Я ВИДЕЛ МОРЕ!
Всё происходило как всегда. В суете и спешке. При легкомыслии и несобранности. Послала газета его, студента-практиканта Петра Савцова, в командировку, а он ни о чём заранее не позаботился. Денег никаких. (Практиканта на зарплату не поставили, только гонорары за опубликованное, а их – пока дождёшься). В общем, в кармане жалкие три рубля, да кое-какая мелочь. Надо было бежать в бухгалтерию и выпросить каких-нибудь командировочных, а он это дело пропустил. Даже какой-нибудь еды на дорогу не припас. Только уже ложась спать, сунул в сумку начатый батон. Да ещё и проспал. Открыл глаза на кровати в общежитии медицинского института, где его поселили, когда до автобуса оставался час (хорошо хоть время отправления на автостанции узнал). Проспав, вскочил пружиной и помчался что есть мочи, без всяких умываний и завтраков. Сумку схватил и понёсся.Пешком добраться за оставшееся время до автостанции нечего и думать. Но тут повезло. Поднял руку, стал махать (никогда раньше так не делал, а тут нужда заставила), и «москвичок» остановился. Сидевший там, полный такой, в очках, на его умоляющее «до автостанции подбросьте…» молча кивнул, и он сел. Пока ехали, жалкий свой денежный запас в кармане плаща всё ощупывал. Три бумажки по рублю, да копеек сорок монетками. Едва «москвич» затормозил у автостанции, Петька, мысленно стыдом заливаясь и не глядя на водителя («вот уж меня обложит!»), сунул бумажный рубль своему спасителю и опрометью к кассе. Слава богу, остатков его наличности хватило на билет, и он вовремя вскочил в рокочущий уже потихоньку перед отправлением междугородний автобус. Тот тронулся буквально через пару минут. А направленный на задание Пётр Савцов забился в угол кресла у окна и погрузился в думы, отчего это у него всё кувырком, временами стараясь просто задремать.
Жить ведь можно по плану-ежедневнику. Рано утром сел, составил, в первом пункте – носки постирать, в третьем – статью написать, в пятом – книжный магазин посетить. Ходи, да в течение дня выполненные пункты вычёркивай, а вечером время поскорбеть, что вычеркнутого так мало. А можно прожить без всякого планирования. Как «карта ляжет». Что на голову свалилось, с тем и разбираешься. Вот он, Савцов Пётр Анатольевич, много раз пытался ввести себя в плановые берега и перечень дел записывал, веря, что всё он осуществит, коли начертал себе такую прямую, хорошим почерком изложенную линию. Но потом чего-то не выходило, чего-то забывалось, и всё опять сваливалось в сумятицу и кутерьму. Это вроде как с торжественным бросанием курить. Петя, посмотрев фильм, где действовали красивые, мужественные люди, решительно добивавшиеся и добившиеся своей цели, выходил из кинотеатра на улицу и, с негодованием оглядев вытащенную из кармана пачку сигарет, жёстко сминал её и швырял в урну – только силы мои подтачивает, как можно быть рабом какого-то завёрнутого в бумажку зелья! Бесповоротной решимости не быть рабом хватало дня на два, после чего смущённый и подавленный внутри «борец с зельем» закупал новую сигаретную пачку.
Между тем, произошло нечто, заставившее Петю выбросить из головы все раздумья и терзания. Его послали по редакционному заданию в приморский городок. То есть там должно было находиться море. Моря Савцов никогда не видел. И родился, и вырос, и учился, и бывал только в местах сугубо «сухопутных». Что морем многие восхищаются, любуются и поражаются, он много раз читал и слышал. А тут самому пришлось. Когда автобус после крутого поворота выскочил на широкое ровное пространство, и перед ним открылось…
Открылось что-то всё заполняющее и краёв не имеющее, теряющееся вдали и не дающее глазу никакой зацепки. Человек не в состоянии представить себе бесконечность Вселенной, разум его не вмещает такого понятия; так вот здесь тоже образчик бесконечности. И при этом ничего неподвижного, ничего устоявшегося. Всё в качании, перехлёсте и наплыве одного на другое. А какое хамелеонство! Эта водяная бесконечность то мерно качающейся зеленью тебя успокоит, то повёрнутым сталистым боком встревожит, то к синеве неба потянется, принимая разведённый в глубине его цвет. На такое можно смотреть долго, и не наскучит. Он и смотрел до тех пор, пока автобус так же резко, как подкатил к морю, отвернул от него и заурчал ровно мотором по сузившемуся шоссе.
