Алеся Ясногорцева. Летаевы. Ч. 2

Первая победа

 1

Борьба за завод радиоаппаратуры продолжалась уже 6 месяцев. Обстановка немного стабилизировалась. Последний месяц Сопыркин с компанией не предпринимали никаких действий. В комитете борьбы за народное предприятие спорили по поводу увольнения двух рабочих, пришедших на работу в пьяном виде. Поднял вопрос Андрей Валнухин, заместитель председателя. Он крайне болезненно воспринимал любое отступление от принципов социализма – в заводских ли делах, в партийных ли.

– Знаю я, все вы думаете – не стоит поднимать дебаты по поводу пьяниц, туда им и дорога! Но поймите же – это принципиально! Нельзя нам уподобляться капиталистам, задействующим страх безработицы! Есть, в конце концов, другие методы воздействия! И вы учтите – не восстановите их на работе – скажу об этом Левшину! – заключил он, оглядывая зал и задерживая взгляд на Валентине Томилиной, свояченице Ярослава Левшина.

Главный редактор «Пролетарской газеты», Левшин, был известен тем, что, как и Валнухин, был сторонником немедленного введения на заводе социалистических принципов. «Народное предприятие должно быть свободно от рыночных отношений!» – таков был лейтмотив всех его публикаций, посвящённых заводу. Валентина поняла, что означает взгляд Валнухина. Не ответить неудобно – все видят его выжидательный взгляд, а вот ответить… Грыжиков давно уже стал её кумиром, с тех пор, как она обратила внимание на прозорливость, с которой он предугадывал замыслы врага. Она быстро привыкла действовать только с оглядкой на его мнение. И теперь Валентина не решалась ответить прямо – а вдруг Кириллу Серафимовичу не понравится? Ответила уклончиво:

– Слава–то на производстве не работал, он, я уверена, фрезерный станок от токарного не отличит.

Валнухин всё понял и перевёл взгляд на Грыжикова. Тот сидел прямо, с отрешённым выражением лица. Делая вид, что ему скучно, Грыжиков ждал, что скажет председатель, чтобы потом выступить ещё резче. Хоть и знал Кирилл Серафимович почти наверняка, что скажет Летаев, но знал он и то, что для того доводы Валнухина убедительны. А Василий Арсеньевич слушал полемику и обдумывал ответ Валнухину. Он слышал, что Андрею Емельяновичу отвечают Иванов, Савельев, Венков, Васильева, Поленов, Кузнецов… Говорили о недопустимости пьянства на рабочем месте, о браке, который выходил из рук уволенных пьяниц. Несколько минут подбирал Летаев нужные слова для объяснения (не столько Валнухину, сколько самому себе) правильности решения цехового коллектива.

– Вы правы и в то же время не правы, – медленно, через силу заговорил он. – Правы потому, что наш идеал – строй, при котором безработицы нет. А неправы – потому что не в тех мы условиях, чтобы осуществлять наш идеал. Ну вот, какие методы воздействия вы могли бы предложить? Стенгазеты, товарищеские суды? Всё это имеет какой–то смысл, если государственный строй социалистический. У нас же государство капиталистическое, и мы вынуждены работать по ихним правилам.

– А к каким последствиям может привести «работа по ихним правилам»? – оживлённо спросил Валнухин, чувствуя, что он может перетянуть председателя на свою сторону. – Сначала, значит, увольняем пьяниц и лентяев. Этим мы внушаем остальным страх перед безработицей. А там, где есть страх, страх чего бы то ни было, – есть и подозрительность, недоверие друг к другу. А где люди друг другу не доверяют – о каком народном предприятии можно говорить? Значит, следующая ступень вниз – какое–нибудь вульгарное АО, где всё решают деньги, а не труд. А акции какой–нибудь Сопыркин – Деревянкин – Шкодер скупит запросто!

Валнухин, говоря всё это, смотрел прямо в глаза председателю, чтоб случайно не встретиться глазами с Грыжиковым. Сильно подозревал его Андрей Емельянович в стремлении внести поправки в устав предприятия, чтобы сделать из него АО. Знал он и то, что Василий Арсеньевич, который ничего от него не скрывал, тоже подозревает Грыжикова в этом. А Летаеву, как всегда, было очень тяжело полемизировать с Валнухиным. Вот если бы это всё говорил Грыжиков… Ему бы Летаев возражал с удовольствием. Нет, слова были бы теми же самыми, но вот настроение было бы другим. Но Василий Арсеньевич глухо сказал:

– Не о том же речь идёт, чтобы был стимул к труду для других, а о том, чтобы очистить завод от таких вот людей. Мы ведь вынуждены бороться против мощной и организованной группировки, не забывайте об этом. А бракоделы нам мешают. Пока будем мы их перевоспитывать, завод уйдёт под Сопыркина.

– Я вообще не понимаю, почему проблему, которая в компетенции цеха, должен решать наш комитет? – возмутился Грыжиков. – Сегодня наш комитет будет решать, увольнять ли забулдыг, завтра – разбирать, из–за чего поссорились Иванов с Петровым, послезавтра – помогать Сидорову улаживать конфликты с тёщей…

Все ожидали такого заключения – кто осознанно, кто неосознанно. Поэтому слова Грыжикова были восприняты с одобрением:

– Правильно!

– Верно!

– Закроем тему!

А Летаев был удручён. Он никак не ожидал, что Грыжиков может встать на его сторону. Мучительно раздумывал он, где, в чём была его ошибка, почему агент врага (а что Грыжиков агент, он не сомневался) принял его позицию, а не вредную, как ему казалось, позицию Валнухина. «Может быть, Грыжиков тоже ошибается, как и Валнухин? Только там, где тот видит минус, этот видит плюс? Но Валнухин романтик, неисправимый романтик. Грыжикова же романтиком не назовёшь. Значит, тут что–то другое. Скорее всего, это я где–то ошибся». Василий Арсеньевич вспоминал в деталях всю сегодняшнюю дискуссию. «В чём–то Валнухин, конечно, прав, – думал он. – Мы не должны использовать страх. Главным стимулом на народном предприятии должно быть чувство хозяина, уверенность, что никто не получит сверх своего труда… Но откуда оно у тех пьяниц? Нет его у них – пропито… Так что решение правильное. Но Грыжиков… Одно из двух – или он не агент врага, или у него далеко идущие планы».

2

Катя Логинова стояла у прилавка магазина и ждала покупателей. Вдруг к ней подошёл Максим Валнухин. Она уже знала этого парня, знала, что он – гражданский муж соседки, Таси Летаевой. Катина мама, Варвара Юрьевна, относилась к нему неприязненно, даже враждебно, как и ко всем, кто становился на пути её кумира – Сопыркина. «Бездельники, – говорила она в адрес рабочих завода радиоаппаратуры. – Им лишь бы напиваться на работе и портить оборудование, а хозяин этого не позволит. Вот они против него и настроены». Зная характер матери, Катя не возражала ей. Не возражала Катя и по другой причине. Она и сама не знала, чью сторону принять. С одной стороны, она прекрасно знает, что представляет собой Сопыркин. Знает она кое–что и о напарнике Сопыркина – Резкине. Более того, Сопыркина Катя считала виновником её семейной трагедии, внушившим её матери страстное желание жить, как он, отчего та надорвалась. Но, с другой стороны, Катя терпеть не могла организаций. Когда она читала книгу или смотрела фильм о конфликтах коллектива и личности, она всегда была на стороне личности, даже если та была не права (правда, в таких случаях она считала, что сюжет надуманный). Этот стереотип помимо её воли накладывался в её сознании и на конфликт Сопыркина с рабочим коллективом. Усугублялось это тем, что среди рабочих никто не выделялся как лидер (в Катином понимании). Нет, Летаева Катя знала хорошо, как–никак 23 года в одном подъезде живут. Знала она и Павла Венкова, и Станислава Стремнинина. Кое–что, краем уха, слышала она и о других членах стачкома. Относилась Катя к ним хорошо, но к каждому по отдельности.

Максим вышел из магазина, купив килограмм муки. И тут в магазин вошёл Эдик Сопыркин. Он подошёл к прилавку, смерил взглядом её и Алёну.

От страха у Кати сжалось сердце, она не выдержала взгляд Эдика и нагнулась, будто в поисках маркера. Катя знала о любимой забаве этого 22–летнего недоросля. Раз в 2–3 месяца он собирал подростков – алкашей и наркоманов и устраивал погромы в магазинах и ларьках. Потом его отец покрывал все убытки хозяевам. До сих пор Катя надеялась, что «Астрочку» погром обойдёт стороной. Как–никак, не рядовой это магазин – тут и ресторан, и парикмахерская, и ателье, и часовая мастерская, и телеателье… Но, когда Эдик зашёл, Катя сразу отбросила надежду. «Не за покупками же, – успела она подумать, – на это у них прислуга есть».

В магазин вошла ватага подростков. У некоторых испитые лица, на руках – следы от уколов. Вся компания жадно оглядывалась по сторонам, высматривая – что разбить, что сломать, что порвать, а что взять себе. Через минуту был разбит прилавок, ватага устремилась к стеллажам. Эдик схватил Катю за платье, та рванулась. Платье с треском разорвалось. «Повезло сегодня – непрочное платье надела», – пронеслось в мозгу.

Катя выбежала из магазина, оставив кусок платья в руках Эдика. Катя не могла в таком виде сесть в автобус. Она бежала через город, стараясь прятаться в тень. И на ходу, спешно придумывала, как объяснить матери разорванное платье. Катя и её мать принадлежали к таким женщинам, которые считали, что в изнасилованиях виноваты сами жертвы. Веди себя скромно, и никто не нападёт» – часто слышала она от матери. Сегодня вера в это у неё поколебалась, но не исчезла.

Катя шла всю ночь, пришла только к рассвету. Обычно, когда ей приходилось работать ночью, она приходила домой на три часа позже. Подходя к дому, она со страхом посмотрела на своё окно, задела взглядом окно Летаевых… «А что, если я к ним зайду? – подумала Катя. – Тася даст мне спички, и я обожгу края платья, как будто пожар в магазине случился. Если они дома, конечно». Катя постучала. Никто не подходил к дверям. Она вздохнула, но громче стучать не решалась. Нащупала в кармане платья ключи – от квартиры и от подвала, и тут её озарила мысль: «А что, если я постучу к себе и прислушаюсь? Если услышу шаги – убегу, спрячусь в подвал, буду ждать, когда мои уйдут. Увижу уходящих родителей – поднимусь к себе, открою дверь». Катя постучала. Услышав шаги, она убежала в подвал. Продрожав там 2 часа, девушка, наконец, увидела отца, выходящего из подъезда. Когда отец ушёл, Катя поднялась к себе, постучала, прислушалась. Никто не подходил. Тогда Катя открыла своим ключом дверь и смело зашла.

