем конкретно ему это надо. Но, думаю, с тобой или твоими подчинёнными разговор был более предметен. Не мог бы ты мне его изложить?

Да, и хотелось бы получить отчёт от Золотого Слитка, о продаже чего удалось договориться твёрдо.

Асеро

Гонец на следующий день привёз ответ:

Здравствуй, Асеро!

Мне, наверное, с самого начала нужно было изложить суть, но я думал, что её изложат сами англичане. Дело было так: ты сам знаешь, какие надежды я возлагал на обмен технологиями. Но Дэниэл – купец и делец, а такие сами умеют только торговать и ничего более.

Асеро удовлетворённо отметил, что хоть в этом отношении Киноа трезв.

Однако я надеялся через него связаться со специалистами. Мои подчинённые приготовили списки ремёсел, специалисты по которым нам наиболее интересны, и спросил Дэниэла, сможет ли он найти таких у себя на родине. Он сказал, что знаком с такими и даже говорил с ними до поездки в Тавантисуйю. Конечно, я обрадовался.

Я спросил его, знает ли он, что между двумя войнами у нас был период, когда европейские специалисты нередко работали в Тавантисуйю. Оказалось, он знает об этом. Знает и об условиях, на которых у нас работали иностранцы. Сперва временный контракт с частичными правами, а затем на выбор – вернуться на родину с щедрой выплатой или стать тавантисуйцем и получить полные права.

Асеро знал, что частичные права покрывают основные потребности и отчуждаются только со смертью. Они есть даже у заключённых. Это право на паёк, право на помощь лекаря, право на жилище, на защиту жизни и здоровья, и т. д. Полные права – это право вступать в брак, участвовать в управлении, в том числе и занимать государственные должности и т. д. Правда, очень немногие из европейцев хотели становиться тавантисуйцами, потому что полные права означают и полные обязанности, а жить по тавантисуйским законам для европейцев было всё-таки тяжело. Кроме того, многие из них понимали, что между христианнейшими королями и язычником Манко вполне возможна война, а это ставило бы их в весьма двусмысленное положение. Но некоторые всё-таки оставались.

Дэниэл сказал, что знает об этом и даже обсуждал эту тему со своими знакомыми мастерами.

Асеро даже присвистнул от удивления. «Лихо же они подготовились, чтобы вести у нас свой бизнес», – подумал он. – «А Киноа – простофиля, что не обратил на этот момент внимания сам и не сообщил Горному Ветру».

Они сказали, что работать на таких условиях не согласны, рисковать – так по-крупному. Их условия – это паевая собственность, и никак иначе.

Я сказал, что с этим есть сложности со стороны законов, однако вполне возможно, что они преодолимы.

Асеро даже фыркнул. «Преодолимы», нечего сказать. Хотя Искристый Снег вполне может из лучших побуждений найти в законах какую-нибудь лазейку, и началась бы продажа Тавантисуйю с молотка. Нет, конечно, он и тогда бы успел вмешаться, далеко бы дело не зашло, но всё же… всё же к лучшему, что англичане так настойчиво лезли к нему, а он их обломал.

В общем, узнав, что он не только знаком с горными инженерами, но и получил от них рекомендации, как они считают нужным организовать дело. Так как сам я в этом не особенно смыслю, я пригласил к себе Главного Горного Инженера и Главного Архитектора, чтобы он перед нами троими изложил свои соображения, точнее, соображения своего английского компаньона.

В общем, только этого он и ждал. Конечно, он перво-наперво пояснил, почему его компаньоны не хотели бы идти на службу государства Тавантисуйю. Во-первых, они презирают труд по найму, считая его уделом рабов, слишком позорным для свободного человека, во-вторых, по их мнению, наёмный управленец слишком несвободен в своих решениях, а, собственно, секрет успешности англичан в том и состоит, чтобы управленец действовал самостоятельно и за свои действия не перед кем не отвечал.

Ну, Главный Горный Инженер сказал, что это бред, потому что если человек не перед кем ни за что не отвечает, то кому, кроме него, может быть какая-то польза от его деятельности.

Асеро отметил про себя, что Главный Горный Инженер явно умеет зрить в корень. Хоть это радует. Может, стоит вручить ему синее льяуту? Хотя бы для того, чтобы не дал Киноа глупостей наворотить. И уже с этой мыслью Асеро продолжил чтение.

Я сказал Главному Горному Инженеру, чтобы тот пока помолчал, и дал нашему гостю высказаться. Тот спросил, возможна ли ситуация выкупа какой-то существующей шахты, и, получив отрицательный ответ, сказал, что надо строить новые и эффективные, с минимумом затрат, и развернул типичный проект, как у них строятся шахты.

У Асеро не осталось никаких сомнений, что вся эта кампания с целью заставить их торговать с Англией была продумана сильно заранее. Отвратительно и расчётливо спланирована. Он вспомнил несчастные глаза Чуткого Нюха и ещё более несчастные и безумные глаза его матери (по сравнению с ней Луна ещё легко отделалась), вспомнил несчастных племянников… сколько жизней они уже поломали ради своих мерзких планов! Как там у них говорится, «ничего личного, только бизнес»? Да, именно «бизнес», а не просто «дело».

Наивный Киноа ещё надеется их перехитрить. Что же, он должен так или иначе убедиться, что это невозможно.

Когда Главный Архитектор изучила схему посёлка рудокопов, она тут же сказала, что проект заключает в себе грубейшие ошибки. Не предусмотрены ни водопровод, ни возможность вывозить нечистоты, ни школа для детей, ни лекарь. И сказала, что у тавантисуйцев так строить – нарушение закона.

На это Дэниэл Гольд ответил, что глупой бабе лучше не лезть не в своё дело. «Глупая баба», – сказала она, – «в отличие от некоторых, не знающих даже таблицы умножения, училась строительному искусству несколько лет, а уж что должно быть в посёлке обязательно – это даже и простые крестьянки знают».

На это Дэниэл ответил, что без школ и лекарей вполне можно обойтись, рудокопы чай не баре какие-то. Надо как можно меньше тратить на то, что не несёт прибыли.

Рудный Штрек тем временем изучал собственно бумаги, посвящённые устройству шахты, и сказал: «Нет, я никогда не подпишу согласие на это! Тут никакой безопасности, никаких крепей не предусмотрено. Я не убийца! Только через мой труп, ясно!» И ещё добавил пару таких выражений, которые я стесняюсь поведать бумаге. Я сказал ему, что не стоит так выражаться, особенно в присутствии женщины и иностранца. Та ответила, что от строителей и не такие слова слышала, а тут человек ругается по делу, и совершенно прав.

Дэниэл сказал, что можно использовать труд преступников, на это я ему ответил, что даже в таком случае лекарь и водопровод необходимы, даже преступников по нашим законам положено лечить, если они заболеют или покалечатся.

Рудному Штреку я сказал, что всё-таки нехорошо обзывать людей убийцами, так как для европейцев убийство – это только непосредственное действие своими руками. А для нас и действия, косвенно приводящие к гибели.

С досадой должен отметить, что с обеих сторон очень мало желания понять друг друга. Дэниэл Гольд сказал, что не хочет больше иметь дело с глупой бабой и неотёсанным простолюдином, те, в свою очередь, не захотели иметь дело с «убийцей». Вот после всего этого мне и пришлось направить их к тебе. Ещё раз прошу прощение за то, невольным виновником чего я стал. Меньше всего я думал, что так обернётся. Чувствую себя убийцей.

Твой Киноа

Прочтя последние слова, Асеро почувствовал угрызения совести, что, по сути, обманул честного Киноа. Может, всё-таки не стоило слухи про выкидыш распускать? Англичане вроде не отреагировали… И вдруг обнаружил, что в пакет был вложен ещё один лист. Асеро стал читать его

Это было письмо от Золотого Слитка.

Асеро, ты меня прости, но я сам вижу, что торговля с англичанами не имеет перспектив. Ни о каких крупных продажах жемчуга или хлопка, или ещё чего-либо договориться не удалось. Поначалу мы подозревали, что причина в языке. Но язык они выучили. Потому сваливали на неискусность их в исчислениях.

Они и правда очень неискусны в расчётах, даже два числа перемножить для них проблема, а на извлечение корней они и вовсе не способны. У нас любой рыбак или пастух лучший вычислитель, чем они.

Но всё-таки потом стало понятно, что они нарочно тянут. И пытаются представить дело так, будто виновники задержки мои люди. Но я всё изучил, это не так. Может, и прав Горный Ветер, что они ждут чего-то?

Я даже рискнул послать Золотую Нить побеседовать с одним из их английских слуг. Тот сказал, что «в связи с выкидышем королевы они ждут, кого официально назначат наследником». Она спросила, как это влияет на торговлю – ведь подписанный договор будет в силе для любого. Но почему-то те надеются на более выгодные условия при большей определённости в этом вопросе.

Не думаю, однако, что за этим стоит какой-то заговор. У меня сложилось впечатление, что они просто слишком недалёки и недоверчивы, не могут в силу этого понять, как у нас тут что устроено, и потому не могут ни на что решиться, боясь продешевить. Конечно, с тобой случилась весьма досадная история, желаю Луне скорейшего восстановления, но, в общем и целом, у нас нет оснований опасаться столь тупого народа».

Золотой Слиток

Получив ответ, Асеро грустно улыбнулся. Всё-таки Золотой Слиток наивен в своей уверенности, что тупой враг не опасен. В Тавантисуйю было принято превозносить образование, возможно отчасти и потому, что в безденежном обществе именно знания, по крайней мере, в мирное время, давали возможность сделать карьеру. Так продвинулся и сам Золотой Слиток.

В памяти Асеро почти как наяву всплыло воспоминание…

Он всего лишь юноша, учится в университете и не знает, что через полгода разразится война с каньяри и об учёбе придётся забыть навсегда. Лекцию читает Хромой Медведь, который, несмотря на свою хромоту, ещё довольно бодр и тоже вряд ли знает о том, что скоро ему придётся уехать из столицы в Тумбес.

– Итак, мы разобрали основные причины, по которым люди совершают ошибки, – сказал лектор, – а вот теперь разберём это на конкретном и хорошо знакомом вам из истории примере. Ошибку какого характера совершил Атауальпа при встрече с испанцами?

Тут же появился хор желающих высказаться.

– Ну, говори ты, Славный Поход, – сказал Хромой Медведь.

– А что тут думать, всё понятно, – сказал тот, – он переоценил себя и недооценил противника. Потому что дурак был.

– Так. То есть, по-твоему, корень его ошибки в его собственной глупости, – сказал Хромой Медведь. – А у кого другое мнение?

Юный Асеро чувствовал, что Славный Поход не прав, но в тоже время не мог чётко сформулировать мысль, в чём именно заключается его неправота, и потому молчал. Слово взял его друг Алый Мрамор, будущий наместник Кито, доживший только до тридцати лет и подло убитый пособниками Горного Льва. Убитый, в том числе, и за их студенческую дружбу, про него можно было быть уверенным, что ни деньгами, ни угрозами его было невозможно склонить к предательству. Но тогда Алый Мрамор, как и сам Асеро, был всего лишь беззаботным юношей. Он сказал:

– Мне кажется, Славный Поход не прав. Конечно, сам Атауальпа никак не мог считать себя дураком, но до того рокового случая ни его сторонники, ни даже его враги никогда не обвиняли его в глупости. Он ведь не глупее нас был – «Вычислителя» заработал, – произнеся это, Алый Мрамор заметно покраснел, так как у самого у него с математикой, в отличие от истории, было не очень ладно, и о приставке «вычислитель» (Юпанки) не приходилось и мечтать. Асеро, который такую приставку к имени уже честно заработал, всячески старался помогать другу, чтобы тот только на экзаменах не опозорился, что неизбежно означало весьма печальное будущее в виде прозябания на второстепенных должностях и невозможность пойти в амаута. – И в Кито неплохо правил, – добавил Алый Мрамор. – И Уаскара сумел победить. Мне кажется, что ошибку совершил не сам Атауальпа, а его отец, Уайна Капак. Получив известия о неведомых пришельцах, он должен был ими заинтересоваться всерьёз, ибо неведомый враг опаснее всего.

– Ты близок к истине, – ответил учитель. – Действительно, в корне ошибки Атауальпы лежало незнание. Он был уверен, что едет на встречу с посольством неведомой заморской державы, и, даже обладая вкратце всей суммой знаний, которая к тому моменту была накоплена нашими амаута, всё равно не мог бы предположить, что посольство может захватить его в заложники. Ты верно заметил, Мрамор, что его отец Уайна Капак совершил ошибку, не попытавшись выяснить всё, что только можно, о чужеземцах, неожиданно появившихся возле границ нашего государства. Теперь, конечно, в этих стенах обязательно учат, кто такие христиане и чего следует от них ждать, но запомните: только вы сами можете научиться оценивать собственные пробелы в знаниях. Вы должны понимать, когда сведений для принятия ответственного решения слишком мало и потому есть риск роковой ошибки. Образование само по себе, как бы важно оно ни было, ещё не гарантия необходимых у вас знаний, запомните это!»

Да, Асеро накрепко запомнил слова своего учителя, и теперь, после разговора с Дэниэлом, его не покидало странное ощущение, что он чего-то не понимает в англичанах. Какую цель преследовал Дэниэл, когда вызвал его на столь пространный разговор? Асеро был почти уверен, что дело не сводилось к нюансам торговли, за всем этим стояло что-то ещё… Может, Дэниэл пытался понять, что за человек Асеро? Нет, скорее всего, это тоже была попутная или промежуточная цель какого-то большего плана. Но какого?

Письма Киноа и Золотого Слитка ещё больше запутывали дело. С одной стороны, получалось, что англичане ждут определённости в вопросах престолонаследия, с другой – получалось, что Киноа для них не худший вариант, но и не лучший. Чего же они ждут? Что Жёлтого Листа выберут, или Наимудрейшего? Но неужели они не понимают, что такой оборот маловероятен? Хотя… эта мысль заставила Асеро похолодеть. В его памяти опять всплыло лицо Алого Мрамора, уже мертвенно бледное, неживое… Ведь и Киноа могут точно так же убить.

Хотя это уже на безумие похоже. Ведь пока они даже не знают, получит ли Киноа Жёлтое Льяуту, им нет смысла его убивать. Во всяком случае, нет смысла этого делать сейчас.

Вдруг Асеро увидел в окно, что с прогулки возвращается Инти, и тут же вспомнил, как Титу Куси Юпанки отравили монахи-миссионеры. Асеро не мог вспомнить, было ли у Титу Куси уже Жёлтое Льяуту, или об этом были только разговоры, но всё равно его отравили как наследника, сделав вывод, что нужную монахам политику тот проводить не будет. Сделали ли англичане такой вывод по Киноа?

Заглянула Луна, сказав, что через полчаса ужин. И пусть кончает с государственными делами побыстрее.

Тогда Асеро написал Киноа, что тот думает о Главном Горном Инженере в плане вручения ему синего льяуту (Главного Архитектора он предлагать всё-таки не решился, понимая, что женщину продвинуть на синее льяуту заметно сложнее).

Потом всё-таки на некоторое время сумел выбросить государственные дела из головы.

Бертран не знал, на что решиться. С одной стороны, был дядя Дэниэл, который объяснял ему:

– Прежде всего, ты должен быть английским патриотом, Бертран. То есть выше всего для тебя должны быть интересы Англии. А нынешняя Англия сейчас похожа на бочку с порохом, и достаточно одной искры, чтобы мы все взлетели на воздух, – помолчав, Дэниэл добавил. – Беда в том, что наш остров стал слишком тесен для нас. В нашей стране стало слишком много бродяг, нищих, воров и разбойников. Иные чокнутые проповедники говорят о скором Конце Света, это ерунда… но вот скорый конец той Англии, к которой мы привыкли – он вполне возможен. Нам надо избавиться от лишнего населения, а для этого нужны новые земли. А инки нам в этом мешают, – переведя дух, Дэниэл сказал. – Пора тебе знать правду, мой мальчик – это они разрушили колонию в Новой Англии.