Проклятые деньги! Вот никуда от них не деться. Пете Савцову пришлось думать о «презренном металле», коим по своей оплошности не запасся, сразу же по прибытии на место командировки. Да, он быстро нашёл горком комсомола, куда ему следовало обратиться; газета-то, сюда его пославшая, была молодёжной. Да, там его приняли радушно, с улыбкой, как своего, и ту же начали объяснять, как дойти до гостиницы и как завтра («сегодня уже не успеть») попасть с оказией («наш секретарь туда поедет») в одну из точек назначенного редакционного задания. Но пить-есть надо и за гостиницу что-то платить тоже надо. И никуда было не деться Петру от того, что, глаза потупив, изложить просьбу о небольшом займе. Дескать, сорвали внезапно, командировочные получить не успел, а своих не оказалось, да и вообще, откуда им взяться у бедного студента. Хорош корреспондент, начинающий свою деятельность с того, что клянчит деньги! Издержался, мол. Прямо Хлестаков какой-то. Ясно, что после таких его обращений комсомольские улыбки угасли. Но денег всё-таки дали под его обязательство выслать немедленно переводом по возвращении в редакцию. И пошёл Петя к гостинице, на ходу встряхивая головой, чтобы отогнать стыдливое чувство побирушки.
В гостинице его поселили в двухместный номер, где уже обретался приземистый мужичок на вид лет сорока, представившийся как Виктор. Виктор, как смог убедиться Савцов в ближайшие пару часов, был человеком неразговорчивым. Это Петю как раз очень устраивало, поскольку он сам не из числа компанейских и всякий раз, когда в силу журналистских обязанностей вызывал людей на беседу, ему казалось, что он совершает над собой насилие. А Виктор говорил мало, но весомо. Про себя сообщил только, что находится здесь, как и Савцов, в командировке от строительного треста, где работает; их трест возводит здесь какой-то объект. Узнав про Петину профессию, Виктор чуть оживился и выдал такую подробность:
— Я тоже мог бы в газете работать, звали меня. Но не пошёл. Чего хочешь – не напишешь, а что надо – не хочется.
К такому откровению Петя отнёсся с полным сочувствием. Он сразу вспомнил случай из прошлогодней своей практики. Месяц с лишним тогда работал в отделе промышленности областной газеты. Год был 30-летия Победы, и газетчики, среди прочего, делали короткие интервью либо с ветеранами фронта, либо с теми, кого называли тружениками тыла. В каждый номер требовалось хотя бы одно такое интервью. Вот он, практикант, и расспросил на заводе рабочего, который в войну обтачивал здесь же на станке снаряды. Причём, тот был тогда подростком, да ещё маленького роста, так что ему приходилось подставлять под ноги ящик, чтобы доставал до ручек станка. Но когда особо воодушевленный такой подробностью Петя Савцов всё это описал в преамбуле к интервью, завотделом, старый и опытный газетный волк, ящик под ногами мальчишки военных лет вычеркнул, ничего не объясняя, а просто сказав «не надо». Петя тогда весь скривился: «Перестраховщики поганые! И от чего страхуются! От того, чем гордиться положено, что надо превозносить. А вам бы только всё выдающееся замазать. И какую-то безликую картинку наляпать». Но, разумеется, кривился Петя только мысленно.