3

В доме Сопыркиных шло заседание самозваного «совета акционеров ТОО «Радиострой»». Акционеров было 5 – Сопыркин, Деревянкин, Резкин, Грыжиков, Краузе, представителем которого был Шонихин – личность, довольно–таки известная в уголовных кругах. Присутствовала также корреспондентка газеты «Наш город», дочь Резкина, Кира Дырялова.

В одной из четырёх в доме просторных комнат (в остальных 32 мог пометиться лишь стандартный стул, и они служили кладовками) за большим раскладным столом расселись в удобных позах претенденты на разграбление завода. Бывший рэкетир Сопыркин, бывший заведующий отделом обкома Деревянкин, бывший уголовник–рецидивист Шонихин, бывшие рабочие Резкин и Грыжиков… Все они относились друг к другу подозрительно, враждебно, так как стремились друг у друга урвать акции.

– Ну, Кирка, что нового за недельку? – спросил Сопыркин.

Он знал, что Грыжиков не любит, когда его называют уменьшительным именем, и наслаждался тем, что только ему Грыжиков не смел возразить.

– Да нового нет ничего, если не считать, что этот (Грыжиков грязно выругался) Валнухин заступился за двух пьяниц, расфилософствовался, а (тут он опять выругался) Летаев ему возразил. Я встал на сторону Летаева, выступил ещё резче. Надо было, во–первых, столкнуть их лбами, во–вторых, представить себя в выгодном свете. Ну и побочный эффект – удалось представить Валнухина человеком с диктаторскими замашками.

– Так, так… Валнухин для нас действительно враг номер 1, – задумчиво произнёс Деревянкин. – За ним ещё в 80–е годы КГБ следил.

Уж кто–кто, а он, Деревянкин во врагах разбирался! Не зря он в своё время кончил ВПШ, не зря работал заведующим отделом обкома по промышленности. Понимал он, какие идеи самые страшные для того строя, который они установили. Сопыркин же не разбирался в идейных тонкостях. Главного врага он видел в Летаеве, как председателе КБНП.

– Значит, так, – сказал Сопыркин. – Операцию «Перехват» придётся, наверное, отложить на следующую неделю. А работу по усилению психологического напряжения – усилить! Натравливать – тут он грязно выругался – друг на друга всеми способами! Расшатывать доверие к – Сопыркин непечатно выразился – КБНП! Распускать слухи о быстром обогащении Летаева. Кира, это по твоей части, – обратился Сопыркин к Дыряловой.

– Не даст это ничего! – с досадой проговорил Грыжиков. – Финансовые потоки на заводе прозрачны, их может проверить каждый – Грыжиков грязно выругался. – Вот если распустить слух, что у Летаева теневые источники дохода, может быть…

– Да, желательно что–нибудь погрязнее – вставил Деревянкин. – Какой– нибудь притон, например.

– И пора бы уже перестать мусолить тему о кумовстве в КБНП – что, мол, Летаев и Валнухин решили поженить детей, – обращаясь к Дыряловой, сказал Грыжиков. – Таська и Макс влюбились друг в друга у всех на глазах, ещё до всего этого, так что никто вам не верит.

– Ладно, кончим на этом, – сказал Сопыркин. – Любовь как таковая – только для дураков, но кто сказал, что они умные?

Все начали выходить из–за стола. Но тут Сопыркин добавил:

– Герасим Касьянович, вам надо остаться… – Сопыркин позвонил, и в комнату вбежала служанка. – Лида, принеси ещё бутылку!

Деревянкин, Шонихин и Грыжиков насторожились. С чего бы это вдруг Вадим Романович стал секретничать с Грыжиковым? Не иначе, как что–то затевают они против них. Но каждому казалось, что он один об этом догадался, и делиться догадками друг с другом никто не стал. А Сопыркин разлил по стаканам водку и сказал:

– «Астрочку» знаешь?

– Знаю, – весь внутренне напрягся Резкин. – Кто же её в городе не знает?

– Да… Так вот, мой Эдичка любит устраивать в магазинах развлечения. Вы хотите получить ещё 10 акций? – резко повернувшись к Резкину, спросил Сопыркин.

– Ещё бы! За чей счёт? – деловито осведомился Резкин.

Он подумал, что его напарник предлагает ему аферу с изъятием части акций у кого–то из других сообщников. Но спокойный ответ Сопыркина озадачил его.

– За мой.

– И что я для этого должен сделать?

– В этой самой «Астрочке» работает одна – тут он выругался – продавщица. Когда там было развлечение, Эдик хотел её – тут Сопыркин опять непечатно выразился – прямо в магазине. Но эта вырвалась. Эдик пришёл домой и канючит – хочу–хочу! А желание ребёночка для нас – первый закон. Я навёл справки об этой – тут он опять непечатно выругался. – Оказалось, её мать работала у меня горничной. А дача у них рядом с твоей. Ты когда на дачу поедешь?

– На следующей неделе буду там!

– Возьмёшь с собой Эдика, заманишь эту к себе, а там дальше он сам знает. Потом ликвидируешь.

Резкин лихорадочно обдумывал предложение Сопыркина. Конечно, заманчиво было получить ещё десяток акций. Да и потом, он и сам не раз заглядывался на Катю. Но, поняв, что от него требует подельник, испугался не на шутку. Нет, он испугался не тюрьмы. Знал, что с капиталами Сопыркина любое дело замнут на стадии начала следствия. И не разглашения он испугался – как и многим другим в его положении, ему казалось, будто он сможет всех купить. Слишком боялся он своей смерти, чтобы желать её кому-то. И Резкин осторожно заметил:

– Но я не знаю, как можно ликвидировать бесследно. Они же будут расследовать.

– Так я заплачу полиции.

– Может быть, лучше ей предложить денег? Ну, тех хотя бы, которые вы хотите на полицию пустить?

– Да так хоть гарантированно будет, что ребёночек удовлетворится, а так, с деньгами – неизвестно, возьмёт она их или нет. Ещё возмутится. Эдик говорит, что она на него так посмотрела, с такой ненавистью, когда он в магазин зашёл… А впрочем, не хочешь – не надо. Найду другого.

– Ладно. Я согласен.

Сопыркин был очень рад такому повороту. Не укрылось ведь от него, с какими хмурыми лицами расходились Деревянкин, Шонихин и Грыжиков! «Вот как хорошо! – думал он. – И ребёночек удовлетворится, и те против этого настроятся». О том, что «те» могут настроиться и против него – Сопыркину и в голову не приходило.

4

Ксения Алексеевна пришла на митинг. Скользя глазами по лицам, она увидела вдруг такое знакомое лицо, такое родное! Ксения Алексеевна присмотрелась. «Быть того не может! – подумала она. – А вдруг?» Надежда, убитая ею 10 лет назад, разгорелась с новой силой. «Да, она пропала. Да, никому не удалось навести о ней справки. Но это ведь не значит, что она погибла. Может быть, за границу уехала»… Понимая всю абсурдность этих надежд, Ксения Алексеевна, однако, цеплялась за них.

Ксения Алексеевна была немного близорука, поэтому не могла сразу увидеть, что женщина, за которую она приняла Милицу Владимировну, моложе той. Приблизившись, она испытала разочарование, но продолжала украдкой посматривать на незнакомку. Как она была похожа на Соловьёву! И черты лица, и мимика, и жестикуляция – всё, всё её! «А может быть, это Настя?» – вспомнила Ксения Алексеевна о дочери подруги. Настя действительно была похожа на свою мать. «Как бы узнать, она это или не она?»

– Настя, здравствуй! – негромко сказала Ксения Алексеевна. «Ошиблась – извинюсь и скажу, что на бывшую ученицу похожа», – подумала Ксения Алексеевна.

Но это была действительно Настя. Она обернулась к Ксении Алексеевне и удивлённо-радостно сказала:

– Ксения Алексеевна, это вы?! Здравствуйте! Я уже думала, меня здесь никто и не помнит, а вы вот не забыли!

– Когда вы приехали, Настя?

– Вчера вечером. Предупреждая обязательный в таких случаях вопрос, скажу: остановилась на квартире у Александровой. Улица Иванова, 8-20. «Да там по соседству Томилины живут» – отметила про себя Ксения Алексеевна, продолжая разглядывать Настю и находить в ней дорогие черты. А Настя продолжала:

– Я приехала, чтобы помогать народному предприятию. Скажите, правда ли, что председатель там – ваш муж?

– Да.

– Тогда скажите, вы не знаете, это правда, что там нужен экономист?

– Да, Василий Арсеньевич что-то такое говорил об этом… А впрочем, пойдём к нам. Вечером он придёт, и вы с ним поговорите. С дочками познакомлю, может и с зятем гражданским.

Настя согласилась.

– Так вы экономист? – переспросила Ксения Алексеевна.

– Диплом имею, с отличием. Недавно получила. Когда я выразила желание стать экономистом, мама сказала: «По книге ты сможешь стать только средним экономистом. А вот если будешь знать производство, сможешь выучиться и на хорошего».

Настя с гордостью посмотрела на Ксению Алексеевну. «Да, – подумала та, – уж если я горжусь тем, что со мной дружила такая женщина, как Милица Владимировна, то что должна чувствовать её дочь?!» А Настя продолжала:

– И она ведь была права, моя мама! Кто те экономисты-реформаторы – тот же самый Бурбулис, тот же самый Гайдар, тот же самый Авен, тот же самый Явлинский? Книжные экономисты! Производство не знают, а экономикой руководить берутся.

– Вот тут я с вами не согласна. Вы так говорите, будто все эти реформаторы не ставили цель развалить экономику и на этом нажиться.

– Может быть, и так, – ответила Настя. – Но, если бы у них была хоть капля рабочей психологии, не было бы у них такой цели.

– Может быть, вы и правы, – мягко улыбнулась Ксения Алексеевна. – Только если вы попробуете сказать это моему мужу – такую отповедь получите… Не любит он, когда идеализируют рабочих.

– Да как вы не понимаете? Под понятием «рабочая психология» я имею в виду психологию сознательных пролетариев. А пролетарии – это все, кто живёт продажей рабочей силы, неважно, физической или умственной. А на несознательных и я насмотрелась, – Настя смущённо посмотрела на Ксению Алексеевну и добавила: – Я ведь пять рабочих специальностей освоила!

«И краснеет так же», – отметила Ксения Алексеевна. Ей приходилось следить за собой, чтобы не напомнить Насте о её схожести с матерью, чтобы не растревожить её рану.

