Алеся Ясногорцева. Летаевы. Ч. 1

Часть 1. Граждане и обывахи

Письмо

1

«Ну и день у меня сегодня! – подумала, просыпаясь под звон будильника, Катя Логинова. – И на даче надо успеть поработать, к маме в больницу, и по дому работы всегда хватает. Хорошо ещё, если отец там, на даче – не надо будет ехать в эту его пресловутую мастерскую, встречаться с Егоркой, с его дружками…». С этими мыслями Катя собралась и вышла.

У автобусной остановки она встретила двух своих соседок – сестёр Летаевых. Обе были явно чем-то расстроены: младшая, Поля, что-то быстро говорила, глотая слёзы, старшая, Тася, молчала. Катя прислушалась.

– Ну когда это кончится, – говорила Поля. – Ведь поражение за поражением! Казахстан, Украина, теперь вот и Россия. Неужели победа тёмных сил окончательна, и мы не в силах ничего предпринять? Звёздно-полосатая чума расползается по Земле, и бациллы её страшным ядом поражают всё большее количество людей.

Катя печально усмехнулась. Об этих бациллах она знала не понаслышке. Если бы не задумчивые глаза Поли, буквально источавшие грусть, и если бы она хоть чуть-чуть жестикулировала, впечатление от её слов было бы неприятно. Но мимика её была так бедна, а выражение лица так отрешённо, что даже самые высокопарные слова, произносимые ею, выглядели естественно.

– Ну что ты отчаиваешься, Поля, – успокаивающе сказала Тася. – Знаешь пословицу – «Темнее всего перед рассветом?»

– А рассвет близко, ты полагаешь?

– Думаю, что да. Правда, на выборах мы всё равно не победим – какие же у нас выборы без подтасовок? Но в наших странах назревает революционная ситуация. Выборг, Ясногорск…

Катя подошла к сёстрам, и Поля спросила, куда она едет. Та ответила, что едет в больницу, к маме.

– Так нам по пути, – ответила Тася. – Мы тоже в больницу едем. К Наде Кошкиной, Полиной сокурснице.

– У неё, наверное, родных здесь нет? – спросила Катя.

– Родные есть, но они не могут помочь ей подготовиться к экзаменам, – ответила Тася. Экзамены через месяц, врачи говорят, что к этому времени она совсем поправится. А с твоей мамой что?

– Язва желудка у неё, на нервной почве, – нехотя проговорила Катя.

Тут подъехал автобус. Сёстры сели рядом, Катя – напротив них. В автобусе работало радио. Местная радиостанция передавала криминальную хронику.

– Как я не люблю такого рода новости, – сказала Поля.

Катя поняла её по-своему. Недавно у Поли сорвали сумку. Конечно, ей неприятно слышать о подобном. Но Поля задумчиво продолжала тихим, но разборчивым голосом:

– Заполонила все СМИ. Газета, если не наша – четверть она составляет, новостные программы – обязательно начинаются с неё… Это ведь социальный заказ!

– Да я понимаю, – ответила Тася. – Преступники хотят показать, кто в доме хозяин.

– Нет, – всё так же задумчиво, спокойно, без видимых эмоций ответила Поля. – Наш господствующий класс стремится сделать из людей индивидуалистов. Ему хочется, чтобы каждый человек смотрел на других подозрительно, с опаской, как на потенциальных преступников. А ведь это обходится дорого…

– Вот теперь понятно, – сказала Тася, чувствуя, что хочет сказать сестра и глазами показывая на Катю.

Катя отвернулась к окну, чтобы не было видно её смущения. Как она могла так недооценить человека! И знает ведь её достаточно хорошо – на одной лестничной площадке живут.

Автобус остановился. Катя сошла.

2

В больнице Катю строго предупредили, что её маме нельзя волноваться. Катя вошла в палату. Мама её, Варвара Юрьевна, хотела приподняться, но не смогла. После общих слов о здоровье, об отцовской мастерской, о даче и хозяйстве, Варвара Юрьевна сказала:

– Катя, если ты сегодня на дачу едешь, держись там подальше от нашей соседки. Я подозреваю, что это она навела на меня порчу.

Катя согласилась, помня предупреждение медсестры. «Знала бы ты, кто на самом деле навёл на тебя порчу», – подумала она.

Уходя, Катя опять вспомнила Летаевых и – очень живо – те неприятные чувства, которые ей довелось испытать. В самом деле, почему они такие? Отец у них заводской рабочий-электрик, в прошлом – первый ударник и единственный новатор производства на заводе; в недавнем прошлом – председатель стачкома, приведший к победе забастовку. Мать – учительница, в своё время прославившаяся тем, что вытянула девочку, которую хотели определить во вспомогательную школу, теперь, работая там же и той же, организовала кампанию учителей против соросовских учебников. Как Катя любила в детстве бывать у Летаевых! Да и кто из Тасиных и Полиных друзей и подруг не любил! Ксения Алексеевна с ними так хорошо, так умело обращалась! Катя даже не знала, к кому она ходит – к Тасе или к Ксении Алексеевне.

Кате вспомнилось, как она, восьмилетняя, пришла к Летаевым и спросила у Василия Арсеньевича, почему он – лучший рабочий на заводе. Тот ответил: «Потому, что я люблю свою работу и когда работаю, думаю не о зарплате». Припомнилось ей и то, как (уже в этой жизни) у Семёновых, их соседей по лестничной площадке, произошло замыкание электропровода и Василий Арсеньевич его починил и возмутился, когда ему предложили деньги. «Что вы мне, какие-нибудь чужие? – сказал он тогда. – Соседи ведь, как-никак». Вспомнился ей и разговор Ксении Алексеевны с соседкой. Она рассказывала о том, как перевела с немецкого инструкцию по использованию лекарства для коллеги, а денег с неё не взяла.

Катя ещё не понимала, что к ней подступила зависть. В самом деле, сумеет ли она жить по таким понятиям, по которым живут Летаевы? Она не знает… Но тут ей представились Сопыркины, Валерка, и её передёрнуло от отвращения. Жить как они? Нет, нет, и ещё раз нет!

Не в силах разобраться в своих чувствах, Катя ускорила шаг, она почти бежала, не замечая ничего вокруг. Задыхаясь, опустилась она на первую попавшуюся скамейку и расплакалась.

Вдруг её увидел Валерка, прогуливавшийся со своей дамочкой по парку. Подойдя к Кате и сев с ней, он грубо спросил:

– Ну ты, – он грязно выругался, – чего разревелась?

– Мама в больнице, ей плохо, – ответила Катя, содрогаясь от отвращения.

– Ну вот что, ты, – он опять грязно выругался, – что там с твоей мамашей, нам по фиг. А вот то, что вы нам уже триста баксов должны, об этом, – он опять выругался – знаешь?

– Я отцу скажу, он заплатит, – ответила Катя.

– И ещё скажи, что если не расплатится, то мы его поймаем и дадим ему (он опять грязно выругался). А заодно и тебе!

Тут Катя набралась смелости и спросила Валерку, говорит ли ему о чём-нибудь фамилия Сопыркин. Он оскалился (на улыбку этот пустоглазый был неспособен):

– Сопыркин? Вадик? Это же мой, – Валерка опять непечатно выразился. – Он меня натаскивал! А теперь в бизнес ушёл. Миллионами ворочает! Да все мы там будем! Я тоже… Ну, пошли! – он поднялся и ушёл, увлекая за собой свою сегодняшнюю дамочку.

Для Кати сказанное Валеркой было новостью. Сопыркин, оказывается – бывший рэкетир! Она посидела ещё с минуту, собираясь с мыслями. Потом резко поднялась и с удивлением обнаружила, что до дома совсем недалеко. «Это сколько же надо было пробежать!» – подумала Катя и спросила у прохожего, сколько времени. Услышав ответ, что полвторого, Катя тяжело вздохнула. Через час уже надо собираться – автобус отходит в три.

Катя невольно сравнивала Валерку и Летаевых. Конечно, никому из членов этой семьи Валерка и в подмётки не годился, но так опуститься, как он, было хоть и трудновато, но всё же легче, чем жить, как Василий Арсеньевич, как Ксения Алексеевна, как Тася с Полей, как Венковы, как Стремнинины, как Тоня Ластенова хотя бы!

«А сколько, интересно, таких, как я? – подумала Катя. – Наверняка много. А таких, как мои родители – больше. Но ещё больше тех, кто может стать такими. Их, заблуждающихся и начинающих заблуждаться, надо предупредить!»

Так Кате пришло решение написать письмо в «Пролетарскую трибуну» – областную коммунистическую газету.

3

Управившись с дачными делами, Катя поехала домой, отец – в гараж. Дома она, наспех поужинав, села за письмо.

«Когда я в очередной раз разразилась филиппикой в адрес богатеев, меня с ехидцей спросили, нет ли у меня, кроме общественных, и личных мотивов их ненавидеть. Тогда я не сказала правду. А ведь у меня есть и такая причина.

Года три назад моя мама устроилась приходящей горничной к таким людям. Не могу удержаться от описания этой семейки. Глава её, Вадим Сопыркин, промышлял (и промышляет) торговыми махинациями. Его жена-компаньонка, Раиса, – бывшая проститутка. Сына своего, Эдика, они вознамерились учить за границей, в США. К этому закормленному, обласканному, а в силу этого тупому и инфантильному мальчишке ходили ежедневно по четыре репетитора, по тем предметам, которые предстояло изучать там (и к которым у этого богачёнка не было никакого интереса).

Возвращаясь от Сопыркиных, мама каждый раз с восхищением рассказывала об этой семейке. И про то, как они богато живут, и про то, какой глава семьи хороший отец, и про то, как трудно было нажито сие состояние. Конечно, они ей не говорили, что глава семьи – бывший рэкетир (я об этом узнала случайно). Но можно было догадаться, что то, что у них есть, честным путём нажить невозможно. И этого не могут изменить ни внешняя законность деятельности некоторых из них, ни трудности, которые им действительно приходится преодолевать.

Не знаю, как им удалось навешать маме столько лапши на уши, каким путём они её загипнотизировали, но факт остаётся фактом: мама вздумала на них равняться!

И куда только подевались её обычные доброжелательность к людям, общительность и терпимость? Она озлобилась, замкнулась в своей семье. С большим трудом нашла она себе ещё две работы (по дому всё делала я), заразила своим энтузиазмом отца, устроившего в построенном на живую руку гараже мастерскую по ремонту машин, мотоциклов и велосипедов.

Прошло два года. Мастерскую отца обложили рэкетиры, мама на двух работах получала, скажем так, немного. Как повлияло это на неё? Она стала подозревать всех в кознях против нас, из-за этого заболела на нервной почве и попала в больницу.

А винят они во всём нашу соседку по даче, якобы наведшую на них порчу! Они и знать не хотят, кто навёл на них порчу на самом деле. Это – порча завистью, «белой завистью», которая может быть пострашнее «чёрной».

Рассказать об этом кому бы то ни было я не решаюсь. Решилась вот написать об этом в «Пролетарскую газету». Зачем? Чтобы предупредить таких вот, как мои родители, что у нас, в нашей стране, чтобы разбогатеть, надо начинать или с рэкета, или с чего-нибудь похуже.

Имя своё и фамилию я изменила, так как некоторые наши соседи, а также коллеги моих родителей, покупают «Пролетарскую газету».

Аля Таганцева»

4

Через месяц с небольшим письмо было опубликовано, и газета, естественно, попала в руки Поле. Она пришла к Кате, показала ей газету.

– Это твоё письмо, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она.

– А как ты меня вычислила? – удивилась Катя.

– А вот глянь сюда, – Поля показала на фразу ««белой завистью», которая может быть пострашнее «чёрной»». – Ты помнишь, как сказала нечто подобное?

Катя уже оправилась от удивления:

– Ну хорошо. Написала я. И что?

– А это было на самом деле? Или вымысел? – Поля внимательно, пытливо посмотрела на Катю.

– Да, было, если хочешь знать. И что же ты хочешь? Хочешь сказать, что я сделала неправильные выводы? Или, может, что я не имела права так писать о матери? Так тебе легко судить, у тебя такого не было, мама у тебя хорошая, – запальчиво высказалась Катя.

– Нет. Выводы ты сделала правильные, и писать так ты имела право. Но лишь в том случае, если сама что-нибудь сделала, чтобы твоим родителям стали понятны твои выводы. Я на твоём месте боролась бы за мать, против её неверных взглядов, – Поля привычным жестом поправила косу.

– На моём месте, Поля, ещё оказаться надо, – жёстко сказала Катя. – Какой бы ты была, если бы в моей семье выросла?

Поля смутилась. Она вспоминала бесчисленные случаи, когда она не знала, что ответить. Вот с Тасей такого не было, насколько она знает.

– Не знаю, – ответила Поля. – Я ещё об этом не задумывалась.

– Не знаешь, а меня взялась поучать, – устало сказала Катя.

Поля ушла. Катя бросилась к дивану, упала на него и расплакалась.

Розовые очки

1

Было часа четыре дня, когда в дверь квартиры Летаевых кто-то позвонил. Сёстры собирались выходить. Узнав по характерному звонку Павла Венкова, их соседа и коллегу отца и сестры, Поля открыла дверь, поздоровалась и негромко спросила:

– Павел, Анюта мне говорила, что Лиля работу нашла. Где и кем?

– На нашем заводе, упаковщицей. Сейчас она дома.

– А Маруся?

– А Маруся во дворе, с детьми.

– Вот и замечательно, – обрадовалась Поля. – Я как раз намеревалась побеседовать с ней.

Тем временем Тася, сказав отцу, что к нему пришёл Венков, вернулась в прихожую с Василием Арсеньевичем. Тот пригласил Павла в зал. Войдя, он начал рассказывать Летаеву о своём изобретении.

– Вот что мне интересно, – сказала Тася, – в нашем доме 45 квартир. А поговорить полноценно можно только с Венковыми, да со Стремниниными, да ещё с Тоней Ластеновой, ну и… с Катей Логиновой.

– С Ластеновой? – переспросила Поля. – Как же так, она же верующая!

– Пусть, – ответила Тася. – Главное, что она не дамским прибамбасами и обывательскими сплетнями интересуется – у неё и духовные интересы есть.