Между тем, Виктор, констатировав, что и поужинать пора, предложил сходить в ресторан. Савцов сразу стушевался: «Не при деньгах я». Но Виктор отмахнулся: «Про деньги не думай. Пошли». И они пошли. Вышли уже в стремительно густеющую темноту. Южная ночь она такая. Всё светло и ярко, а потом бац, и падает такая чернота, что вокруг себя ничего не видишь. Остаются только мрачные очертания предметов. Ресторан, правда, был освещён. Он оказался плавучим. Деревянное такое строение в два этажа, и огоньки дорожкой бегут по воде. Сели за столик на втором этаже. Кроме них, здесь сидели только трое за соседним столиком: женщина и двое мужчин, один из них в морской фуражке. Но едва они устроились и сделали заказ (вернее, Виктор сделал, потому что Петя ничего заказывать не мог), как за столиком соседей поднялись, и двое, мужчина и женщина, стали уходить, остался один, в морской фуражке. Он проводил взглядом уходивших, потом ещё минут пять посидел, а затем, захватив с собой початую бутылку водки и тарелку с недоеденной котлетой, направился к их столику. Присел, не спрашивая «можно?», представился «Борис я» и с места в карьер стал сообщать свои душевные терзания. Борис был сухощавый на вид, лет тридцати пяти, а морскую его принадлежность определяла не только фуражка, но и накинутая чёрная тужурка, где пуговицы с якорями. Впрочем, море не играло в его переживаниях никакой роли, и он излагал исключительно чувства:
— Видели – пошли. Наташа там моя. Я с ней два года. Как на берег, я к ней. Сын её меня уже папой называл. А тут её бывший объявился, и она к нему, а я вроде побоку. Мне бы что-то делать, побороться, а я только из кабака в кабак. Сегодня мне сказала, чтобы больше не приходил. Как же так? Меня ведь папой уже называл, а её бывшего только папа Коля…
Сообщив всё это голосом, то повышающимся, то падающим почти до неслышимости, Борис разлил всем водки, а когда выпили, умолк и пробыл какое-то время в оцепенении. Потом поднялся и ушёл, не сказав ничего на прощание. Виктору не понравились ни он, ни его исповедь. «Ну, и как тебе морячок? – Спросил он у Пети Савцова, покривившись. И не дождавшись ответа, сделал своё заключение: «Расплакался тут, нюни распустил. Ноет только. В жизни надо на своём стоять, и точка. Тогда что-нибудь получится».
Говорил это Виктор с каким-то ожесточением, так что Петя подумал, видно, случались у этого человека положения, когда ему требовалось упрямство, чтобы что-то пробить и что-то доказать. А может, бывали ситуации, когда и упрямство не помогло. Он-то сам не выходил по поводу рассказа «морячка» за пределы мысли: «Вот как в жизни бывает! Привяжется один человек к другому, своё счастье в том видит, а ему вдруг – не нужен ты». Зазвучала у него внутри мелодия песни, подхваченной и запомнившейся ещё со школьных вечеринок: «Говорят, что некрасиво отбивать девчонок у друзей своих…» К этому случаю вроде мало относится, но «треугольник» и здесь присутствует.
Ранним утром машина комсомольцев, видавший виды «УАЗ»ик ,тащила вверх ещё не совсем сбросившего остатки сна, да вдобавок озябшего (верхней одежды у него не было) Савцова. Машина именно что тащила вверх, потому что весь этот приморский городок представлял собой скопище улиц и улочек, сбегавших с отрогов гор к морю. В машине, кроме Пети и шофёра, ехал ещё секретарь горкома, отправившийся в тот же посёлок, относительно которого имел задание и Савцов. Требовалось ему провести там собрание и провернуть ещё какие-то молодёжные дела. Петя его о том не спрашивал – Петя кивал носом. Впрочем, его сонливость сразу улетучилась, когда, выбравшись из городских улочек, машина покатилась по более-менее ровной дороге, по обеим сторонам которой высились горы. Конечно, человек, живущий в этих краях, горами бы их не назвал, так себе, горушки не бог весть какой высоты. Но какая зелень на них! Изумрудная зелень, сплетённая единой шапкой. Прямо пиршество для глаз. И совершенно проснувшийся Петя в восхищении дал своим глазам свободу попировать. Подумал, как здорово было бы нырнуть под зелёный полог таких зарослей! Не верилось, что здесь, в такой вот замечательной картине, к которой слово «природа» просится само собой, возможны какие-то человеческие дела, какие-то стройки с промышленностью. Но, к несчастью для столь чудного пейзажа, всё обстояло именно так. Человеческая деятельность имела место. Здесь расположилась лагерем строительная организация, пробивавшая туннель сквозь гору для новой автодороги. Не доезжая до этого места, они с комсомольским секретарём расстались: тот поехал в посёлок, домишки которого виднелись внизу, а Петя зашагал к позициям строителей – кучке разномастных вагончиков. Всё совершилось быстро, и минут через тридцать он в выданных в прорабке сапогах и каске уже подходил к входу в туннель, где требовалось найти бригадира проходчиков. Петя вступил в мрачную темноту, захлюпал сапогами по воде под ногами – воды было мало, но она присутствовала, покосился недобро на сплошное ожерелье лампочек на стене. Всё здесь неуютное, угрожающее. И чёрт знает, сколько шагать до этого бригадира и его бригады. Но Савцову очень повезло. Извещённый кем-то или чем-то о появлении здесь корреспондента, бригадир сам вышел ему навстречу. Ища возможность поговорить, они быстро покинули мрачность туннеля и вырвались на солнечный свет.