Собеседницы вошли в парк. Все деревья пожелтели, некоторые начали облетать, образовывая узорчатые ковры из листьев, особенно красивые на полузаброшенных клумбах с засохшим бессмертником. Позавчера шёл дождь, и на дне фонтана остались лужи. Вода в них уже успела настояться на листьях и стать тёмно-коричневой. Настя, увидев фонтан, казалось, забыла обо всём на свете. Она подбежала к нему, ухватилась за росшее рядом дерево и прижалась щекой к шершавой коре.

– Фонтанчик, – ласково сказала Настя срывающимся от избытка чувств голосом. – Он здесь ещё работает, фонтанчик? А там, где я жила, все фонтаны уже 10 лет как не работают.

По лицу Насти текли слёзы, но она, казалось, сама их не замечала. Ксения Алексеевна не стала говорить, что этот фонтан тоже давно не работает, что лужи на его дне – от дождя. А Настя как приросла к дереву. Ксения Алексеевна, чувствуя, что для Насти это место связано с чем-то очень важным, не смела заговорить с ней. Наконец, девушка оторвалась от дерева и нетвёрдыми шажками направилась к учительнице. Та не решалась ни о чём её спрашивать. Но Настя, поняв всю странность своего поведения, заговорила сама:

– У этого фонтана, под этим деревом со мной попрощалась моя мама. Она сказала мне то, чего я не забуду до конца жизни. Думаю, вам это можно сказать – всё-таки вы были её подругой, и она очень дорожила вашей дружбой.

Ксения Алексеевна удивилась. Она-то почитала за честь для себя, что удостоилась дружбы с Милицей Владимировной. И всё-таки, какими бы искренними ни были её сомнения, будучи высказаны, они выглядели бы пустым и неуместным кокетством. А Настя продолжала, не замечая её замешательства:

– Она мне сказала: Настя, скорее всего, я из Москвы не приеду. Близятся события, в которых я не могу не участвовать. Хотя мы, скорее всего, потерпим поражение (не те у нас лидеры), но всё же разрушителям противодействовать надо. В таких делах погибают лучшие, а я всегда стремилась быть лучшей.

Настя посмотрела на Ксению Алексеевну. «И взгляд тот же», – подумала та. А Настя воспринимала как должное своё сходство с матерью и искренне недоумевала, когда его замечали другие.

– В прошлом году, – продолжала Настя, – мы всей семьёй поехали в Москву. После пятидневных упорных поисков мы нашли человека, который был тогда с мамой. Он и рассказал нам всё.

Женщины уже зашли во двор. Дымящаяся помойка распространяла отвратительный запах, ветер разносил по двору обрывки бумаги, полиэтиленовые и целлофановые пакеты и прочий дворовый мусор. На миг Ксении Алексеевне показалось, что Настя прибыла из совсем другого мира, и ей стало стыдно перед дочерью Милицы Владимировны за то, что привела её в такой грязный двор. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, что Настя приехала из такого же, если не более грязного города. Открыл Василий Арсеньевич. Ксения Алексеевна провела Настю в квартиру. Тася с Полей и Максимом были дома.

– Познакомьтесь, это Настя Соловьёва, дочка моей лучшей подруги, Милицы Владимировны. Настя, это мой муж, Василий Арсеньевич, наши дочери, Тася и Поля, Тасин муж Максим.

Ксения Алексеевна усадила всех за стол. Настя стала расспрашивать о ситуации на заводе, объяснила цель своего приезда и спросила:

– Скажите, пожалуйста, экономист на вашем заводе не нужен? Если нет, я могу и по рабочей специальности на вашем заводе работать.

– Диплом у вас с отличием? – спросил Василий Арсеньевич.

– С отличием, да. В этом году получила.

– Как раз такой экономист нам и нужен – грамотный, знающий производство, идейный…. Да, кстати, – спохватился Василий Арсеньевич, – какие у вас политические взгляды?

– Я член ВКПБ. «Ну вот, ещё один Валнухин. В юбке» – подумал Василий Арсеньевич. Вслух же он сказал: – Да был у нас экономист, Дырялов Игорь, да изобличили в работе на Сопыркина. Теперь у нас обязанности экономиста исполняет бухгалтер. Вы с семьёй приехали?

– Семьи у меня нет. Такого парня не могла найти, чтобы создать с ним такую семью, как та, в которой выросла я! – с некоторым вызовом ответила Настя.

– Ясно. В таком случае общежитие вас устроит?

– Ой, ну вы тоже нашли о чём спрашивать! Да я и в кабинете могу устроиться!

— Мелковат у нас кабинет – улыбнулся Василий Арсеньевич. – Там стол да стул помещаются, да хорошо ещё, если сверх того одну кровать можно будет уместить.

Василий Арсеньевич всегда радовался, когда встречал кого-нибудь похожего на себя. Правда, всегда он скрывал свою радость. Но Ксения Алексеевна хорошо знала, что значит, если муж начинал говорить в таком тоне. И не очень его понимала – потому что сама не видела надобности скрывать своё настроение.

– Да ладно, там видно будет, – сказала Настя. – В кабинете не размещусь – поселюсь в общежитии. Когда на работу устраиваться?

– Завтра. Приходите в кабинет, и мы всё оформим. Мой заместитель Валнухин отвечает за устройство новых кадров. Он ваш товарищ по партии, к слову.

На улице смеркалось, становилось холодно.

– В этом году похолодает рано, – заметила Тася. – Сегодня ночью обещали заморозки.

– Ой, мне надо торопиться, – Настя встала из-за стола. – Я ведь с юга приехала!

– Заночуйте у нас, Настя, – предложила Ксения Алексеевна. – Мы ведь так мало поговорили!

Настя согласилась. Вечер прошёл в рассказах о Настиных родственниках. Настя рассказала о своём брате Воле, который работает на том же заводе, где недавно работала она, является активистом РКРП и давно размышляет над проектом нового станка-автомата. Василий Арсеньевич рассказывал Насте о её дяде по отцу, Резкине, и двоюродных сёстрах.

– Да, – проговорила Настя, – мы ведь из-за него из города уехали. Вся мораль нашей семьи на маме ведь держалась. Вот и испугался наш отец влияния своего братца. Тот ведь мог всунуться в нашу семью и разбить её хрупкую мораль.

Настя помолчала, собираясь с силами. Пробежав глазами по лица собеседников, она продолжила:

– Да, мы тогда уехали из города. А тот мужчина, который был тогда с мамой, сказал, что мама дала ему наш адрес, и он написал нам письмо. Это письмо, как водится, вернулось назад, и мамин соратник его сохранил, чтобы передать нам, как только появится возможность. Из письма мы узнали всё. Мама пришла туда одной из первых. Там она горько жалела, что не смогла взять с собой нас – денег хватило только для неё. Говорила, что если бы могла, обязательно взяла бы нас – чтобы мы или пали, как герои, или жили как герои, получив иммунитет от обывательщины. Жалела, что своих родителей оказалась достойна только она, а её брат и сестра омещанились.

Настя перевела дух. Огонёк, горевший в её серых с просинью глазах, ушёл вглубь, и мерцал не так ярко. Напряжённое лицо слегка покраснело.

– Её ранило в живот при первой попытке прорвать блокаду. Раненую, затащили в ооновскую машину. Там же оказался и тот мужчина, и ещё несколько человек. Мама быстро вычислила, кто там из пяти омоновцев был главным. Когда тот повернулся к ней спиной, она схватила его за руки мёртвой хваткой. От неожиданности тот выронил оружие. Его схватил другой задержанный. Выхватил и приставил к голове главного. Потребовал: или остановите машину и откройте дверь, или я его убью. Шофёр остановил машину, главарь дрожащим голосом приказал открыть дверь. Четыре из задержанных убежали. А мама так ослабла, что уйти не могла.

Ксения Алексеевна во все глаза смотрела на Настю. Ей очень хотелось что-нибудь сказать, но казалось, что все слова будут пустыми и ничтожными. Но и не сказать ничего тоже было нехорошо. Чувствовала это и Настя. После такого разговора ей было особенно тягостно установившееся молчание. Ведь сказать хотелось так много!

– Вы знаете песню «Я убит Белом доме», Адриахина на слова Светланы Макеевой? – спросил Максим.

– Знаю, – Настя посмотрела на него с благодарностью. «Лучше стихов эмоции выражает только песня» – подумала она. И всем за столом захотелось спеть эту песню, в которой, казалось, звучало всё: и восхищение подвигом защитников «Белого дома», и сожаление, что не победили они. Все запели.

5

Максим шёл по-над рекой. Шёл и думал о Тасе, с которой они уже жили, но которая упорно отказывалась оформлять в Загсе их взаимоотношения. «Неужели газетные сплетни ей дороже нашей любви?» – думал он. Вспомнил он также, как Тася увидела его с Ульяной Левшиной и спокойно ушла. «Ну ладно, Ульяна замужняя, – подумал он. – А к Венковой почему не приревновала?» Не понимал Максим, что для Таси любовь предполагает уважение, как к личности, которое не оставляет места для ревности. Максим вспомнил, как он затеял интрижку с квартиранткой соседки. Кончилось тогда всё конфузом: об этом узнал Арсений и сказал Максиму: «Мой тебе совет: порви с ней, не путайся. Всё-таки у тебя есть Тася». Когда же Максим попробовал возразить, что виновата Галя, Арсений ответил: «Ну, не надо… Не Галя – так другая была бы». «Что, если затеять интрижку с кем-нибудь? Вот только с кем? Заводчанки, конечно, отпадают – сопыркинская агентура только и смотрит, как бы кого на кого натравить. Мои соседки – отпадают тоже – вдруг Арсений догадается опять. А может быть, из Тасиных соседок? Вот эта, которая в «Астрочке» работает. Остальные, так или иначе, с заводом связаны. Или сами работают, или из родственников кто… Градообразующее предприятие!»

Максим содрогнулся, представив, что будет с городом, если завод уйдёт к Сопыркину. Остановится завод – остановится и жизнь в городе. Кто сможет – уедет в областной центр, кто не сможет – будет здесь вести полунатуральное хозяйство. Тут Максиму стало понятно, почему самые крупные индустриальные протесты разворачиваются в малых городах. В Москве, например, или в их областном центре остановится предприятие – сокращённые надеются в другом месте работу найти. Иное дело – малые городки.