Во дворе к Тасе тут же подошла Тоня Ластенова, и та пошла с ней. Поля же неторопливо подошла к семилетней Анюте, играющей у лавки со своим двухлетним братом Костей. Узнав от неё, что их мама, Маруся, только что ненадолго ушла домой, Поля села. Рядом щебетали дети, недалеко, с других скамеек, слышался женский говор, изредка перебиваемый мужским. Всё это, перемежаясь с криками носящихся по двору мальчишек, порождало привычный дворовый шум, помогающий Поле настраиваться на размышления. Да, она была не права насчёт Тони. Могла ли она, имела ли она право так говорить об этой девочке из соседнего интерната, изредка бывающей у тёти – их соседки? Безусловно, нет. «Но… права ли Тася? – подумала Поля. – Не в отношении Тони, нет – в отношении остальных». В семье Летаевых «поговорить полноценно» – значило поговорить о политике, науках, экономике, экологии, книгах, газетных статьях, фильмах, телепередачах… Поля прислушалась к разговору соседок. Они говорили о дамских прибамбасах, о светских сплетнях, сплетничали о соседях… Поле стало грустно. «А что ты хочешь, – подумала она, – если мещанство самого отвратительного пошиба, с которого нормального человека воротит, насаждается всеми не-нашими СМИ? И вот уже такие мещане, как наши, не считают мещанским своё поведение. Вдобавок ко всему высокая внушаемость, психическая незащищённость, обусловленная незащищённостью социальной и резким падением уровня жизни».

Тут к Поле подошла Маруся. Поздоровавшись с ней, Поля поведала ей свои мысли.

– Так я не поняла: в чём всё-таки не права Тася? – спросила Маруся.

– Да нет, Тася права. Всё верно: полноценно поговорить можно только с немногими.

– Но разве от нас не зависит, какие у них интересы, ценностные ориентации, нравственные позиции? Вспомни, что ты говорила, когда в институт поступала! Хороши же мы будем, если нам всё на блюдечке подносить будут!

Поля смутилась, вспомнив, как она говорила, что поступает на психологический факультет, чтобы научиться пропагандировать коммунистические идеи. Во дворе всё так же играли дети, всё та же сидели и говорили о своём взрослые. Маленькая собачка, тявкая, бросилась на кошку, но, получив от неё по щекам, с визгом отступила. «Точь-в-точь наша Ремуля», — отметила Поля. Дерущиеся из-за крошек воробьи разлетелись, заметив подбирающуюся к ним кошку. Женя Глыбина, играя с друзьями в выбивалки, попала мячом в сумку проходившей мимо Кати Логиновой. Находившиеся в сумке банка молока и бутылка кефира разбились. Дальше пошла цепная реакция: Катя, схватив Женю за руку, дала ей лёгкую пощёчину, та заверещала, на крик бросилась её мать, Зинаида, схватила Катю за руку и ударила по лицу. Женя, вывернувшись из Катиных рук, с плачем, стремглав кинулась к Поле с Марусей, увлекая за собой друзей. Тем временем из подъезда опрометью выскочила Варвара Юрьевна и бросилась на защиту дочки. Посыпались грязные ругательства с обеих сторон. Суть их сводилась к тому, что Кате уже 25 лет, ей своих детей пора иметь, а на неё до сих пор никто не позарился (со стороны Зинаиды), а Зинаида свою дочь в подоле принесла, а потом ещё одного нагуляла, и теперь пособие на детей получает, объедает других (со стороны Варвары Юрьевны). Слово за слово, и две женщины схватились. Поля услышала рядом с собой сдавленный вскрик. Увидев, что состояние Маруси близко к обморочному, она прижала её к себе, та уткнулась лицом в её плечо. Отзываясь на поведение Маруси, расплакались её дети, Поля стала их успокаивать.… Так – на одной руке Маруся, другая пятью детьми занята – её увидели Тася с Тоней, возвращавшиеся с прогулки, и Павел, выходящий из подъезда. Втроём они еле растащили женщин. Осыпая друг друга грязной руганью, женщины разошлись: Варвара Юрьевна с Катей – домой, а Зинаида, подойдя к Поле, забрала свою перепуганную, но уже переставшую плакать дочку. Поля и Павел быстро привели в чувство находящуюся в полуобморочном состоянии Марусю.

– Мне показалось, у одной из них блеснул нож, а я крови боюсь, — сконфуженно произнесла Маруся.

– Вот ведь проклятый материнский инстинкт, – задумчиво проговорила Поля, поправляя косу.

– Это не инстинкт, а собственническое отношение к детям, – ответил Павел. – Когда мы жили в центре, была у нас соседка. Страшно не любила детей. Родился у неё мальчик. Приходит она к нам, а наша мама ей говорит: «Ну, Галя, теперь ты, наверное, будешь детей любить». А та отвечает: «Да? Любить я буду своего, чужих я буду ещё больше ненавидеть». То же самое и здесь.

– И такое собственническое отношение к детям есть и у мужчин, у которых материнского инстинкта быть не может – по определению, – поддержала Павла Тася.

– Ой, что это у тебя? – показала она на белые пятнышки на груди Полиного платья.

– Это Женя вся в кефире была, – ответила Поля.

2

– Ты знаешь, Поля, что мне Тоня говорила? – начала рассказывать Тася. – Тебе как психологу это будет интересно. Она говорила: «У одних людей розовые очки, они видят всё лучше, чем есть на самом деле. Другие видят всё чёрно-белым, это правильные люди. А третьи, вот как я, видят всё сереньким (в полутонах – поправила я). И, говорит, я хочу, чтобы у меня розовые очки были». Я ничего не смогла ей ответить.

– А я бы на твоём месте сказала, что она упустила пессимистов, тех, кто видит всё хуже, чем есть на самом деле. А, впрочем, кроме этого, и я ничего не смогла бы ответить этой девочке, которой сама жизнь розовые очки разбила.

Тася ушла, оставив Полю в зале. Кошка Ремуля, мурлыкая, устроилась на Полиных коленях, трое её изрядно подросших котят носились друг за другом. Поля взяла свежую газету «Наш город». Сильно пожелтевшая в последнее время, газета специализировалась на лжесоциальной чернухе. Этот её номер был заполнен криминалом, интервью с наркоманами, смакованием пьяных оргий, светскими сплетнями. Поля нашла программу телевидения. Посмотрев её, она заметила, что появляется всё больше пошлых и глупых фильмов, психологически вредных передач, а также криминальных программ, исподволь насаждающих мизантропию. Концентрируя на телеэкранах и в газетах всю мировую злобу, режим напичкивает ею людей. Конечно, такие тонко чувствующие подростки, как Тоня, будут мечтать о розовых очках. Но разве Тоня знает всё это лишь по газетам и телевидению? Все знают, что творится у её тёти. Да и во дворе тоже… Поля вспомнила сегодняшнюю безобразную сцену. А сколько таких сцен было разыграно на глазах у Тони? Вот у кого розовые очки есть, так это у Маруси. Поле ярко представилось, как сегодня Маруся к ней прильнула и спрятала лицо у неё на груди. Нет, Поля её не осуждала. В конце концов, ну боится она крови – так что, у человека слабостей быть не может? Но… не продиктовано ли её поведение нежеланием видеть отрицательные стороны жизни, нежеланием терять оптимизм? А впрочем, что Марусе не иметь розовые очки? Живут Венковы хоть небогато, но хорошо (за исключением случаев, когда к ним приезжает Анжелика с мужем). А Тоня? Так удивительно ли, что она верующая? В конце концов, розовые очки находят в разных местах – кто в мечтах, кто в религии, кто ещё где. «И всё-таки… всё-таки неужели мы не в силах ничего сделать?» – подумала Поля. – «Нет, Маруся права! Как это она сказала? «Хороши же мы будем, если нам всё на блюдечке подносить будут!» Да, борьба должна идти за каждого человека, за каждую живую душу».

Зазвенел звонок – это пришла мама, Ксения Алексеевна, ходившая к своей коллеге. Ремуля соскочила с Полиных колен и побежала к двери. «Выучила мамин звонок», – усмехнулась Поля. Ксения Алексеевна вошла в комнату, где сидела Поля. Увидев, что дочка сидит за раскрытой газетой, а взгляд её блуждает по полкам, Ксения Алексеевна подсела к ней. Поля рассказала ей, о чём думает.

– Ну, всё ясно, сказала Ксения Алексеевна. – Только вот объясни, откуда взялись рабочие – коллеги отца, которые привели к победе забастовку? Откуда взялись родители учеников, настроенные против соросовских учебников? Будь уверена, таких, хоть и незначительное, но большинство!

– О чём тут говорить, мама! – воскликнула Поля. – Во-первых, у нас в доме добрая половина жильцов – деклассирована, относится или к мелким буржуа, или к люмпенам, которые по психологическому складу близки друг другу. Они кто в челноках, кто на базаре торгует, кто в бандитах, кто в проститутках. А во-вторых, на заводах и на школьных собраниях психологическая структура совсем не та, что во дворах, – тут её лицо сделалось ещё более спокойным, почти отрешённым. – Вот теперь мне понятна ещё одна цель режима, деклассировавшего рабочих – привить деклассированным рабочим, через выгодную для него психологическую структуру, выгодные ему черты характера.

3

Прошло несколько дней. Поля вышла на улицу, подошла к Марусе и Павлу и села рядом с ними. Из соседнего подъезда кто-то переезжал. Отъехал грузовик, и Поля увидела Варвару Юрьевну и Зинаиду, сидящих рядом на скамейке и оживлённо беседующих, как будто не они цапались здесь ещё совсем недавно.

– Кажется, это в журнале «Знание – сила» была напечатана статья о фашистских концлагерях. В частности, там написано, что между заключёнными не было ровных отношений, они вели себя, как дети – то поссорятся, то помирятся… – сказала Поля.

– А что ты хочешь, – ответил Павел, – если наш режим делает людям условия, приближённые к тем.

Марка

1

Тёплым осенним вечером Тася Летаева, Станислав Стремнинин и Лиля Венкова возвращались с работы домой. Тугой тёплый ветер непрерывно дул в лицо.

Листья на городских деревьях желтизна ещё только тронула, что придавало им немного беззащитный вид. У коммерческих ларьков, стоящих буквально через каждые десять метров, бесстрашно сновали воробьи.

– Вы знаете, – сказала Лиля, – завтра приезжает Анжелика. Утром мы телеграмму получили, она по пути отправила. Тася, – обратилась она к подруге, – можем мы у вас на это время поместить нашего котика, а у вас, – она обратилась к Станиславу – нашего попугайчика?

– Ну, конечно же, можете, – сказал Станислав. Тася кивнула.

Анжелика, 32-летняя дама, сестра Лили и Павла, 8 лет назад вышла замуж за германского предпринимателя, по возрасту годящегося ей в отцы, за что получила от Павла кличку «Марка»

– Она с мужем приедет? – спросил Станислав.

– Да. Эдгар хочет здесь заключить контракт с Сопыркиным. Ну, это который бывший рэкетир.

Тася и Станислав промолчали. Минут десять они шли молча. На душе Лили было тяжело. Не потому, что к ним едет Анжелика – крайне малосимпатичная, циничная, склонная к пошлятине особа. И даже не потому, что теперь придётся им с Павлом гасить конфликты между ней и Марусей.

Пока Анжелика была в Германии, её недостатки в воображении Лили смягчались, затушёвывались, и на первый план выходили чёткий, независимый ум и сильный характер. Но когда она приезжала, все её недостатки проявлялись во всей своей бурной красе, и становилось ясно, что ум и сила характера сами по себе ещё ничего не значат, что без нравственных устоев и то, и другое способно приносить только вред.

– Они что, надолго приедут? – спросил Станислав.

– На два месяца, – вздохнула Лиля.

Тася предложила пойти через парк. Её спутники согласились, хотя это удлиняло дорогу. В парке у давно не крашеных, облезлых скамеек скопились груды мусора, и вездесущие городские птицы – воробьи, голуби и галки – рылись в них. На двух чудом уцелевших клумбах, также заваленных мусором, на приличном расстоянии друг от друга цвели осенние цветы.

– Смотрите, – сказала Тася, показывая на клумбы, – цветут, словно назло грязи и мусору вокруг!

– Вот он, символ человеческого характера! – воскликнула Лиля. – В душе каждого человека, как на этой клумбе, уживаются мусор и цветы. И нет ни идеальных людей, ни записных злодеев.

– Поле подражаешь? – улыбнулась Тася. – Ну, так вот: в повседневности это правильно. Но бывают ситуации, когда перед человеком встаёт дилемма: он должен поступить или так, или иначе. И от того, как он поведёт себя в этой ситуации, зависит его нравственная оценка.

2

Придя домой, Лиля первым делом взяла клетку с попугайчиком и отнесла её к Стремнининым. Дверь открыла мама Станислава, Светлана Александровна. Сказав Лиле, что Станислав предупредил её, она приняла птицу, тут же загорланившую: «Круша птичка дорогая и умная». Лиля пришла домой, взяла серого котика по кличке Пластик и отнесла его к Летаевым.

На следующий день приехали Анжелика и Эдгар. Их встретили всей семьёй, и по пути домой Маруся спросила:

– Анжелика, почему у вас до сих пор нет ни одного ребёнка?

– Я не хочу иметь проблем с сыном Эдгара от первого брака, – надменно ответила Анжелика.

Вот теперь Лиле стало понятно, почему в богатых семьях меньше детей, чем в бедных. Богатые смотрят на детей как на продолжение собственности, и, чтобы не дробить наследство, стараются иметь не больше одного ребёнка.

Лиля посмотрела на Анжелику, и её, помимо воли, охватило чувство отвращения. В самом деле, чем её сестра отличается от проститутки?

Лиля оглянулась по сторонам, в смутной надежде зацепиться глазами за что-нибудь красивое, чтобы справиться с нахлынувшими на неё чувствами.

Впереди стояла большая, сильная ива. Редкое для города дерево, она только начала краснеть и казалась зелёной в красной дымке. Лиля задержала взгляд на ней и перевела свои мысли.

Анжелика и Эдгар поселились у Венковых. Анжелика больше сидела в четырёх стенах, ни с кем не общаясь. Иногда она брала видеокамеру и ходила по городу. В таких случаях она возвращалась всегда с таким довольным лицом, словно получила от кого-то огромные деньги. Эдгар же всё время где-то пропадал, домой приходил только ночевать, и – иногда – обедать.