– Инки? Но как же они…

– Конечно, они сделали это руками местных племён. Но сами эти дикари ни за что бы не справились. Инки снабжали их порохом и ружьями. Ты знаешь, на ком женат Горный Ветер, сын Инти и племянник Первого Инки? Он женат на Лани, которая была дочерью местного вождя. И это она подговорила инков уничтожить колонию.

– Но зачем?

– Она – мстила.

– Но за что? Разве белые люди виноваты, что местные племена оказались настолько неустойчивы к оспе?

Дэниэл понял, что чуть не проболтался. Кое о чём племяннику знать явно преждевременно.

– Видишь ли… она вполне могла считать оспу плодом колдовства белых людей. Кроме того, тут ещё не понятно, что у неё с Джоном Беком было… она потом обвинила его в изнасиловании. Но скорее всего всё было наоборот, эта маленькая дикарка сама его соблазнила. Всё-таки Джон Бек не был столь легкомыслен, как Розенхилл, чтобы лезть под юбку к первой попавшейся красотке. Впрочем, тут Асеро сам виноват, мог бы по такому случаю и служанку подрядить на стол накрывать. Так что ему поделом, что его шлюха выкинула. И вообще, инкам должно быть поделом за то, что они в Новой Англии предпочли союз с местными племенами торговле с колонистами. Они хотят распространить свою власть и на эти земли… И ведь, по сути, они вырвали у нас кусок изо рта! И продолжают вырывать. Значит, единственное, что мы можем сделать – это уничтожить их логово. Тогда у нас даже здесь будут земли, которые мы сможем заселить.

– А как же местное население? – спросил Бертран.

– Его нужно будет частично сократить. Всё равно оно всё насквозь проникнуто инкским духом. Я читал де Толедо. Хотя он и испанец по крови, но рассуждал он очень здраво. Иногда жалею, что он не родился англичанином. Он понимал: инков можно уничтожить, только если выкорчевать из народа саму память о них. А для этого нужно извести их под корень. С семьями.

– Инки, конечно, тираны… – ответил Бертран, – но мне противна мысль об убийстве маленьких детей.

– Даже новорожденные змеёныши ядовиты, – ответил Дэниэл.

– Но ведь это не змеи, а люди…

– Есть версия, что это потомки падших ангелов, – сказал Дэниэл, – значит, не совсем люди. Хотя вся это поповская мистика мне кажется и в самом деле сомнительной. По плоти они, конечно, люди. Также едят, спят, мочатся, предаются плотским ласкам, болеют, стареют, умирают… Только вот что делает человека человеком? Священники скажут, что вера, ибо не знающий христианства дикарь человек лишь потенциально. Но вот если его обратить – то он станет человеком в полной мере. Я не согласен. Да, вера, знание Библии важны, но главное не это. Главное – собственность! А у инков собственности нет. Они кажутся господами, но на деле они не господа. Они ничем не владеют, они сродни управляющим в поместье. А, не будучи владельцами, они могут только портить доверенное им. Они гноят картошку и ткани на государственных складах, вместо того чтобы их выгодно продать, их корабли строятся настолько плохо, что служат меньше наших, хотя они их всё время чинят. Словом, одна бесхозяйственность и бардак.

– Но ведь это цветущая страна. Здесь никто не голодает и не ходит в лохмотьях. Всюду возделанные поля и города с чистыми и прямыми улицами. Все умеют читать и писать. Нет воров и разбойников.

– Та цена, которой они этого добились, не может не ужасать нормального человека, – ответил Дэниэл. – Лишить людей возможности самим зарабатывать, заставлять их работать на деспотическое государство! Бертран, дело даже не в том, что мне жалко этих… существ. Нет, они хотят сделать это с Англией. Я говорил с Киноа – он с ужасом отверг саму возможность заняться на их земле частным предпринимательством. Зато предлагал нам, англичанам, построить у себя плотины для поднятия урожая!

– Но что страшного в плотинах?

– Плотины – основа деспотизма. Кто владеет плотинами – тот владеет страной. А, кроме того, ты заметил, какая тут великолепная шерсть? Какие ткани выпускаю местные ткачи? Теперь инки могут только гноить их на складах, но если… если Святой Престол отменит свою анафему, их шерсть хлынет на европейские рынки и… и нашему овцеводству и ткачеству придёт конец. Мы должны вырезать местный текстиль под корень или… или Англия обречена, – по голосу Дэниэла Бертран понял, что тот всерьёз обеспокоен.

– А что станет с местными ткачами?

– Не думаю, что они смогут найти себе другое занятие… Но пусть даже вдоль дорог будут валяться их трупы, расклёвываемые кондорами… Ради Англии я на это согласен.

– Почему ты хочешь их убить, дядя?

– Убить? Нет, я не собираюсь проливать кровь. Будет лучше всего, если они просто передохнут все с голоду после того, как мы скупим и закроем их мастерские и склады, чтобы английская шерсть не знала конкуренции. Ведь при свободной торговле местная шерсть неизбежно вытеснила бы нашу, она не такая жирная, как овечья, да и качество у них лучше. И прощай, добрая старая Англия! Мы или они, другого не дано!

– А почему нельзя сделать так, чтобы все были сыты, и мы, и они? – спросил Бертран.

– Ты что, племянник, от инков этого набрался? – удивлённо спросил Дэниэл. – Жизнь – это борьба, сильный пожирает слабого. А волки сыты, овцы целы – не бывает такого. Точнее, бывает, если целы должны быть конкретные овцы. То есть волков можно накормить другими овцами. А чтобы целы были наши английские овцы, наших волков надо накормить местными ламами.

– Что же ты хочешь сделать, дядя?

– Я говорил с Первым Инкой, предлагал ему сделать паевыми его мастерские, но он тоже не так прост, кажется, понял, чем это для его страны пахнет. А может, просто осторожничает… Во всяком случае, добром он нам ничего скупить и закрыть не даст. Значит, надо его свергнуть, при этом обязательно опозорив. Ибо пока у него столь высокий авторитет в народе, лишить его престола не удастся, а его смерть вызовет такое возмущение, что мы можем поплатиться головами. Но только вот он сам подсказал мне способ, который следует применить – есть вещи, которые здесь не прощают никому, даже Сынам Солнца. Если Инку обвинить перед народом в таких прегрешениях, то разгневанный народ его сам растерзает. А ведь ты знаешь, что насколько у нас любят перетирать его постельные похождения….

– А его народ о них разве не слышал?

– Нет, страна же закрытая. Да и, кроме того – всё оказалось враньём. Невозможно, но факт – владыка огромной империи, вместо того чтобы услаждать себя десятками и сотнями красавиц, живёт как добродетельный бюргер. У него одна-единственная жена, и он наотрез отказывается от дополнительных, в силу этого он до сих пор не обзавёлся ни одним наследником. Но важно не то, каков он есть – важно, что если народ сочтёт его насильником, то он тут же сбросит с престола. Вот что, ты должен перевести кое-что из наших исторических сочинений на кечуа…

– То есть я должен оклеветать Первого Инку?

– Но ведь он тиран, и потому в чём его ни обвини – виноватым не будешь. Ты же не будешь отрицать, что руки у него по локоть в крови? А раз так, то он заслуживает позора и смерти.

– Да, но было бы лучше, если бы он поплатился именно за то, в чём он реально виновен.

– Какая разница? Прежде всего, ты должен думать об Англии и её народе, а не об этих жалких туземцах. К тому же язычниках. Итак, племянник, ты должен составить обличающий тирана памфлет на кечуа, вогнав туда всё дурное, что об Асеро говорят. Не думая о том, насколько это правда или ложь.

– Я не могу на это решиться, – сказал Бертран, – мне нужно время, чтобы подумать.

– Думай, если хочешь. Даю тебе на раздумье три дня. Потом будет окончательный ответ.

Вот Бертран и мучился теперь после всего случившегося раздумьями. С одной стороны, ему, как европейцу, была отвратительна «власть тиранов», угнетающая свободных людей, с другой – ему было жалко простых ни в чём не повинных тавантисуйцев, а кроме того, ему хотелось уважать себя и держать свои руки чистыми, а предлагали же ему гнусность, после которой ему было бы трудно себя уважать. Ему предлагали ложь, после которой, если она раскроется, ему уже никто не будет верить. Как быть?

Так, спокойно… Что считает правильным он, Бертран? С одной стороны, чтобы тирания Инков была свергнута, и чтобы при этом простой народ не пострадал, а наслаждался бы свободой и процветанием. А что для этого нужно сделать? С одной стороны, будет неплохо, если в результате свержения власти инков простой народ очнётся от спячки и поверит в свои силы, но для этого он должен узнать об инках правду. А значит, обличать инков надо, но так, чтобы говорить правду и только правду. А как ему говорить, если он сам этой правды, как оказалось, не знает? До визита в Тавантисуйю он рисовал себе Первого Инку так: рябой карлик, сластолюбивый и властолюбивый, вспыльчивый и злобный. Как оказалось, хотя Асеро рядом с белым человеком и впрямь не великан, но для индейца у него рост скорее средний, да и в остальном было совершенно непонятно: как это приятный на вид человек может быть таким жестоким тираном? Вдруг Бертран понял, что ему надо познакомиться с Первым Инкой поближе, поговорить с ним наедине. Возможно ли это? Дэниэл смог, а он, Бертран, чем хуже? Он, Бертран, предложит самому тирану добровольно сложить с себя власть, передать её народу, и посмотрит на реакцию. Как иностранцу, ему бояться нечего. А если тиран откажется, что почти наверняка, так у Бертрана будет тогда законный повод ненавидеть Первого Инку, и тогда он уже с чистой совестью будет его обличать в том, в чём он действительно виновен. Решившись, он рано с утра на следующий же день помчался в замок Инти, требуя аудиенции. И к его удивлению, Первый Инка без особых проблем согласился на беседу с ним в виде прогулки верхом по горам, только Бертран был неприятно удивлён тем, что пришлось снять шпагу:

– Скажи мне, Инка, неужели ты так боишься за свою жизнь, что готов в каждом видеть заговорщика?

– Наш опыт научил нас опасливо относиться к каждому чужестранцу, – ответил Асеро, – и это опасение – не моя прихоть. Разоружать чужестранцев на время аудиенций велит мне моя Служба Безопасности. Она разработала для меня порядок, минимизирующий для меня опасность. И этому порядку я должен подчиняться, если хочу избежать проблем.

– Но ведь все проблемы связаны с тем, что ты, Первый Инка, слишком властолюбив. Откажись от власти, отдай власть народу, и ты перестанешь быть тираном!

– Ну, с чего вы, белые люди, заладили, что я – тиран? Меня избрали Первым Инкой по закону.

– А разве у вас Первого Инку избирают? – удивился Бертран. – Я всегда думал, что у вас предыдущий Инка просто назначает наследника. Да и вообще престол захватывает самый ловкий.

– Дурно же ты о нас думаешь. Воля Первого Инки, конечно, важна, но последнее слово всегда остаётся за инками, которые в праве и не утвердить того, кого им предложат, а выбрать другого кандидата.

– Значит, идея выборной власти не чужда вам?

– Не чужда.

– Но почему у вас выбирают только инки, а не весь народ? Только инки обладают политическими правами?

– Отнюдь нет. Инками должны становиться достойнейшие из народа. Простой народ в рамках своего айлью выбирает достойнейшего для того, чтоб он был их представителем.

– Выбирает обязательно инку?

– Нет, не всегда. Но потом, если избранный ими оправдал их доверие и достойно отметился, он может стать инкой. Да и обычно становится. Конечно, для более высокой должности, чем старейшина, инкой уже быть просто необходимо.

– Скажи, а почему нельзя сделать так, чтобы народ выбирал себе правителя напрямую?

– Потому что осознанно выбрать правителя могут только те, кто всё время следит за политической жизнью. Обыватель, который ничего не видит дальше своего айлью, да и в нём порой более обеспокоен личным хозяйством, нежели общим, осознанно правителя выбрать не может. Он не может оценить правильность мер, которые предлагает кандидат, он, если только его видит, может оценить его внешность, голос и прочие малосущественные детали. Они могут купиться на обещания, не думая о том, что легче всего их даёт тот, кто и не думает их выполнять. Ну, вот представь себе юную девушку, за которой ухаживают честный и чистый юноша и опытный соблазнитель, за которым уже десяток загубленных юных девушек. У кого из них больше шансов понравиться?

– Конечно, у соблазнителя.

– Так вот, чтобы этой неприятной ситуации избежать, надо соблазнителей к невинным девушкам и близко не подпускать. Точно так же надо не подпускать к ответственным постам безответственных авантюристов. И нельзя допускать, чтобы их могли выбрать по ошибке те, кто в силу отсутствия опыта не способен их опознать. Сама идея выборной власти прекрасна, но… но демократия возможна лишь между равными. Поскольку реально равными всех жителей нашей страны сделать нельзя, то демократия должна быть ступенчатой. Потому что есть простые обыватели, есть инки, а есть носящие льяуту, и уровень осведомлённости у них разный и положение разное. Правда, когда инки собираются вместе, все носящие льяуту эти самые льяуту должны перед всеми снять, чтобы показать, что в эти дни инки равны между собой. Мало того, деятельность каждого из них подвергается самой строгой оценке, и если кто-либо считается недостойным льяуту, то он его уже больше не наденет.

– А если недостойным льяуту сочли бы тебя? Что бы ты сделал?

– Подчинился бы закону, – пожав плечами ответил Асеро. – Это означало бы, что я крупно провинился. И подлежу суду.

– Значит, твоя власть не абсолютна?

– Как видишь.

Бертран не знал, что сказать. Неужели это – слова тирана? Порой он грезил идеей выборного правителя, но всегда считал, что даже и выборные правители обязательно должны цепляться за власть до последнего. Потеря статуса правителя – это такое унижение для гордости, что оно казалось хуже смерти.

– А если бы суд приговорил тебя к смерти?

– Ну что бы мне оставалось, кроме как подчиниться? – ответил Асеро. – Но всё это так, пустые разговоры. Чтобы заслужить смерть, надо всё-таки сознательно натворить что-то дурное. А я, наоборот, стремлюсь к благу моего народа. Да, я могу совершить ошибку. Ошибка может иметь очень серьёзные последствия. И тогда я сам себя сочту недостойным льяуту. Но пока ничего такого не произошло, что думать об этом?

– Однако у нас за границей много пишут про якобы совершаемые тобой непотребства. Пишут, что ты опозорил много женщин. Иные говорят даже, что ты не пощадил даже собственных дочерей, ведь инцест входит в ваши обычаи…

– Я уже объяснил твоему дядюшке, что это чепуха полная. А пишут её… ну для публики специально пишут. Ну, даже если бы они узнали про мою семейную жизнь правду – ну что у меня только одна жена и это меня вполне устраивает, – во-первых, это бы европейцам показалось бы скучным, а может, даже и неприятным. Ведь как-то неловко после этого дома терпимости посещать, раз даже государь может жить, не предаваясь чувственным излишествам. Ну а если написать, что я обесчестил сотни женщин, имею всех Дев Солнца без разбора, да и даже до собственных дочерей добрался – так это обыватели будут читать с интересом и удовольствием, вздыхать и говорить себе: «Как хорошо, что мы живём не при тирании…».

– Но если бы такое вскрылось, то что бы было?

– Ну, такое невозможно. У нас, носящих льяуту, вся жизнь на виду друг у друга проходит. Поэтому тайно друг от друга предаваться непотребствам мы не можем.

– И Инти не может?

– Разумеется, не может. А у вас там просто в ходу привычное лукавство. Ну, сказали бы прямо, что не любите Инти за исполнение им его прямых обязанностей. Что врагов Тавантисуйю вы считаете героями, а грозу врагов, соответственно, злодеем. Нет, непременно надо человеку какой-то разврат и непотребства приписать.

– Допустим, распутство тебе и в самом деле приписали, – сказал Бертран, – но как быть с тем, что ты жестоко расправился с каньяри?

– А почему я с ними расправился, знаешь?

– Потому что они восстали.

– А почему они восстали, как ты думаешь?