Тут Максим увидел, что на том берегу сидит Катя Логинова и набирает землю в мешок. «И зачем им такая земля?» — удивился Максим. Земля на том берегу действительно никуда не годная: каменистая, глинистая. А Катя взвалила мешок на спину, привязала и бросилась в воду. Максим вскочил и прыгнул в реку. Быстро рассекая холодную воду, он переплыл её, нырнул. Катя лежала на спине, под ней покоился мешок. Максим схватил валяющееся неподалёку бутылочное стекло, полоснул по верёвке. Не рассчитал он свои силы – разрезал платье, поранил плечо. Когда он вытащил Катю на берег, та ещё могла дышать, но уже была без сознания. Максим не знал, что ему делать. Поднять Катю и нести он не мог. Бежать за Тасей? Но как оставить Катю здесь одну, да ещё без сознания?! А что делать, чтобы вернуть сознание, Максим не знал. «Воды холодной на лицо налить? Но я же её из воды вытащил» – лихорадочно думал он. Катя стала приходить в себя. Максим наклонился над ней, поднял, спросил:

– Идти можешь? – и, не дожидаясь ответа, повёл за собой.

Катя с трудом передвигала ноги. Когда они подошли к даче Летаевых, навстречу выбежала Тася.

– Что такое? – спросила она. – Катя? Что с тобой? Что с ней, Максим?! – спросила она, поняв, что Катя в таком состоянии, что из неё слова не вытянешь.

– Катя хотела утопиться, – скупо ответил Максим.

– Какой ужас! – воскликнула Тася и схватила Катю за руку. – И плечо в крови! Идём же!

Они повели Катю в домик. Тася раздела её, обработала рану, уложила и стала растирать. Максим тем временем переоделся. Когда Катя стала отходить, Катя ласково спросила:

– Из-за чего ты это сделала?

Катя в ответ расплакалась. Тася поняла свою ошибку.

– Ну ладно, не будем пока об этом. Максим, побудь с Катей, а я на кухню, с супом разберусь.

И Тася побежала на кухню, лихорадочно обдумывая, что ей делать. Вызвать Полю? Та, конечно, сразу приедет, как только дежурство кончится. Но только ли психолог нужен сейчас Кате? Отвезти её домой, к её матери? Но для неё ведь не секрет, как относится к ним Варвара Юрьевна. От такой всего можно ожидать. Ещё на них всю вину и свалит. «А что, если отвезти её в общежитие? Поля поработает с ней, а потом – в больницу, если понадобится. А там дальше видно будет». Тася выключила газ. Тут на кухню пришёл Максим.

– Катя уснула. Чайник ещё горячий?

– Да, я подогрела, – ответила Тася и налила ему чай. Максим отхлёбывал чай, в котором были намешаны листья малины, мяты, мелиссы, смородины. «Поругалась с матерью? – думал он о Кате. – Но она здесь неделю живёт, а матери не было всё это время. Страх перед будущим? Несчастная любовь? Раскаяние в какой-то ошибке?» – Максим терялся в догадках, пока не стало ему неловко за свои замыслы насчёт Кати. Он подумал: «Ну и ладно, это она и сама скажет. А вот что нам с ней делать»?

– Ну вот, ещё одна проблема на нашу голову, – сказал Максим со вздохом, виновато смотря на Тасю. Та поняла его по-своему:

– Что же делать, Максим, если жизнь только из проблем и состоит?

– Никак не могу придумать, что с ней делать?

– Отвезём в наше общежитие. Направим к ней Полю.

– На автобусе отвезём или с Томилиными договоримся?

– Это зависит от того, как долго она будет спать.

Катя проснулась только через три часа. Она бессмысленно оглядывалась. Стараясь понять, где она и что с ней. Что с ней было до того, как она бросилась в реку, она помнит. Помнит, как Резкин сказал, что задолжал её матери и хочет вернуть деньги. Катя удивилась, но пошла за ним. Отчётливо помнила она, как он сказал: «подожди меня здесь, я сейчас вынесу», – и зашёл в дом. Вышел он оттуда с баллончиком, направил газовую струю ей в лицо… Очнулась Катя в комнате, обставленной дорого, но безвкусно, на полу, совершенно голая. Рядом спал Резкин, поодаль – кто-то ещё, Катина одежда была разбросана по полу. Катя машинально оделась, сунулась в дверь. Дверь была заперта. Катя посмотрела на окно… Если бы она была не так потрясена и взволнована, она увидела бы проволочки, которыми Резкин опутал окно и которые тянулись от розетки. Но, на её счастье, как раз в этот момент было отключено электричество. Катя залезла на стол и выпрыгнула в окно. Ушибившись, она вскочила и побрела куда глаза глядят. Катя и представить не могла, как можно жить дальше с таким позором, с таким ужасом. Бросила она взгляд на реку и решила утопиться. Что было с ней дальше, Катя не помнит. На вошедшую в комнату Тасю она посмотрела с удивлением, довольно-таки равнодушным. Ей было всё равно, что с ней будет.

– Проснулась? – спросила Тася. – Встать можешь сама?

Катя кивнула и встала. Покачиваясь, как лунатик, прошла она к двери… Тася остановила её:

– И куда ты пойдёшь, Катя?

– Не знаю, – глухо ответила та, – и знать не хочу!

– Не уходи, останься, пожалуйста, – попросила Тася.

– Мне всё равно – ответила Катя. Вернулась, села на кровати, тупо глядя перед собой.

– Поедешь со мной в наше общежитие. Оно принадлежит нашему заводу, там есть несколько пустых комнат. Разместишься в одной из них. Где-то через час-два к тебе придёт Поля, моя сестра.

Всю дорогу Катя молчала. Только оставшись с Тасей наедине, она приглушенным голосом проговорила:

– Ты ведь не уйдёшь, Тася? Не уходи, останься со мной, пожалуйста. Я боюсь оставаться одна. Мне кажется, как только ты уйдёшь, в дверь ворвётся Резкин.

«При чём тут Резкин?» – подумала Тася. – Этого человека она знала достаточно хорошо, такой, действительно, способен на всё. Но к Кате он никакого отношения не имел, если не считать дачного соседства. И Тася осторожно сказала:

– Что ж, тебе лучше знать, кого бояться.

И тут Катю прорвало. Она рассказала Тасе всё – начиная с того, как Резкин подошёл к ней и кончая тем, как она бросилась в воду. «Если это правда, то зачем это Резкину? – подумала Тася. – С его капиталами он может хоть сколько проституток купить. Уж наверное, кому- то из его прислуги понравилась… А он, чтобы меньше платить, вон что сделал»…. И как Катя могла поверить, что такой богатый человек мог задолжать её матери? Впрочем, Поля говорила, что люди верят тому, что льстит их самолюбию. Вот и она, наверное, поверила потому, что ей хотелось, чтобы это оказалось правдой». Раздался лёгкий стук. Это пришла Поля.

6

На заседании КБНП Валентина Томилина и Станислав Стремнинин решили сесть рядом с Грыжиковым. Грыжиков же сел напротив Летаева, как всегда пришедшего первым. Рядом с ним сел Валнухин, и Станиславу приходилось время от времени ловить на себе его взгляд – то печальный, то весёлый, то задумчивый. Валнухин не то, чтобы был антипатичен Станиславу, но романтичность Андрея Емельяновича, его приверженность ко всему возвышенному в ущерб практичности, раздражала его. Возможно, потому он сдружился с Грыжиковым. Тот ведь представлял собой полную противоположность Валнухину. Валнухин же знал Грыжикова давно (вместе на завод пришли!). Знал он, что в советское время у Кирилла не было своей позиции ни по какому вопросу – сегодня он говорил одно, завтра прямо противоположное. Знал Валнухин и про участие Грыжикова в «Союзе рабочих за рыночные реформы», организованном Резкиным. Выйдя из него, Грыжиков неожиданно для многих стал рабочим активистом. Грыжиков поднял вопрос о производственных собраниях. По его мнению, их проводить вообще не стоило:

– Часть рабочих инициирует эти собрания, потому что не хочет работать, – утверждал Грыжиков. – За этими собраниями они прячут свою лень. Вот, например, во фрезерном цехе на прошлой неделе целый час обсуждали предложение Смирнова о зеркальных отражателях. Пока все желающие не высказались, собрание не кончилось. Зачем, если есть мы?

– И что же останется от народного предприятия, если мы будем всё решать? – спросил Павел Венков. – Только название.

Грыжиков ждал чего-нибудь подобного, но не от Венкова, а от Валнухина. Он знал, что Андрей Емельянович обязательно поддержит Венкова и заговорит о АО, которые иначе, чем «вульгарные» не называл. Поэтому ответить он решил, играя на опережение:

– Видите ли, в АО, по вашему определению – вульгарных, прибыль распределяется согласно вложенному капиталу. А у нас прибыль – общая, и распределением её ведают общие собрания, которые, по моему мнению, тоже надо отменить.

– И кто же, по-вашему, должен распределять эту прибыль? – осведомился Валнухин.

– Выборный орган, как положено, – ответил Грыжиков.

Валнухин, конечно, не знал, что на следующий день назначена операция «Перехват», в ходе которой предполагалось захватить завод силами спецназа. Чтобы дезориентировать рабочих, Грыжикову было предписано предложить что-либо, с принципами народного предприятия не согласующееся. Остальные агенты должны были представить мнение Грыжикова как коллективное мнение КБНП. Чтобы впечатление было посильнее, Грыжикову надо было перетянуть на свою сторону как можно больше членов КБНП. «На Стаса и Вальку я рассчитывать могу, – думал Грыжиков. – Эти простаки – дрессированные, они привыкли в рот мне заглядывать. На Летаева, Валнухина и Венкова рассчитывать всё равно нельзя. Только бы кто из этой тройки не догадался! А остальные 10? На кого рассчитывать в первую очередь? – Грыжиков время от времени с напускным безразличием посматривал на лица членов КБНП. – Поленов и Васильева, наверно, отпадают, – продолжал думать Грыжиков, – они слишком грамотны. Савельев и Лаухов – необдуманно слова не скажут. Горностаев, Тополинов и Лебедев – не раз заявляли, что постараются не допустить в Уставе сдвигов в сторону АО. Естественно, теперь им везде мерещатся признаки этого АО. Вот на Иванова, Тималова и Ясеневу рассчитывать ещё можно, мне кажется. Иванову звонил Анчуткин, и сказал, будто Валнухин наставляет ему рога, у Тималова – зависть к Венкову, Ясеневой Валерка написал любовную записку, будто от Летаева, и постарался, чтобы получил её муж».

А Летаев был абсолютно спокоен. «Ну вот ты, агент, и раскрылся, – подумал он. Перевёл взгляд на Валнухина, и увидел, как тот разволновался. Красные пятна на лице Андрея Емельяновича то появлялись, то исчезали, пальцы слегка дрожали… Василий Арсеньевич видел, каких усилий стоит его другу сдерживаться, но понял это по-своему: рад, что от агента Сопыркина удастся избавиться. «Что ж, друг, – подумал он, у тебя больше прав на это, чем у кого бы то ни было».