Разговаривал он исключительно с Анжеликой и исключительно по-немецки, и Лиля понимала немного. Нет, она бы понимала, если бы стремилась вникать в их разговоры – всё-таки в школе она изучала немецкий и была отличницей, и школу она кончила всего 3 года назад. Но Лиля ими не интересовалась, как, впрочем, и всеми чужими делами.

Меньше всего присутствие Анжелики повлияло на Павла. Как и прежде, всё свободное от работы и игр с детьми время он проводил за чертёжным станком, обдумывая свои изобретения. Маруся старалась не разговаривать с Анжеликой, на все её вопросы отвечала односложно, зная, что иначе между ними начнётся свара. Лишь один раз она не выдержала и возмутилась.

Разговор зашёл об октябрьских событиях 1993 года, и Анжелика надменно высказалась:

– Не понимаю, зачем этим – она грубо выругалась – дуракам надо было идти к этому Белому дому? Какая им от этого была прибыль?

– Вот что, Марка, – возмущённо заговорила Маруся, – не мерь ты всех на свой аршин! Это ты на прибылях зациклилась! Они же ответственность свою чувствовали. Перед страной, перед историей…

– Ну что ты, Маруся, перед этой свиньёй бисер мечешь, так она всё равно ничего не поймёт, – сказал Павел, поднимая от чертежей своё внезапно побледневшее лицо. – Не понимаешь, почему в 93 году люди пошли на защиту «Белого дома»? Так я объясню. Им лучше было там под пулями погибнуть, чем потом от голода умирать!

– Так ведь голода в России не было.

– Вот благодаря их жертвам и не было, – твёрдо ответил Павел.

3

Воскресным утром Лиля проснулась рано. Вспомнив, что сегодня не надо идти на работу, она без всякой задней мысли решила ещё полежать. Окна комнаты, в которой спала она и её племянники, выходили на пустырь с заброшенной стройкой. Анюта, наслушавшись россказней сверстников о прячущихся там днём чертях и привидениях, плохо засыпала, и Лиле приходилось сидеть у её кровати, успокаивать её.

Вдруг из соседней комнаты через открытую дверь до неё донёсся негромкий разговор.

– Павел, – вкрадчиво спросила Анжелика, – Ты что это чертишь? Можно посмотреть?

После разрешения Павла Анжелика всё так же, не меняя голоса, спросила, сколько он получит за свои изобретения. Тот ответил:

– При нынешней власти я вообще не надеюсь, что они будут востребованы. Этой власти не нужно производство, она выражает интересы мафии, способной только разрушать. Я делаю это всё в надежде, что к власти скоро придут наши. Ну а сколько я получать буду – вопрос второстепенный.

– А может быть, ты поедешь с нами, в Германию? У нас ты будешь востребован как изобретатель, сделаешь карьеру, обеспечишь и себя и детей.

Лиля, слыша всё это, замерла. «Не соглашайся с ней, Павел, – думала она, – не верь этой сирене». Ей вспомнилось, как они с Тасей и Станиславом шли с работы через парк. Всплыли в памяти Тасины слова: «Бывают ситуации, когда перед человеком встаёт дилемма: он должен поступить или так, или иначе. И от того, как он поведёт себя в этой ситуации, зависит его нравственная оценка». Лиле казалось, что именно такая дилемма стоит сейчас перед Павлом.

– Послушай, Марка, – через ровный, спокойный голос Павла пробивались эмоциональные нотки, придававшие ему твёрдость, – ты живыми мозгами мыслишь или эту функцию деньгам передоверила?

– Не называй меня Маркой, у меня имя есть, – крикнула Анжелика.

– Ну хорошо, как тебя там теперь зовут: Анжелика, Ангелика, а может, Ангелина, как тебя мама назвала?

– Ангеликой называй, как у нас принято. И объясни, что значит то, что ты сказал?

– Объясню, если тебе непонятно. Там у меня ничего не выйдет. Германия, как и Запад в целом, вложила свою лепту в разрушение нашей страны. Запад во многом повинен в том, что мои изобретения здесь не востребованы. И что же ты хочешь? Чтобы я работал на западную экономику?

– Значит, убеждения мешают, – жёстко сказала Анжелика. – А отбросить их ты не можешь?

– Если отброшу, выдохнусь как изобретатель, – тоном терпеливого учителя, разговаривающего с тупым учеником, ответил Павел. – Любой изобретатель обречён думать о том, кому будет служить его изобретение. И если оно служит силе, действующей его убеждениям во вред, это обходится дорого: талант ломается.

В ответ послышалась нецензурная ругань, в которой приличных слов было всего три: патриот, азиат и романтик.

– Да, я патриот и романтик, – ответил Павел. – Без этого я и жить не смогу, не то, что что-то изобретать. Что же касается азиата… Разве ты не моя сестра?

– К сожалению, – ответила Анжелика.

– Тогда с каких пор ты стала европейкой? Тогда, когда имя сменила? Или тогда, когда в Германии поселилась? Кстати, почему ты так расстроилась – до возмущения – когда я отказался принять твоё предложение?

В ответ Анжелика громко хлопнула дверью отведённой ей комнаты.

Лиля встала, оделась, подбежала к окну. Скупое позднеоктябрьское солнце неровно освещало пустырь. Дерево, стоявшее напротив их окна, совсем облетело за ночь, тогда как остальные деревья сохраняли ещё остатки листвы. Лиля вспомнила прогноз погоды: обещали дождь. Но даже это не могло поколебать радостного настроения девушки, несмотря на всю её нелюбовь к слякоти. Радуясь за Павла и гордясь им, Лиля вспомнила его присловье, непонятно от кого подхваченное: «Наша марка!» Так он говорил, когда гордился результатом своей работы. «Можешь считать, Павел, — подумала Лиля, – что ты сегодня защитил главную марку в жизни – марку на самого себя».

Находка в шкафу

1

Этим воскресеньем Тася Летаева осталась дома с матерью. Василий Арсеньевич ушёл к своему товарищу по работе Владимиру Усильеву, а Поля – к своему сокурснику и другу, Сане Томилину.

Ксения Алексеевна села к столу писать своё очередное письмо в газету, а Тася открыла книжный шкаф и принялась искать нужную книгу. Внезапно она увидела в хорошо знакомом углу шкафа что-то новое и достала обёрнутую в кожаную обложку ученическую тетрадь. Тася подошла к матери, показала ей находку. Ксения Алексеевна взяла тетрадь, пролистала её.

– Странно, – сказала она. – Эта тетрадь же в антресолях была. Я, наверное, когда там рылась, достала её, положила вниз, и забыла об этом. Это я свои мысли и чувства записывала одно время.

– А… почитать её мне можно? – спросила Тася.

– Вообще-то можно, – мягко ответила Ксения Алексеевна. – Вот только тебе… я бы не советовала его читать. Ты ведь помнишь, как ты просила меня не вспоминать при тебе свою молодость. И я тебя понимаю.

Тася взяла тетрадь и ушла в другую комнату, в их семье называемую балконной. Балкон находился слева от расположенной посередине стены двери, за которой стояла Тасина кровать. Напротив стояла кровать Поли, между ними находился маленький полупустой шифоньер. Фигуристые книжные полки, смастерённые отцом, висели над обеими кроватями. У широкого подоконника стоял длинный – во всю длину окна – стол. Между дверью и столом расположился забитый книгами шкаф, точно такой же занимал пространство между окном и Полиной кроватью. Тася вышла на балкон, рассыпала по кормушкам заранее приготовленный корм для птиц. Не успела Тася выйти с балкона, как на него опустилась стайка воробьёв и синиц. Ремуля хотела было прыгнуть на стол, чтобы наблюдать за птицами, но Тася её согнала. «У Венковых котик как котик, птица на нём сидит, он и внимания не обращает, – огорчённо подумала Тася. – А из этой я всё никак охотничий инстинкт не выбью». С этими мыслями Тася принесла стул, села и открыла тетрадь.

Тетрадка Ксении Алексеевны была приурочен ко времени, когда та усиленно занималась с Ларисой Герасимовой – девочкой, которую хотели отдать во вспомогательную школу. Но тетрадь не была посвящена этим занятиям. Тася знала, что её мать писала о занятиях с Ларисой в «Учительскую газету». Читала её статьи. Здесь тоже было несколько записей об этом, но чисто личного характера. Лариса, насколько Тася знала из маминых рассказов, кончила школу отличницей, поступила работать на бумажную фабрику, а выйдя замуж, уехала из города. Потом Ксения Алексеевна получила письмо от неё, где она сообщала, что поступила в университет, на исторический факультет.

2

31 августа 1983 года. В последний день отпуска встретила свою коллегу, Орехову Наталью Антоновну. Мы разговорились, и она сказала, что в одном из классов, где я стану работать, будет учиться умственно отсталая девочка и что она, Наталья Антоновна, как классная руководительница, потребует перевода её во вспомогательную школу. Я попыталась возразить, что безнадёжных умственно отсталых очень мало. В ответ она стала расписывать её семью. По её словам, отец у неё – беспробудный пьяница, мать – забитая опустившаяся женщина, тоже к рюмке прикладывается, девочкой никто не занимается, она предоставлена сама себе. Я тогда решила: если никто не занимается, значит, я займусь. Наталью Антоновну я знаю, как прекрасного специалиста. По её предмету (математике) объём знаний у неё в несколько раз больше, чем требуется от школьного учителя. Но вот побывала я у неё на занятии и невольно вспомнила идею одного учителя. Заключалась она в том, что урок должны вести два учителя: один объясняет материал, а проверяет другой. Её приводили как пример абсурдной, но теперь она мне таковой не показалась. Наталья Антоновна спрашивала только сильных учеников, на слабых вообще не обращала внимания. Впечатление от этого не могло скрасить даже объяснение ею нового материала. А ведь объясняла Наталья Антоновна прекрасно, даже мне, полностью забывшей весь школьный курс математики, всё стало понятно. На перемене мы вышли, и я, естественно, обратила на это её внимание. В ответ услышала гневную отповедь, заключавшуюся в том, что она не понимает, зачем отбирать внимание и время от способных учеников, которые знают материал, тянутся к новым знаниям, в пользу безнадёжных тупиц. Я хотела возразить, что «безнадёжных тупиц» очень мало, но раздумала. Она ведь старше меня, опытнее, может столько примеров из жизни привести, на которые я ответа не найду. Зато теперь я поняла, что достойно ответить ей я всё-таки могу. И ответом этим будет Лариса.

23 октября 1983 года. Сегодня я ходила к Воле Соловьёву по приглашению его мамы, Милицы Владимировны. Приглашение это прозвучало после родительского собрания. Я сказала, что с Волей у нас никаких проблем нет. Образцово-показательный мальчик, у которого даже странности образцово-показательные. В ответ Милица Владимировна загадочно улыбнулась и сказала, что приглашение остаётся в силе, если я хочу «посмотреть лабораторию, в которой формируются такие вот образцово-показательные дети». Когда я пришла к ним, Воля чистил картошку. Я это отметила, сказав: «Хороший помощник ваш сын». В ответ услышала: «У нас нет помощников, у нас все хозяева,» – Милица Владимировна сказала это с такой гордостью, с такой теплотой, что я сразу поняла, чему будет посвящён наш разговор. Она рассказывала, что у них в семье насчёт себя каждый решает сам. Члены семьи могут посоветовать что-нибудь друг другу в этой области, но в использовании советов они вольны. Что же касается общесемейных дел, то здесь всё решали семейные советы, на которых мнение каждого выслушивалось и принималось к сведению. Рефреном через весь её рассказ звучали слова: «Главная задача родителей – обеспечить равноправие, а уж оно само воспитает». Я спросила её, в такой ли семье выросла она. Милица Владимировна ответила утвердительно, но прибавила, что семья её мужа была совсем не такой. «Отец у них был деспотом – и этим всё сказано. Решал всё сам, единолично, как он говорил – так у них всё и было. Жена, когда пыталась что-то возразить, слышала от него: «ты сначала зарабатывать научись, как я, а потом распоряжайся». Она на нервной почве заболела, он из самодурских побуждений запретил ей лечиться. Она умерла в 38 лет. Владиславу (тогда он был Архипом, это потом переименовался, чтобы от отца ничего не взять, даже имя) было 16. Вот тогда он и начал строить планы насчёт будущей семьи. Он даже отчество сменил, не говоря уже о том, что фамилию мою, девичью, взял. Но что интересно – Гера Резкин, Владислава брат, вынес из семьи совсем другие уроки. Теперь деспот – хуже отца. Подробности из жизни его семьи нам неизвестны. Они с нами не общаются, и детям это запрещают… по понятным причинам.» Тут пришла с прогулки Настя, младшая дочь Соловьёвых. Она сказала: «Я завтра пойду к Вале Томилиной. Мы договорились», – это прозвучало не как вопрос, не как просьба, а как извещение. Милица Владимировна ответила: «Мне кажется, будет лучше, если она придёт к нам. Ты там не будешь мешать?» – «Да нет, там только младшие будут – Люся и Саня. Вале одной трудно будет с ними справиться», – и ушла, не дожидаясь ответа. Через минуту пришла и с упрёком сказала: «Мама, зачем ты оставила традесканцию на полу? Сайка проснётся, обязательно играть с ней будет.» – «Молодец, что заметила,» – ответила Милица Владимировна. – Только в таких случаях надо говорить не «с ней», а «ею».» Она ушла за дочкой, а я задумалась. Да, конечно, только благодаря такой семье, где «Нет помощников, но все хозяева», где десятилетняя дочь может сделать матери замечание, где родители руководствуются правилом «главное – обеспечить равноправие, а оно уж само воспитает» – так вот, только в такой семье могут вырасти по-настоящему хорошие люди. А если вырастают в семьях, где всё иначе – то не благодаря обстановке, а вопреки ей.