– Потому что им было плохо, хуже, чем другим народам под твоей властью, – ответил Бертран. – Если бы это было не так, то зачем бы им восставать?

– Глупости, народ каньяри никто специально не ущемлял, – ответил Асеро, – у нас для всех народов равные права и равные обязанности. Но только среди каньяри нашлись такие, которые равными с другими народами быть не пожелали. Набеги им на соседей делать хотелось. Они и подняли восстание, сманив за собой остальных. Ведь у каньяри сильны родственные узы, если троюродный брат восстал, то и ты должен. И что оставалось инкам, кроме как подавить мятежников силой? – сказав это, Асеро внимательно посмотрел на юношу. На этот разговор он согласился, потому что Бертран ему определенно нравился. Он казался ему более чистым и прямым, чем его высокие покровители, а теперь он ещё более убедился в этом, видя прямые и чуть вызывающие вопросы юноши. Он очень надеялся, что юношу удастся расположить к себе, а через это выведывать планы англичан, а для этого нужно держаться с ним, не подчёркивая своё величие, а наоборот, как с другом. Но юноша ему, к сожалению, не доверял, и теперь удалось выяснить, почему.

– Мне кажется, что силой давить нельзя, – сказал Бертран, – никого, никогда. Надо было просто отделиться от них, поставить границу, и пусть живут как хотят.

– Но ведь, чтобы жить как хотят, им обязательно нужно делать набеги на соседей. Хоть стену построй, всё равно будут границу щупать. К тому же… к тому же они всё равно изначально жили чересполосно с другими народами, стеной от них не отгородишься.

– А может, всё дело в том, что ты хочешь распространить власть инков на все народы, как завещали тебе твои божественные предки? – сказал Бертран и посмотрел Первому Инке в глаза.

– Вопрос в том, что я должен делать, а не в том, чего я сам хочу или не хочу, – ответил Первый Инка. – Я должен заботиться о благополучии своего народах. А для этого я должен защитить мирных тавантисуйцев от набегов. Потому необходимо было подавить мятеж каньяри. Но ведь и о каньяри я должен заботиться – отучить их от дурных привычек к набегам. Когда отучу – тогда и будет всем хорошо. Как у вас говорят – волки сыты, овцы целы.

– А если не получится отучить?

– Если не получится – что же, придётся с этим разгребаться моему преемнику. А мне хоть крупной войны и кровопролития не допустить бы.

– Инка, неужели ты и в самом деле стремишься к этому? К лучшему для своих подданных? А почему ты убил своего соперника в борьбе за престол?

– Кто тебе сказал, что я убил его? – ответил Асеро, вздрогнув. – Я его лишь выслал за пределы Родины. А он, между прочим, изначально хотел убить меня. Если бы ему повезло и меня бы прикончили на следующий день после законного избрания, то вряд ли бы вся Европа плакала обо мне также, как плакала о нём.

– Что ты убил его – вся Европа знает. Да, может, он тоже был не без греха, но всё-таки его кровь на твоих руках, – сказал юноша тихо. – С таким грехом на душе нельзя править, ты должен покинуть свой пост, принять Христа в сердце и провести остаток жизни в покаянии. Я сказал тебе правду. Можешь убить меня за это.

– Зачем ты говоришь так, зная, что я этого не сделаю? Да, я убил его. Но убил – защищая свою жизнь, уже одно это меня оправдывает. Хотя куда важнее жизни для меня то, что этот подонок больше никогда не сможет причинить вред моей Родине. Ты когда-нибудь сражался, защищая что-то дорогое для тебя, Бертран?

Юноша покраснел. Совсем юным ему хотелось сражаться за что-то чистое и высокое, например, за Христианскую Веру, но никогда в жизни ему не случалось ничего такого. А потом он понял, что любая вооружённая борьба связана с пролитием невинной крови и очень редко когда оправданна.

– Не в этом дело, Инка, – ответил он. – Я часто слышал, как вы сравниваете ваше государство с удачно построенной плотиной. Но в самом его основании вы допустили ошибку. Вы, инки пытались осчастливить людей насильно, принуждая их к тому, что вам казалось правильным… Даже если вами руководило не властолюбие, а именно любовь к своим подопечным… – Бертран закрыл глаза руками, – да, именно потому, что вами руководила любовь к своим подопечным, и вы желали им блага, вы натворили столько жестокостей, сколько и не снилось инквизиции. Вы делали флейты из костей своих врагов, вы сдирали с них кожу, варили в кипящем масле, вы…

– Да ничего подобного мы никогда не делали, – ответил Асеро. – Послушай, ты начитался бреда полубезумных проповедников, приписывающих нам все мыслимые и немыслимые грехи, а потом начинаешь меня обвинять. Поначалу мне понравилась твоя прямота, но за время разговора ты уже мог бы понять, что я не тот негодяй, которого рисует тебе твоё воображение. Хотя порой мне кажется, что вам, белым людям, нравится думать обо мне как о негодяе? Почему вы, белые люди, так горазды учить нас? Или мы, по-вашему, сами не можем решать, что для нас хорошо, а что – плохо? Почему, по каким критериям, кроме религии, вы считаете нас хуже вас?

– Дело даже не в том, что вы хуже, – ответил Бертран, – конечно, есть тирании и пострашнее вашей. А в том, что вы – своего рода альтернатива нашему миру, пока вы этого не очень показываете, но ваша цель – не просто торговля с нами, вы хотите заразить нас своими идеями, а потом переделать у нас порядки по образцу ваших, разве не так?

– Допустим, – уклончиво заметил Первый Инка, – но, если ты признаёшь это возможным, значит, допускаешь, что значительной части твоих соплеменников наши порядки могут понравиться? Потому что без этого мы бы свои порядки навязать бы не смогли, как бы ни хотели.

– Вполне допускаю. Мало того, даже мне самому в них кое-что нравится. Но именно потому я так непримирим, что считаю ваш путь ошибочным в самом его корне. Ведь дело не в тебе, и не тиране Манко, и его предках… дело в самом принципе навязывания счастья и добродетели.

– То есть надо отказаться от идеи изменять мир в лучшую сторону, потому что даже при самом мирном и гуманном изменении всегда будут те, чьи интересы задеты? Например, нельзя освободить рабов, не обидев при этом рабовладельцев.

– Я думаю, что да, общество, которое есть, менять нельзя. Нужно просто собраться всем добродетельным людям и уехать на новые земли, чтобы там начать жить по-новому. В виде свободных коммун, где все равны и все участвуют в самоуправлении. А мир, лишившийся добродетельных людей, пусть потихоньку загнивает.

– На это есть сразу несколько возражений, – ответил Первый Инка. – Во-первых, практика показывает, что все сколько-нибудь пригодные участки суши уже заселены.

– В большинстве случаев они заселены лишь жалкими дикарями!

– Помнится, что твои соплеменники считали дикарями нас. Хотя сами же признаёте теперь, что в исчислениях вы менее искусны, плотин строить не умеете, да и до чего-нибудь вроде вот этого, – Асеро указал на сооружение на склоне горы, – у вас не додумались, хотя горы вроде тоже есть.

– А что это? – спросил Бертран.

– Подъёмник. Открылся в прошлом году. Там наверху пункт стрижки. Ты видишь только верхнюю часть подъёмника, такое же сооружение внизу, и, если приглядишься, на склоне горы видны два каната, к которым внизу приспособлены специальные сиденья. Туда может сесть человек, и его поднимут наверх или спустят вниз, можно поставить туда корзины с продуктами или инструментами для стригущих, а вниз едут корзины и мешки с шерстью.

– Не проще ли пригнать стада в долину?

– Мы стрижём не только домашних лам, но и их диких родичей, их в долину не приведёшь. Вот и нашёлся умный человек, который додумался до конструкции из двух колёс и каната, ну а потом довели дело до ума. Скоро таких подъёмников станет много. Так что не нужно говорить, что мы не способны к техническим изобретениям.

– Я и не говорю. Но ведь вращают колёса наверняка рабы… то есть каторжники?

– Зачем? У нас теперь нет недостатка в тягловой скотине. Впрочем, вернёмся к нашему вопросу: даже если на каких-то землях живут, как ты выразился, «жалкие дикари», всё равно это люди, и если тщательно отобранные тобой добродетельные люди перебьют всех «жалких дикарей», то что останется от их добродетели после того, как они пролили невинную кровь? А ведь убивать они будут не только воинов, но женщин, и детей, включая грудных, и беззащитных стариков… Чем это лучше, чем проливать кровь врагов при переделке старого общества? По мне, так это много хуже.

– Я надеюсь, что всё-таки можно найти по-настоящему незаселённые земли.

– Ну, допустим, даже и так. Какой, по-твоему, порядок следовало бы на них установить?

– Чтобы были коммуны, небольшие. И каждая обеспечивала бы себя всем необходимым.

– Это невозможно. У нас любой школьник знает, что в горах производят шерсть, а на побережье можно ловить рыбу, и чтобы жители гор могли есть рыбу, а жители Побережья одеваться в шерстяную одежду, нужно доставлять рыбу в горы, а шерсть на Побережье. Так вот, твои коммуны должны или торговать между собой, или должно быть распределение из единого центра, но единый центр ты приравниваешь к тирании и узурпации власти, разве нет?

– Ты хитёр и лукав, владыка. Да, пожалуй, и в самом деле неизбежно то, что ты говоришь, но… в такой ситуации торговля всё-таки лучше.

– При том, что одни разбогатеют, а другие разорятся и пойдут в работники к богатым? Которые будут тиранствовать над своими работниками.

– Лучше тиранство богатых, чем тиранство инков! – вспыхнул Бертран.

– Вопрос, что лучше, а что хуже, обсуждать не имеет смысла, – отрезал Асеро, – но ведь ты признаёшь, что нарисованный тобой порядок не идеален?

– Признаю.

– Тогда чем он лучше?

– Тем, что там не будет привилегированных.

– Привилегированные общины будут, а значит, и привилегии у их членов будут тоже. Полного равенства нет. Так чем это лучше?

– Тем, что нет тирании! Никто не может по своей воле распоряжаться чужими судьбами, как в Тавантисуйю делаешь ты!

– А разве я распоряжаясь чужими судьбами? Я что, женю кого-то насильно? Или казню и высылаю? У нас никто такие вопросы не решает единолично.

Бертран не знал, что ответить. По правде говоря, ему было неприятно само существование Первого Инки и носящих льяуту. Что вот есть такие главные, от которых зависит всё… в том числе и пребывание его, Бертрана, в этой стране. Но предъявить это прямо в виде претензии он не мог. К тому же, его смущало, что владыка инков оказался не так глуп и не так тиранист, как ему представлялось. А это ведь выставляло его, Бертрана, такого умного и совестливого юношу, в неловком и смешном свете. Инка же сказал вдруг внезапно с какой-то серьёзной печалью в голосе:

– Ты был со мной откровенен, Бертран, и я тоже буду откровенен. Я согласился на эту прогулку потому, что хочу понять вас, англичан. Я очень старался, но до конца так и не понял. Ответь мне тогда на одни очень важный вопрос: скажи, ты считаешь себя очень хорошим человеком, а меня – очень дурным? Я знаю, что твои родичи Дэниэл и Розенхилл меня ненавидят и при случае готовы погубить, но руководит ими чистая прагматика – если я буду убит, то Тавантисуйю достанется им на разграбление. Но ты, вроде бы, чужд корысти… Скажи, если бы ты знал, что вот они прямо завтра меня убить собрались, стал бы меня предупреждать? Прекрасно понимая, что моя кровь повлечёт за собой кровь очень многих ни в чём не повинных людей?

Бертран смутился и побледнел. Одна часть души требовала от него признаться во всём, другая – находила, что помогать тирану нельзя ни при каких обстоятельствах.

– Скажи мне, Бертран, ты знаешь, что случилось в земле, которую вы зовёте Новой Англией?

– Разумеется, знаю. Мои соотечественники поселились там. А рядом жило одно племя, не желавшее принимать Христа. Потом его уничтожила эпидемия, которую мы сочли карой божией для язычников. Однако немногие из этого племени всё-таки выжили. Одни проповедник усыновил сироту-язычницу и мечтал её обратить её в христианскую веру, но девочка была столь испорчена сладострастием, что обманом совратила его, и тогда проповеднику, чтобы воздержаться от соблазна, пришлось бежать в дальние края. Впоследствии, когда в Новую Англию прибыл ваш посол, эта развратница совратила его и уговорила инков начать тайную войну с англичанами. Так Новая Англия была уничтожена. А, кроме того, наглая девица нашла проповедника здесь, публично оклеветала его, и по её вине невинный был повешен.

– Бертран, ты же умный юноша… неужели ты веришь во всю эту чушь? Веришь, что совсем юная девушка, можно сказать девочка, смогла совратить взрослого и опытного мужчину? Не говоря уже о том, что она была у него попросту в рабстве. А племя её погибло не от эпидемии, а было вероломно истреблено англичанами. Конечно, понятно, что лишившаяся родных и обращённая в рабство девушка, в добавок пережившая жесткое надругательство, не питала впоследствии к англичанам добрых чувств. Да вот только разве она виновата, что англичане, истребив одно племя, принялись за соседние? А соседи под нож идти не пожелали.

– И потому вы им помогли победить англичан?

– Заметь, я этого не говорил.

– Ну а кто, кроме инков, мог дать им ружья и порох? И прислать инструкторов, чтобы научить с ними обращаться?

– Допустим, – ответил Асеро, – но скажи, ты осуждаешь людей, которые просто защищали свои жизни? Которые просто не хотели дать себя убить? Ты признаёшь, что твои соплеменники были неправы?

– Не знаю. Если правда то, что ты говоришь – то получается, что мы, представители разумной и культурной нации, способны вести себя как изверги и варвары?! Я не могу поверить, что мои соотечественники могли просто так убить целое племя.

– Не просто так, а за земли, – ответил Асеро. – А что, по-твоему, у них могли быть причины, оправдывающие истребление целого племени? Хоть убей, но я не могу представить себе такие. Знаешь, как-то ещё до конкисты был случай, когда наши предки оборонялись от врагов, а одно племя прямо на поле боя изменило инкам и ударило в спину. Ну, естественно, возник вопрос – что делать с изменниками? По закону предателей, бьющих в спину своим, полагается казнить, но последовать прямо букве закона в тех условиях – значило попросту это племя истребить. Так что более гуманным сочли просто превратить их всех в слуг, то есть обречь на тяжёлые и непрестижные работы. Такова была кара для изменников. Но всё равно, хотя нравы тогда были куда суровее нынешних, истребление даже предателей показалось инкам слишком жестоким дело, вы же, англичане, так не считаете…

– Зато ты убиваешь своих врагов, Инка!

– Допустим, – сказал Асеро, – но убить врага, который хотел убить тебя – много более оправданно, чем убить ни в чем не повинных людей только для того, чтобы очистить от них для себя территории. А именно так ты хотел бы построить своё совершенное общество.

Внутри Бертрана всё заклокотало. Как так, этот тиран ещё смеет выносить ему моральные оценки? Ему, христианину Бертрану? Такому умному, утонченному и образованному?! И чем больше его это злило, тем больше отталкивающего он находил в Первом Инке. Раздражал его небольшой рост, смуглая кожа, оспины… Теперь ему уже было не жалко, если бы даже вдруг Дэниэл с Розенхиллом выскочили из-за придорожных кустов, свалили бы Асеро с коня и полоснули бы ножом по горлу. Теперь казалось, что Инка заслужил и такую, и ещё более жуткую участь.

Сухо попрощавшись, Бертран ускакал прочь. Асеро недоумённо пожал плечами – он догадывался, что юноша чем-то недоволен, но понять, что в корне его недовольства лежит обычная спесь, не мог. Слишком он сам был лишён этого чувства.

Был чудесный летний день, и за городом жара для привычного человека почти не чувствовалась. Казалось, что болезни и невзгоды отступили от обитателей замка Инти. Сам он чувствовал себя почти здоровым. Луна тоже и думать забыла про свои расстроенные нервы и весело хлопотала по хозяйству. Даже сам Первый Инка на время отвлёкся от всех забот, и лежал в гамаке с книжкой «Путешествие на остров Рапа-Нуи». Впрочем, это была только первая часть. Здесь, в летний зной под жужжание пчёл и жуков, было приятно читать о приключениях и лишениях на хлипких плотах посреди океана. Впрочем, даже ещё плывя к островам, инки обсуждали вопрос, который даже спустя полтора столетия оставался актуальным.