Он молодой мужик. Нормальный. Пожали руки, представились. Его зовут Черкасов Слава, местный, живёт в посёлке, на этом туннеле с самого начала работ. Сейчас у него обеденный перерыв, и есть возможность пообщаться. Слава спокойно и обстоятельно отвечал на журналистские вопросы, Савцов записывать в блокнот, конечно, не успевал, а потому каждую тему обозначал парой закорюк в надежде, что потом, при «расшифровке», память подскажет этот кусок разговора. А когда иссякла их «беседа на ногах», Слава (всё-таки на обеде он был) подвёл к группе деревьев и спросил: «Знаешь, что это? Вон, посмотри, грецкие орехи. Ещё не совсем зрелые, но попробовать можно». Поднял с земли толстую палку и запустил по верхушкам дерева. Несколько орехов сбил. Зелёная кожура со вкусом йода, а когда её прогрызаешь, вонзаешь зубы в мягкую ещё внутренность. «Ну и чудеса у вас! – Восхитился Петя. – Грецкие орехи палкой!» Слава немного погрустнел и сказал: «А я вот к этому климату никак не привыкну. Я из Нечерноземья, с Ярославщины. А здесь и зимы нормальной нет». Потом он улыбнулся, оглядел переваривающего его «не привыкну» Савцова и, решив, что с этим можно, предложил послушать его историю: «Знаешь, как я здесь оказался?»
Он начал говорить, временами останавливаясь, временами перескакивая с одного на другое. Это был рассказ обычного, среднего парня из глубинки. Вырос в маленьком райцентре Ярославской области. Там среднюю школу, где учился тоже весьма средне, заканчивал, потом армия, после армии поработал пару лет в «Сельхозтехнике» в своём городке, а после появилась мысль перебраться «в область» и там поступить заочно в институт. Чтобы произвести «разведку боем» в том направлении, приехал в областной центр, и тут случилось…Слава с заблестевшими глазами и с уже не сходившей с лица улыбкой, словно вновь переживая этот момент, выкладывал Савцову, которого видел в первый и в последний раз в жизни:
— В автобус я сел, чтобы ехать в институт, а тут, смотрю, сидит девчонка – я аж впился в неё обоими глазами. Она большой белый портфель на коленях держит. (потом узнал, что она учится в том институте, куда я собрался). Я на неё погляжу, потом глаза в сторону – неудобно, но взгляд мой сам собой возвращается. Она заметила – заулыбалась. Только потом смотрю: поднялась, выйти готовится. Как так? Неужто больше не увижу, неужто потеряется для меня в толпе. Не хочу! Я с девчонками никогда особо смелым не был, а тут храбрым стал, куда с добром. Она на секунду портфель свой на пол поставила – я его цап и к выходу. Она за мной – «куда, что делаете?», но тут остановка, я вышел, она за мной. Я ей сразу честно: «Вы мне очень понравились, и я не мог допустить, чтобы больше вас не увидеть». Тут она мне портфель простила, тут у нас всё закрутилось.