8 апреля 1984 г. К мужу пришли друзья – Владимир Усильев и Андрей Валнухин. Первого я знаю достаточно хорошо, его сын, Сеня, учится у меня, второго – только по Васиным рассказам. Андрей рассказывал, как он поймал на заводской краже Олега Брызгова. Я его знаю, он наш сосед по даче. Алкоголик, всё пропивает, его семья живёт в крайней нищете. Неудивительно, что разговор зашёл о пьянстве, и Валнухин сказал, что было бы неплохо, если бы ввели – и навсегда – сухой закон. Вася поддержал его, сказав: «Конечно, хорошо было бы, а то сколько зерна и винограда бутылке под хвост уходит». Усильев возразил, что алкогольная продукция высокодоходна, принялся за вычисления, но Валнухин его остановил: «Сегодня алкаш три рубля даст, а завтра на сотню брака сделает. Или аварию устроит, на пьяную голову. Вот тот же Брызгов…» Дальше разговор снова пошёл о Брызгове, и Вася сказал, что если его опять поймают на краже, то «Вы как хотите, а я упеку его куда надо». Усильев заметил, что, возможно, за Брызговым кто-то стоит. Не случайно по городу слухи ходят об организации, перепродающей краденое. А я тем временем о другом подумала. Жена у Брызгова больная, ребёнок вечно голодный, на даче каждый день кушать к нам ходит… В общем, когда гости ушли, я сказала об этом Васе. Тот ответил: «А что ты, Ксения, думаешь, может быть, его жене как раз лучше от этого будет. Думаешь, он только свою зарплату пропивает? Нет, часть заработка жены тоже туда уходит. А так она ещё и оттуда получать будет». Я ничего не могла ответить.

20 мая 1984 года. Недавно начала я перечитывать «Трудную книгу» Медынского. Сегодня прочитала строки, привлёкшие моё внимание: «Эпоха рыцарства – эпоха грубой силы и крови, а человек вынес из неё и сохранил понятия рыцарства как чести и внутреннего, духовного, а не фамильного благородства. Эпоха феодальных монархий породила пышный и вычурный придворный этикет – человек сохранил из него понятие вежливости. Даже эпоха буржуазного накопления, с её нравами денежного мешка, с её принципом «деньги не пахнут», со всеми её жестокостями и преступлениями, оставила хороший след в нравственности человека: отбросив всю грязь, он отложил в душу свою правильные понятия хозяйственности и бережливости. Итак, идя своим путём, человек из всей тяжкой жизни своей брал всё лучшее, высшее, чистое, и всё это откладывалось в народной душе». А не с этим ли связана живучесть пережитков? Вот, например, дуэли. Как бы этот пережиток эпохи рыцарства дошёл до ХХ века, если бы сама эпоха рыцарства не ассоциировалась с понятиями «чести и внутреннего, духовного, а не фамильного благородства»? Разве был бы у нас, в Советском Союзе, на седьмом десятке лет Советской власти, такой пережиток капитализма, как уважительное отношение к богатым и презрительное – к бедным, если бы сама эпоха капитализма не ассоциировалась с «правильными понятиями хозяйственности и бережливости?» Уж сколько раз я слышала, как мои ученики обсуждали, кто как одет. И если бы только ученики. Как сейчас помню тот прошлогодний педсовет, на котором Наталья Антоновна распекала Артёма Егоровича за то, что тот высмеял Валю Томилина, пришедшего в школу в латаных брюках. Я, естественно, встала на её сторону, нам удалось добиться даже его увольнения. Ни разу потом не пожалела об этом, хотя мне пришлось до конца учебного года вести и историю, и литературу. Не пожалела об этом и Наталья Антоновна, хотя некоторые шептали ей в спину, что она выжила Резалова из-за кляузы своего любимчика (она не скрывала своего особого отношения к Вале, которое у неё можно заслужить исключительно знаниями её предмета). Всё тогда кончилось вроде бы благополучно. Но сколько таких резаловых хотя бы в нашей школе? А в других? И на всякого ли найдётся такая вот Наталья Антоновна?

17 декабря 1984 года. Сегодня Лариса получила первую пятёрку. Не по моему предмету, правда, но тем она мне дороже. Все учителя, кроме меня, смотрели на Ларису, как на безнадёжно умственно отсталую. Мнение это менялось медленнее, чем действительные успехи Ларисы. Но сегодня! С сегодняшнего дня, я так надеюсь и так верю, этот процесс пойдёт гораздо быстрее. Лариса подошла ко мне, неловкими угловатыми движениями сунула мне свой дневник. Когда я увидела пятёрку напротив предмета «русский язык», я так обрадовалась, что у меня слегка закружилась голова, по рукам пробежала лёгкая дрожь. Но вот я услышала, что Лариса благодарит меня, и тут же взяла себя в руки. – Благодарить меня не надо, – сказала я. – Это моя работа, которую я обязана сделать хорошо.» – «А вот когда я на уроке математики подняла руку, хотела отвечать, Наталья Антоновна сказала, что она не обязана возиться с тупицами.» В другой момент подобным сообщением я была бы выбита из колеи. Но не теперь! Я тут же приняла решение, что приду на урок математики, предупредив Орехову, что хочу послушать, как будет отвечать Лариса. Так счастлива я не была никогда. Кажется, только теперь я узнала, что такое сознание отлично выполненной работы. И что такое настоящее, полноценное счастье. Раньше я знала об этом только из книг, фильмов и Васиных рассказов.

19 декабря 1984 года. Сегодня я осуществила позавчерашний план: пришла на урок математики к Наталье Антоновне. Ларису она вызвала первой, явно давая понять, что делает это по моей просьбе. Лариса бойко отвечала на вопросы Натальи Антоновны и только в конце перепутала формулы. Наталья Антоновна растерялась и не сразу это заметила. Я же заметила сразу, (как-никак пока занималась с Ларисой, все школьные курсы прошла), но, пока я решала, что в этой ситуации делать, заметила и она. Несмотря на то, что получила Лариса четвёрку, это был мой триумф. Казалось бы, ещё вчера Орехова на Ларису и смотреть не желала, а теперь вот и она заинтересовалась. Пока она объясняла новый материал, я с интересом её слушала, обо всём позабыв. Вот ведь умеет увлечь своим предметом! А объясняет как! Просто, доступно, и запоминается хорошо. Не случайно у неё почти не бывает прогульщиков. Во время перемены Наталья Антоновна подола ко мне и сказала: – «Да, я была не права насчёт Ларисы. Но что делать? Двоечников вытягивать я всё равно не смогу.» – «Значит, придётся нам друг у друга учиться, – ответила я. – Мне у вас – объяснению материала, а вам у меня – вытягиванию двоечников.» Позавчерашнее чувство ещё у меня не исчезло, а сегодня к нему прибавилось что-то другое – более сильное, но и более спокойное.

30 марта 85 года. Сегодня проходил суд над Брызговым. Полгода назад Вася задержал его с краденым и его вызвали в суд как свидетеля. Вот что он мне рассказал. По мере разбирательства дела Брызгова следствие вышло на подпольную организацию, перепродающую краденое. Задержать удалось семерых из них, причём ни один не является бандитским иерархом. Иерархи скрылись, и, похоже, что искали их спустя рукава. Вполне возможно, что за ними кто-то стоит, иначе не было бы такого смешного приговора: только два из них получили по два–три года лишения свободы, остальные отделались кто общественными работами, кто штрафом. Два года определили и Брызгову.

28 апреля 1985 года. Сегодня мы с Васей поехали на дачу. Встретившись с соседкой, Глафирой Брызговой, я поздоровалась с ней. В ответ я услышала грязную ругань, смысл которой заключался в том, что мой муж донёс на её мужа и способствовал тому, что его посадили. Она говорила, что Вася – электрик, а Олег грузчик, что я – учительница, да ещё, по её словам, «за дополнительную плату за тупицу взялась», а она – уборщица, и поэтому мы не можем понять, как они нуждаются. Вася, слышавший всё это, подошёл и сказал: «Во-первых, она с этой девочкой бесплатно занимается, а во-вторых, Олегу кто помешал стать электриком?» – «А в-третьих, у вас раны от его побоев ещё не зажили?» – спросила незаметно подошедшая Зинаида Истомина. Этого оказалось достаточно, чтобы Брызгова переключила всё внимание на неё. Цепляясь за каждую мелочь, она вспоминала все неприятности, причинённые ей Зинаидой, её мужем и детьми. Не знаю, чем бы это кончилось, если бы мы не отошли. Весь день из-за этого я была выбита из колеи. А тут ещё и Васино замечание: «Вот теперь я ещё меньше понимаю позицию Валнухина. И твою, кстати. Надеюсь, эта сцена хоть тебя образумила?» Глафира отбила у меня настроение, а с ним и желание спорить. Я всегда придерживалась правила: не спорить в плохом настроении. Так я Васе и сказала. Затем спросила, есть ли у Валнухина единомышленники в этом вопросе. «Нет, хотя он говорит, что Грыжиков с ним согласен. Но ты же понимаешь, Грыжикова ничьим единомышленником назвать нельзя. Меняет свои позиции, как перчатки.» …Валнухины приходили к нам с тех пор, как мы подружились семьями. Об Андрее Вася и раньше рассказывал только в восторженных красках. С женой его, Людмилой Матвеевной, я познакомилась, когда лежала в роддоме. Единственное, в чём Вася не согласен с Валнухиным – это порядок начисления зарплаты. Хотя разногласия на эту тему начались у них, судя по всему, давно, узнала я о них только вчера. Валнухины пришли к нам всей семьёй. Андрей с возмущением говорил, что разрыв в зарплате рабочих по квалификациям вырос. Вася возразил, что ничего в этом плохого нет.  «Во-первых, ничто не мешает рабочим повышать свою квалификацию, а во-вторых, иначе какой смысл им делать это?» – «Да уж нечего сказать, так бы ты и был первым ударником, если бы во время работы только будущие деньги подсчитывал! Да и остальные тоже – хороши были бы, если бы каждый свой шаг мерили деньгами!» – «Да и пошире надо смотреть,» – хотела я поддержать Валнухина. Вспомнила про рабочую аристократию, хотела сказать, что имущественное расслоение должно ограничиваться, иначе может плохо кончиться для государства. Но, пока думала, как это сказать, Вася ответил: – «Надо, конечно! Квалифицированный труд выше ценится государством. Это, по-моему, любому понятно.» Тут я высказала свои соображения. Валнухин спокойно ответил: – «Знаете, отличником я в школе не был. Но историю любил, хотя плохо запоминал даты. И вас я понял! Делает наша Советская власть рабочую аристократию себе на голову.» Людмила Матвеевна поддержала мужа. Вспомнила про партмаксимум, говорила, что надо ввести такой же и теперь: «Ведь, говоря о регулировании имущественного расслоения, нельзя зацикливаться на «рабочей аристократии». А сколько получает… ну ваш директор хотя бы? А секретарь райкома? Горкома? Обкома? Я уже не говорю о чиновниках союзного значения!» Не знаю, чем бы закончился наш спор, если бы Вася не вспомнил, что по телевизору начнётся производственная передача. Валнухины вышли в прихожую, и Андрей сказал, что теперь Васю от телевизора не оттянешь. И вот теперь, после встречи с Глафирой, моя позиция укрепилась ещё больше, но не за счёт новых аргументов, а за счёт большей уверенности в аргументах уже сказанных. К ним я ничего добавить не могла.

11 ноября 1985 года. Тасе недавно исполнилось 8 лет. Иногда она такие вопросы задаёт, что остаётся только поражаться тому, какие явления она замечает. Сегодня она огорошила меня следующим вопросом: «Мама, – спросила она, – почему наш сосед по дому, Аркадий Гаврилович, в четырёхкомнатной квартире живёт? У них же с тётей Дашей один сын. А вот у Ули Томилиной, моей одноклассницы, семья большая – девять человек, а живут в трёхкомнатной. Почему?» Я растерялась и сначала ничего не могла ответить. В самом деле, сказать, что Резницкий – профессор, и его труд ценится выше, чем труд токаря и швеи? Но кому нужны профессора, пришедшие в науку ради бытовых удобств? Сказать, что профессор и работает дома, ему площадь для работы нужна? Но, с одной стороны, я сама слышала, как он говорил, что с его специальностью дома работать невозможно, а с другой – дети тоже дома учатся… Но, подумала я, как же мы притерпелись к этой несправедливости, если я даже не могла это заметить! А вот ребёнок заметил, для него это ненормально. И заставил заметить эту ненормальность меня. Но всё же, как ей ответить? Я прибегла к приёму, который всегда меня выручал: спросила, что она сама об этом думает. Тася ответила:  «Потому что Аркадий Гаврилович может достать себе большую квартиру, а Томилины не могут. Вот только почему?» – Верно, Тася, – ответила я. – «У него есть знакомые в горкоме, обкоме, в облсовете. Знаком он и с теми, кто распоряжается квартирами. Многим он помог устроить детей в институт. Это, конечно, нехорошо, нечестно. Да и вообще, Резницкие – очень нехорошие люди.» Как я надеюсь, что Тася меня поняла!

3

Кончив читать, Тася стала вспоминать, кем стали люди, упомянутые в записях матери. Многих из них она знала, если не лично, то по рассказам матери.

Наталья Антоновна, насколько она знала, долго не хотела признавать правоту коммунистов, но, признав (не без влияния Ксении Алексеевны), стала коммунистической активисткой. Сейчас она – первая помощница Ксении Алексеевны в комитете по борьбе с соросовскими учебниками.

Усильева и Валнухина Тася знала лично, работала с ними на одном заводе. И тот, и другой – коммунисты, но Усильев – в КПРФ, а Валнухин – в ВКПБ. Валнухин остался верен себе: во время забастовки согласился войти в стачком лишь при условии, что требования о повышении зарплаты будут пересмотрены в пользу низкооплачиваемых.

Герасима Резкина Тася тоже знала. Работал он там же, где она с отцом. С 91-го года он стал ревностным сторонником приватизации, организовал группу рабочих в её поддержку. Первоначально вошли туда и Усильев с Грыжиковым, но оба потом из группы вышли. На всех выборах он агитировал за провластные партии. Во время забастовки возглавил штрейкбрехеров. Понять его было трудно. Одни говорили, что он держит нос по ветру, другие – что это соответствует его убеждениям, третьи же повторяли, вслед за Валнухиным: «На службе заяц – волк он дома». Многие догадывались о его семейной жизни, хотя наверняка сказать никто не мог.

Многое могла Тася сказать и о семье Брызговых. Глава её как был алкоголиком, так им и остался. Во время забастовки, естественно, стал штрейкбрехером, но наделал по привычке много брака. Его сын, Жора – коммерсант средней руки.

Знала она и семью Томилиных, они дружили с её семьёй. Все – коммунисты. Валентина и Люся работали там же, где она: первая – технологом, а вторая – упаковщицей. Валентин же, насколько она знала – на угасающей бумажной фабрике и является тамошним коммунистическим активистом. Ульяна, с которой у Таси сложились самые близкие отношения, выйдя замуж, стала надомницей. Саня учится на психологическом факультете вместе с Полей, дружит с ней, кажется, пытается ухаживать. Самая младшая, Лета – ещё школьница, но уже с устоявшимися взглядами. Мать семейства, Клавдия Илларионовна, была ещё в начале 90-х сокращена с обанкротившейся фабрики, теперь шьёт на заказ. Отец, Алексей Николаевич, после сокращения с завода стал работать в мастерской по починке мебели, которую открыл его сосед.