«Воины на плоту говорили:

– Все ли народы могут принять учение Манко Капака о мудром государственном устройстве? Да, вы, амаута, конечно, правы, когда говорите, что характер народов сформирован теми условиями, в которых они живут, но если народ уже стал таким, что разумное государственное устройство принять не способен, что тогда?

– Пока ещё никто не доказал, что такие народы есть.

– Но как среди людей бывают труженики и разбойники, так и среди народов тоже есть разбойники, привыкшие к набегам на соседей. Если мы казним преступника, то этим самым признаём, что его невозможно перевоспитать. А если нам встретится целый народ преступников?

– При разумном государственном устройстве преступниками становятся наихудшие, ибо идут против всего хорошего, что им прививали с детства. А люди, выросшие там, где разбой считается доблестью, по большей части не столь безнадёжны по природе, хотя их и приходится подавлять силой. Но это лишь оттого, что у нас нет возможности просветить их как следует».

Читая про это, Асеро думал о том, почему столько лет каньяри приходилось подавлять силой, что же инки упустили? Пусть в последнее время те вели себя относительно мирно, но Асеро знал, что дети у них по-прежнему играют в «подвиги» Острого Ножа. И мемориал на месте разрушенного селения не помог. Может, надо активнее проводить ассимиляцию? Но это опять же усилит сопротивление… Но каньяри, по крайней мере, слабее инков и одолеть их государство не могут. А вот белые люди? Можно ли в принципе переделать англичан, как мечтает о том Киноа? Можно ли убедить их, что свои проблемы надо решать не за счёт других народов? Можно ли вырастить у них своих инков? Причём не как исключения, исключение и среди каньяри есть, а как силу, способную перевернуть жизнь всего их народа?

Тут к Асеро сзади подошла мать и спросила:

– Читаешь? А взятые с собой бумаги из Куско все разобрал?

– Почти, – сказал Асеро, недовольно отрываясь от книжки.

– А что значит «почти»? Давай уж прочитай всё, что нужно, а потом будешь читать про свою Рапа-Нуи.

– Мне нужно только на одно письмо ответить, а я не знаю, что.

– Раз не знаешь, то сиди и думай, – сказал мать, – ты Первый Инка или ленивый школьник?

– Хоть что за письмо? – спросил Инти. – Может, вместе подумаем.

– Инти, тебе ещё рано думать о делах, – ответил Асеро.

– Ну, ты так говоришь, будто я могу с себя голову снять и на хранение сдать, – ответил Инти, – всё равно ведь думаю так или иначе.

– Я пойду прилягу, – сказал мать, – а ты делай, что я сказала.

– Слушаюсь. Так вот, Инти, письмо от Старого Ягуара, наместника Тумбеса. Он не знает, как сладить с Главным Амаута, который развёл в своём университете безобразную обстановку, вытурил оттуда его внука, да и под самого Старого Ягуара подкапывается. Мол, неграмотный он, даже школу в своё время не успел окончить, нужно кого-нибудь с высшим образованием….

– Про внука я знаю. Впрочем, Кипу там действительно провинился по рассеянности, так что формально комар носа не подточит. Хотя я понимаю, что промашка Кипу была лишь предлогом, ведь он и под Якоря подкапывается, хотя тот дисциплинированный человек, – Инти вздохнул. – Странно, конечно, что Главный Амаута с наместником стал вдруг конфликтовать. До того он Куйна боялся, мол, вдруг средств на ремонт не выделит, а тут пошёл против. Или думает, что старику немного осталось? Нет, вряд ли. Ведь его преемником Броненосец может быть, а с ним Главный Амаута тоже ссорится. Сдаётся мне, что дело тут нечисто. Тумбес для англичан очень важен, – Инти поморщился.

Асеро ответил:

– Но неужели ты думаешь, что Главный Амаута Тумбесского университета мог снюхаться с христианами? Ведь любой школьник знает, что именно амаута у христиан первыми на костёр пойдут!

– Знать-то они знают. Но отчего предал Куйн? Из страха. Он боялся. Помнишь, как мы вместе завтракали после покушения на тебя? Ведь он тогда был с нами даже почти искренен. Так и Главный Амаута может бояться. Не только войны, но и просто изоляции. Ты же знаешь, как важен для амаута книжный обмен, но даже если он удастся, всё равно этим не ограничится. В Тумбесе в этом плане всё даже хуже, чем в столице. Многие амаута хотят, чтобы наши юноши могли бы учиться в их университетах, а это возможно только при одном условии – принятии нами христианства.

– Но ведь такой шаг означал бы гибель Тавантисуйю, разве они не понимают этого? – спросил Асеро.

– Кто-то не понимает, хоть кол на голове теши. А кто-то и понимает… Но считает это вполне приемлемой ценой. Он, такой умный и образованный, при любой власти не пропадёт. Точнее, думает, что не пропадёт. Так что нехорошие у меня предчувствия…

– Мне и самому всё это не нравится. Но вот, положа руку на сердце – была ли у нас возможность не пускать их страну? Можем ли мы сейчас, даже в случае крупного скандала, выслать их? Это ведь означает начало войны…

Инти ответил:

– По-моему, мы придаём слишком большое значение попыткам предотвратить войну. В конце концов, если им надо, они её начнут, несмотря ни на какие уступки с нашей стороны.

– Пусть так, но пока у нас не убедятся, что договориться с англичанами невозможно, то начинать войну нельзя. Будет слишком много разброда и шатаний. Ведь если даже Горный Ветер не хотел бы начинать войну прямо сейчас.

– Да, но у него тут иные резоны, нежели у Киноа или Искристого Снега. Он просто считает важным вычистить врагов до войны, по крайней мере, крупных врагов. Может, он упоминал при тебе о возможном центре координации между англичанами и испанцами. Что это частное лицо, богатый магнат, эмигрант, видимо, раньше состоял на службе в нашем ведомстве…

– Да, упоминал. Может, вы с Горным Ветром даже знаете его?

– Может быть. Вариантов всё равно немного. Смерть Горного Льва сильно снизила вероятность войны с Испанией. Возможно, что и тут ликвидация такого человека если и не предотвратит войну, то спасёт тысячи жизней. Впрочем, мне Горный Ветер об этом думать не советует, чтобы не слишком волноваться. А что там за шум?

В этот момент и Асеро услышал, что возле входа в сад кто-то препирается с охраной. Молодой рассерженный голос кричал:

– Я проскакал три часа не для того, чтобы повернуть назад ни с чем! У меня срочное дело, которое не терпит отлагательств.

Асеро бросился на голоса и увидел Золотого Подсолнуха, с рассерженным видом стоявшего напротив не пускавшего его охранника.

– Этот юноша имеет право проходить ко мне в любое время, – твёрдо сказал Первый Инка, – а раз он проскакал три часа, значит, приехал неспроста. Пропустить его немедленно! Это приказ.

Воин подчинился.

Золотой Подсолнух, поприветствовав Асеро, сказал:

– Прости меня Государь, что я прерываю твой отдых, но боялся, что если я попрошу обо всём официально, то мне могут отказать в визите, а дожидаться твоего возвращения в столицу я не могу, ибо ситуация уже вышла из-под контроля. Кроме того, если это только возможно, я бы хотел посоветоваться по поводу ситуации, сложившейся из-за одной книги…

– Я верю, что ты приехал не зря. Сейчас тебя накормят, и прямо за столом ты сможешь изложить своё дело.

Говоря это, Асеро повёл юношу в тот уголок сада, где располагался фонтан, чтобы тот мог умыться с дороги.

– А кто будет за столом кроме тебя, государь?

– Только Луна и Инти. Стол в саду рассчитан на четверых.

– А твои дочери здесь?

– Только Фиалка и Ромашка, остальным нельзя отрываться от учёбы в Куско. Но разве тебе не говорила об этом Прекрасная Лилия?

– Увы, я давно её не видел. С твоего отъезда – ни разу. Она охладела ко мне. Кажется, она влюблена в кого-то другого. Я хотел тебя спросить, государь: кто может быть моим счастливым соперником?

– Увы, не знаю, – ответил Асеро. – Я замечал, что она стала как-то рассеяна, как это бывает у влюблённых девушек, но ни мне, ни матери она ничего не говорит.

– Если бы я был хотя бы уверен, что это достойный человек. Тогда бы я её отпустил пусть с болью, но без тревоги. Но поскольку я не знаю этого, моё сердце исходит тревогой и ревностью.

– Помогу тебе, чем могу, но не могу ничего обещать. Мне и самому теперь тревожно. Но полно об этом. Сейчас моя жена накроет на стол, и там ты расскажешь всё, что касается треклятой книги. А пока можешь умыться возле фонтана. Мне ещё надо сказать всем воинам, охраняющим сад, что у меня гость, а то могут быть неприятности.

– Я думал, они только снаружи.

– Увы, нет. Они и в саду под каждым кустом замаскированы. А удобства в том конце охраняют сразу двое. Такой режим безопасности из-за этих растреклятых англичан.

Если бы Асеро знал в этот момент, о чём говорят оставшиеся в дворцовом саду его дочери Роза и Лилия, он едва ли был бы столь благодушно-спокоен. Лилия говорила сестре:

– Я решила разорвать с Золотым Подсолнухом, потому что не могу так больше. Дни и ночи я думаю о другом. Я знаю, кажусь тебе легкомысленной, но такого со мной не было никогда. Особенно от мысли, что мы никогда не сможем быть вместе.

– Лилия, но как же так… ведь и про Золотого Подсолнуха ты говорила столь же страстно, когда думала, что вы никогда не можете быть вместе. А теперь, стоило отцу обручить вас, как ты…

– Да! Мне гадко от мысли, что его голову увенчает льяуту. Что он будет ходить во дворец, решать там государственные дела…

– А он должен был отказаться от этого, чтобы больше никогда тебя не увидеть?

– Я не знаю… и всё равно я думаю о другом. Он необыкновенно красив и при этом холоден… Мне хочется отогреть его, как выпавшего из гнезда птенчика, и вдохнуть в него любовь. Ведь его до тридцати лет ещё никто не любил, все только использовали…

– До тридцати… и он не женат?

– Да.

– Значит, это не тавантисуец… это белый человек!

– Да, Роза. Я верю, сестра, что ты никому ничего не расскажешь… Он… Мне порой хочется быть рыцарем и подвиги ради него совершать.

– Но как можно совершать ради мужчины подвиги? Если он не заключённый и не больной.

– Ну, не в том смысле, что что-то только ради него делать. Делать что-то, отчего хорошо было бы всем, но чтобы он оценил… Чтобы у нас так в стране не видели в чужеземцах скрытых врагов, например…

– Лилия, а если он просто ловкий соблазнитель, которому нравится губить доверчивых девушек? Таких, говорят, немало среди белых.

– Нет, я не верю, что он такой. Сердце говорит мне иначе.

Роза вздохнула:

– Мне кажется, Лилия, ты просто боишься потерять свою свободу, потому не можешь полюбить человека, за которого могла бы выйти замуж. Пока Золотой Подсолнух был лишь бедным студентом-сиротой, ты любила его, но как только отец решил вам помочь, ты разбила бедному юноше сердце.

– Да, я и в самом деле боюсь за свою свободу. Потому если чувствую, что юноша на неё начинает покушаться, рву с ним первая. Я думала, что с Золотым Подсолнухом так не будет, но раз он так охотно стал плясать под флейту моего отца… Оттого я к нему и охладела. Только пойми, дело не в том, что теперь мы можем пожениться. Дело в том, что он стал Главным Оценщиком и запрещает книги. А книги нельзя запрещать. Это глупо, искать в стихах и сказках крамолу. Впрочем, хватит об этом. Я ошиблась. Теперь я люблю другого.

– А он тебя любит?

– Не знаю. Хотелось бы, чтобы полюбил. Но, наверное, нет, он слишком холоден для этого. Но я отогрею его. А о Золотом Подсолнухе больше не стоит говорить.

А в это время Золотой Подсолнух, окончив свой туалет, шёл к столу. Стражи в саду своим видом несколько смущали юношу, однако, увидев накрытый стол и специально для него приготовленный обед (для хозяев был лишь десерт), Золотой Подсолнух тут же подобрел:

– Прежде чем рассказывать о сути дела, я хотел бы узнать, чем был знаменит Шпинат до того, как написал роман «Лекарь». Говорят, он был в ссылке с неким Хрупким Цветком, только вот не знаю за что.

– А я знаю, – сказал Инти. – Ты ешь давай, а я сейчас всё расскажу.

И пока голодный с дороги Золотой Подсолнух налегал на блюда, Инти рассказал следующее:

– Итак, Шпинат и Хрупкий Цветок были подающими надежды студентами, пока не вляпались в одну грязную историю. Испугавшись угроз от прислужников изменника Куйна, они оговорили своего друга Якоря, дав ложные показания на суде. Если бы дело не вскрылось, то юношу бы ждала смерть. Но им дали за ложь по три года ссылки.

– Только три года? – спросил Асеро. – А что так мало?

– Поначалу дали больше, но потом приговор смягчили. Мол, они же не добровольно, просто испугались… Хотя из-за них невинный человек мог быть казнён. Но дальше произошло ещё более интересное дело: Главный Амаута принял их обратно в университет в качестве преподавателей.

– А разве так можно? – сказал Золотой Подсолнух, – они же не окончили…

– Ну, формально они сдали всё экстерном. Но на деле им просто поставили оценки для галочки, принимал-то сам Главный Амаута. Причина, по которой он им благоволит, мне точно неизвестна, но вот что в Тумбесе наблюдается. Исподволь продвигается идея, что человек, предавший не вполне добровольно, а под влиянием угроз, вроде как и не совсем предатель. А в Тумбесе есть люди, которые заинтересованы в реабилитации своих родственников-предателей. Главный Амаута на их стороне. Ну а эти друзья у него на подхвате. Якорь этому пытается противостоять, но трудно в одиночку.

– А как они это делают? – спросила Луна.

– Ну как, – ответил Инти, – Хрупкий Цветок вроде поэт, жалостливые стихи на эту тему пишет, а Шпинат чуть ли не целый роман накатал, но его, по счастью, запретили. Все оценщики были единодушны, что у вас, вроде, редко бывает.

– Вот как раз из-за это растреклятой книги я к вам и примчался, – сказал Золотой Подсолнух и, отодвинув опустевшую тарелку, начал излагать суть дела:

– С тех пор, как Жёлтый Лист перестал быть Главным Оценщиком и правила оценки смягчились, ко мне стали приходить и те опусы, которые были прежде отвергнуты совершенно справедливо. Так, Шпинат из Тумбеса второй раз подал написанный им в ссылке роман «Лекарь». Роман просто ужасный.

– Я об этой книге наслышан, – сказал Инти. – Шпинат этот роман и раньше пытался подавать. Я его сам не читал, однако знаю об этом опусе достаточно, чтобы осудить.

– А что в этом романе такого ужасного? – спросила Луна.

– Всё, – ответил Золотой Подсолнух. – Этот самый лекарь всё время совершает подлые поступки, а автор всё время его оправдывает. Дело происходит во время Великой Войны, на землях, занятых врагом, в партизанском отряде. Лекарь, оправдывая себя тем, что его призвали не вполне по доброй воле, всё время пытается улизнуть от своего долга и в конце концов оставляет отряд, бросив раненых.

– Вот как… – сказал Луна с ужасом. – Неужели такое можно оправдать?

Золотой Подсолнух лишь пожал плечами и добавил:

– Самое ужасное, что он вообще про это не думает. Ну, каково им без него придётся. Всё только о себе любимом заботится. А командира отряда при этом автор изобразил крайне непривлекательно. Мол, он и кокой злоупотребляет, и спать этому лекарю по ночам не даёт, и вообще на фоне тонко чувствующего лекаря выглядит неотёсанным и грубым.