Далее Слава живописал, как они познакомились, как он узнал от встреченной девушки Лены все её не такие уж простые обстоятельства. Отучилась здесь три года в институте, но сейчас, буквально на днях, переводится на заочный и уезжает в свой посёлок в южных краях. Потому что тяжело заболела мать, а у матери никого, кроме неё. Слава решил без колебаний: путь его лежит туда же, куда и дорога ставшей сразу в его глазах Еленой Прекрасной.
Этот, сейчас поведавший журналисту историю своего появления среди роскоши южной природы, Слава тогда вот так, не думая и ни в чём не сомневаясь, рассчитался на работе, распрощался с девушкой, с которой «ходил» ещё до армии и с которой дело вроде к свадьбе шло. В общем, оборвал быстро нити и со встреченной Еленой отправился в её места. Здесь поженились, здесь дочь появилась Настя. (В честь умершей тёщи назвали, — говорит Слава. – Недолго тёща у меня была, всего три года. Но человек хороший). А теперь он указывает Савцову на домик внизу в посёлке, где живёт со своей Еленой Прекрасной и маленькой Настей. Добавляет, что здесь устроился в туннельный «Спецстрой», где обучили на проходчика. Да и в институт всё-таки попал, на заочный – «она велела». Обед закончился, и они, пожав друг другу руки, разошлись. А у Пети опять случились думы на тему «бывает же такое». Но только тут думы оказались светлыми, вплоть до белой зависти. Вот по такой схеме думалось:
— Это как же сильно может привязать человек! Увидел его, и сразу «Никуда от него не уйду!» А ведь это предвидение единственной нужной встречи живёт во всех людях. Я сам из таких предвидящих. Но редко сбывается. А тут, видно, получилось.
По молодости лет Петя не подумал, получилось бы такое, если бы Елена Прекрасная отвергла порыв Вячеслава. Если бы с доверием и чувством не откликнулась на его шаг к ней. То есть и она сочла эту встречу единственной и решающей. А ведь вероятность такого исхода вообще в ничтожных процентах измеряется. Слышал же Савцов от своего собственного дядьки, Ивана Сергеевича, говорившего ему в назидание: вероятность того, что мужская и женская половинки идеально подойдут друг к другу такая же, как если бы трясти ящик с разрозненными радиодеталями в надежде, что на выходе появится работающий телевизор. В данном случае что, телевизор сложился?
…В приморском городке нашлись еще несколько производств, где побывал посланный от промышленного отдела молодёжки практикант Пётр Савцов. В частности, написал он корреспонденцию с судоремонтного завода, стащив для заголовка строку из Высоцкого – «Корабли постоят и ложатся на курс». Много с кем понадобилось поговорить. И с начальством , и с рабочими. Но более всего запомнилась встреча с литовцем на Машзаводе. К этому литовцу с необычной для нашего уха фамилией Скрипкюнас (вроде как Скрипкин, но на их лад) заводское начальство отправило Петю, назвав его образцовым наставником молодёжи. Есть, мол, такой рабочий на участке гальваники, который способен даже на пьяниц и прогульщиков повлиять. Расхвалили этого с металлической профессией «хромировщик» человека как работающего предельно добросовестно и предельно аккуратно «как ювелир». А Савцов, когда увидел 50-летнего, среднего роста, коренастого, неторопливого что в словах, что в движениях, можно сказать, даже флегматичного (вполне укладывается в традиционный портрет прибалта) Скрипкюнаса, решил сразу, что по-другому, не аккуратно этот и работать не может. Но поразил его родом из Литвы рабочий не перечнем успехов «в труде и в общественной жизни», а воспоминаниями о своей молодости. В 50-е в родной Литве он, молодой парень, вместе с отцом, сельским активистом, и ещё несколькими односельчанами ехал по дороге, где на них напали «лесные братья». Отца и остальных бандиты-националисты убили, а он сумел убежать. После этого, взяв семью, уехал в глубь Советского Союза. Много поездил по стране, прежде чем осел здесь, в городке у моря. А произошло изменившее его жизнь трагическое событие в 1954 году. «Мать честная! – Воскликнул про себя Савцов. – Да ведь в 1954-м я родился! А в это время там ещё стреляли». Он не расспрашивал литовца Скрипкюнаса о подробностях того налёта, он только подумал о вещах, которые могут самым жестоким образом всё у человека поломать и изменить. И сколько такого страшного случилось и ещё случится!