А вот о Милице Владимировне Соловьёвой Тася прочитала впервые. Никогда она ни от кого не слышала этого имени. Надо будет спросить о ней мать.

С этой мыслью Тася, дочитав записи, встала и вышла из комнаты. Отец уже пришёл и теперь сидел с книгой в руках. Поли ещё не было. Тася подошла к матери, отдала ей тетрадь и спросила про Милицу Владимировну. Та, от волнения покрывшись ровным румянцем, быстро посмотрела дочери в глаза.

– С Милицей Владимировной я дружила всё время от знакомства с ней до её исчезновения. Многие с ней чувствовали себя удобно, уютно, в общем, хорошо. После общения с ней легче было думать, легче находилось нужное решение. Я тоже не была исключением.

Ксения Алексеевна побледнела, потом покраснела ещё гуще. Тася заметила, что на её глаза навернулись слёзы. Ксения Алексеевна отвернулась, и Тася увидела, как она подносит к лицу платочек. Справившись с собой, она вновь повернулась к Тасе.

– Я становлюсь сентиментальной. Это, наверное, возрастное. И знаю ведь, говорил мне её брат: она просила не плакать о ней, потому что знала, на что идёт. В сентябре 93-его года Милица Владимировна поехала в Москву навестить брата и сестру. 3-его октября она пошла на защиту «Белого дома». И пропала там. Никому не удалось навести о ней справки.

– А её семья? – спросила Тася.

– Её семья уехала из нашего города через месяц после её гибели.

Пришла Поля. Узнав её по характерному звонку, Тася открыла ей дверь. Поля увела Ксению Алексеевну в балконную комнату. Тася села около книжного шкафа, так и оставшегося открытым.

«Да» и «Нет» не говорите

Мартовская оттепель прошла совсем недавно, и сугробы в палисадниках покрылись коркой льда. Ненадолго – на два–три дня, и детвора, словно навёрстывая упущенное, каталась с этих естественных снежных горок.

Поля Летаева шла к своему сокурснику, другу и товарищу, Сане Томилину. Вот уже сколько лет они дружат семьями. Её, Поли, ещё не было, когда Ксения Алексеевна стала учить Валентина, Саниного брата. С тех пор и началась дружба семей. Когда Уля Томилина и Тася Летаева пошли в школу, их сделали одноклассницами.

Поля знала, что Саня относится к ней не просто как к подруге, но не придавала этому значения. Ещё в школе, видя, как влюблялись её одноклассницы, и, чувствуя отсутствие интереса к противоположному полу, она решила, что сама влюбиться неспособна.

Подойдя к Саниному подъезду, Поля увидела, как незнакомая девочка, 12–13 лет, подбежала к одиноко стоящей ровеснице и скороговоркой сказала:

– Чёрный с белым не берите, «да» и «нет» не говорите, вы поедете на бал?

– Поеду, – ответила та после некоторого замешательства. – Может быть, Дениса там встречу…

Дальнейший их диалог Поля не слышала, он только отметила про себя: «Как же всё–таки живучи игры! Ещё моя бабушка называла эту игру «давней», а в неё до сих пор играют».

Саня открыл Поле дверь. Войдя в комнату, Поля увидела, что половик, прежде серо-голубой, покрыт пятнами различных оттенков, а над кроватью появилась полочка с книгами.

– Не обращай внимания на пол, – сказал Саня. – Это Лета на прошлой неделе опыты ставила. Нашла тоже лабораторию! Взрыв устроила, грудь и живот обожгла, от платья только задняя часть осталась. Хорошо ещё, что окна открыть догадалась, а то бы стёкла выбило…

– А где она сейчас? – с тревогой спросила Поля. – Здорова?

– Соседка услышала взрыв, прибежала, увидела такое дело, и дала нам какие-то мази. Отходили её за четыре дня. Так она опять взялась за эти опыты. Взрывов, правда, больше не было. Сейчас она в компьютерном клубе.

Поля удивилась, услышав, что Лета пошла в компьютерный клуб. Насколько она знала, та презирала все игры, с первого класса ни с кем не играла. Но Саня продолжал:

– Вообразила себя великой изобретательницей, и теперь всё свободное время программированию по книгам учится. Вон сколько из библиотеки принесла! – он кивнул на полку. – Думает, там ей компьютер предоставят, и она программу составит, и ей на дисплей готовая формула высветится. Ну можно ли представить себе глупость больше?

Полю покоробила пренебрежительность, с которой Саня говорит о Лете. Она знала, что Лета мечтает изобрести автомобиль на силикатно-водородном топливе. По представлениям Леты, в капитализм её изобретение не впишется, и тогда всем станет ясно, что этот строй себя изжил. Старый строй начинает изживать себя тогда, когда он начинает тормозить развитие техники – это Лета усвоила хорошо.

Поля любит романтиков. Лету она безошибочно причислила к ним, когда той было четырнадцать лет. Саню же она никак не могла разгадать – романтик он или нет? Поэтому ей стало неприятно, что Саня так рассказывал об увлечении сестрёнки. Поля восприняла его тон, как пренебрежение к романтической системе ценностей. А это она воспринимала, как личное оскорбление.

Но Поля ещё не понимала, говорил Саня так из неприязни к жизненной позиции сестры или он просто раздосадован её неудачами. «Вот Лета вернётся, спрошу об этих опытах у неё, – подумала Поля, – и прослежу за Саней» Вслух же она сказала:

– Вот тебе, Саня, задача по психологии. Едут две женщины в автобусе. У одной раскрывается сумка, и обнаруживается, что там банка с речной водой, в которой плавают улитки. Вторая отпрянула от неё и после того, как она закрыла сумку, выразила недоумение, что ей, женщине, могут нравиться улитки. Но первая объяснила, что её сын увлекается моллюсками, и она ловит их для него, преодолевая свой страх. Тогда вторая сказала: «Я не понимаю, как можно идти на поводу у детей. Мой тоже чем–то увлекается, но я раз навсегда ему сказала, чтобы он не таскал домой свои железки». Как ты, Саня, полагаешь, кто из них прав? – Поля посмотрела Сане прямо в зрачки, и Саня, с трудом переносивший прямой взгляд, отвёл глаза.

– А когда это было? – спросил он.

– А какое значение имеет время? – удивилась Поля.

Тут в квартиру постучали. Саня открыл дверь, и в прихожую зашла Лета. Поля слышала, как Саня недовольно спросил: «Ну, ты, что нюни распустила?», слышала, как Лета сквозь всхлипы и рыдания пытается что–то шептать, и, наконец, до Полиного слуха донёсся грубый, но спокойный тон Сани. «А что, раньше ты не знала, что ты дура?» – спросил он. Лета, как была, в расстёгнутом пальто, шапке и сапогах метнулась мимо Поли через сквозную комнату и закрылась в угловой. Поля повернулась к Сане.

– Вот такого, Саня, я от тебя не ожидала, – сказала она сухо. Ни единой чертой не отразилось на её лице то тяжёлое и гневное презрение, которое она чувствовала к Сане.

– А что мне, по-твоему, миндальничать с ней? – огрызнулся Саня. – Родители, Валентин, Валентина, Уля, Люся – все от меня требуют: «Пойми её, не все такие, как ты». Вот и ты теперь присоединилась. А она дура – дура и есть. Не была бы дурой – не тратила бы время на эти опыты, никому не нужные, а занялась бы чем-нибудь полезным. А мне ей слова поперёк сказать нельзя – домочадцы загрызут, заклюют, по частям распилят… Так вот об этой твоей психологической задаче – думаешь, я не понял? Камешек этот в мой огород. Ну так вот, если это было в прежние годы, права первая женщина. Может быть, её сын сделает карьеру на изучении этих улиток. А если в наше время, то больше права вторая, потому что в наше время на научных изысканиях карьеры не сделаешь. Я всё ей – он показал в сторону комнаты, где скрылась Лета – никак этого не могу внушить.

Поля слушала излияния Сани. Глубоко оскорблённая ими, она сохраняла непроницаемое выражение напряжённого и от этого казавшегося литым лица. Да что я её выслушиваю, эту пошлятину, подумала Поля, когда Саня вновь заговорил о Лете. – Там же Лете, наверное, моя помощь нужна».

Поля вскочила со стула и, ни слова не говоря, направилась к Лете.

– Поля, ты куда? – удивлённо спросил Саня.

– Успокою Лету, – тоном, не допускающим возражений, ответила Поля.

– А я выйду, покурю, – устало сказал Саня.

Поля знала, что Сане категорически запрещено курить: недавно у него было воспаление лёгких. Но она не обратила на это внимания и вбежала в соседнюю комнату.

Лета одетая лежала на убранной кровати, под которой валялись пустые облатки от таблеток, пузырьки из–под микстур, коробочки из–под порошков… Поля всё поняла, бросилась к Лете, склонилась над ней. Та приоткрыла сухие глаза. Было видно, что сделала она это с трудом. Поля поняла, насколько ослабла Лета, и ей стало так жалко эту девушку, она почувствовала к ней такую нежность, что силы у неё сразу прибавилось. Она сбегала в ванную, освободила тазик от замоченного белья, принесла его. Бросилась на кухню, схватила чайник с водой и кружку. Проходя мимо телефона, она взяла трубку, но услышав: «Ваша линия отключена за неуплату», побежала обратно, глянула в окно, и, увидев Саню, крикнула, чтобы он бежал вызывать «Скорую», но проследить за Саней она не догадалась, да и некогда было. Она сосредоточилась на одном: надо спасти Лету! Сердце билось, как молоток, лихорадочно выстукивая: «Спас-ти Ле-ту, спас-ти Ле-ту!»

Лета лежала всё в той же позе. Поля подняла её, заставила вырвать. Та пыталась сопротивляться, но Поля тут же подавила слабые попытки. Затем Поля сделала Лете промывание желудка, быстрыми и ловкими движениями раздела её, уложила в постель. Когда Поля вернулась из ванной, где вымыла тазик, она увидела, что Лета уже сидит на кровати.

– Лежи! – ласково и вместе с тем властно сказала Поля. Лета подчинилась и печально спросила:

– Зачем ты это сделала?

– Нет, Лета, скажи сначала, зачем ты это сделала? – всё так же ласково и нежно спросила Поля. Она присела на край кровати, ободряюще улыбаясь Лете.

– Я пришла в компьютерный клуб, – неохотно начала рассказывать Лета, – вижу, там тестируются у одного из компьютеров. Ну и я решила протестироваться. Оказалось, интеллект у меня ниже среднего! – она в голос расплакалась и через силу завершила: – Значит, не изобрету я никогда ничего! Значит, прощай, мечта! А как жить без мечты?

Тут пришёл Саня. Поля враждебно посмотрела на него и спросила, вызвал ли он «Скорую».

– А ты что, сама валерьянку накапать не можешь? – равнодушно спросил Саня

– Саня, не теряй ни минуты. Это серьёзно. Дорога каждая минута. Беги! – отчеканила она энергично и властно. Саня вышел, и Поля вернулась к Лете.

Обдумать заранее, что она скажет Лете, Поля не успела, потому что голова у неё была занята тем, как сказать обо всём этом родителям Томилиных. Да и не было ей нужды в обдумывании.

– А как ты полагаешь, надо верить в эти тесты? – сказала Поля. – Я вообще не понимаю, как можно этому верить. Это я как будущий психолог говорю! Ты знаешь ли, что до сих пор никто не знает, что такое ум? И, думаю, это никогда не будет известно – ведь у каждого человека интеллект строго индивидуален, и оттенки его безграничны. Нельзя же все индивидуальности, извиняюсь за выражение, стричь под одну гребёнку. – Тут Поля вспомнила, что Лете, в отличие от неё, доводов логики недостаточно, ей факты нужны. – Вот, Лета, говорит тебе о чём-нибудь имя и фамилия Мерилин Мах? – Лета отрицательно покачала головой. – Так вот, её имя никому не было бы известно, если бы она в 1987 году не протестировалась и не установила мировой рекорд – 233 балла. А Эйнштейн в своё время по этому же тесту набрал всего 173 балла. И когда ты изобретёшь тот самый двигатель – пусть твоя неудача в тестировании послужит ещё одним примером того, о чём я говорила – энергично завершила Поля.

– Я всё поняла, Поля! – Лета, наконец, посмотрела ей в глаза. Взгляд Леты был настолько исполнен благодарности, что Поля не выдержала и отвела глаза. – Поля, – задыхаясь, проговорила Лета, – спасибо тебе за всё!

Поля не любит слушать благодарности. Как всегда в таких случаях, она переменила тему:

– Вот характер человека по тестам определить можно. И то не по всем, а по таким, как… – Поля задумалась, подыскивая подходящее сравнение. Вспомнив девочек, увиденных ею по пути, она нашла его. – Ты знаешь эту игру – «да» и «нет» не говорите?

Реакцию Леты на упоминание об играх Поля заранее знала – или «не знаю», или «знаю, но не играла». Не ошиблась она и на этот раз – Лета ответила отрицательно. Поля объяснила ей правила игры и продолжила:

– Так вот, если тест составлен по такому принципу, то внимательный, вдумчивый психолог может определить по нему характер человека.

Тут приехала «Скорая». Врач прошла к Лете. Поля сказала ей, что Лета хотела отравиться, показала упаковки от лекарств.

«Скорая» увезла Лету. Саня подошёл к Поле.

– Так, значит, Лета отравиться хотела, – сказал он подавленно.

– Хотела, да. Но я её от этого желания избавила. Надеюсь, навсегда. И ты имей в виду. Что я не только её спасла – от попытки самоубийства, но и тебя – от уголовного преследования.

С наслаждением любовалась Поля страхом, проступившим на лице Сани. Ей было всё равно, раскаивается он или нет. Он может раскаиваться в бестактности по отношению к Лете, но не в своём отношении к её ценностной ориентации.

– Только не говори моим домочадцам, что и я в этом виноват, – глухо взмолился Саня. – Они, если узнают, такую жизнь мне устроят, что тюрьма раем покажется.