– Андрей Емельянович, не волнуйся ты так, – сказал Летаев успокаивающим тоном.

– А тут не волноваться непозволительно! – резко, неожиданно для себя властно ответил Валнухин. – Вред предложения Кирилла Серафимовича доказывать, думаю, нет особой необходимости. Я хочу обратить внимание на другое. На что он рассчитывает? Знает ведь, что его предложение здесь не пройдёт. Да если бы и прошло! Что забыл Кирилл Серафимович тот пункт нашего Устава, согласно которому любое решение, меняющее Устав предприятия, утверждает общее собрание. А такое решение никогда не может завоевать большинство. Тут что-то не то… – он пристально посмотрел Грыжикову в глаза.

– Докажите сначала вред моего предложения, – тоном «снисходим к вашей глупости» ответил Грыжиков. «Главное – не бояться, – пронеслось у Грыжикова в голове. – Во всяком случае, не показывать страх». – Докажите хотя бы мне!

– Что ж, – с плохо скрываемой иронией ответил Валнухин, – объясню. Представим, что ваше предложение принято. Если мы введём положение, согласно которому все вопросы будет решать выборный орган – он и будет хозяином предприятия. У рабочих власть будет номинальной. Они это почувствуют и будут работать хуже, чем сейчас. Далее, выборный орган, лишившись контроля снизу, может переродиться. От этого не застрахован никто – ни я, ни вы, ни товарищ Летаев. Легко себе представить, что останется от народного предприятия через год–два, если ваши поправки примут!

– Если тогда вообще останется предприятие, – с горькой усмешкой сказал Василий Арсеньевич. – Не для того ведь сопыркинская компания охотится на него, чтобы оно работало.

– Вот именно, – подтвердил Валнухин. – И отвоевать такое предприятие сопыркинской группировке будет намного легче, чем по-настоящему народное. Ну подумайте сами, кто будет отстаивать, быть может даже, с риском для жизни – предприятие, которое принадлежит им только формально, а на самом деле – некоему выборному органу?

Валнухин, объясняя всё это, был спокоен, он только морщился от досады, что приходится доказывать прописные истины. Но вот он подошёл к тому, о чём только начал догадываться сам, и голос его зазвучал уже менее уверенно:

– Я знаю, мне могут возразить: Сопыркин приобретёт завод, чтобы распродать оборудование, а наши рабочие заинтересованы в том, чтобы он работал. Поэтому предприятие будут отстаивать в любом случае. Но почему Сопыркин хочет продать оборудование? Да потому, что прибыль от работы предприятия не может быть выше единовременной стоимости оборудования и эксплуатации помещений в качестве складов. Кто даст гарантию, что без контроля «снизу» мы не переродимся и не станем рассуждать, как Сопыркин? Кто может сказать о себе: «Я знаю, что сумею не переродиться»? Я, например, не смогу о себе так сказать.

«Дело очень плохо, – подумал Грыжиков. – Ведь если догадаются, то придётся нам или отложить операцию «Перехват», или преодолевать упорное сопротивление. Увести разговор в сторону, а там – обработать этих двух простофиль, чтобы всем рассказывали о моём мнении, как о единственно правильном». Ни на кого больше он не рассчитывал. Не укрылось ведь от него, с каким восхищением любовались Валнухиным все, кроме Стремнинина и Томилиной.

– Ладно, – сказал Грыжиков примирительно. – Я всего лишь исходил из принципа «время – деньги».

– А я всегда исходил из принципа, что есть вещи поважнее денег, – резко ответил Валнухин. – Но даже, если вы действительно исходили из этого принципа – что заставило вас озвучить это мнение? Знали ведь, что никто вас не поддержит!

– Знаете, Андрей Емельянович, для того, чтобы это понять, надо представить, что будет в результате, – сказал Павел Венков.

– Что ж, давайте представим, – подбодрённо сказал Валнухин. – Агентура Сопыркина, узнав о предложении Кирилла Серафимовича, – а она о нём узнает, так или иначе, раздует из мухи слона, представит дело так, будто это мнение – не его личное, а наше общее. Часть рабочих дезориентируется, а Сопыркину только того и надо!

Томилиной тяжело было разочаровываться в Грыжикове. Она вообще плохо переносила разочарование. Сидела Валентина нахохлившись, во избежание встречи глазами с кем-либо рассматривала оленей на клеёнке, накрывавшей стол. Только раз она решилась посмотреть на Стремнинина, но, увидев его угрюмый взгляд, отвернулась и принялась опять изучать оленей. Валентина поняла Станислава по-своему: тоже страдает, разочаровавшись в человеке.

Станислав же совсем не страдал, ему было просто неприятно. Всё на свете делал он по расчёту, из соображений практичности. Конечно, его практичность отличалась от практичности Сопыркина-старшего настолько же, насколько романтичность Валнухина отличалась от романтичности Сопыркина-младшего. Так, на Люсе Томилиной Станислав женился по жёсткому и холодному расчёту, но расчёт этот был не денежным, а психологическим. Романтизм он считал уделом тех, кто не знает жизни. И вот теперь Валнухин начисто разбил ему этот стереотип. Станислав прекрасно знал, что под влиянием обстоятельств люди меняются. Догадывался он и о разлагающем влиянии на людей бесконтрольной власти. Но то, что он услышал от Валнухина, «неисправимого романтика», его потрясло. Впервые он увидел, что бывают ситуации, когда возвышенный, широкий романтизм полезнее узкого, приземлённого практицизма.

Валентина, стараясь не встретиться с кем-нибудь глазами, оглядела присутствующих. Ей было стыдно, что она так долго была под влиянием Грыжикова. Постепенно к этому чувству примешивалось чувство вины перед товарищами. Мучительное желание избавиться от этих неприятных чувств заставило её приподняться и сказать:

– Всё это напоминает мне одну статью в «Месте и времени». Там говорилось, что в 30-е годы на производственные собрания тратилось много времени, ещё и цитата приводилась из Павленко, тогдашнего культового автора: «Собрание шло уже пятый час». А я вот теперь поняла, после всего, что сказал Андрей Емельянович, что эти собрания были одним из факторов того роста, который превратил страну из слабой, отсталой полуколонии в великую индустриальную державу.

– Кроме того, я считаю, что Грыжикова, как разоблачённого агента врага надо исключить из КБНП, – сказал Станислав.

– Это решит общее собрание, в четверг, – ответил Валнухин.

7

Настя Соловьёва шла по заводской проходной из своего кабинета в кабинет Валнухина. По дороге она планировала зайти к Капитолине Галактионовне, бухгалтеру. «Это же надо – с уважением думала Настя, – женщине восьмой десяток, экономического образования не имеет, бухгалтерские курсы только кончила, а как дела вела! После того, наймита, всё наладила».

Настя успела ознакомиться с положением дел на предприятии. Она уже знала, что завод снабжает своей продукцией магазины через весьма и весьма капризных оптовиков. Снабжает он и радиоремонтные мастерские по области. Знала она и то, что от двух до пяти процентов продукции уходит в качестве брака. Его сдавали на пункты приёма металлолома. «А ведь это значит, что владельцы пунктов приёма металлолома заинтересованы в выпуске у нас брака, – не раз думала Соловьёва. – Стало быть, они могут и подговаривать некоторых из наших намеренно выпускать брак».

По дороге Настя встретила Валнухина. Он шёл не торопясь, постоянно оглядывался.

– Здравствуйте, Андрей Емельянович, – сказала Настя. – Вы домой идёте?

– Да, я иду домой. Видите ли, Анастасия Владиславовна, Валентина Алексеевна… вы её, наверно, знаете? Это Томилина.

– Знаю, – ответила Настя. – Так её отчество Алексеевна?

– Да… Так вот, она нам предлагает сделать ремонт в коридорах. Мне сначала эта её затея показалась неудачной. И дорого – у нас каждая копейка на счету, и останавливать часть производства надо будет. От возражений я, правда, воздержался, потому что по проходным иду не оглядываясь, тороплюсь постоянно. Вот и решил я пройти, осмотреть всё – может быть, действительно, какие-то участки требуют ремонта? Прошёл и увидел, что такие участки – сплошняком…

Настя осмотрелась. Только очень искусный глаз мог отличить на стенах пятна грязи от обнажившейся штукатурки. На полу лишь в нескольких местах сохранилась краска, деревянный настил начал идти бугорками – предвестниками трещин. Меньше всего требовал ремонта потолок, но и он был покрыт пятнами разных оттенков.

– А чем Валентина Алексеевна мотивировала своё предложение? – поинтересовалась Соловьёва.

– Тем, что человека должна окружать красота, и тогда он будет хотеть идти на работу.

– Знаете, это, наверное, верно. Только позволят ли нам раскошелиться на ремонт? Ведь подавляющее большинство думает так: «Дома должно быть красиво, а как на работе – всё равно».

– Что ж, это будет хороший тест – воспринимают ли рабочие завод как свой.

Валнухин подумал было ещё, что ремонт окажет определённое психологическое действие на команду Сопыркина. Они поймут, что раз рабочие делают ремонт – значит уверены в победе. Но говорить об этом он не стал, потому что не считал нужным оглядываться на мнение врага. А Настя напряжённо думала, что делать в этой ситуации. Она хотела сначала прояснить у Капитолины Галактионовны кое-какие нюансы и только потом поговорить об этом с Андреем Емельяновичем. Поколебавшись, Настя решила предложить Валнухину пойти к бухгалтеру вместе.

– Андрей Емельянович, вы в каких отношениях с Капитолиной Галактионовной? – спросила она.

– С бухгалтером? Видите ли, она прекрасный бухгалтер и великолепный человек, но экономист из неё никудышный. Тут фантазия нужна.

– Да она это и сама признаёт, – ответила Настя. – Мне к ней зайти надо. У меня тут возникла одна идея, которую я хотела бы обсудить с вами. Собственно, надо было обратиться с этим к председателю, но вы-то мне ближе по партийной линии. Но сначала я хотела бы узнать, за сколько мы продаём металлолом, сколько получаем от радиомастерских и сколько – от оптовиков? И за сколько оптовики продают нашу продукцию в магазины?

– На первые три вопроса вам у нас ответит любая уборщица. А на последний – никто вам не ответит. Ни Капитолина Галактионовна – она не знает, ни сами оптовики – для них это коммерческая тайна.