– Да, книга на редкость мерзкая, – сказал Инти, – сам я, как уже говорил, целиком его не читал, у меня больше сын по таким делам спец, но всё-таки там был отрывок, который мне прочесть пришлось. Речь там идёт про заговор против командира отряда. Причём мерзавцы не просто хотят убить его, а собрались живым выдать его белым на пытки. Но один верный командиру человек, что-то заподозрив, внедряется в заговор, разоблачает негодяев и тем самым спасает не только командира, но и весь отряд. Мерзавцев, разумеется, постигает заслуженная кара. Так вот, Шпинат осуждает здесь сам факт проведения спецоперации. Мол, это такая заведомая грязь, что даже десятками спасённых жизней не оправдывается. Я прекрасно понимаю, откуда у него такое желание замазать нас грязью – за то, что я разоблачил его лжесвидетельство.

– Странная у этого Шпината логика, – удивился Асеро, – значит, человек, спасший своего командира от ужасных пыток, по его логике, «плохой», а лекарь, бросивший раненых – «хороший»?

– Да, – ответил Золотой Подсолнух. – И бежал он от партизан с мыслями, что война – грязь, пусть в ней простые крестьяне пачкаются, они, видите ли, ему «грязными» кажутся, а ему, такому образованному и душевно тонкому, охота чистеньким остаться. При этом там упоминается, что белые творили ужасные вещи, зверски пытали и убивали не только своих прямых врагов, но даже и тех, кого лишь подозревали в сочувствии к инкам, и жён и детей пытали тоже…. Но виноваты в этом почему-то инки, мол, не сумели договориться как следует и избежать войны. Как будто с извергами договориться можно! Но вот когда там описан бой с врагами, по которым надо стрелять издали… то лекарь почему-то предпочитает стрелять так, чтобы не попадать, врагов ему почему-то жалко. Они ему кажутся образованнее и культурнее простых крестьян в отряде, которые все как на подбор грубы…

– То есть, этот негодяй в партизанском отряде зазря тратил порох! Который для партизан во много раз дороже золота! – вскричал Асеро. – И такого человека ставят в пример?!

Если бы Шпинат каким-то чудом оказался бы рядом, то скорее всего схлопотал бы от Самого Первого Инки каким-нибудь из находящихся на столе предметов.

– Я помню, как в Амазонии иные люди отдавали за оружие жизнь, – вздохнул Инти. – И эта книга – плевок и на их затерянные в сельве могилки.

– Может, тут вот что. Ещё будучи христианином, я слышал о таких ересях, сторонники которых считают грехом участие в войне, даже и в самой оправданной и справедливой. Мол, от этого человек всё равно пачкает свою душу. И советовали их проповедники в случае, если против воли всё-таки занесет на поле боя, вести себя именно так. Может быть, Шпинат увлёкся этой ересью… не знаю. Но, само собой разумеется, что я оценил такую книгу резко отрицательно и в печати категорически отказал, – сказал Золотой Подсолнух. – Если дело ограничивалось бы только этим, то я бы не стал вас беспокоить. Но беда в том, что после моего запрета Шпинат обратился к англичанам, и они напечатали его роман и стали продавать книги тавантисуйцам.

– Погоди, – сказал Инти, – как это напечатали?

– Обыкновенно. Ведь Оценка связана с тем, что наше государство тратит средства на издание. А если они решили сделать это за свой счёт, мы не вправе им запретить. Формально.

– Погоди… – сказал Асеро. – То есть англичане уже в Тумбесе? Но кто им разрешил, если Старый Ягуар был резко против этого?

– Ну, когда прибыл их корабль, то они вышли там, и ведь не все потом уехали домой, или направились в столицу. Кое-кому удалось остаться благодаря каким-то юридическим закорючкам. Вроде там кто-то больным сказался, а больному нельзя путешествовать, ну а кто-то якобы за ним ухаживать… Теперь это уже точно нельзя опротестовать, так как на днях Киноа подписал бумагу, согласно которой англичане могут ездить по стране, хоть и с ограничениями. Даже Горный Ветер на это согласился, оговорив, правда, что их сопровождать должны. Впрочем, ему, видимо, всё равно ничего не оставалось делать.

– Вот-те раз… – сказал Асеро. – Не думал я, что Киноа без меня такую бумагу рискнёт подписать. Так-то он по политическим вопросам советовался обычно. Впрочем, что сделано, то сделано. Вернёмся к истории с книгой. Что скажешь, Инти?

– Скажу, что для печати нужны печатные станки, – ответил Инти. – Среди всего привезённого англичанами имущества печатных станков, скорее всего, не было. Значит, или они провезли их тайно, или они тайно же использовали наши станки. Второе мне кажется более вероятным.

– Почему? Потому что это проще?

– Да, но и не только поэтому. Каньяри ещё до того, как у них заполыхало, тоже использовали тайком наши типографии. Или их человек работать туда устраивался, или подкупали печатников, чтобы те им на ночь печатные станки предоставили. В общем, логично, что в Тумбесе могли провернуть ту же тактику. Надо будет послать моих людей разбираться.

– А как быть с теми книгами, которые уже отпечатаны и ходят в народе? Их передают из рук в руки, – сказал Золотой Подсолнух.

– А как тумбесцы на них реагируют?

– По-разному. Старики в большинстве негодуют, многие пишут гневные письма, а молодёжь читает с интересом, одни реагируют в духе «ну подумаешь книжка, что из-за неё копья ломать», а другие скатились до восторженного обожания. Есть те, кто готов проклинать инков и всё построенное ими за то, что выдуманному лекарю из романа так плохо.

– Скверно, – сказал Асеро. – Обращаться к разуму людей, опьянённых страстью, едва ли результативно, а применять силу… но ведь чиморцы не каньяри, всё-таки! Надо будет посоветоваться со Старым Ягуаром, может, он видит какой-то выход.

– Старый Ягуар умеет верно оценивать обстановку, – сказал Инти. – Не может быть, чтобы из-за одной книги все встали на уши. Скорее всего, это лишь повод. Надо понять, кто именно бузит: чиморцы или кечуа? Рыбаки или студенты? Требуют ли при этом от властей чего-нибудь конкретного?

– А что тут можно требовать? – удивился Золотой Подсолнух.

– Ну, например, признать Эспаду честнейшим человеком, которого мои люди зря оклеветали. Или чтоб наместник ушёл в отставку.

Асеро добавил:

– Да, нужно понять обстановку до конца, и пока не поймём, силу применять нельзя, больше этим навредить можно. Но вот официальное заявление на этот счёт в Газете сделать надо. И ещё, Инти, раз такие дела, то как скоро ты сможешь вернуться в Куско?

– Не знаю. Я вроде чувствую себя неплохо, но надо посоветоваться с лекарем, который приедет послезавтра – вдруг Инти как-то внезапно напрягся и прислушался. – Слышите, кто-то едет. Наверное, гонец. Посмотрим, с какими вестями…

Тут уже все сидящие за столом услышали топот копыт, и через короткий промежуток времени перед ними предстал гонец с пакетом, отмеченным алой каймой, в руках.

– Мне велено передать этот пакет лично в руки самому Инти, – сказал гонец.

– Точно самому Инти? – переспросил Асеро. – Он на отдыхе по состоянию здоровья, и я сам лично приказывал его не беспокоить, а со всеми делами ехать к Горному Ветру.

Но Инти на это сказал:

– Да полно тебе, Асеро. Я уж знаю своих людей. Несмотря на указания строго-настрого не беспокоить, они всё равно могут послать мне донесения с алой каймой, и не всегда при этом не правы. Так что посмотрим.

Асеро промолчал, но смотрел на пакет так, точно это была ядовитая змея.

– Почерк левой руки, – тут же сказал Инти, стоило ему только взглянуть на текст.

– Незнакомый? – спросила Луна.

– Почерка левой руки у всех людей похожи, так что их трудно опознать, особенно, если до этого человек писал только правой.

Некоторое время Инти спокойно читал, потом вдруг изменился в лице, схватился левой рукой за сердце. «Нет, только не это…» – шепнул он.

– Инти, тебе плохо? Говорил я, не надо тебе это письмо читать.

– Всё равно я узнал бы об этом рано или поздно. Значит, если помру от этого, значит, судьба моя такая.

– Лучше тебе лечь. Сейчас вызову воинов с носилками.

Инти отхлебнул воды из стакана.

– Не надо носилок, дойду сам. Мне уже лучше. Но лечь мне и в самом деле необходимо.

Инти встал, Асеро взял его под руку.

– Сейчас я тебя доведу. Луна, скажи кому-нибудь из охраны, чтобы они съездили за лекарем в деревню, без него тут явно не обойтись.

После того, как все необходимые в таком случае хлопоты были выполнены, Асеро вновь пришёл к столу за роковым письмом. Гонец, видя такой результат принесённого известия и не желая себе дальнейших неприятностей, тут же поспешил ретироваться.

– Вот что, дело скверно, – сказа Первый Инка. – Давайте я лучше зачитаю вам это злосчастное письмо, а потом вместе решим, что делать. Инти мне разрешил. Но для начала предыстория. Ты, Золотой Подсолнух, наверное, слышал о том, что у Инти был сын по имени Ветерок, который проникся христианскими книгами, совершил измену Родине и был за это отправлен на лесоповал.

Бывший монах ответил:

– Ну, нашлись желающие рассказать мне эту историю под видом страшной тайны. Хотя, я так понимаю, особенной тайны тут нет.

Асеро ответил:

– Конечно, это не тайна – суд в своё время наделал шума. Ветерок официально отрёкся от своего отца, однако его отец всё-таки даже на лесоповале приглядывал за сыном. Он в глубине души всё-таки надеялся на его раскаяние.

– А как он за ним приглядывал? Неужели специально своих людей посылал?

– Ну, не то, чтобы специально, но среди осуждённых был один человек, который был согласен на такое дело добровольно и не за награду. Почему так – долгая история. Но вот это письмо – от него.

И Асеро начал читать:

Инти, которому я обязан более, чем отцу!

Пишу эти строки левой рукой, потому что правая у меня в лубке, переломана в нескольких местах, если заживёт, то нескоро, и никогда уже не будет такой же ловкой как прежде. До крайности обидно становиться калекой в цвете лет, накануне освобождения и начала новой жизни. До конца моего срока оставалось совсем немного, и меня уже отпускали в соседнюю деревню по мелким поручениям. Там я познакомился с дочерью учителя, милой и скромной девушкой, совсем не такой, как Морская Пена. Она мне понравилась, да и я ей полюбился. В этом краю к бывшим каторжникам отношение спокойное, отбыл свой срок – и можешь начинать жизнь заново. В общем, моя дальнейшая судьба казалась мне довольно безоблачной: я женюсь и стану помощником учителя. О лучшем в моём положении не приходилось и мечтать.

Настроение у меня от этого было приподнятое. А Ветерок, глядя на это, от меня отдалялся. Теперь я думаю, что я его просто раздражал своими радужными мечтами и близкой свободой. Ведь ему самому ещё пять лет оставалось, да и на будущее никаких внятных перспектив. Это ведь очень тяжело – чувствовать себя никому не нужным. Я его понимал, но утешить теперь не мог. Когда я был таким же одиноким, несчастным и никому не нужным, ему, наверное, было чуть-чуть легче от этого, но я не мог продолжать быть несчастным чисто ради него!

И однажды вечером случилось то, что случилось. Ветерок заметил, что я что-то пишу. До того я старался делать это, только когда он уже спал, но с тех пор, как у меня появилась невеста, я уже не таился, так как всегда мог отговориться, что черкаю письмецо ей. Но тут он ничего не стал спрашивать, молча подошёл, вырвал письмо у меня из-под рук и в гневе разорвал его в клочки. (Думаю, что он только первую строчку увидел)

– Так, значит, Инти ты ставишь даже выше родного отца?! – вскричал он. – И все эти годы доносил на меня, гнида! А я ещё с тобой откровенничал.

– Я делал это в том числе и ради тебя, Ветерок. Пойми, что своему отцу ты всё-таки не совсем чужой. Да и чем он перед тобой виноват? Да и носящие льяуту тебя пожалели.

– Ты ещё будешь оправдывать этих сволочей, живущих в разврате и роскоши?

– Не тебе их судить, Ветерок. Они могли лишить тебя жизни по закону, но пощадили тебя, будь же и ты великодушен.

– Как будто они имели право меня судить, жирные сволочи.

– Разве и твой отец для тебя жирная сволочь?

– Не смей называть эту тварь моим отцом! Да я прибью тебя, ублюдок!

С этим словами он потянулся к моему горлу и чуть не задушил меня. Я попытался защититься, пнул его в солнечное сплетение, он сложился пополам и поневоле отпустил мою глотку. Надо было бежать и звать на помощь, но мне было так неловко оставлять его после своего пинка, оказавшегося куда более сильным, чем я рассчитывал. Я тогда до конца не осознал, что он покушался на мою жизнь, но мне было страшно его покалечить. Короче, я промешкал, и Ветерок, очнувшись, принялся за дело по новой. Я уже и сам точно не помню, как именно мы сцепились, и ему удалось переломить мне правую руку сразу в нескольких местах. В конце концов, на шум сбежались соседи и охрана, которая разняла нас. И вот рука в лубке, я теперь калека, а Ветерку за покушение на мою жизнь добавили ещё десять лет.

Искренне преданный тебе, Инти, Уайна Куйн.

– Так вот, – сказал Асеро, – Инти ужаснула как чёрствость юноши, так и то, что тот двадцать лет, считай всю жизнь, должен будет провести на каторге. Но меня в данном случае волнует другое. Допустим, Уайна Куйн мог не знать о болезни Инти и потому описать случившееся во всех подробностях, однако те, кто передавал это письмо, не могли не знать об этом. И, тем не менее, письмо передали! Я вот думаю, не может ли кто-либо специально попытаться Инти таким образом добить? Вот что, Золотой Подсолнух, всё равно ведь тебе по делу Шпината придётся обращаться к Горному Ветру, изложи тогда и мои соображения на этот счёт.

– Разумеется, государь. И я так понимаю, что чем быстрее я отправлюсь, тем лучше. Только я хотел бы попрощаться с Инти.

– Хорошо, только о делах с ним не говори.

В то время, когда потрясённый Золотой Подсолнух скакал обратно в Куско, Инти шептал сидевшему возле его постели Асеро:

– Как же это так, зачем он это? Ведь ещё на десять лет каторги себя обрёк и невинного человека искалечил. А меня при этом считает жирной сволочью… Ну почему так?

– У него характер в деда. Сам небось помнишь, что старик всё делил на чистое и нечистое, правильное и неправильное. Без полутонов. Потому что на чистом не должно быть ни пятна, ни порока. Но ведь человек не водопровод, который или исправен, или неисправен. А Ветерок в его положении должен или себя считать неправым, а всех остальных – правыми, или наоборот. Но счесть себя неправым ему не позволяет гордость. Которая у него тоже от деда. А, кроме того, ему просто удобнее считать себя правым, а нас – жирными сволочами. Не вини себя, ты ни в чём не виноват.

Прибывший лекарь по имени Долг-и-Честь сказал, что как минимум ещё месяц необходим полный покой и постельный режим.

– Скажи мне одно, мои дела совсем безнадёжны? – спросил Инти лекаря, когда они остались наедине. – Я знаю, что на такой вопрос вы обычно избегаете отвечать утвердительно, но… ты не можешь не понимать, что ложь может больно ударить по нашему государству?

– Не беспокойся, я специально назвал как можно больший срок, в течение которого ты должно оставаться в покое. Я же понимаю, что они хотели добить тебя этим письмом.

– Но кто? Его автор? Нет, он не такой человек, он не мог… Да и о моей болезни он не знал.

– А ты уверен, что это письмо именно Уайна Куйн написал? Почерком левой руки мог написать кто угодно.

– Но ведь и стиль его.

– Допустим. Но всё равно, меня смущает одна деталь. Ведь это твои люди левой рукой писать привычны. А тот юноша до того едва ли развивал в себе этот навык. Я бы на его месте подождал бы, чтобы скорее зажила правая.