Поле нисколько не было жаль Саню. Заслужил! Но она представила, что он может сорвать зло на Лете, как только представится возможность. И она ответила:

– Говорить об этом или нет – дело Леты. Но имей в виду: если с ней в следующий раз что-нибудь случится – виноват в этом будешь ты! И учти – я тебя выгораживать не стану!

Поля ушла. Зайдя в магазин, она спросила телефон. Заплатив, она лихорадочными движениями стала набирать номер телефона БСМП.

– Я насчёт Елизаветы Томилиной. Ей сделаны анализы?

– Одну минутку подождите, сейчас посмотрю, – затараторила дежурная.

Поля закрыла глаза, чтобы легче было ждать. Она старалась не думать о Лете, но в памяти помимо её воли была она – ослабевшая, беспомощная от нежелания жить. Неприязнь к Сане ещё больше обострилась.

Конечно, она не порвёт отношения с Саней. Они давно дружат семьями, и, если она перестанет с ним знаться – это будет значить, по её понятиям, что она предала семейную дружбу. Да и по партии они товарищи, не в её интересах, чтобы они вот так порвали друг с другом. Но симпатиям её к нему конец.

– Алло, – донёсся до Поли голос дежурной. – Анализы сделаны. В кровь всосалась только малая часть аспирина и хлористого кальция. Её сейчас привезут домой.

– Спасибо, – сказала Поля и повесила трубку.

Огородное происшествие

1

Одиночества Юля Стремнинина боялась больше всего. Этим летом ей пришлось остаться на даче одной. Предполагалось, что она останется всего на сутки, завтрашним утром из командировки должен приехать Станислав, да и у отца на следующей неделе должен начаться отпуск. У матери отпуск начался раньше, но заболел Толя, и она вынуждена вернуться в город. Юля же должна оставаться на даче. Проводив мать на остановку, Юля вернулась. Ещё с утра она решила, что будет целый день на улице. Работать будет ближе к соседям. Соседи, правда, ей глубоко антипатичны, но что делать – на безрыбье и рак рыба, раз Ларионовы не приехали. На обед же она пригласит кого-нибудь из соседей – ну, хотя бы Люсю Томилину. Можно будет и Эльвиру Тимофеевну пригласить, но у той только и разговоров будет, что про Марину. А это Юле слышать тяжело – как-никак, Марина была её подругой.

А может быть, Марину и пригласить? Вот у кого должен быть праздник, когда удаётся отлучиться от дома.… От деспота-мужа, вечно пьяного свёкра и вечно недовольной свекрови. Но нет, возможность такая у неё есть, и не на час-другой, а навсегда. Говорила же Эльвира Тимофеевна, что она свою Марину примет в любой момент и в любом виде. Да и Максим то же самое говорит. Мысли Юли переключились на Марину. Как она глупа! Вышла замуж за Жорку, когда он стал преуспевающим коммерсантом. А о том, как он с ней обращаться будет, она не подумала.

Так думая, Юля передвигалась от грядки к грядке, орудуя тяпкой. Конечно, о поливе нечего и думать – недавно у них украли шланги. Ну да ладно: хоть ветер южный, жгучий, но пасмурно. Юля выпрямилась и осмотрелась. Леса на северо-западе были отчётливо видны. Это был настоящий природный лес. Стремнинины часто ходили туда всей семьёй. Проходя мимо колонки, Юля увидела, что в бачке с водой тонет оса. Она выловила осу и стала за ней наблюдать. Раньше осы, которых она спасала, сначала вытирали лапками усики, протирали глаза, и только затем чистили брюшко, грудь, приводили в порядок крылья. Теперь же все осы начинали с брюшка. Не была исключением и эта. Переползая с пальца на палец, она последовательно протирала брюшко, крылышки, усики, грудь… Юля вспомнила, какую истерику закатил Жорка, когда оса села ему на рукав.

Оса улетела. Юля приподняла рукав и посмотрела на часы. Уж почти час! Пора уже идти договариваться с Томилиными. Вдруг Юля услышала нечленораздельный детский крик. Почувствовав, что кто-то зовёт на помощь, она бросилась туда, забыв про всё на свете. На дороге перед домиком Брызговых стояли его хозяева – всей семьёй, а также Андрей Денисович и Эльвира Тимофеевна Истомины. Они били корчившуюся на земле девочку. На вид ей было лет восемь, худая, запущенного вида, в рваном платье. Около неё валялся надкусанный огурец.

— Стойте! – на бегу закричала Юля. – За что вы её?

– Да она у нас огурец стащила, – спившимся голосом ответил Олег Захарович. Грязно выругавшись, он замахнулся было на затихшую девочку, но Юля остановила его.

– И что, за это надо так бить? – зловеще произнесла она. – Тогда вас в своё время…

– Надо, – перебил её Андрей Денисович. – Ворья ведь развелось, не знаю сколько. У нас полгрядки помидор недавно сняли, два кабачка… Жить приходится в напряжении, дрожать за дачу. Просыпаюсь с одной мыслью – не растащили ли огород?

– Подождите! – воскликнула Юля. – Может быть, она от голода ворует? Посмотрите, какая худенькая!

– А это уж не мои проблемы, – злобно прошипела Эльвира Тимофеевна. – Пусть её родители содержат. А то бездельничают, – она грязно выругалась, – а порядочные люди должны страдать! – она замахнулась было ногой на девочку, но покосилась на тяпку, которую держала в руках Юля и нерешительно опустила ногу.

– Да, – поддержала её Глафира Петровна. – Они бездельничают, – она грубо выразилась, – водки, а мы должны их детей содержать?

Юля сначала растерялась. Давно она не видела столько злобы сразу. Справившись с собой и придав себе решительный вид, она сказала:

– У вас никто и не требует, чтобы вы её содержали. Но разве вам надо её бить, чтобы вернуть этот огурец? Вы ведь её и убить можете!

– Убьём – невелика потеря! – ответил Андрей Денисович. – Одной бомжихой станет меньше. Общество от этого не пострадает. Наоборот, воздух чище станет.

– Можно подумать, общество сильно пострадает оттого, что одним огурцом на грядке Брызговых станет меньше – с трудом скрывая возмущение, проговорила Юля.

– Дело не только в огурце, – ответил Жорка. – Эта – он грязно выругался – сегодня у нас огурец стащила, а завтра тебе в карман, – он грубо выразился. – А так, может быть, другие задумаются, прежде чем – он опять грубо выразился.

– Если исходить из этого принципа, то твоего отца в своё время вообще казнить надо было – ответила Юля. Она знала, что в этом вопросе Истомины – её единомышленники, и надеялась, что они её поддержат. Так и случилось.

– Что ты сравниваешь – заводскую кражу и это? – начал было Жорка, но Эльвира Тимофеевна перебила его:

– Что заводская кража, что дачная – всё равно…

Дальнейший их диалог Юля не слышала. Она взяла девочку на руки и пошла к Томилиным. По дороге её нагнал Виктор, старший сын Истоминых. В прошлом месяце Юля дала ему рекомендацию, и теперь он был кандидатом в члены партии.

– Юля, – сказал он, – я всё видел и слышал. – Ну и на чьей ты стороне? – деловито осведомилась Юля.

Она была уверена, что Виктор ответит: «На их стороне», и заранее приготовила ответ: «Такие коммунисты нам не нужны». Но, к её удивлению, Виктор ответил:

– На твоей.

– Тогда почему ты сразу за неё не заступился? – возмущённо проговорила Юля, ускоряя ход.

– Не мог, Юля, я пойти против отца.

Вот и дача Томилиных. Навстречу Юле вышел Валентин.

– Лена? – удивился он, посмотрев на девочку. – Ладно, Юля, я всё понял. Папа! – крикнул он. – Помоги машину завести! – и Валентин отошёл к гаражу.

Из домика выбежала Люся. Подбежав к Юле, она зачастила:

– Что с Леной? Где она попала в переплёт? Юля ей вкратце всё рассказала. Тогда Люся схватила её за локоть и повела в дом, скороговоркой говоря:

– Пойдём, переоденешься, пока они машину заводят. Ты успеешь, она старая, долго заводится. Не явишься же ты в больницу в этом рваньё?

Юле было всё равно, в каком наряде она придёт в больницу. Но из благодарности она подчинилась. Переодевшись в Люсино платье и взяв Лену на руки, Юля вышла. Машина уже завелась, Валентин сел за руль. Юля направилась к машине и увидела, что Виктор уже сидит на заднем сиденье.

– Юля, я поеду с вами, – сказал он. – С Валей я договорился.

– А папа разрешил? – спросила Юля, постаравшись придать тону максимум ехидства.

– Папа знает, что я часто уезжаю в город – сухо ответил Виктор.

По пути в город Юля прощупала Лену. Кости, кажется, все целы. А вот насколько повреждены внутренние органы? Юля вспомнила, как оправдывались Брызговы и Истомины. «Воздух чище станет», «Может быть, другие задумаются, прежде чем воровать», «Они бездельничают, нарожав детей, а порядочные люди должны страдать»… Юля вспомнила, как сказавшая последнюю фразу Эльвира Тимофеевна покосилась на её тяпку и не стала бить Лену. Конечно, вшестером они справились бы с Юлей. Но они тоже отдавали себе отчёт, что она тоже могла ударить их тяпкой. А покалечиться из-за огурца никто не хотел. … А Виктор ныл рядом с ней:

– Ты ведь не будешь ставить вопрос обо мне?

– Буду, – отрезала Юля.

– И меня исключат из кандидатов? Но каким боком это касается моих убеждений? Я не мог пойти против родителей, которые тоже, кстати, симпатизируют вам. Хоть я и понимаю, что они не правы, но им же я жизнью обязан…

Юля могла бы сказать, что сама она из возражений родителям проблемы не делала. Вспомнила довольно острые споры, которые она вела подчас со всей семьёй. Но ей захотелось сказать Виктору, что действительно стояло за его словами.

– Виктор, ты кого хочешь обмануть – меня или себя? Я ведь вижу, что на самом деле ты относишься к родителям, как к непосредственным начальникам, от которых ты зависишь, которым, по твоему мнению, надо подчиняться во всём. Правда, материально ты от них слабо зависишь, потому что работаешь. Но ты боишься быть независимым. Что же касается твоих убеждений, то наше отношение к самосуду ты знаешь. Так вот, люди, неспособные активно отстаивать мнение партии, нам не нужны.

Машина подъехала к поликлинике. Юля, Валентин и Виктор вышли. Валентин взял Лену на руки.

– Юля, – сказал он, – только не говори, за что били Лену. Если мы скажем, что она на огородах промышляла, то лечить её будут спустя рукава, а то и вообще убить постараются. Ты же сама знаешь, что при нынешней зарплате врачей многим из них огород помогает свести концы с концами. Скажем, будто она попрошайничала, и хулиганы напали на неё, чтобы отобрать деньги.

– А ты её откуда знаешь? – спросила Юля, чтобы поддержать разговор. Молчание показалось бы ей тяжёлым.

– Она и у нас промышляла. Я её поймал, расспросил о её жизни. Родители у неё безработные, хоть и непьющие, а нуждаются сильно.

Лене был поставлен диагноз: сотрясение мозга. Кроме того, оказалось, что ей отбили печень, лёгкие, почки… Срочно требовалось несколько операций.

2

Юля дала Лене кровь. Стараясь сохранить бодрое выражение лица, она вышла. Юля приготовила себя к самому худшему. Валентин уверял её, что операция пройдёт удачно, что Лена была здорова до случившегося с ней. Но Юля понимала, что оптимизм полезен только в таких делах, успех которых хоть в какой-то мере зависит от неё. Там же, где от неё ничего не зависело, она предпочитала готовиться к худшему, поскольку разочарование переносила тяжело. Юля постоянно поглядывала на часы. Валентин спросил её, сколько времени.

– Уже почти час, – ответила Юля.

Заметив недоумение в глазах Валентина, она пояснила:

– Операция идёт уже час. А времени – шесть пятнадцать.

– Так может, мы пойдём в столовую, поедим? Ты же не обедала, а тут ещё кровь дала…

– Я не хочу есть. Иди сам, если хочешь.

– Юля, не упрямься. Мы люди свободные, да и столовая – не ресторан. Ни ты, ни я репутацией не рискуем.

– Вот уж об этом я меньше всего думаю! Просто я знаю, что мне нельзя есть во время нервного напряжения, иначе меня сразу вырвет. Иди, если хочешь.

– Мне что? Я донором стать не смог.

Юля уже решила, что суда она добьётся в любом случае – выживет Лена или нет. Преступление ведь в любом случае совершено. И она добьётся, чтобы туда был приглашён и Виктор. От его поведения на суде будет зависеть, исключат ли его из кандидатов в члены партии или нет. Раньше Юля недоумевала, почему коммунисты против идеи суда присяжных. Ей казалось, что это хоть немного уберёт коррупцию в судах. Теперь же ей стало всё понятно. Она представила дело Брызговых-Истоминых на рассмотрении суда присяжных. Таких же обывателей, как Истомины, как Логиновы, как Петровы, как Семёновы… Какой приговор вынесут такие присяжные – сомневаться не приходится. Или оправдательный, или совсем незначительный. Ведь обыватель встаёт на сторону тех, на месте кого ему легче себя представить. Так и здесь: на месте Брызговых и Истоминых какому-нибудь Логинову представить себя легче, чем на месте Лены и её родителей. Кражи, даже мелкие, неприятны всем; безработицы же этот сорт людей хоть и боится, но не в состоянии представить себя на месте человека, лишённого средств к существованию. Юле вспомнился спор с Варварой Юрьевной, которая утверждала, будто безработица – для тех, кто не хочет работать. А сколько работающих думают так же, как она? А вот другая сторона суда присяжных. Юля представила, что на такой суд вынесено дело о взяточничестве государственного чиновника. Конечно, обыватель завидует ему. Но, кроме зависти, есть ещё и чувство солидарности. Выражается оно в том, что обыватель представляет себя на месте взяточника, и думает: я бы тоже не отказался. Кроме того, в таких делах обывателю часто непонятно, кто потерпевший. Представить же, что потерпевшим является общество, государство он не в состоянии, потому что себя он чувствует не частью общества, а отдельной особью.

Медсестра вышла из операционной.

– Мы сделали всё, что смогли, – сказала она. – Но у больной было сильное внутреннее кровотечение, и… В общем, мы ничего не смогли сделать.

Юля упала в обморок.