…Когда Петя Савцов возвращался из командировки тем же автобусом и тем же маршрутом, он смотрел на море уже спокойно. Нет, признавал по-прежнему красоту его и величие, но не изумлялся до немоты. Он, как ему показалось, увидел другое море, и оно такое же безбрежное, и в нём так же всё переплетено и намешано. Есть море, которое люди зовут своей жизнью. Люди разные и по-разному в море плавают.
ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ
Так бывает, что какая-нибудь мелодия как привяжется с утра, так и не отстанет целый день. Я это хорошо знаю. Иногда мелодия совсем не к месту, совсем не подходящая для ситуации. Скажем, затянул в июльскую жару «Эх, мороз-мороз, не морозь меня…». Но в то летнее утро всё соответствовало моменту. В то летнее утро была «Лайла». Я громко напевал, проносясь на велосипеде по безлюдным ещё улицам городка: «Дочь родилась у шарманщика доброго Карло … Лайлой ту девочку Лайлой назвали..». Этот мотив был мне созвучен, он гармонировал с тем восторженно-радостным, что поднялось во мне и никуда не уходило уже несколько часов.
Повторю, что я легко мчал через раннее летнее утро. Время ещё только приближалось к шести. А час назад я, возбуждённый и взбудораженный, примчался домой с гуляний одноклассников. Мы закончили школу! Нам роздали аттестаты, нас угостили бокалом шампанского, после чего мы отправились гулять и гуляли всю ночь. Мы пели, танцевали, громко смеялись, залезали на какие-то горки… А когда одна из нас стала прощаться, сказав, что ей рано утром надо ехать в другой город к родственникам и там готовиться к экзаменам в вуз, мы присмирели. Мы сообразили, что совсем скоро ветер жизни разметает нас в разные стороны, и кого-то мы уже не встретим. Но мы были слишком радостные, слишком опьянённые ощущением новизны, чтобы этого испугаться. Не испугался и я, ворвавшись в тесную прихожую нашей квартиры. Все ещё спали, и только заспанный отец вышел навстречу. Он и мне предложил лечь. Но какой там сон! Я слишком взбудоражен. На рыбалку! На берегу мне всегда хорошо думалось и хорошо мечталось. Немного времени ушло, чтобы переодеться, взять удочку, вывести из сарая велосипед, и вот я уже с «Лайлой» на устах пересекаю город в направлении пруда. А там, где перед самым прудом нужно свернуть с широкой дороги в узкую улочку деревянных домов, проезжаю мимо огромного клёна, что стоит у одного из домишек. Я на него всегда обращаю внимание, а тут сами собой пришли восхищавшие меня есенинские строки:
Я покинул родимый дом,
Голубую оставил Русь…
Там и про этот клён есть:
Сторожит голубую Русь
Старый клён на одной ноге…
Я ведь тоже скоро оставлю дом. Так что могу повторять эти строки как свои. Они вместе с песней, что я твержу, создают ощущение полёта, в который я могу взмыть. Наверно, это и есть предвосхищение того, что с тобой случится. Я не знаю, в какие конкретно формы воплотится мой полёт, но готов в него радостно броситься, как в воду.
Между тем, я уже у воды пруда. Несколько привязанных лодок у берега. Сел в одну, забросил удочку в красноватую от зари дорожку на поверхности пруда. Но при чём тут рыба! Я словно грежу наяву. И взгляд обращаю на остатки тумана, в которых прячется берег, и на прибрежную гальку, над которой ветерок рябит воду. Среди гальки что-то блеснуло. Погрузив руку, я среди камешек нащупал монету. Она прекрасно сохранилась. Это двугривенный 1916 года с царским двуглавым орлом. А мы были выпускниками школы 1972 года. (Я не мог тогда знать, что через 20 лет этих орлов начнут клепать на тех деньгах, которыми мы будем пользоваться). Глядя на эту двадцатикопеечную монету времён разгара ещё той войны и преддверия революций, мне захотелось представить человека, который, наверно, случайно обронил монету в пруд. Мне хотелось думать, что это был такой же парень, как и я. Он однажды так же пришёл на этот берег. Может, девушку свою поехал катать на лодке. А может, просто стоял на берегу и думал, как я сейчас, что его ждёт впереди. Повторение судеб, повторение настроений. Века повторения!