Валнухин произнёс это медленно, смакуя каждое слово. Он старался никогда не упускать возможность подчеркнуть, что на предприятии, на котором он работает, финансовые потоки прозрачны, что их может проверить любой желающий. Настя уже знала всё это, но одно дело знать теоретически, и другое – на практике. «Да, сказываются годы, проведённые на частном предприятии», – подумала Настя. А Валнухин продолжал:

– У нас учёт понедельный. Так вот, на прошлой неделе мы отгрузили оптовикам продукции на 108500. Радиомастерским мы продали деталей на 17900. Ну и брак, который идёт на металлолом, потянул на 290.

– А что, если нам организовать переработку брака, открыть свой магазин и ремонтный цех? Сколько это сэкономит! – воскликнула Настя.

– Мы можем рассмотреть вопрос о своих мастерских и своём магазине, – сказал Валнухин сурово и печально. – А насчёт переработки брака – это мы пока не можем. Не рассчитано наше оборудование на переработку готовой продукции (хоть и бракованной). А денег на закупку нового оборудования у нас нет. Вот если только рабочим на собрании посоветовать зарплатой пожертвовать. Если вы считаете себя вправе предлагать такое – пожалуйста!

– Вы знаете, ведь многие из бракоделов могут быть связаны с приёмщиками металлолома. И если я об этом скажу на собрании – то получится, что те, кто проголосует против – как раз такие и есть.

Валнухин был ошарашен. Он и сам подозревал, что бракоделы связаны с промышленными мародёрами – так в городе называли, с лёгкой руки Ярослава Левшина, приёмщиков металлолома. Но до такого безнравственного предложения он никогда бы не додумался.

– Анастасия Владиславовна, этого нам ни в коем случае делать нельзя! – медленно, чётко и немного властно проговорил Валнухин. – Во-первых, у нас и так рабочие очень бдительно следят друг за другом. Представляете, какая охота на ведьм начнётся, если сказать, что бракоделы связаны не только с Сопыркиным, но и с приёмщиками металлолома? Я уж не говорю о том, что это похоже на откровенный шантаж.

Настя смутилась. Вот уже второй раз за десять минут она недооценила принципы народного предприятия. «Это сколько же надо проработать на нашем заводе, чтобы усвоить его принципы, чтобы проникли они и в душу, и в тело, – подумала Настя. – Хотя… к хорошему человек привыкает быстро».

Настя коротко попрощалась с Валнухиным и пошла в свой кабинет. В кабинете она и жила, и работала. Обедать она уходила в столовую, завтрак и ужин готовила на электроплитке, которую прятала под кровать. Весь её гардероб помещался в двух чемоданах, поставленных один на другой и служивших хозяйке стулом. Только в такой, спартански аскетической обстановке Настя чувствовала себя хорошо, могла полноценно работать. Она приготовила ужин, поставила варить и села работать. Завтра будет собрание, на котором Соловьёва должна будет выступить в качестве экономиста. Волнение не могло унять ничего. Не в силах справиться со своим состоянием, Настя вскочила, вышла из кабинета и принялась расхаживать по коридору. «Исходить надо из того, что все, кто будет стоять передо мной – хозяева предприятия, – думала Настя. – И конечно, никаких макиавеллистских приёмов! Хорошо, что я все свои планы рассказала Андрею Емельяновичу!»

8

Исключение Грыжикова из КБНП прошло по-будничному спокойно. Его деятельность многим была непонятна, но после подробного рассказа Стремнинина о заседании КБНП люди ужаснулись. Ведь поведение Грыжикова было подозрительным всё время его нахождения в комитете. Подозрительной была прозорливость, с которой Грыжиков угадывал планы Сопыркина, но это можно было списать на его аналитические способности. Подозрительны были решения, рекомендуемые Грыжиковым, но это можно было списать на недомыслие. Но недомыслие как-то плохо сочеталось с аналитическими способностями, и подозрительнее всего было именно это. Только теперь всем стало ясно, что Грыжиков выдавал только те его планы, что не были весомыми, и на исполнение которых рабочие всё равно не могли влиять, чтобы показаться прозорливым. Так, он «предупредил» рабочих, что Сопыркин организовал оптовиков на одновременное снижение закупочных цен. «Предупредил» потому, что знал, что рабочие всё равно ничего сделать не смогут. Зато все ахали-охали: какой Грыжиков умный!

Настя впервые выступала на таком большом собрании. Усилием воли она заставила себя не волноваться. «Главное – текст, – внушала себе она. – Исполнение неважно, я не эстрадница». Настя вышла на трибуну и заговорила. Описала ситуацию на предприятии, упомянула о сговоре оптовиков и кончила предложением:

– Как мы уже увидели, оптовики стремятся нас эксплуатировать. Чтобы не дать им этого, нам надо открыть свой магазин. Кроме того, нам следует наладить переработку брака. Я понимаю, это дорого. Но, по моим расчётам, если каждый из нас пожертвует восьмую часть зарплаты, мы соберём сумму для покупки новых станков и для обустройства магазина! Это зависит только от нас!

Настя оглядела собравшихся. Люди по-разному реагировали на её выступление. Кто-то напряжённо следил за её речью, проверяя расчёты. Кто-то скептически улыбался. Кто-то улыбался одобрительно, оглядываясь на заводской корпус. Но у большинства был вид «гора свалилась с плеч». Многие хотели высказать ту же мысль, что высказала Соловьёва, но одни не считали себя вправе предлагать отчисление части зарплаты, другие чересчур сомневались в успехе. Тут к трибуне подошёл молодой фрезеровщик по фамилии Камышинкин. Он совсем недавно пришёл на завод, не вполне освоился, но работал отлично.

– Это, конечно, хорошо бы, – начал он. – Но где гарантии, что наши деньги не разворует руководство?

На полминуты воцарилось недоумённое молчание. И тут восемнадцатилетняя уборщица, Валикова, несмело спросила:

– А вы не агент Сопыркина?

– Да нет, Ася, он не агент, – ответил Летаев. – Агентов предупреждают перед засылкой, что у нас все финансовые потоки прозрачны. А этот человек просто не совсем у нас освоился.

Предложение Соловьёвой было принято подавляющим большинством. «Против» не голосовал никто. Кончилось собрание избранием Соловьёвой в КБНП, по рекомендации председателя. Возвращаясь домой, Василий Арсеньевич думал: «Да у нас настоящая кузница кадров для социалистического общества! Вот тот же самый Камышинкин. Не усвоил ещё, что у нас всё прозрачно, а что можно высказать любое подозрение – усвоил. Попробовал бы он сказать что-нибудь подобное на частном предприятии! А реакция остальных? И не поняли сразу, что он имеет в виду. Привыкли, что у нас и копейку утаить невозможно. Надо будет сказать об этом Левшину – хорошая статья у него из этого получится!»

Где-то через два час после прихода домой Василия Арсеньевича в квартире Летаевых зазвонил телефон. Ксения Алексеевна подняла трубку.

– Алло, здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Ксению Алексеевну, – вежливо сказал незнакомый мужской голос.

– Это я, – ответила Ксения Алексеевна. «Не Николаева ли это отец?» – думала она. Мать её ученика, Вани Николаева, недавно легла в больницу, и Ваня сказал, что его отец позвонит учительнице домой по поводу записи в дневнике. Но трубка продолжала:

– Вы знаете, что Соловьёву избрали в КБНП?

– Очень за неё рада, – растерянно ответила Ксения Алексеевна, она ещё была уверена, что это отец её ученика. – Так вот, ваш сын…

– Какой сын? – недоумённо спросил голос в трубке.

– Ну, какой – Ваня! Тот, которому я в дневник замечание написала.

– А, так вы меня путаете с отцом своего ученика. Понятно. Я вот что хочу сказать. Соловьёва ещё и месяца на заводе не проработала, а ваш муж её в комитет продвинул. Любит он её!

– Я тоже её люблю, – наконец, догадавшись, кто звонит, ответила Ксения Алексеевна. – Всё? Тема исчерпана?

И Ксения Алексеевна положила трубку, не дожидаясь ответа. Василию Арсеньевичу она решила ничего не говорить.

9

После разоблачения Грыжикова и решения рабочего собрания насчёт восьмушки сопыркинской компанией было решено начать операцию «Перехват». С живой силой проблем не было: местное отделение Минюста вдобавок к сотне омоновцев передало в распоряжение Сопыркина четыре сотни самых матёрых уголовников области. «Когда они, наконец, армию наёмной сделают?» – на все лады повторяли члены АО «Радиострой».

Ночью пятьсот откормленных, накачанных, вооружённых до зубов амбалов на семи автобусах подъехали к заводу. Маруся Венкова, сторож, выбежала во двор и два раза выстрелила из ружья. Тут же на весь город загудел особый сигнал, а ещё через минуту рабочие, трудившиеся в ночную смену, вооружившись чем попало, выбежали во двор. В ночную смену работало не больше 200 человек. Все как один чувствовали себя частью коллектива и готовы были стоять насмерть за общее дело. Все как один знали, что станет с предприятием, если оно станет собственностью Сопыркина, и никто не хотел становиться люмпеном. И все как один знали, что на них – очень, очень большая ответственность. Если сейчас они проиграют, то проиграет всё рабочее движение.

Схватка была настолько ожесточённой, что никто не заметил, как подоспел тысячный отряд. Это были заводчане, работающие в первую и во вторую смену. Каждый, кто работал на заводе, знал, что означают эти гудки, разбудившие весь город. На помощь предприятию заспешили все. С окраины, близкой к заводу, люди шли пешком, из центра и с противоположной окраины – кто ехал на своих автомобилях, кто спешил на заводские автобусы. Дома оставались лишь матери малолетних детей и агенты Сопыркина. Хотя последним было предписано явиться на завод и мешать, как только можно, другим заводчанам.

Но не все, спешащие на помощь, были заводчанами. Многие горожане читали «Пролетарскую газету» и тоже знали, что означают эти гудки. Они тоже представляли себе, чем может закончиться передача в частные загребущие руки градообразующего предприятия. И никто не хотел, чтобы город стал городом-призраком. У жителей города было, по сути, только две перспективы. Одна – связанная с победой рабочих: завод хоть так-сяк, но работает, город живёт. И другая, связанная с победой Сопыркина: завод останавливается, жизнь в городе замирает. Кто посильнее – уедет в областной центр бороться за существование. А там своих борцов – хоть отбавляй! Ещё ужаснее сложится жизнь тех, кто в областной центр уехать не сможет. Они вынуждены будут вести здесь полунатуральное хозяйство.

Когда омоновская банда увидела перед собой тысячный отряд, она бросилась к своим автобусам. Но защитники завода нагнали их и почти всех скрутили. То и дело кто-то кого-то узнавал. Один рабочий узнал карманника, которого он самолично привёл в милицию. Другой – убийцу, против которого свидетельствовал в суде. Третий – домушника, ограбившего его квартиру. В некоторых узнавали героев криминальных передач местных телеканалов.