– Но если он на это не надеется, раз у него там всё так плохо? Перелом в нескольких местах может и в самом деле превратить его в калеку…

– А вот это ещё более подозрительно. Я так понимаю, Ветерок не богатырь, а Уайна Куйн мраморной болезнью не страдает, иначе кто бы его на лесоповал отправил? Конечно, бывают просто неудачные случаи, но тут маловероятно. Слишком многие интересуются твоим здоровьем, Инти… Иными словами, я думаю так: в общих чертах там случилось то, что было описано, но при этом писал не Уайна Куйн, писали за него.

– Если ты прав, Долг-и-Честь, то это значит одно – этот кто-то очень плотно следил за нашей перепиской. Иначе он не смог бы подделать стиль Уайна Куйна. Конечно, проверка нужна. Но всё равно, мне бы хотелось знать, смогу ли я когда-нибудь вновь стать настолько здоровым, чтобы вернуться к делам.

– При обычных способах лечения шансов мало, – ответил лекарь, – однако я изобрёл одно средство, которое уже помогло нескольким больным, и если ты согласишься его попробовать на себе, то шанс на выздоровление есть.

– И давно это средство появилось?

– Идея эта родилась у меня около двух лет назад. Опробовал на пяти крестьянах, все они живы и более-менее здоровы, хотя у двух из них сердце всё-таки пошаливает… Раньше я боялся, что это наложится на яд, и эффект будет непредсказуемый, да к тому же ты всё равно выздоравливал. Если бы не проклятое письмо, ты бы мог вернуться в столицу через дней пять. Но тут придётся прибегать к новому средству. А это – очень рискованное дело. В случае неудачи я ведь тоже могу… угодить на виселицу как твой отравитель.

– Я рисковал всю жизнь, – ответил Инти, – а чтобы тебе было спокойнее, могу написать на эту тему специальную бумагу.

Асеро глядел на замок с лёгкой грустью. Меньше месяца отдыхали, но он и сам понимал, что пора и честь знать, возвращаясь к делам. Тем более что Луна давно уже поздоровела и ни на что не жаловалась, ребёнок у неё в животе нормально шевелился, хотя, конечно, ездить верхом и прочие опасные вещи для неё находились под запретом. В общем-то, когда Асеро говорил Инти, что хочет задержаться до Райма Инти, он в первую очередь имел в виду, что это лучше всего для жены. Впрочем, он понимал, что, скорее всего, так не получится – что-то случится и вызовут в столицу. И вот случилось…

Англичане побывали на шахтах и что-то там натворили. Что – понять невозможно, потому что Дэниэл опять встал в позу и сказал, что показания только в суде давать будет, а суд только по английским законам признаёт. Инженер шахты, Аметист, при этом тоже не мог нормально объяснить, нес на бумаге какую-то околесицу, каялся, говоря, что был неправ, дав обещание, а потом поняв, что оно противоречит законам Тавантисуйю. Он умолял освободить его от должности и даже просил отправить на каторгу, и понятно, что столь эмоциональное состояние никак не способствовало ясности изложения.

Хотелось бы, конечно, получить ещё разъяснения от Киноа и от Главного Горного Инженера (вот и повод с ним познакомиться поближе), но это можно сделать только в Куско.

В Куско, даже не заезжая во дворец, Асеро первым же делом отправился к Киноа:

– Приветствую тебя, Государь. Не думал, что ты так быстро. Я отчёты не успел подготовить, будут к вечеру.

– К Супаю отчёты. Давай лучше с ситуацией разберёмся. Сначала объясни мне, зачем после того разговора ты всё-таки подпустил англичан к шахтам?

– Видишь ли, Асеро… после того разговора Дэниэл через некоторое время выразил сожаление, что был так резок, признал, что многого не понимает на тему того, как у нас всё устроено, и сказал, что, если бы мог ознакомиться со всем поближе, описать это, то есть шанс, что в Англии найдутся люди, которые нашими системами заинтересуются. Асеро, ты ведь понимаешь, что это именно то, чего мы жаждем всем сердцем! Чтобы англичане поняли нас! Так что я согласился, несмотря на возражения Рудного Штрека…

– Кстати, он в столице? Я могу поговорить с ним по этому делу?

– Увы, Асеро… вчера пришло известие, что он погиб… Полез лично инспектировать шахту, а там обвал… много народу погибло, и он в том числе…

Асеро так и сел на стоявшую рядом скамью для посетителей.

– И это случилось… после того, как я написал тебе, что его кандидатуру следует рассмотреть на предмет синего льяуту? – глухим голосом спросил он.

– Да… вскоре после этого. Но не думаю, что тут какая-то связь…

– Я чувствую себя убийцей… Неужели они решили его убрать только из-за этого?!

– Что ты, Асеро! Ведь не могли же они убить столько людей из-за одного Рудного Штрека! Думаю, что авария случилась по естественным причинам…

– Не могли? – горько усмехнулся Асеро. – Ты наивен как огнеземелец, Киноа. Всё они могут. Хоть всех тавантисуйцев убить. Если уверены в безнаказанности…

Киноа только грустно вздохнул в ответ:

– Что ты, что Горный Ветер, два сапога пара. Тот тоже сразу же убийство заподозрил, и тут же про кисеты из мошонок и женских грудей напомнил. Но он-то понятно, что на такие вещи в Новой Англии насмотрелся, да и работа у него такая – всех подозревать, а я предпочитаю просто верить в людей, когда в них можно верить.

– Киноа, я вспоминаю Алого Мрамора. Он когда-то также в людей верил. И в Горного Льва верил, не думал, что тот способен на убийство… И вот ты знаешь, чем всё кончилось. Мне страшно, Киноа, в том числе и за тебя. Я-то хотя бы понимаю, что надо беречься и «ходить опасно», а ты… вот я к тебе зашёл запросто, никто и слова не спросил, куда мол, зачем… может, они меня узнали даже в дорожном платье, но думаю, так к тебе может зайти любой… А ведь ты теперь не просто носящий льяуту, вроде Золотого Слитка, ты ведь мой вероятный наследник. Случись со мной что, как с Рудным Штреком, и вся власть у тебя.

– Не думаю, что мне сейчас сильно поможет усиление охраны у дверей, – возразил Киноа, – злодей их перехитрит, а честных людей они отпугнут. Так что не буду я от народа запираться, будь что будет.

– Ладно, вернёмся к делу. Что всё-таки произошло на этих растреклятых шахтах?

– Асеро, ты не бойся, история со взрывом к этому отношения не имеет. Там никого из англичан и близко не было. А с англичанами и Аметистом ерунда там произошла. Насколько я понял, Дэниэл и Аметист, инженер из селения Шахты, напились вместе, и Аметист подписал подсунутую Дэниэлом бумагу. Дэниэл, видимо, так до сих пор и не понял, что подпись нижестоящего может отменить вышестоящий. Без одобрения сверху эта подпись не имеет никакой силы. Так что дело яйца выеденного не стоит, зря Аметист так переживает.

– Не зря. Если не имеет силы, то зачем тогда Дэниэлу эта подпись, или он не понимал, что не имеет? Нет, должен был понимать…. – Асеро вспомнил слова Дэниэла, где тот сравнил Тавантисуйю с поместьем, а его, Первого Инку, с владельцем этого поместья. – А что, если Дэниэл почву для будущего готовит? И эта бумажка ему после переворота будет очень кстати? Если тогда вышестоящих просто не будет.

– Асеро, мне это кажется бредом. Никаких заговорщицких планов за этим не стоит. Англичанам и так выгодно торговать с нами.

– Выгодно? Ты уверен? Хорошо, скажи тогда, что именно им выгодно продавать нам? Наше преимущество в том, что мы всё необходимое для себя можем производить сами. Но как раз англичанам и другим европейцам это крайне неудобно.

– Ну, пока мы не знаем, что они что-то изобрели, мы в этом и в самом деле не нуждаемся. Но теперь трудно представить свою жизнь без ножниц и многих других приятных мелочей. Асеро, сам подумай, вот мы пишем сейчас пером, на бумаге, латинским алфавитом, а всё это изобрели в Европе! А сколько всего мы ещё не заимствовали! Там наверняка найдётся ещё немало полезного! Это просто бездонный колодец усовершенствований.

– Увы, Киноа, тут-то и кроется твоя главная ошибка. Думаю, что этот колодец мы уже вычерпали досуха. Ножницы, бумагу и прочее мы заимствовали давно, а что нового за последние месяцы?

– Наша беда, Асеро, что они изначально смотрели на нас как на дикарей, и потому не удосужились прислать сюда нормальных технических специалистов. Дэниэл очень удивился, когда узнал, что у нас в шахтах тоже насосы есть. Правда, он говорит, что они у них лучше…

– Ты сам говорил, что он тут не разбирается, значит, насчёт «лучше» может и ошибаться. Я уже понял, что с гидравликой у них не очень. Или всё-таки разбирается? Мог он лично подрыв в шахте организовать?

– Лично он – нет, у него неколебимое алиби. Асеро, пойми, мы всё равно должны торговать с ними, чтобы войны не было.

– И быть готовыми свернуть торговлю в любой момент, когда поймём, что война неизбежна. И понимать это должны трезво. А ты слишком обольщаешься возможными выгодами, Киноа.

– Да, я возлагаю большие надежды на книжный обмен. Так мы поймём, что у них есть и чего нам не хватает, в полном объёме.

– Ну а если ничего такого не обнаружится? Тогда как? Ведь это значит, что война неизбежна! Если мирная торговля для них менее выгодна…

– Я понимаю, что ты хотел бы прикрыть лавочку. Однако Горный Ветер на корабле своего человека к англичанам отправил. Если прикрыть сейчас – значит, его погубить.

– Понимаю. Я не говорю про сейчас. Однако я думаю о будущем, и ты тоже должен думать о будущем. А если Горный Ветер сумеет доказать, что Рудного Штрека убили этим обвалом? И найдет, кто убил и зачем?

– Когда он что-то выяснит, тогда и поговорим об этом. Как у тебя Луна себя чувствует? Как она пережила случившееся? И она действительно мальчика потеряла?

– Чувствует себя нормально, выкидыша у неё не было, это был ложный слух.

Киноа вздохнул с облегчением, и Асеро ясно увидел, что облегчение у того непритворное. Вообще, Киноа притворяться не умеет. На его должности это ещё терпимо, а вот с Алым Льяуту это плохо совместимо.

– Асеро, у меня просто гора с плеч свалилась. Я не хочу, чтобы мои сыновья, которые сейчас ещё малыши, наследовали Алое Льяуту. Слишком это всё-таки трудно…

Асеро улыбнулся:

– Да полно, Киноа, разве у нас с тобой такая уж плохая жизнь? Конечно, когда не надо возиться с англичанами. На отдыхе у меня была возможность подумать об одном проекте усовершенствования транспорта…

– Асеро, не стоит об этом думать… Я знаю, о чём ты. Делать деревянные дорожки для колёс нельзя, горы облысеют… уже считали.

– Но там было предложение не из дерева, а из железа делать. И топить углём.

– Ну, если уголь древесный, то опять же горы облысеют, а если уголь в шахтах добывать, то всё-таки слишком велики трудозатраты по сравнению с результатом.

– Допустим, ты прав, но вот что я понял – стране необходимы крупные проекты. Иначе у нас молодёжь закисать начинает. Почему при Манко мы не так боялись рисковать, как теперь?

– Потому что понимали, что от этого зависит само наше существование. А сейчас любой крупный проект воспринимается с сопротивлением. Это означает пусть временно, но откусить кусочек от своего благосостояния. Не всем хочется жертвовать собственным благополучием ради покорения вершин. А не учитывать народное мнение мы не можем.

Асеро на секунду задумывался, переваривая эту новую для него мысль. Неприятно, но в данном случае Киноа, похоже прав.

– Потому ты и делаешь такую ставку на изобретения англичан? И развитие, и жертвовать благополучием народа ради него не надо?

– Да, Асеро, ты меня понял наконец-то.

– Понял, – мрачно сказал Асеро, – понял я, что в стране много более серьёзные проблемы, чем я думал. Значит, придётся их решать, но над ними ещё думать и думать надо.

Наконец наступил день суда. Асеро, как и положено, воссел в тронном зале, и к нему ввели обоих фигурантов дела. Он вгляделся в их лица. Аметист был бледен, испуган и растерян, Асеро уже знал, что тот даже и попытки самоубийства предпринимал, до того его довела вся эта история. Дэниэл был невозмутим и спокоен, возможно и оттого, что знал: перед любым судом в Тавантисуйю он как чужестранец легко выпутается. «Он меня раскусил уже», – с грустью подумал Асеро. – «Я могу сколько угодно хмурить брови на троне, он-то понимает, что моя власть имеет свои границы. Я могу сколько угодно хотеть его наказать – но без санкции носящих льяуту не могу, а они на суровое наказание едва ли дадут согласие». Секретарь уже подготовил принадлежности на письма, можно было начинать допрос обоих

– Пусть первым говорит Аметист, – сказал он, обращаясь к несчастному инженеру.

Тот начала, слегка запинаясь:

– Государь мой, я признаю, что я виноват. Этот человек, – Аметист указал на Дэниэла, – говорил, что соображает в горном деле, и сказал, что знает способ, как улучшить работу наших шахт. Я показал ему наши шахты и посёлки горняков, он много расспрашивал об их работе, и было видно, что он в этом кое-что понимает, а про многое у нас говорил, что это можно улучшить.

– Дэниэл, ты подтверждаешь его слова?

– Да, я говорил, что шахты можно сделать более эффективными и прибыльными.

– Аметист, продолжай!

– Я попросил его поделиться секретами, но он сказал, что это возможно только при условии, что мы заключим контракт на совместное владение новой шахтой, которую построим на паевой основе…

– А известно ли тебе о подобном разговоре этого человека с Киноа и Рудным Штреком?

Аметист только глаза опустил ещё ниже.

– Тогда не было известно, а сейчас я знаю всё…

– Всё было так, как он говорит? – опять переспросил Асеро Дэниэла. Первый Инка не сомневался в откровенности тавантисуйца, но должен был переспрашивать для соблюдения формальностей.

– Пока не лжёт, – ответил тот, гордо вздёрнув нос и поведя бровью. От этого жеста веяло высокомерным раздражением.

– Я послал запрос в столицу, разузнать, возможно ли это. Точнее, мы вместе этот запрос составили. А потом нам в ответ пришло разрешение…

– От кого? От Рудного Штрека?

– Да, там стояла его подпись.

– Я видел эту бумагу, – сказал Асеро. – Потому не могу обвинять тебя в том, что ты ей поверил. Однако, зная нынешние печальные обстоятельства, в этом приходится сомневаться. Дата как раз соответствует дню его гибели. Но, зная про тот разговор, теперь не думаю, что он мог его подписать. Есть ли свидетели, которые видели бы эту бумагу у него?

– Увы, Государь, – сказал Горный Ветер, – все люди, которые могли бы прояснить этот момент хоть немного, погибли вместе с ним. И я хотел бы добавить, что была проведена графологическая экспертиза. Подпись Рудного Штрека вызывает сомнения в своей подлинности. Но увы, так как он мёртв, мы не можем железно доказать подлог.

Асеро сказал:

– В любом случает, Рудный Штрек не имел права принимать такие решения единолично. Горный Ветер, чьи подписи на ней ещё были?

– Киноа, однако он уверяет, что ничего не подписывал. И прошёл тест зеркалом. В общем-то, я уверен в его честности. Думаю так: есть у злоумышленников человек, который подписи подделывает. Подписей Киноа в его распоряжении было много, а вот Рудного Штрека не очень, её достать могло быть сложнее. Сейчас бумага проходит дополнительную экспертизу, но, если есть необходимость, можно послать за нею.

В этот момент в зал вбежал гонец, что-то взволнованно зашептал на ухо Горному Ветру, и тот сразу помрачнел.

– Прости Государь, но дело скверно. Бумага пропала и, похоже, с концами. Никто не был в моём доме, кроме жены, детей и моих людей. Значит, среди них измена.