3

Следствие шло четыре месяца. Допрашивали Юлю, Томилиных, Истоминых, Брызговых, родителей Лены. Делались очные ставки. Брызговы и Истомины не отрицали своих действий, но не признавали себя виновными. Виктор при всякой встрече и даже на очной ставке заискивал перед Юлей, терпеливо сносил её насмешки, но Юля поняла, что он будет на стороне защиты.

Суд был назначен на 28 октября. Узнав, что адвокатом будет широко известная и очень дорогая Фрея Степановна Резалова, Юля насторожилась. «Конечно, – подумала она, – денег у Брызговых много, но Резалову им купить – не раз плюнуть. Что-то тут не то». Судьёй назначили известного взяточника Бориса Резницкого. На суде в качестве свидетельницы Юлю вызвали первой. Вопросы ей задавали главным образом о характере Брызговых и Истоминых, о том, знали ли они Лену до этого, были ли у них кражи. Юля старалась отвечать максимально подробно. Да, кражи у них были. Участвовала ли в них Лена – она не знает, может быть, и участвовала, но какое это имеет значение? Характеристики Брызовых и Истоминых она старалась давать как можно более развёрнутые, для первых не жалела чёрных красок, для вторых – серых. Потом её попросили описать преступление. Она выполнила просьбу, цитируя все фразы Брызговых и Истоминых. Закончила она словами:

– Особое внимание хочу привлечь к словам Истомина: «Убьём – не велика потеря! Общество от этого не пострадает. Наоборот, воздух чище станет.» Это ведь говорит о том, что никакого там аффекта не было, убивали сознательно.

Адвокат прервала Юлю. Та отправилась в зрительный зал. Сегодня он был битком набит. Юля села между своей матерью, Светланой Александровной, и Василием Арсеньевичем Летаевым. Следующим на допрос вызвали Виктора. Этот изо всех сил старался обелить родителей, доказывал, что они действовали в состоянии аффекта. «Всё, Виктор, – подумала Юля, – судьба твоей партийности решена». Когда Виктор ушёл, Василий Арсеньевич обратился к Юле:

– На этот раз, Юля, мы выиграем. Меньше семи лет никому из них не дадут.

– Почему вы так уверены в этом? – осторожно спросила Юля.

– По почину Истомина дачники собрали деньги на подкуп судьи. Я отказался, естественно, и сказал об этом Левшину. Ты его знаешь, это главный редактор «Пролетарской газеты». Он сидит где-то здесь. Так вот, он обещал написать об этом заметку и предупредил судью, что напишет. Теперь главная задача Резницкого – сохранить репутацию.

– Так вот откуда у них деньги на Резалову! – Юля прищурила глаза.

– Да Резалова ничем и не рискует, – ответила Светлана Александровна. – Это её работа – защищать за деньги.

Как подтверждая слова Светланы Александровны, под конец своей яркой, в меру эмоциональной речи, Резалова сказала о том, что деньги на защиту собрали дачники.

– Это говорит о том, – заключила она, – что люди поддерживают моих подзащитных! Я надеюсь, суд не пойдёт против народного мнения!

Юля оглядела зал. В зале сидели, в общем-то, нормальные люди, многие из которых работали там же, где она, участвовали в забастовке, как она, со многими из них у неё были приятельские, если не дружеские отношения. Мало того, многие симпатизировали её партии, на всех выборах голосовали за коммунистов. Как же могло случиться, чтобы эти люди поддержали такой дикий самосуд? После последнего слова подсудимых суд удалился на совещание. Юля задумчиво проговорила:

– Интересно, почему в нашем обществе так распространены оправдания самосуда?

– Это я тебе скажу, почему, – Светлана Александровна расправила платье на коленях. – Есть два вида активной реакции на преступления: заявления в правоохранительные органы и самосуд. Выбор того или другого зависит от доверия государству. Доверяет народ государству – преступников выдают правоохранительным органам, а самосуд осуждают. Не доверяет – слово «доносчик» становится ругательным, а самосуд одобряют. В наше время люди государству не доверяют, и вполне оправданно. Я этих людей, конечно же, не оправдываю, но понимаю. Государство им не помогает, во всём они вынуждены рассчитывать только на себя. В этом ряду находится и самосуд.

Резницкий зачитал приговор. Истомины получили по 8 лет лишения свободы, Брызговы-старшие – 9 лет, Жорка – 11. Марину, которая тоже должна была получить 8 лет, амнистировали в связи с её беременностью.

Юля вышла из зала суда. Она оглядывалась по сторонам и встречала недобрые, за редким исключением, взгляды. Ну да ладно, теперь она знает первопричину такого к себе отношения. Теперь она понимает дачников, давших деньги на подкуп судьи, хотя и продолжает осуждать. «Да, – подумала Юля, – теперь я понимаю тех перегибщиков начала 30-х годов, что раскулачиванием занимались. Насмотрелись, небось, на таких вот, как Брызговы и Истомины».

Тёмный угол

1

На заводе начался обеденный перерыв. Тася Летаева, как всегда, вышла из цеха последней. Вопреки инструкции по безопасности респиратор она сняла ещё в цеху, и вышла без него. В таком виде и застал её отец.

– Таисия! Ты почему без респиратора? Пыли наглотаться хочешь? – возмущённо воскликнул он.

– Да там сегодня меньше пыли, папа, – виновато ответила Тася. – Вентиляция сегодня работает лучше, чем всегда.

– Сейчас посмотрим, – Василий Арсеньевич заглянул в цех. – Действительно, меньше. Но, Тася, дело не только в этом. Ты же помнишь, что одним из наших требований во время той забастовки было бесплатное снабжение респираторами тех, кто работает в пыльных цехах. И, если ты сняла респиратор в цехе, то пойдут разговоры, что эти респираторы нам не нужны, и меру, которую мы выбили, могут отменить. Ты же знаешь, у нас есть доносчики. Грыжиков на тебя так посмотрел, когда ты вышла… Не нравится мне это.

– Грыжиков на Стремнининых влияние имеет, – подумала вслух Тася. – А Стремнинины – честные люди. Нет, это я просто так отметила, – поспешила сказать она, заметив недоумение во взгляде Василия Арсеньевича. – Интересно, как такой тип, как Грыжиков, может получить влияние на таких людей, как Стремнинины?

– Не знаю я, как это получилось, – ответил Василий Арсеньевич.

Тася пошла в столовую. Василий Арсеньевич задержался с Валнухиным. Тасе было неприятно, что её оплошность заметил отец. Вот если бы кто другой… Но отец знает её и на работе, и дома. Как бы хотела она уйти с этого места, но другое пока найдёшь… Не на хлебокомбинат же идти, в самом деле! Права мама: тяжело это – жить вместе и работать вместе. Не случайно она вспомнила Стремнининых, когда отец заговорил о Грыжикове. Как они выдерживают? Отец и сыновья – всё время друг у друга на глазах, не то, что на одном предприятии – в одном цеху работают.

У входа в столовую Тася увидела Максима Валнухина – своего товарища по цеху. На груди у него плакала Марина Брызгова, его бывшая невеста. Тася знала, что Марина порвала с Максимом, вышла замуж за преуспевающего коммерсанта Жорку. Недавно Жорку посадили за убийство с особой жестокостью, вместе с родителями – своими и её. Вскоре после этого у неё родилась дочка.

Тася подошла к ним, поздоровалась и предложила идти в столовую вместе. Они сели за один стол.

– А недавно я встретила Юлю Стремнинину, – продолжала Марина. – Так она говорит, что я радоваться должна, что Жору посадили. Отдохнёшь, мол, от его побоев… – Она поперхнулась и закашлялась, слёзы потекли сильнее… – А как жить одной? Ребёнку без отца каково будет? – она в голос разрыдалась.

– А может быть, ты перешла бы ко мне, Марина? – спросил Максим.

Он хотел продолжать, но Марина перебила его:

– К тебе? В нищету? Нет, конечно. Сейчас я живу на банковские проценты с Жоркиных денег. Он успел переписать их на меня, чтобы не конфисковали. А по брачному контракту я в случае развода должна отдать ему всё, в том числе причитающееся по наследству. И что же ты хочешь, чтобы я оставила тяжёлую, но обеспеченную жизнь и перешла к тебе? Не выйдет.

Кончился обеденный перерыв. Тася и Максим вернулись в свой цех. Весь день Тася думала о глупости Марины. Это же надо, такого парня, как Максим, променять на какого-то коммерсанта! Хотя Летаевы и Валнухины давно дружат семьями, раньше Тася на Максима особого внимания не обращала. Он казался ей каким-то сереньким на фоне его семьи, и особенно брата, Арсения. Но теперь, после того, что она увидела, характер Максима раскрылся ей по-новому. Так, она знала, что Максим резко отрицательно относится к таким вот, как Жорка, обижен на Марину. И, тем не менее, он не сказал ей ни слова осуждения, упрёка! Нет, не зря к нему так хорошо относятся Тасины родители. К концу смены Тася поняла, что влюбилась в Максима.

2

Вот уже пять лет брат Максима, Арсений влюблён в свою погибшую невесту, Тоню Ластикову. Всё это время Максим, видя переживания брата и мало их понимая, безуспешно старается обратить его внимание на ту или иную девушку. Началось это с сестры Тони, Вали, в то время студентки- первокурсницы геологоразведочного института. Очередной девушкой, которая должна была, по мнению Максима, отвлечь Арсения от тяжёлых мыслей, должна была стать Тася. Теперь Максим после каждой встречи с Тасей, то есть почти каждый день, расписывал её Арсению, акцентируя его внимание на её положительных сторонах. Он представлял её брату чуть ли не идеальной девушкой. Когда они встречались ей вместе, Максим завязывал интересный для обоих разговор и находил предлог для ухода. Продолжать разговор предоставлялось Тасе и Арсению, и чаще всего они его непринуждённо продолжали. Но ни Тася, ни Арсений, вопреки стараниям Максима, не испытывали друг к другу никаких чувств, кроме дружеских и товарищеских.

Тася пришла домой. Отец был уже дома, матери ещё не было. «Интересно, на работе она задержалась или в комитете?» – подумала Тася. Поля сидела за столом и что-то быстро строчила, то и дело поглядывая в разложенные по столу книги. Ремуля бегала по квартире и играла фантиками. Тасе ужасно хотелось рассказать кому-нибудь о своём чувстве. Но она заставила себя подождать, когда придёт с работы мать. Ксения Алексеевна пришла уже к ужину. Ремуля, как всегда с приходом хозяйки, зашла в туалет и прыгнула на унитаз. Получив порцию ласковых слов, кошка медленным шагом направилась на кухню. По пути она постоянно оглядывалась, словно ожидая, что о ней ещё вспомнят.

– Ремуля! – ласково позвала Тася. Кошка опрометью бросилась к ней, стала обтираться об её ноги. Тася села, Ремуля устроилась у неё на коленях. Лаская кошку, Тася внимательно слушала, о чём рассказывает мать.

– Сегодня у нас в комитете было собрание. Вела его Орехова. Учебников, которые мы заказали в типографии, оказалось недостаточно. Никто ведь не мог дать больше пятисот. Я весь город обегала, нашла ксерокс, где можно сделать копию с книги. Сшивать будем мы все. Переплёты сделают наши трудовики.

За ужином Тася сказала родителям и сестре:

– В таких дружных и основанных на равноправии семьях, как наша, такие вещи понимают правильно. По-моему, Поля, это я слышала от тебя. Так вот, мне кажется, я влюбилась!

– И кто же это? – оживлённо, с волнением спросил отец. – Не Валнухин, случайно?

– Ты угадал. Валнухин. Только не старший, а младший.

– Если это кто-то из Валнухиных, то это хорошо, – задумчиво сказала Ксения Алексеевна. – Это очень хорошая семья. Но сам Максим знает, что ты его любишь?

– Узнает, когда перестанет влюблять в меня Арсения.

– Да, а пока ты проверишь своё чувство, – согласилась Поля.

3

Воскресным вечером Тася отправилась в парк. В городе его называли «Кленовым», хотя клёнов в нём было только два – у входа. Дорожки казались похожими на лабиринт, хотя на самом деле они были прямыми, просто связанными друг с другом узкими и кривыми тропинками. О деревьях в парке никто не заботился, клумбы вот уже месяц, с начала августа, не поливались и жили лишь дождями. Неудивительно, что деревья, когда-то регулярно подстригавшиеся, теперь разрослись и выглядели более дико, чем те, которые не стригли никогда. «Возможно, когда-нибудь следы этого уродства зарастут совсем, – думала Тася, – и выйдет нормальное, сильное, красивое дерево». Тася никогда не любила подстриженные деревья, не понимала ни Полю, ни Светлану, которых вид шарообразных крон приводил в восторг. На клумбах остался один лишь бессмертник. Хотя плакаты, предупреждавшие о штрафе за срывание цветов и бросание мусора на землю, сохранились, штраф этот давно уже никто не взимал. Несмотря на это, на дорожках было относительно чисто, по сравнению с другим городским парком. На одной из скамеек Тася увидела Арсения, Максима и Светлану Валнухиных. Подошла к ним, поздоровалась. Максим спросил Тасю:

– Ты слышала, завтра к нам в город этот клоун приезжает?

– Не поняла. Какой клоун?

– Да тот, который Госдуму в цирк норовит превратить.

– Жириновский, что ли? – улыбнулась Тася.

– Он самый.

– Ну что ты, Максим, клоунов оскорбляешь подобными сравнениями? – спокойно проговорил Арсений. – Клоуны просто смешат людей, которые для этого в цирк и приходят. У Жириновского задача другая, он – пугало для народа, чтобы голосовал он за эту власть из страха перед ним.

– Кроме того, ЛДПР, как и другие буржуазные партии, как бы сказать поточнее, – Тася на некоторое время задумалась, – лоббируют интересы определённых кланов. Вот почему они так и рвутся в Думу.

– И применяют для этого все дозволенные и недозволенные методы, – подхватил Арсений. – Вот тот же самый Жириновский. С одной стороны, выпускает водку под своим именем – делает ставку на алкашей. С другой – произносит фразы типа: «Алкашей надо перестрелять, они позор нации» – делает ставку на жён алкашей…

– Не жён, а соседей, – невесело улыбнулась Тася. – Жёны их, знаешь, как защищают!

– Ой, Светлана, – всполошился Максим, – мы же с тобой фильм хотели посмотреть, «Жена соседа». Он скоро начнётся. Пойдём!