Раненых среди рабочих было больше, чем среди бандитов. Те рабочие, которые приехали на своих машинах, поднимали тяжелораненых и вели или несли их к своим автомобилям, чтобы отвезти в больницу. Раненые легко отправлялись в заводской медпункт, в распоряжение медсестёр и санитарок. Среди бандитов и омоновцев раненых – и тяжело, и легко – было меньше, чем среди рабочих. Было решено разместить их в одном из автобусов и пусть один из омоновцев везёт их куда хочет. Всех остальных решено было, не развязывая, отправить на автобусах в КПЗ, предварительно написав заявление.

10

Следствие шло пять месяцев. Собственно, оно стало частью тяжбы Сопыркина с рабочими, длившейся уже почти год. Надо было допросить всех участников столкновения на заводском дворе. Большинство следователей обращалось с рабочими как с преступниками, а с омоновцами и с бандитами – как с потерпевшими. Тася Летаева как-то заметила во время обеденного перерыва:

– Интересно, сколько же им заплатили за такое отношения к нам?

– Да если бы им платили – это было бы ещё полбеды, – ответил Василий Арсеньевич. – Беда в том, что многие из них искренне считают, будто Сопыркин – законный владелец завода, если заплатил за него. Пытался я с одним в дискуссию вступить. Доказывал, что при нас завод будет работать, а Сопыркин покупает его для того, чтобы распродать оборудование, а помещение пустить под склад. Одно в ответ ладят: кто купил завод, тот его законный хозяин и имеет право делать с ним, что хочет!

– Странно, – сказала Тася. – Почему жители города поддерживают нас, а представители силовых структур – сопыркинскую банду? Они что, не в этом мире живут?

– Они живут в мире законов, – ответил Василий Арсеньевич. – А эти законы хуже, чем воровские понятия.

– А ведь, обратите внимание, – сказал Николай Климентьевич Стремнинин, севший рядом с Летаевыми, – жители нашего города, не связанные с заводом, поддерживают нас не из каких-то отвлечённо-идейных соображений, иначе поддержка не была бы такой массовой и активной. Соображения у большинства – чисто материальные. Наш завод – градообразующее предприятие, вся городская инфраструктура завязана на нём. Остановится завод – город не сможет жить. Далее. Куда уйдут люди с завода?

– Кто куда, – печально ответил Василий Арсеньевич. – Кто-то – в областной центр, кто-то в сопыркинскую обслугу, но большинство, как это ни печально, уйдут в криминал.

– Вот именно! – уверенно ответил Николай Климентьевич. – А жить в окружении преступников никому не хочется. Поэтому нас и поддерживают…

И вдруг, как молнии удар, Стремнинина пронзила мысль. Она показалась ему сначала настолько чудовищной, что он растерялся и замолчал. Он помнил, конечно, из школьного курса истории теорию Фурье, согласно которой в капиталистическом обществе «врач желает больному добрых лихорадок, а поверенный – добрых тяжб в каждой семье, стекольщик желает доброго града, который побил бы все стёкла». Но ведь это относится и к силовым структурам! Не будет преступников – кому они станут нужны? Да вокруг преступников, можно сказать, вся полиция кормится, и весь минюст! А ведь они ещё и взятки с преступников берут! Это же насколько кормушка увеличится, если Сопыркин завод закроет?!

Остаток дня Николай Климентьевич провёл, как в тумане. Давно выработавшийся автоматизм движений выручал его, как никогда. Толя, его сын и напарник, заметил это, и к концу смены спросил:

– Папа, ты, наверное, плохо себя чувствуешь?

– Да мне одну свою мысль надо в порядок привести. Видишь ли, я пришёл к выводу, что милиция и суд заинтересованы в увеличении преступности, и поэтому никогда не будут на нашей стороне. Ведь если Сопыркин закроет завод, преступность увеличится!

– Мне кажется, папа, – нерешительно ответил Толя, – что тебе надо рассказать об этом Левшину. Или написать в «Пролетарскую газету».

Придя домой и наскоро поужинав, Николай Климентьевич стал писать заметку. «Большинство жителей нашего города, не связанные с заводом, поддерживают нас. Среди жителей города, оборонявших завод в ночь с 15 на 16 сентября, немало было тех, кто к заводу не имеют отношения. Не из отвлечённо-идейных соображений пришли к заводу эти люди. У них была чисто материальная заинтересованность. Ведь если завод закроют, то люди, работающие на нём, окажутся на улице. Какая-то часть из них уйдёт в криминал. А обстановка с преступностью в городе и так напряжённая. Кому же хочется, чтобы криминала стало ещё больше? Однако есть и такие силы, которым это выгодно. Это, во-первых, сами банды. Они заинтересованы в притоке новых членов. Во-вторых, как ни чудовищно звучит, полиция и суды. Ведь чем больше преступников, тем больше денег выделяется на борьбу с ними, и тем больше можно украсть. Далее. Чем больше преступников, тем больше с них можно получить взяток. Поэтому нельзя нам надеяться на суд. С такой заинтересованностью суду даже взятки от Сопыркина не нужны, чтобы быть на его стороне».

Николай Климентьевич отнёс письмо Левшину. Тот прочитал его в присутствии автора и сказал ему:

– Николай Климентьевич, я с вами согласен во всём, кроме одного. Нельзя противопоставлять материальную заинтересованность и отвлечённые идеи. Все политические идеи рождались из материальных интересов того или иного класса. А «отвлечённые» они только для тех, кто со своим классом порвал из идейных соображений.

– Не знаю, я об этом не думал, – ответил Николай Климентьевич.

– Ну а в целом, ваша заметка полезная, своевременная. Мы обязательно её напечатаем, но с моим комментарием.

Николай Климентьевич вышел. Была уже середина января, но снега ещё не было. Только кое-где, под заборами, лежал жидкий снежок, перемешанный с пылью. «Бедные деревья, – подумал Стремнинин, – как же у них мёрзнут корни. А травки многолетние – те и вообще не выдержат таких бесснежных морозов».

11

Параллельно с делом о массовой драке на заводском дворе шло следствие по делу об изнасиловании Кати Логиновой. Летаевым с трудом удалось уговорить Катю заявить на Резкина.

Катя хотела скрыться куда-нибудь, уехать из города. Но, когда она рассказала всё родителям, мать молча собрала все Катины документы и дала их дочери. Так же молча она указала Кате на дверь. Может быть, Варвара Юрьевна и изменила бы свои взгляды под влиянием трагедии дочери, если бы насильником оказался кто-нибудь другой. Но Резкин! Компаньон самого Сопыркина – самого богатого человека в городе. Как гордилась Варвара Юрьевна, что у них такой дачный сосед! Страстное желание жить богато породило в ней преклонение перед богатыми. На стороне Сопыркина был и отец Кати, Дмитрий Гаврилович, но по другой причине. Он понимал в глубине души правоту рабочих, но сознавал, что, чтобы последовательно быть на их стороне, надо активно их поддерживать. И чувствовал он, что, раз признав правоту рабочих, будет вынужден – хочет он того или не хочет – идти до конца. А он боялся активности, боялся изменить свой образ жизни. Вот Дмитрий Гаврилович и внушал себе, будто Сопыркин прав.

Поля увидела Катю на лестничной площадке у своей двери. Поняла, что она давно стоит здесь, но постучать стесняется, и завела её в квартиру. Дома были все. Катя, глотая слёзы и путаясь в словах, рассказала Летаевым всё. Василий Арсеньевич задумчиво сказал:

– Мы, наверное, выделим тебе комнатку в нашем общежитии. Работу предоставим. Пойдёшь в наш магазин?

– А что, он есть уже?

– Нет, Катя. Нет, но будет! – Василий Арсеньевич хотел было сказать: «Если мы победим», но заставил себя замолчать. Он – руководитель, он обязан подавать всем пример уверенности. Не имеет он права ни на минуту усомниться в победе.

– А пока, Катя, сядь сюда, – Поля показала ей место за столиком, – и пиши заявление.

– Нет, я не смогу…

– Ну так я смогу, – Поля взяла бумагу и написала заявление от имени Кати. – Завтра отнесёшь куда надо.

– Нет, – ответила Катя. – Ты же знаешь, как у нас думают? Думают, что жертва такого преступления сама виновата. Я недавно тоже так думала, – добавила она с заметным сожалением.

– Но теперь-то ты жалеешь, что так думала, – сказала Поля тоном, констатирующим факт. – А меня вот это до невозможности возмущает, когда я слышу такие разговоры. В любом преступлении виноват только преступник, и никто больше!

Катя подала заявление. Следствие шло вяло, тяп-ляп, с грубыми ошибками. Если бы Валентин Томилин, общественный корреспондент «Пролетарской газеты», не взял дело под свой контроль, оно бы заглохло. В качестве главных свидетелей допрашивали Максима и Тасю. Узнав, что дачной прислуге в тот день Резкин дал однодневный отпуск, а одна из дачных соседок Резкина, Петрова, показала, что в тот день с ним был какой-то молодой человек, Тася поняла, что её первоначальная версия неверна. Она спросила Катю:

– Катя, а до этого тебе никто не угрожал, не приставал к тебе?

В ответ Катя рассказала про погром в «Астрочке». Почему ни один следователь не догадался задать Кате такой вопрос? Может быть, они изначально знали, кто был с Резкиным? Катя добилась, по настоянию Таси, очной ставки с Сопыркиным-младшим и с Петровой. Последняя опознала в Эдике гостя Резкина. Каждый день Катя получала записки с одним и тем же текстом: «Не закроешь дело – убьём. Нам это ничего не стоит». В городских провластных и «независимых» газетах Катю называли проституткой, подосланной рабочими, чтобы опорочить Резкина и Сопыркина. Но что угрозы смерти девушке, которая пыталась покончить с собой? Что ей клевета? Ей хотелось только одного – отомстить. Все её чувства превратились в ненависть.

Объявление

1

Всем в своей жизни была довольна Таисия Летаева-Валнухина, работница народного предприятия. И на работе всё прекрасно, и в семье – полная гармония. От работы она получала просто физическое удовольствие, чувствуя, что её работа приносит пользу предприятию, а значит, и ей. Как-то раз в столовой она встретила Настю Соловьёву, работающую экономистом. Они сели за один стол, и Настя начала рассказывать:

– Ты знаешь, Андрей Емельянович говорил, что на хлебокомбинате так – инженеры, экономисты, бухгалтеры едят отдельно от рабочих. Вот ужас!