Но меня это не смущает. Я взмываю вверх, меня поднимает радостное возбуждение перед шагом вперёд, в новое и неизведанное. Это предвосхищение!
УЧЕБНИК ОТ АЛЛЫ
Люди делятся на две категории. Те, над которыми время поработало мало, считая, что и первоначальный набросок был неплох. Такую вот в своём городке, где не был почти сорок лет, увидел на улице и поразился – ну, как-будто только что вышла из дверей нашего 10 «А» класса, в котором мы с ней учились. Если бы не маленькая внучка, — она внучку вела за руку, так вообще вроде ничего не случилось за сорок лет. А есть граждане и гражданки, я сам из таких, которых время неутомимо долбит, высекая на них, штрих за штрихом, зазубрина за зазубриной, свидетельства промчавшихся лет. А потом собирает все эти сколы и блямбы в пучок, и увидевший своего ровесника спустя пару эпох восклицает изумлённо: «А это кто?»
Но Алла, по-моему, представляла собой нечто среднее. Конечно, не скажешь про неё, что это наша соседка с верхнего этажа, красивая статная Аллочка, вышла из подъезда под благосклонный к ней солнечный луч. Шапки каштановых волос нет – торчит что-то жидкое, покрашенное в чёрный цвет, глаз с глубокой поволокой не видно, округлых форм нет – налицо худоба. И всё-таки это не до такой уж степени, что прямо не узнать и не догадаться, кто перед тобой. Я и узнал. И остановился, когда увидел на улице пожилую даму, прогуливающую пуделя на поводке. Заговорить с ней оказалось не так-то просто, потому что она непрерывно болтала по мобильному телефону. Пришлось подойти чуть ли не вплотную и вперить в неё взгляд, растянувшись в улыбке. Тогда она опустила руку с телефоном и вопросительно взглянула на меня. Тут я произнёс что-то, на мой взгляд, умное и интригующее:
— Увидел вас и подумал, не Алла ли Смирнова передо мной, наша соседка сверху, когда мы жили в доме два на улице Пушкина?
Алла подтвердила: «Да, это я». Затем ещё полминуты смотрела недоумевающе, прежде чем воскликнуть:
— А я тоже узнала. Вы ведь Саша, Савцовых сын? Жили вы под нами, на первом этаже. А потом уехали в Ленинград учиться, и с тех пор я вас не видела.
Я стал сыпать обычные в таких случаях стандартные вопросы «как вы?», да «где вы теперь?» Алла отвечала не то что нехотя, но как-то по-анкетному скупо. Видно, что встреча наша её особо не взбудоражила и не встряхнула. Так, что-то мимо проходящее. Живёт она здесь неподалёку, вон «в том доме». После техникума всю жизнь отработала мастером по теплосетям на нашем металлургическом заводе. (Тут я как-то внутренне зажмурился, представив самую красивую девушку нашего двора в фуфайке, заходящей в угольную котельную). Давно на пенсии. Живёт одна. Дочка с внуками далеко, в Иркутске, редко приезжает. «А я вот с Томасом, — жест в сторону пуделя, беззаботно бегающего вокруг нас. – Но не скучаю: знакомых, подруг много».
Она замолчала, а я мысленно прибавил то, что слышал от других, когда вернулся в город детства. Родители Аллы давно умерли, а с мужем после целого ряда скандальных лет развелась – пил очень. Алла не считала, что этот уличный разговор требует какого-то углубления и потому быстро прервала сама себя: «Ну, мне сейчас пора. К подруге надо зайти». Я, собственно, тоже не жаждал никакого длинного разговора и на Аллу смотрел не как на немало пожившую, с признаками старости женщину сегодняшнего дня, а как на трогавшее тёплую жилку внутри воспоминание нашего двора. И она это почувствовала. Напоследок обернулась ко мне с улыбкой, и переходя вдруг на «ты», сказала:
— Я тебя сейчас совсем вспомнила. Умный был мальчик, не похожий на других. Учебники истории у меня просил…
Да, было такое. Просил у неё почитать школьные учебники про старые времена. Проглатывал их за день и возвращал. Интерес к истории имел я какой-то врождённый, сказал бы «впитанный с молоком матери», но у матери моей ничего подобного не наблюдалось. Я тогда сопливый третьеклассник, а соседка сверху Алла училась уже в старших классах, бережно и аккуратно при этом, заметим, сохраняя свои учебники. Потому и просил у неё мудрость покрытых пылью веков, от Древнего мира до Нового времени, и жадно погружался в неё. Так что когда сам дорос до соответствующих классов, мне не требовалось заглядывать в их учебники истории – они сидели во мне.