Дэниэл при этом как-то уж очень откровенно ухмыльнулся.

– Ты уверен, что про это стоит говорить вслух? – спросил Асеро.

– От кого скрывать, этот уже всё знает, глядите, как ухмыляется.

– Жена тебе поди изменяет, вот и ухмыляюсь, – ответил тот. – Как будто для кого-то секрет, что ты женился на позорной женщине, которую до того…

– Лапали сволочи вроде тебя.

– Для персоны королевской крови ты слишком мало думаешь о своей чести.

– Да уж забочусь об этом получше твоего. В отличие от вас, блядунов, я никогда не пятнал себя развратом и тем более насилием. Мы считаем низостью пользоваться уязвимым положением женщины и не покушаемся при этом её честь.

– Какая может быть честь у рабыни, которую уже выставили в голом виде на торги? Такая женщина годится в наложницы, если красива, но никак не в жёны порядочному мужчине! Тем более королевской крови. Порядочная женщина, если бы ей и случилось попасть в рабство, скорее покончила бы с собой, чем вышла бы на торги!

– Было бы лучше, если бы рабовладельцы, которые сначала растлевают и насилуют женщин, а потом ещё имеют наглость разводить морализм, сами бы кончали с собой. Я не могу доказать, что ты этим занимался, увы, но мне довольно того, что ты это одобряешь!

– Прекратить перепалку! – властно приказал Асеро.

– Что касается бумаги, вы не можете теперь ничего доказать, – возразил Дэниэл.

– Допустим, доказать и не можем. Но и добиться своей бумагой ты уже точно ничего не можешь. Или, может, ты радуешься беде этого несчастного?

– Он сам виноват, нечего было напиваться.

Несчастный упал на колени и зарыдал.

– Прости, Государь, но я к этой бумаге не особенно приглядывался. Не привык я быть к ним внимателен, каюсь. Я горное дело знаю, а тонкости законов мне никогда не давались. Дэниэл Гольд разработал проект и написал контракт. Я… прости меня, государь, я подписал договор, не читая его очень внимательно. Государь, к тому моменту я… я считал уже этого человека своим другом. Мы ещё тогда выпили вместе, он угощал, а я не устоял….

– Всё-таки я думаю, что это мошенник тебя подпоил, чтобы ты в договор не вчитывался. Я вполне осведомлён о мерзких обычаях белых на этот счёт, – сказал Асеро. – Ладно, Аметист, продолжай.

– А потом я на трезвую голову ознакомился с проектом и понял, что не могу его воплотить в жизнь. Государь, ты знаешь наши законы. В мирное время наши рудокопы не могут работать больше одной смены, кончают они отрабатывать миту сильно раньше, чем крестьяне и многие другие работники, а пайки у них более богатые и разнообразные по рациону. Также у нас в шахтах необходимы крепи и прочие моменты, связанные с обеспечением надёжности. Этот же человек хочет всё это убрать! Мол, тогда шахта станет доходным делом! Я ужаснулся – ведь это столько калек, столько сирот, столько людского горя! Хотя я и инженер, но в дни своей юности и сам махал киркой в шахте, и я понимаю, что, приняв все этим меры, я по сути стану убийцей! Нет, и ещё раз нет! Тогда я сказал Дэниэлу, что вынужден разорвать с ним договор, так как не могу идти против законов Тавантисуйю. А на это он указал, что в случае досрочного разрыва я должен буду заплатить ему всю неполученную им прибыль, размер которой должен оценить он сам. И он оценил… Во всей нашей казне нет столько золота и серебра, чтобы заплатить!

– Ну, значит будете платить мне постепенно под проценты! – ухмыльнулся Дэниэл. – Ничего, лет за двадцать выплатите!

– За двадцать лет! – вскричал Асеро, обалдев от такой наглости. – Да с какой это стати тавантисуйцы должны работать на тебя?! Они что – твои рабы?!

– С такой, что нужно соблюдать договор, – ответил Дэниэл, – законность превыше всего.

– Неужели законность состоит в том, чтобы соблюдать договор, который ты обманом заставил подписать этого несчастного, подпоив его?

– Я ему насильно в рот виски не вливал. Всё было добровольно, так что пусть отвечает за свои слова. Можете продать его с семьёй в рабство, это частично покроет издержки.

– Я готов ответить, – ответил злосчастный инженер, – я и так уже отвечаю. Моя мать, узнав о моём позоре, слегла, а помолвка моей дочери на грани разрыва из-за того, что родные жениха бояться позора. А те несчастные, которых ты решил угробить, завалив в шахтах или искалечив непосильным трудом, они чем виноваты? Они с тобой даже виски не пили и никаких бумаг не подписывали…

– А что мне за дело до них? Ты дал слово – ты за него и отвечаешь, – ответил Дэниэл, потом обратился к Первому Инке. – Государь, я не понимаю одного – почему ты так жалеешь своих подданных? Твоя страна уже и так перенаселена, бабам не трудно нарожать тебе новых рабов, так что ничего страшного, если какая-то часть твоих людей погибнет в шахтах.

Асеро даже гневно привстал с трона:

– Да как у тебя язык поворачивается даже советовать мне такое?! Чтобы я обратил своих братьев в рабов и обрёк их на верную смерть?! Да, я знаю, как обстоят дела в вице-королевствах – когда испанцы только захватили эти земли, то они на неделю запирали рабов в шахтах, и из четырнадцати здоровых мужчин только половина возвращались оттуда калеками, а остальные оставались там навеки. От подобной жестокости обезлюдели целые области! Теперь там, где подвоз рабов затруднён, а местное население таким образом частично истреблено, даже испанцы вынуждены вести добычу не столь варварскими методами, потому что, если истребить людей – некому будет работать на белого человека. Но тавантисуйцы не рабы, и я никогда не пожертвую их жизнями в угоду твоей жадности, чужеземец. Договор, заключённый обманом, я не считаю действительным, и платить по нему мы ничего не будем. Мало того, если подобный номер повторится, то ты будешь изгнан из страны. И это уже второе предупреждение. Ты понял, чужеземец?!

– Ты думаешь, что много найдётся желающих с тобой сотрудничать, если ты прямо сейчас вырвал у меня столь лакомый кусок изо рта? – иронически спросил Дэниэл.

– Как бы кто не ценил ягуаров, но, если «кусок», который у него в пасти, моя рука или нога, я постараюсь высвободиться любой ценой. Впрочем, я уже понял, что как хищники вам ягуары и в подмётки не годятся, разве что акулы или пираньи вам родня, – столь же иронически ответил Асеро. – Ладно, ступай, я даже не буду отдавать приказа о твоём аресте, но, если выяснятся новые подробности – могу и изменить своё решение.

«Знаешь, скотина, что я не могу этого сделать без санкции всех носящих льяуту» – подумал он при этом про себя.

Когда Дэниэл покинул тронный зал, Асеро сам сошёл с трона и подошёл к несчастному инженеру, которого охрана подняла-таки с колен и поддерживала в вертикальном положении.

Асеро усадил его на стул и сказал:

– Успокойся, ты совершил ошибку, но не преступление. Так что максимум, что тебе грозит – это понижение в должности. Давай лучше говорить будем не здесь, а сядем и куда-нибудь и спокойно побеседуем. Главное, ты не бойся ничего, мы не звери, тебя не съедим. Лично мне тебя только жалко. Ну, можешь теперь встать и идти?

Аметист поднялся и побрёл за Асеро во внутренний сад, где уже стоял приготовленный для разговоров столик. Аметист, который от волнения не мог до суда съесть ни крошки, понял, что проголодался, но, увидев Горного Ветра, тут же потерял весь свой аппетит. Несчастный инженер опять затрясся от страха. Горный Ветер ответил:

– Да не бойся ты меня, я же тебя пальцем не тронул, только вопросы задавал. Ну, что я тебе могу сделать? Как видишь, я даже англичанину только дерзить в ответ могу. Я не хочу тебя допрашивать, пугать, и прочее. Я просто хочу поговорить с тобой как человек с человеком. В конце концов, мы товарищи по несчастью. Из-за пропавшей бумаги мне грозит выговор, а три выговора – и прощай мой высокий сан. Сам понимаешь, закон есть закон, он для всех один. Конечно, меня тут подставили, но, если я допускаю такие подставы регулярно, значит, я действительно профнепригоден и мне место в ссылке. Но пока меня с места не гонят, я должен понять, как они людей обрабатывают. И ты мне можешь тут помочь.

– Но я хотел бы понять, кто ты собственно такой, что тебя так запросто к столику Первого Инки пригласили?

– Это мой племянник, – ответил Асеро, – он сын моей сестры.

– Но я так понял, ты один из людей Инти? Ты состоишь в службе безопасности?

– Конечно, состою. Я же с тобой работал, а ты всё в обморок падал не пойми от чего. Впрочем, понятно на самом деле. Ты ведь от страха есть ничего не мог, оголодал. Так что поешь, и не смотри на меня как на дикого зверя.

– Почему мне не вынесли приговор?

– Потому что ты не виноват, – ответил Асеро. – Конечно, ты сглупил, да вот только и я тоже умудрился подписать что не следует. Пусть я не пил с ними, но всё равно они меня обвели вокруг пальца. Так что ешь, не бойся.

Несчастный инженер наконец-то решился притронуться к еде. Насытившись, он пришёл в более спокойное расположение духа. Горный Ветер добавил:

– Послушай, я вот много с белыми людьми общался, но всё-таки понять не могу, как они вас так обманули? Ведь вас же много раз предупреждали, что с чужеземцами надо держать ухо востро. Я перед отпуском лично говорил Киноа, чтобы тот проинструктировал всех своих заместителей по отраслям на этот счёт, а они в свою очередь передали это своим подчинённым.

– Конечно, Рудный Штрек предупреждал нас… Но ведь нам любопытно было. Ведь если выпить с ними, они могут о своих землях рассказать… а вот без выпивки не согласны. Мне было трудно думать об англичанах как о врагах. А потом ещё этот обвал… Из-за этого многое вверх дном. Многие важные бумаги так сразу было и не найти. Обычно тут жёны помогают, но Рудный Штрек был вдовцом, а его ближайшие помощники… они вместе с ним тогда были… в общем, неразбериха. Если меня снимут, даже непонятно кого и как назначать…

– А кто в этой мутной воде стал бы рыбу ловить?

– Не знаю. Я как-то не думал об этом. Поначалу мы, конечно, вели себя осторожно… только как-то нам вся эта настороженность нелепой показалась. Ведь это же не чудища какие-то оказались, а такие же люди, как и мы. Они были с нами приветливы, обходительны… Никому ничем не угрожали. Наоборот, всячески показывали, что доверяют нам.

– А как это показывали?

– Ну… делились своими опасениями, например. Ведь не будешь же откровенничать с теми, кому не доверяешь.

И тут Аметист как-то стыдливо замялся.

– К жёнам вашим не приставали? – спросил Горный Ветер.

– Нет, как-то без этого.

– Но спаивали вас, я вижу, активно.

– Ну да, пойло своё под названием «Виски» предлагали. Нам тогда это заманчивым виделось, хотелось понять, какова Европа на вкус. Как оказалось – горька, а послевкусие и того горше. Я поклялся теперь, что если мне хоть жизнь после моего промаха оставят, то спиртного в рот больше не возьму. А самое горькое – я ведь Дэниэла почти что другом считал, а он нас – рабами, как оказалось.

– Послушай, Горный Ветер, – сказал Асеро, – я тут тоже уже перестаю понимать. Ведь для людей Инти это всё не должно быть секретом. Однако ты, похоже, слышишь об этом в первый раз. Они что, совсем мышей не ловят? Или до тебя отчёты не доходят?

– Скорее второе, но сейчас ещё рано делать выводы. Конечно, я буду разбираться.

Затем Асеро спросил Аметиста:

– А со многими Дэниэл так пил? И по какому признаку выбирал себе собутыльников?

– С простыми работягами он не очень. Больше предпочитал людей образованных, сам говорил, что с образованным человеком завсегда общаться приятнее. Хотя много ли у нас таких, мы же не столичный университет! Но вот его подчинённые мосты с работягами наводили. А самое скверное, что они теперь про нас всё-всё знают. Мы не думали быть осторожными, выбалтывали под это самое виски всё. Ну, совсем всё. Как мы живём, как мыслим, чем недовольны… а потом нами овладел страх. Страх, что о наших мыслях узнают люди Инти, и тогда нам не несдобровать.

– А что, много поводов для недовольства? – спросил Асеро обеспокоенно.

– Да не то, чтобы много… Пайки у нас сытные, тут не пожалуешься, но ведь порой себя и побаловать хочется не только по праздникам. У англичан вроде, вкусное можно не только по праздникам есть, а когда купишь…

– Да только купить могут немногие, а часть населения с голоду подыхает, – вставил Асеро.

– Ну, может быть, я не знаю… Кроме того, у нас ведь нередко и бывшие узники работают. Это ведь неизбежно. Отмотал срок, а куда дальше? Если родные отвернулись, а ничего кроме как махать киркой не умеешь? Ну, опять же на рудники, только свободным человеком. Но власть инков такие, сам понимаешь, недолюбливают. Не все же могут самим себе признаться, что сами накосячили…

– То есть они нелояльных выискивали? – спросил Горный Ветер.

– Не знаю. Теперь мне кажется, что да. А тогда я Дэниэла другом считал…

– Слушай, сколько же они, получается, там были? – спросил Асеро. – Ведь они же постоянно пребывать только в крупных городах могут, а так только по временному разрешению…

– Которое можно продлевать до бесконечности, если нет никаких нареканий, – сказал Горный Ветер. – Только вот странно, если их действительно не было. Или они не доходили, куда должны были? Короче, разбираться надо.

– Скажи, а как вы с англичанами общались? – спросил Асеро. – Я понимаю, что ты как человек образованный по-испански можешь говорить, да и Дэниэл по-нашему говорит уже прилично, ну а остальные?

– Да так, жестами и прочим. Хотя по-нашему хоть с пятого на десятое, но изъясниться могут. По-нашему ведь говорить несложно, это у них речь такая, что язык сломаешь. Учат они нашу речь быстро и с охотой….

– Быстро и с охотой? – переспросил Горный Ветер. – Ничего просто так они не делают, видно, решили нашу страну как следует ограбить… И помешать им в этом можно только одним способом – выставить их из страны.

– Так выставите их, чего же вы медлите?

– Увы, не могу. Такое решение могут утвердить только носящие льяуту. А собраться они не могут раньше чем через два месяца, слишком многие сейчас в разъездах….

Поморщившись, Асеро подумал, что Горный Ветер прав. Конечно, если бы Асеро счёл ситуацию срочной, что мог бы собрать носящих льяуту и не дожидаясь сбора урожая. Но если он сделает это сейчас, то только навредит делу. Пока Инти не выздоровел, Славный Поход не вернулся из инспекции заграничных укреплений, Золотой Слиток и Горный Снег точно будут голосовать против, да и уехавший теперь на очередную инспекцию плотины Киноа тоже пока не распрощался с идеей, чтобы поделиться с англичанами проектами плотин, а о Желтом Листе и говорить нечего. Нет, Асеро себе не враг, и не будет своими руками рыть себе яму. Обстановка ещё не созрела, хотя краткое изложение всей этой истории будет донесено до всех носящих льяуту, выводы пусть делают сами. Может, за те два месяца, которые остались до сбора урожая, что-то ещё случится, кто знает…

– Скажите, а Инти об этом разговоре не узнает? – вдруг спросил несчастный инженер.

– Обо всей этой ситуации узнают все носящие льяуту, – ответил Асеро, – иначе как я их смогу убедить выгнать англичан из страны?

– А Инти меня не будет пытать?

– Да кто тебе сказал такой бред? Зачем ему тебя пытать?

– Ну, на всякий случай.

– Ты думаешь, что он может что-то выкинуть без моего ведома? – спросил Асеро.

– Не знаю… Я очень боюсь его…

– А тебе чего его бояться? Суд же уже был.

– Был, но… помимо этого он мне разве ничего сделать не может?

– Успокойся, не может, – ответил Асеро, – да и зачем ему?