– Ну, на то оно и частное предприятие, – ответила Тася. – Хозяева хотят натравливать своих работников друг на друга, и для этого ставят интеллигенцию выше рабочих. Хотят, чтобы интеллигенция чувствовала себя «элитой». А ведь она, фактически – тот же самый пролетариат. Разница между ней и рабочим – только в том, что рабочие продают физическую рабочую силу, а интеллигенция – умственную.

– А ведь на хлебокомбинате расширение, – сказала Настя, явно продолжая свою мысль. – Я сегодня газету купила, хотела по объявлению подержанный столик купить. Так там я нашла объявление, что на хлебокомбинат требуются рабочие.

Тася уже знала одну особенность подруги. О чём бы она ни говорила – всегда начинала издалека, не обращая внимания на то, что говорит собеседник. Вот и теперь Тася раздумывала, что хочет сказать подруга.

– Понятное дело, – ответила Тася. – Люди ведь питаются хлебом и макаронами. Другое многим просто не по карману. А тут ещё эта дачная свистопляска.

– А ведь на хлебокомбинате – самые отсталые рабочие, – упорно продолжала Настя свою мысль. – И коммунистической ячейки там ни одной. Правда, там, где я жила раньше – самые передовые рабочие были именно на хлебокомбинате. И коммунистическая ячейка самая сильная в городе была именно там, на хлебокомбинате.

– Может быть, это связано с тем, что там, где ты жила раньше, кроме хлебокомбината – ещё несколько пекарен, а у нас он – только он один? – несмело предположила Тася.

— А ты слышала когда-нибудь про Валентину Гаганову? – спросила Настя.

— Это та, которая перешла из передовой бригады в отстающую и подняла её до уровня передовой? Слышать об этом мне было неоткуда – радио и телевидение о таких вещах молчат. Но я читала о ней – и в наших газетах, и в книге одной.

– Так вот, я хочу предложить нескольким нашим коммунистам перейти на хлебокомбинат и создать там коммунистическую ячейку.

– А Андрей Емельянович знает?

– Да нет пока. Но речь идёт не о том, как отреагирует на моё предложение Андрей Емельянович, а о том, как отреагируешь ты.

Сказав это, Настя загадочно улыбнулась. Тася поняла, что теперь из подруги слова не вытянешь. Теперь она должна была догадываться сама.

2

Тася, придя домой с работы, обнаружила записку Максима. Он писал: «Тася, бельё в ванной постирано, осталось только прополоскать. Мама ушла в комитет, сказала, что может задержаться до 8 часов. Поле звонил Валя, она пошла с ним по делам. Книгу «Манипуляция сознанием» отнеси в библиотеку – она на спинке кресла».

Тася открыла дверь ванной, принюхалась… Опять Максим керосин использовал для стирки жирных пятен. И дверь закрыл наглухо! Тася распахнула дверь, открыла все форточки, вынесла бельё на балкон. Проветрится, пока она будет ходить в библиотеку! Тася вспомнила, как Настя иронично говорила: «И что, всё время вы будете общаться записками?» Настя знала, что Тася и Максим работают в разные смены, чтобы избежать соблазна контролировать друг друга, и не скрывала своего резко отрицательного к этому отношения. Она говорила, что это – бегство от соблазна, а надо уметь его преодолевать. «Так вот почему Настя сказала о своём предложении мне! – догадалась Тася. – Советует, чтобы на хлебокомбинат ушли я или Максим. Что ж, я бы не против, но что нам, штамповщикам по металлу, там делать?» Конечно, Тася понимала, что Настя сделала бы предложение направить на хлебокомбинат нескольких коммунистов и в том случае, если бы ничего не знала про них с Максимом. Только в этом случае первым узнал бы об этом Андрей Емельянович.

Вечером Тася рассказала о предложении Соловьёвой своим домочадцам, умолчав о своих догадках. Ксения Алексеевна осторожно заметила:

– Я, конечно, профан в производственных делах, но мне кажется, предложение Соловьёвой достойно рассмотрения.

– Да, конечно. Завтра рассмотрим, на собрании ячейки, – отозвался Василий Арсеньевич. – Я бы поддержал. Среди наших коммунистов есть люди, которые могут работать на хлебокомбинате. А вот Валнухин – не знаю, поддержит или нет.

Тут пришла Поля. Все знали, по каким делам она ходила с Валентином. Игорь Рогожкин, с недавних пор – первый городской олигарх, положил глаз на дачные участки на Песчанках. Место это – очень красивое. Когда-то, ещё при строительстве завода радиоаппаратуры, здесь добывали песок. После этого остались ямы, в них образовались пруды, которые были названы «Песчанками». Малоплодородную землю, на которой рос лишь бурьян и неприхотливый кустарник, дачники облагородили. Теперь она давала неплохой урожай. Как-то так получилось, что дачники, получившие свои участки от бумажной фабрики, никому их не продавали, и дачный коллектив оставался тем же. Игорь Рогожкин, положив глаз на дачные участки, стал искать и фальсифицировать доказательства «незаконности» приватизации дачных участков. Но дачники держались стойко, коллектив оказался дружным. Тогда банда Рогожкина поставила перед собой цель – расколоть дачников, посеять вражду между ними. Телеканал Рогожкина «Веста» организовал серию передач о дачных кражах, причём подчёркивалось, что дачники воруют друг у друга. Особо ревнивым супругам подкидывались записки на тему «Ваш муж (или жена) вам изменяет». Был даже случай составления постельного фотоколлажа и подбрасывания его одному из самых активных дачников. На фотоколлаже было изображено, как его жена изменяет ему с соседом по даче. Тот, не разобравшись, избил соседа и сел в тюрьму. В результате действий Рогожкина дачники настроились друг против друга, и Рогожкин пошёл в наступление.

Ячейка РКРП на бумажной фабрике под руководством Валентина стала бить тревогу. К Поле Валентин обратился, чтобы та помогла ему организовать психологическую помощь дачникам. Теперь она рассказывала:

– Валя сказал, что главное – побыстрее приучить дачников обращаться за психологической помощью. Там ведь дежурного психолога не поставить, который бы ходил и улаживал конфликты. А как это сделать – никто не знает.

– Да, действительно, подумать надо, – согласилась Ксения Алексеевна.

3

Настя шла по коридору общежития. Вдруг она увидела свою Тасю. Та шла, сгорбившись, медленно, через силу переставляя ноги, хотя заметно было, что она спешит. Настя остановила подругу:

— Тася, что это с тобой? Идёшь медленно, но видно, что спешишь. Ноги, что ли, болят?

– Нет, Настя, ноги тут ни при чём, – ответила Тася. – Просто идти не хочется. А надо!

– Тася немного помолчала, собираясь с силами. – К Кате Логиновой.

Настя всё уже знала о Кате. И то, что Катина мама, Варвара Юрьевна, организовала поддержку для Эдика Сопыркина, который был осуждён за изнасилование Кати и подал апелляцию – тоже знала. Она возмущалась этой женщиной, говорила, что она даже не имеет права называться матерью.

– Всё ясно, – сказала Настя со вздохом. – Да, у тебя с ней разговор будет тяжёлым. А я вот к Усильеву иду… как там его имя-отчество?

– Антон Константинович, – ответила Тася. – Хочешь обсудить с ним своё предложение?

Настя кивнула и выжидательно посмотрела на Тасю. Та поняла её:

– Видишь ли, Настя, – спокойно сказала Тася, – я поняла, почему ты обратилась ко мне. Но ни я, ни Максим на хлебокомбинат перейти сейчас не можем. Нам, штамповщикам по металлу, там делать нечего.

– Как, у вас только одна специальность?

– Да, Настя. Одна. Если бы у нас их было больше – мы разошлись бы по разным цехам и не мучились бы так.

Во все глаза смотрела Настя на подругу. Она сама имела пять рабочих специальностей, диплом экономиста, и искренне не понимала, как это можно – быть специалистом только в одном деле? Рабочих, имеющих одну специальность, Настя искренне считала лентяями. Но к Тасе это никак не могло относиться! Тася поняла неловкость ситуации:

– Ну, ладно, Настя. Я скоро в декретный уйду. Постараюсь за это время усвоить ещё одну специальность. Или две, учитывая специальность няни. До свиданья!

Тася невесело улыбнулась и пошла дальше всё той же походкой.

У дверей Катиной комнаты она глубоко вздохнула, и, набравшись решительности, постучала. Катя с шитьём в руках открыла дверь. Тася вошла, огляделась. Всё было готово к появлению ребёнка. У Катиной кровати стояла коляска, чуть поодаль – манеж-кровать. Стол был завален тряпками, из которых Катя шила распашонки.

– Я в суд на неё подам, – сказала Катя, сверкая пересохшими глазами.

– А выиграть сможешь?

– Если вы поможете – выиграю! – уверенно ответила Катя.

Тася вспомнила, как Максим привёл Катю на дачу – измокшую, измождённую, ослабевшую от нежелания жить. Вспомнила она и о поведении Варвары Юрьевны на суде – как защищала та насильников. И так жалко ей стало Катю, что она почувствовала прилив сил, какой всегда происходит от страстного желания помочь.

– Хорошо – твёрдо сказала Тася. – Мы поможем тебе.

Катя не отвечала. Почувствовав, что она хочет сменить тему, но не знает, что сказать, Тася спросила:

– У врача давно была?

– Вчера. Говорит, всё нормально.

– Имя подобрала?

– Нет ещё, потом подберу. Но вот отчество какое будет – я уже знаю!

Катя выжидательно посмотрела на Тасю.

– Да? И какое же? – спросила Тася, чувствуя острое желание Кати успокоиться на этом разговоре.

– Катеринович!

– Да, неплохо. На Западе есть такое имя – Катерин. Там все имена, между прочим, имеют два варианта – женский и мужской. Только, наверное, к этому отчеству подходит имя, которое у нас имеет мужской и женский варианты. Например, Александр или Евгений

– Может быть, ты права, – сказала Катя, возвращаясь за стол.

Тася вышла на улицу. Снег всё шёл и шёл, не переставая. Казалось, он стремится наверстать упущенное за 2 месяца, и покрыть всю землю не пледом, а толстым пуховым одеялом.. «Вот так и мы должны собраться с силами и победить», – подумала Тася.

Придя домой, Тася села за стол и вынула из тайного ящичка толстую тетрадь. Никто не знал, что она пишет стихи, даже в редакции газеты, куда она их посылала, не знали, кто прячется за псевдонимом «Анна Латосина». А Тася писала:

Борьбу вели мы на четыре фронта,

И не сломились, стачку объявив.

Да, победили мы, рабочих рота,

И первыми мы сделали прорыв.

Не означает это окончания

Борьбы за строй наш.

Класс, вперёд иди!

Там, впереди – всё новые искания

И новые победы впереди!