Алла была старше года на четыре, в детстве и юности это целая пропасть, и потому я мог лишь любоваться самой красивой девушкой двора, когда она выходила из подъезда. Да ещё отводить взгляд, чтобы он не показался слишком пристальным и долгим. А вот живший на нашей лестничной площадке Вовка Баранов, ровесник Аллы, тот не стеснялся всячески показывать, как она его привлекает. Подкатит, в улыбочке весь изогнётся: «Здравствуй, Аллочка, как приятно тебя видеть». Помню, когда встречали новый, не то 1966-й, не то 1967-й год, сидели в нашей пустой квартире (родители ушли, как сейчас бы сказали, на корпоратив) Вовка Баранов и мой двоюродный брат Сергей. Сидели, разливали шампанское (мне тоже досталось) и поднимали тост «за то, чтобы Алка полюбила Вовку». Не знаю, нравился ли нашей красавице Вовка, но с любовью этой ничего не вышло. Не отличался Вовка Баранов постоянством, и потому на произнесённое им через пару лет предложение Алле взять его руку и сердце последовал вопросительный ответ: «А как же твоя Леночка?» Вовка не нашёлся что сказать. Он с этой Леночкой вскоре гулял свадьбу. Здесь же, в нашем доме, с топаньем, плясками и частушками у подъезда. Потом они уехали на север, как тогда говорили, «за длинным рублём», да там и остались. А ещё через десяток лет докатилась до городка от Вовкиных родственников страшная весть – он в пьяном угаре зарезал насмерть жену, ту самую Леночку.
Есть много таких, кто утверждает, что всё в нашей жизни предопределено. Что нашу судьбу, до подробностей, нам начертали ещё при рождении. Особенно прибавилось в полку таких фаталистов сейчас, когда возросло число всяких набожных. А я у них спрашиваю, так что же предначертано было тому Вовке Баранову, запомнившемуся как простоватый, но спокойный и незлобивый парень, упиться в дым и пырнуть ножом свою жену? Или его Леночке звёзды велели кончить свои дни на том ноже? Неубедительно и отвергаемо. Другое дело, что тысячи тысяч людей, знаю по себе, просыпаются среди ночи и, вперив глаза в темноту, шепчут – «Всё не то! Не так жил». А в самом деле, из того, что хотел и намечал, и процента не наберётся в балансе жизни, ни одна из грезившихся вершин не взята. Есть от чего скрипеть по ночам кроватью. Но вот тут встречается Алла, королева когда-то нашего двора со своей уверенной, величавой даже красотой, и у неё тот баланс жизни оказывается такой, что и зацепиться не за что, а она не горюет. Какой там горюет, ещё и прелести находит в серятине своего бытия: подруг много, сама себе хозяйка, внуков дочь привезёт на лето. А может, и терзаться нечего? Как прожилось – так и прожилось…
Я вновь увидел Аллу пару дней спустя. Опять с собакой и опять с прижатым к уху мобильником, в который непрерывно говорила с кем-то. Но на этот раз я не подошёл. Стоял на расстоянии, смотрел и продолжал свою философскую думу. Думал, что баланс жизни штука серьёзная, и не у каждого язык повернётся его правдиво произнести. А вообще-то он должен звучать так:
— Да, мы жили. Особых подвигов и вершин за нами не числится. Но и большого «плохо» в этот мир не принесли. Напротив, новую поросль дали. Выполнили роль звёнышка в бесконечной цепи. И на том успокоимся.
В общем, Алла опять несла мне учебник истории.