– Англичане много чего про него рассказывали, будто он может людей живьём изжарить. Прямо на сковородку посадит и жарит. И сынок его, забыл, как зовут, может человека собакам живьём отдать на растерзание. Сам Дэниэл мне рассказывал, что знал один такой случай…

– И ты ему веришь после всего, что он натворил?!

– Он негодяй, конечно… но ведь нельзя же такие вещи на пустом месте выдумать!

– А что, по-твоему, Дэниэла посвящали в тайны государственной безопасности? – спросил Горный Ветер.

– Не знаю. Но откуда-то он это знает. Не мог же совсем просто так сказануть.

– Знаем откуда, – сказал Первый Инка, – из трудов продажных писак, по чьим опусам европейцы имеют представление о нашей земле. Только вот прожившие у нас уже около года англичане не могут не знать, что всё это чушь. Но упорно её повторяют в надежде, что вы поверите. А мы должны делать вид, что видим причину лишь в их невежестве и не можем их наказать.

– А многим они такое рассказывали? – спросил Горный Ветер.

– Не знаю, может даже и всем. Меня точно собаки не съедят?

Горный Ветер вздохнул:

– Аметист, ну сам подумай. Если англичанин так боялся, что я его собакам скормлю, стал бы он мне хамить? И при том, разве, когда тебя взяли, тебя били?

– Нет…

– А что-то другое плохое делали?

– Нет… разве что Золочёный Коготь угрожал, что разоблачит меня, что я подписи подделал.

– Золочёный Коготь дурень, – сказал Горный Ветер, – ему же должно быть ясно, что подделать подписи может только спец в таком деле. У нас таких наперечёт. Если только… англичане своего не завезли. Но не думаю. Им удобнее человек, знающий наш язык в совершенстве. Ладно, с ним я сам потом разберусь… Но меня тревожит, что они вас так запугали… Тогда понятно, почему никто ничего не сообщил – все боялись поджариться и быть съеденными собаками.

– Я и сейчас Инти боюсь.

– А теперь-то чего?

– Ну а вдруг он меня в злом умысле в отношении Первого Инки обвинит? – спросил тот испуганно. – Скажет, что покушался на тебя. Может, Инти такие для статистики нужны.

– Ну, разве что я от твоих слов от смеха лопну, – ответил Первый Инка, давясь от смеха, – но не лопну, нутро у меня крепкое. Ну, смешно же, в самом деле, тут сидеть и страшного Инти бояться. Честному человек его людей бояться не след, наоборот, они же ваш покой охраняют, а не злодейства какие против вас готовят. А вы ещё верите в какие-то глупости. Если бы вы доверяли им как своим братьям, многих бед удалось бы избежать.

– Легко так говорить, когда ты Первый Инка, – ответил инженер, – а вот когда ты хоть на ступеньку ниже, то – как не бояться? Вот ты, Горный Ветер, боишься ведь, что тебя разжалуют? Значит, ты боишься Инти?

Горный Ветер улыбнулся:

– Да отца я даже маленьким не боялся. Иные своих детей шлёпают, а он меня пальцем не тронул, и без этого к дисциплине приучил, в авторитете был потому что.

– Боги! – простонал только несчастный инженер, и хлопнул себя по лбу, – Так это, значит, ты и есть сын Инти? Дураком всегда был, но теперь самому стыдно от того, что я тут нёс. Получается, что я оскорбил твоего отца!

– Прощаю тебе эту дурь, главное, теперь ты знаешь, что это ложь. И что собаками мы никого не травим.

– Перед сыном самого Инти так опростоволоситься!

Первый Инка ответил:

– Ну, запомнишь это приключение на всю жизнь, внуками и правнукам рассказывать будешь. Это сейчас тебе неловко, потом тоже смеяться надо всем будешь. А так – как ещё тебя было убедить, что никакое страшное наказание тебе не грозит и бояться людей Инти нечего? Тебя даже в должности понижать не будем, какой смысл, если все были пьяной дружбой с англичанами повязаны, крайним ты почти случайно оказался.

– Ну не то, чтобы случайно, – сказал Горный Ветер, – это было твоей должностью предопределено, но, судя по всему, другие вели бы на твоём месте себя точно так же.

– Извините, здесь есть отхожее место? – спросил вконец растерявшийся Аметист.

– Разумеется, вот ту дверь в том углу, – ответил Асеро. – Ты сам дойдёшь или тебя поддержать?

– Дойду-дойду, – пробормотал он и убежал в указанном направлении.

Асеро и Горный Ветер остались вдвоём. Горный Ветер вздохнул:

– Сколько ни говори доверительно, а всё равно мы для них что-то вроде полубогов. А я, так получается, вообще полудемон, – он улыбнулся грустной улыбкой. – Англичанам поверили во многом потому, что в принципе ожидали от меня жестокости. Ну не может у них в голове уместиться, что вот я обычный человек с нормальными человеческими чувствами, и что в свободное время мне нравится отнюдь не людей пытать, а стихи писать или поэтически переводы делать. – Помолчав, он добавил: – Жаль, что из-за этих сволочей об отдыхе придётся забыть надолго, если не навсегда.

– Скажи, Горный Ветер, а вам разве всегда вот так не доверяли? Я бы ещё понял, если бы он боялся нас обоих. Но ведь это же глупость несусветная – бояться тебя или Инти больше, чем меня.

– Глупость, – согласился Горный Ветер, – я помню, тоже как-то задал этот вопрос своему отцу. Он сказал, что в те времена, когда жестокость врагов у всех на виду, ни у кого не возникает вопроса, зачем нужно с ними бороться, иногда и при помощи не очень гуманных методов. В спокойные времена кажется, что покой сам по себе держится, а мы в лучшем случае лишь задаром пайки свои жрём.

– Наш предок Манко думал, что более образованные люди должны легче понимать такие вопросы. Видно, ошибся он… Что делать-то будем?

– А что ещё остаётся делать, кроме как выслать англичан из страны? А это можно будет сделать только со следующим кораблём… когда мой человек вернётся с книжками.

– А ограничить их свободу внутри страны? – впрочем, уже задавая этот вопрос, Асеро знал, что получит отрицательный ответ.

– Об этом тоже думал… увы. В тюрьму их не засадишь, или тут судебный скандал с их метрополией. Впрочем, если ещё как-то отличатся, или будет доказана связь со смертью Рудного Штрека, то придётся засадить. Пойми, Асеро, наша беда – она не столько в англичанах, сколько в том, как наши люди к ним относятся. К испанцам относились настороженно, помня всё, что те вытворяли. Что англичане ничуть не лучше, многие понимать не хотят. Но это ещё не самое страшное. Страшно другое: то, что проблемы и противоречия накопились. Большие проекты мы не можем взять, потому что образованных людей не хватает. Так что надо расширить образование, и одновременно запустить проекты. Но движущей силой тут могут быть только амаута, а они… слишком многие из них будут саботировать, потому что это подрыв их особого положения. Ведь не хочется же из полубогов в простые ремесленники опускаться. Приятно же быть умнее других – а если всех сделать умными, как тогда умом выделиться?

– Да, я и сам понимаю, что нужны изменения, но пока внутри страны англичане, они будут палки в колёса ставить. Поэтому пока они тут – нельзя. Что касается амаута, есть, конечно, и такие, но знаю, что есть и те, которые от души рады делиться знаниями с другими, но только и они не знают способа, как передать его тем, кто к знанию сам по себе не стремится. Или кто одержим дремучими предрассудками, часть из которых распространена среди образованной публики. Таких свободных от догматов людей, как твой отец, очень мало…

Асеро не договорил, потому что увидел возвращавшегося Аметиста.

– Вы меня ещё раз простите, но только я подумал, что с должности меня лучше снять. Чтобы руководить людьми, нужно быть достойным этого. А я этого не достоин, после того как сам себя опозорил своей жалкой трусостью.

– Твои подчинённые твоего позора не видели, по счастью, – сказал Горный Ветер, – впрочем, это вы там у себя решать будете. Но мне было бы лучше, если бы ты остался. Ты, я знаю, в следующий раз в случае проблем к нам сам обратишься, а другие  –  ещё вопрос.

Асеро добивал:

– Ладно, тебе сейчас отдохнуть и отоспаться надо. Я сейчас отдам распоряжение, чтобы тебя на моей карете в гостиницу отвезли.

– В гостиницу? А может лучше не надо? Там же англичане…

– Не бойся, их в отдельное место переселили, – сказал Горный Ветер, – думаешь, ты первый, кого их присутствие смущает? Да и сами они комнаты с замкАми потребовали. Типа, неуютно без них.

После того, как выпроводили Аметиста (кажется, тот до конца не поверил, что прощён), Асеро и Горный Ветер остались наедине.

Горный Ветер сказал:

– А ещё я хочу поговорить с тобой о ситуации в Тумбесе. Там давно назревает гнойник. И это гнойник надо как-то аккуратно убрать. Как это сделать – сказать сложно. Но знаю тут только одно: никак не обойтись без давления на амаута. А стоит на них надавить – вони не оберёшься.

– И зачем было пускать туда англичан? История с книгой Шпината – это ведь не пустяк.

– Да, не пустяк. Согласен. Но сам подумай: разве это они её набирали и тайно печатали в типографиях? Да если к простому печатнику с таким подойти, он должен отказаться и доносить побежать, верно?

– Верно…

– Значит, уже были печатники, готовые на такое. Может, им и приплатили, но дело не в этом. Далее, сам Шпинат. Ведь за ним мои люди следили довольно плотно. И за англичанами тоже. Если на шахтах имело место разгильдяйство со стороны моих людей, то тут такого быть не могло. Ворон и Цветущий Кактус кто угодно, но не разгильдяи. Правда, может быть, что Цветущий Кактус им примелькался… Тут смена нужна…

– Горный Ветер, ты, кажется, упоминал о предателях… их всех вычистили? И что с ними стало?

– Отправили на рудники. По-хорошему, тут смертная казнь нужна, но всё-таки смягчили, учитывая прошлые заслуги. Так и не знаю, что их сподвигло. Клялись, что не виноваты, но доказательства, добытые Цветущим Кактусом, неоспоримы. Но рукопись, скорее всего, попала в тайную печать с его согласия. Значит, он передал им её через надёжного посыльного, а скорее всего, и через цепочку из двух-трёх посыльных. Есть некоторые подозрения насчёт того, кто это мог быть, но это не точно… Но в любом случае, это местные. Так что тут довольно опасный гнойник.

– И что можно с этим гнойником сделать?

– Удалить, разумеется. Но вот как? Есть два способа: первый тонкий, второй грубый. Тонкий – это найти центр этого гнойника и аккуратно его удалить. Но его центр за пределами Тавантисуйю…

– Магнат из эмигрантов?

– Да. Без его средств это было бы невозможно. Но если я не сумею его вычислить, то придётся прибегать к грубому, высылая всех неблагонадёжных. А при этом неизбежны обиды невинных, или, скажем так, не сильно виноватых. Вот, например, если человек только «Лекаря» прочёл, похвалил и передал читать другому? Такой человек виноват, конечно, но не настолько, чтобы ему совсем уж жизнь ломать. Так что к грубому способу придётся прибегать только в самом крайнем случае. А именно сейчас на это идти никак нельзя тем более.

– Да, действительно, лучше без этого. Но почему это особенно опасно именно сейчас?

– Потому что параллельно меня тревожат дела у каньяри. Кое-где на тему прививок ходят панические слухи. Там тоже есть риск волнений. А иметь дело с двумя гнойниками сразу… Вот почему я и не хотел пускать англичан до окончания прививок. Знал, что обострятся все старые противоречия.

– Я понял тебя, Горный Ветер.

– Самое страшное, если в Чиморе будет как у каньяри, когда человека могли убить только за то, что он не каньяри.

– Ты думаешь… в Чиморе и до такого может дойти?

– Кто знает. Игры с национальной гордостью и растравливанием былых обид всегда ведут к одному и тому же. А на каньяри надо будет обратить самое пристальное внимание, хотя англичан я к ним не пускал.

Горный Ветер не особенно надеялся, что лекаря могут помочь Инти. Яд из него уже должен был выйти, но тайная печаль убивала его. Из некоторых слов своего отца Горный Ветер понимал: камнем, лежащим на его сердце, было то, что тот не смог вовремя убрать Ловкого Змея, и до сих пор это ему не удалось, несмотря на все старания. Инти в глубине души боялся, что его враг по-прежнему будет убивать его близких, вот почему даже удачные роды Лани (та разродилась девочкой) казались Инти предвестием дальнейших несчастий. Как будто все они уже не жильцы на этом свете!

Ну что же, клин клином вышибают. Значит, надо приободрить отца при помощи мистики. У Горного Ветра была идея послать к нему гадалку, и пусть предскажет ему поверженного врага, женщину, с которой он счастливо встретит старость… Одна беда: незнакомка к отцу не дойдёт ни под каким предлогом. Точнее, можно, конечно, подговорить охрану её пропустить, но потом Инти всполошится, начнётся следствие… и всё рискует вскрыться! Нет, таким путём действовать нельзя. А знакомых гадалок не было. Была одна старуха, которая жила недалеко от их замка, но она уже лет десять как померла. Так что план казался невыполнимым…

Но однажды Горный Ветер зашёл как-то к сестре в театр и… нос к носу столкнулся с покойной гадалкой. Впрочем, недоразумение довольно быстро разрешилось: оказалось, в театре работала младшая сестра той гадалки. И старая актриса согласилась помочь…

Инти дремал в кресле в саду. Уже пару дней он не принимался за учебник, который собирался написать. Как-то сильно воспоминания растравливали душу, надо успокоиться. С того дня, как Асеро с семейством отъехал, в саду стало малолюдно, скучно и пусто. Вдруг Инти услышал сквозь дрёму чьи-то шаги. Встрепенувшись, он обомлел от изумления. По саду шла умершая десять лет старуха-гадалка. Она вошла и встала перед ним. Выглядела она почти как живая, так что Инти, как ни странно, даже не испугался.

– Что, Летучая Мышь, намекаешь, что мне уже скоро к вам переселяться?

– Отнюдь. Ты проживёшь ещё долгие годы.

– Если так, как сейчас, то лучше не надо. Так и передай богам.

– Инти, скоро придёт исцеление. Я вижу твоё будущее. Вижу труп твоего врага у твоих ног, вижу женщину, которую ты встретишь, и с которой будешь жить долго и счастливо. Всё это ещё будет, Инти.

Инти привстал, желая коснуться неведомой гостьи, но та сказала испуганно:

– Мёртвых нельзя трогать, прощай!

И убежала за куст. Вскоре по дорожке к Инти прошёл охранник со стаканом сока:

– Вот, – сказал он, – подкрепись.

– Слушай, ты Летучую Мышь только что не видел?

– Не видел. Они же вроде днём не летают.

– Да я не в этом смысле. Недалеко старуха-гадалка с таким именем жила…

– Помню такую. Только она уж лет десять как умерла.

– Знаю, что умерла. Но она сейчас передо мной явилась и пророчила.

– Не, не видел, – сказал охранник, который до этого сам же лично помог старой актрисе скрыться, – но раз явилась с того света, значит, надо так, наверное.

Сложно сказать, что больше помогло – лекарство или спектакль с гадалкой, но вскоре Инти почувствовал себя вполне здоровым и даже помолодевшим. Теперь он мог себе позволить даже поездку в столицу, которую вознамерился совершить по привычке инкогнито. Перед этой поездкой он ещё раз поговорил с лекарем:

– Итак, снадобье мне надо принимать ещё десять дней, постепенно уменьшая дозу?

– Да.

– Оно чудодейственно. Скажи, а что нужно, чтобы его могли давать все лекари?

– Чтобы хотя бы десять человек при помощи него вылечились, и я мог бы отчёты в Куско предоставить. Только проблема, среди крестьян, по счастью, страдающих сердцем мало…

– Да, у крестьян жизнь размеренная, среди моих людей таких больше. Так что могу тебе помочь, временно поселив у себя в замке кого-нибудь из ветеранов спецслужб с больным сердцем… И ему польза, и тебе.

– Буду благодарен.