Максим со Светланой удалились. Тася продолжала:

– Кроме того, я сильно подозреваю, что хозяева таких вот, как Жириновский, используют их образ – образ нечестных, амбициозных политиканов, чтобы отбить народ от политики.

– Ну, это им удаётся, – ответил Арсений. – Сколько раз я слышал такие вот обывательские разговоры: «честный человек в политику не пойдёт, политика – грязное дело…»

– А всякое дело грязное, какого деньги касаются, – начала Тася и осеклась.

Мимо проходила вдрызг пьяная Ира Букина, – поддерживаемая клиентом. Тася с тревогой посмотрела на помрачневшее лицо Арсения.

– Пойдём, – сказал Арсений, вставая. Он привёл Тасю в самый тёмный угол. Здесь он снял медальон, висящий у него на шее, под рубашкой, и показал ей. Тася сразу узнала Тоню. Эту девушку знал весь город. Её мать была депутатом Госдумы. Когда на заводе радиоаппаратуры началась забастовка, она помогала бастующим. Чтобы помешать Ластиковой-старшей, прислужники хозяев взяли в заложники Тоню. Она же улучила момент и выпила яд. Когда Тоню пригласили к телефону, чтобы она подтвердила, что находится в заложниках, она сказала в трубку: «Мама, я отравилась. Не хочу связывать тебе руки». Через пять минут она умерла. Через год после смерти Тони её мать умерла на суде от сердечного приступа, когда виновникам смерти Тони было дано всего по пять-шесть лет.

– Ты бы как поступила на её месте? – спросил Арсений. Тасе очень хотелось ответить, что она поступила бы так же, но она посмотрела на сосредоточенное лицо Арсения, и не решилась.

– Не знаю, – ответила Тася виновато.

– Вот и я не знаю. А она знала! Знала ещё до того, как попала в заложники, – тут голос его задрожал и осёкся.

– Не рассказывай, Арсений, если тебе это тяжело, – попросила Тася.

Но тот, справившись с собой, продолжал:

– Здесь, в этом месте она попросила меня достать ей яд на такой случай. Отказать ей я не мог. Я и сделал ей яд. Сделать его мне было легко – как-никак, провизором работаю. Но вот дать ей яд мне было очень трудно, я дал его ей только в обмен на клятву не выходить из дома без необходимости. И всё-таки её подстерегли. А теперь Ирка, проститутка, память её позорит!

Тася попрощалась с Арсением и вышла из парка. Арсений остался, встретив Левшина. У своего дома Тася увидела Иру Букину. Та лежала около тротуара. Тася хотела было пройти мимо, но услышала, что Ира обращается к ней.

– Тася, проводи меня до дома, я не могу подняться.

– Вот нечего было напиваться, – резко ответила Тася, но всё же нагнулась, подняла Иру и повела.

Конечно, ей было стыдно и неловко оттого, что она помогает той, которую должна ненавидеть. Ира ведь была подругой детства Тони, перед памятью которой Тася преклонялась. Как сказал Арсений, «Ирка, проститутка, память её позорит!» И всё же она не могла поступить иначе. Все её отрицательные чувства к Ире отступили перед одним: она просит о помощи! Мысленно Тася ругала себя за мягкость и бесхребетность, но ничего не могла с собой поделать. Конечно, её неприязнь к Ире только усиливалась оттого, что она вынуждена ей помогать. По закону подлости её увидел Максим. Увидел как раз в тот момент, когда Тася передавала Иру её ненамного более трезвому мужу. Максим быстро подошёл к Тасе, схватил за руку и начал отчитывать:

– Вот уж такого, Тася, я от тебя не ожидал! Она же пьяница, проститутка, за вором замужем. Её все порядочные люди презирают, а ты – помогать!

– Я всё понимаю, – виновато ответила Тася, – но ведь просит…

– А завтра попросят антикоммунистическую пропаганду вести – поведёшь?

– Это мне не по силам, Максим, – улыбнулась Тася. – Но здесь речь идёт о том, чтобы помочь дойти до дома.

– Речь идёт о том, кому помочь, – ответил Максим. – Или для тебя это не имеет значения?

Максим попал в точку. Для Таси действительно не имело значения, кто просит. Она кивнула и попрощалась с Максимом.

4

Несколько дней спустя Тася прогуливалась со Светланой. Говорили о взбудораживших весь мир терактах в США. Тася говорила, что их устроили сами американские спецслужбы.

– Выгодно это только им, Света, – говорила Тася. – Курс доллара держится на волоске, чтобы его удержать, им нужна война. Больше это никому не выгодно, ни с каких позиций.

– Но разве мусульманские фанатики о своей выгоде задумываются?

– Такое могли организовать только государственные спецслужбы. А любое государство должно иметь в виду свою выгоду.

– Ну, хорошо, предположим, что это так. Но почему они выбрали именно эти здания?

– Потому что в ВТЦ не все были американцами. И им надо было настроить против «террористов» общественное мнение и других стран.

– А исполнители? Неужели они не догадывались?

– Исполнители – полузомбированные фанатики. Они действительно не могли проанализировать ситуацию и считали, будто действительно помогают освободительному движению.

Тася заметила несообразность в вопросе Светланы – только что она сама считала организаторами терактов действительных врагов США, не понимала выгоды от них для американского правительства, и вот теперь она требует понимания этого от малограмотных мусульманских фанатиков! Вслух Тася об этом не сказала, помня наставления Поли. Тася хотела продолжать в том же духе, она хотела рассказать о своём споре с Полей. Тася утверждала, что теракты были устроены, в том числе и для того, чтобы сплотить американцев вокруг Буша, которого до того признавали не все. Поля возражала, что большинству американцев всё равно, кто у власти. Сошлись они только на том, что, когда курс доллара упадёт, американское правительство переложит всю тяжесть создавшегося положения на плечи народа. Для этого им потребуется хорошо финансируемый карательный аппарат. Теракты дали возможность не объяснять общественному мнению, для чего он усиленно финансируется. И ещё они сошлись на том, что этим можно объяснить многие теракты современности. Теперь Поля корпела над письмом в «Трудовую Россию».

– Знаешь, Светлана, – начала было Тася, но осеклась, увидев Максима, сидящего на скамейке, расположенной рядом со зданием милиции.

Рядом с ним сидела Ира Букина. Тася резко остановилась, но почувствовала руку Светланы на своём плече и взяла себя в руки. Тасе давно хотелось рассказать Светлане о своём чувстве, но Светлана девушка открытая, своих тайн у неё нет. А такие, по мнению Таси, не способны хранить и чужие. Поэтому она рассказала только, как воскресным вечером её с Ирой застал Максим и что из этого вышло.

– Ну, это на него похоже, – сказала Светлана.

– Хотя погоди, – она призадумалась. – Говоришь, это было в воскресенье?

– Да. – Так он потом весь понедельник ходил как в воду опущенный. А когда произошли эти самые теракты, он сказал мне, чтобы я выяснила твоё мнение о них, и заодно купила ему шерстяные носки – ими баба Аня у здания милиции торгует.

Тем временем Максим заметил подруг. Встал и подошёл к ним. Спросил у сестры, купила ли она ему шерстяные носки. Светлана ответила отрицательно и направилась к бабе Ане. Максим с Тасей отошли. Максим подошёл к Тасе и, волнуясь, заговорил:

– Я так запереживал когда увидел тебя с этой, – он кивнул в сторону Букиной и продолжил, – не хочу чтобы ты имела с ней что-либо общее.

– Максим, ну неужели ты считаешь меня настолько глупой?

– Ну что ты, Тася, я просто за тебя волнуюсь.

– С чего бы это вдруг?

– Понимаешь, – на мгновенье он замялся в нерешительности, но набравшись смелости и посмотрев Тасе в глаза, быстро проговорил:

– Я люблю тебя!

Больше часа они простояли друг напротив друга и тихо рассказывали друг другу о том, как и когда они стали испытывать чувства друг к другу. О том, что первый толчок её чувству дала мысль о глупости Марины, Тася, конечно же, умолчала. Вдоволь разговорившись, влюблённые не заметили, как пролетело время, и им пора было уже возвращаться домой. Когда Максим провожал Тасю, она ему сказала:

– Мы работаем в одном цеху, в одну смену и мы, наверное, не сможем жить вместе.

– Но почему? – спросил Максим.

– Потому что мы будем целый день видеть друг друга, плюс ещё и дома. Ты знаешь, как я люблю своего отца?

– Ну, он этого достоин, – вставил Максим.

– И всё-таки на работе я стараюсь избегать с ним встреч. Надеюсь, ты меня понимаешь?

– Понимаю, – ответил парень.

К этому времени они уже подошли к Тасиному дому, и пора уже было прощаться. Максим, глядя прямо в глаза любимой, сказал:

– Я перейду в другую смену.

Они разошлись по домам. В эти минуты ими владело безраздельное счастье, какое способны познать люди, искренне любящие друг друга. Тася осмотрелась. Тополя вдоль дороги уже начали желтеть, на берёзе обнажилось воронье гнездо. Ласточки сидели на проводах, казалось, они хотят запомнить родную землю, прежде чем улететь. Тасе все проблемы представлялись легкоразрешимыми. Она понимала, что во вторую смену перейти не так-то легко, но настроение спорило с разумом. Перспективы казались радужными, о проблемах думать не хотелось. Бодрым шагом Тася направилась домой. «Они поймут, должны понять, – думала она. – Особенно мама». Тася вспомнила, как они обсуждали роман «Хроника семьи Куликовых», и Ксения Алексеевна сказала: «Я не понимаю, как можно так жить – всё время на глазах друг у друга». Тася пришла домой. Мать с отцом готовили ужин, Поли ещё не было. «Вот придёт Поля – тогда и скажу», – решила Тася, устраиваясь за газетой. Поля пришла только к ужину – оказалось, она по пути на почту встретила Ульяну Левшину и обещала ей второй экземпляр письма. Тася успела обдумать каждое слово, каждый интонационный поворот. Может быть, поэтому она нисколько не волновалась, когда рассказывала, как встретила Светлану у заводских ворот и что из этого вышло.

– Значит, ты считаешь, что кому-то из вас надо перейти во вторую смену? – спросил Василий Арсеньевич.

– Мы уже решили, что это будет Максим. Ему это легче, чем мне.

– Да, Тася, это действительно удобнее, – поддержала её мать. – Во всяком случае, лучше, чем так – жить вместе и работать вместе.

После ужина Тася отправилась помочь матери сшивать учебники (те самые, отксерокопированные!). Работала она быстро, длинный степлер ловко ходил в её руках. Ксения Алексеевна не успевала сшивать листы и подавать их Тасе.

Детектор лжи

1

Зимним вечером Лиля Венкова возвращалась с работы в компании Стремнининых. Правда, она хотела задержаться и подождать Тасю, но Василий Арсеньевич сказал ей, что та сегодня пойдёт домой не сразу. Лиля оживлённо беседовала со Стремниниными. Разговор шёл о телефонах с определителями, которые планировалось выпускать у них на заводе. Юля не могла понять, кому они нужны, и называла их «игрушкой для богатых».

– Юля, а у тебя никогда не было такого: ты поднимаешь трубку и слышишь чью-то ругань? – спросил Станислав.

– Ты же прекрасно знаешь, что было, – ответила Юля. – И знаешь, как я отвечала.

– То ты, Юля – наставительно сказал Николай Климентьевич. – А кто-нибудь другой, более застенчивый, весь день будет выбит из колеи.

– Да и будем ли мы их выпускать, эти телефоны, – с горечью проговорил Толя. – Кирилл Серафимович говорит, что наш завод облюбовал Сопыркин. Так что недолго нашему заводу оставаться государственным. А что Сопыркину придёт на ум – никто сказать не может.

Лиля помрачнела. Все знали, что этот прохвост Грыжиков неизвестно каким путём приобрёл влияние на Стремнининых, и теперь они ловят каждое его слово. Между тем, откуда бы он знал о Сопыркине? Казалось бы, от Грыжикова этот хапуга так же далёк, как и от них. Тут явно попахивало чем-то нехорошим. Однако вслух Лиля высказывать свои сомнения не стала. Она всегда придерживалась правила: не возражать без весомых доказательств. Она только осторожно спросила:

– А он говорил об этом как о факте или на уровне слухов?

– Вообще-то это лишь его предположение, – ответил Николай Климентьевич. – Но ты же знаешь, до последнего времени все его предположения о таких вещах оказывались верными.

Так разговаривая, они дошли до дома. На снежных горках толпились кучки детей. «Последний день зимних каникул, – с нежностью подумала Лиля. – Вот и Анюта там», – заметила она синее пальто племянницы.

Анюта, увидев Лилю, подбежала к ней и затараторила:

– Тётя Лиля, а к нам сегодня тётя Жика приехала!

«Этого ещё недоставало, – подумала Лиля. – Как снег на голову, не предупредив…».

Дома Лилю с Анютой встретили Павел, Маруся, Анжелика и Эдгар. Из рассказа Анжелики Лиля поняла, что Эдгар хочет продлить контракт с Сопыркиным, а может быть, и стать его компаньоном. «Надо будет внимательнее слушать их разговоры, – подумала Лиля. – Может быть, тогда я узнаю, прав ли Грыжиков».

Через насколько дней Маруся, на выдержав присутствия рядом с собой Анжелики, стала собираться к матери. Она предложила Лиле поехать с собой, на что та ответила:

– Я не могу, Маруся. Во-первых, я работаю, а внеочередной отпуск взять можно только без содержания. Во-вторых, Анюта без меня будет чувствовать себя сиротливо. В-третьих же – Лиля перешла на шёпот, хотя в квартире, кроме них и четырёхлетнего Кости, никого не было, – я бы хотела узнать, есть ли у Сопыркина планы насчёт нашего завода. Если есть – сообщу об этом Василию Арсеньевичу. Павел этого сделать не может – он не знает язык.

Перед отъездом Маруся попросила Лилю проводить её. Та согласилась. По пути Маруся мягко сказала:

– Ты уж прости меня, Лиля. Я знаю, что была для тебя душевной опорой всякий раз, как приезжала эта штучка…

Лиля принялась путано и неуверенно возражать. Маруся остановила её:

– Не лги сама себе. Я вижу, как ты к ней относишься, и нисколько тебя не осуждаю. Ведь если разобраться, то выйдет, что никакая она тебе не сестра. Кроме крови, вас ничего не связывает, и мы не дикари, чтобы для нас это святыней было. Так вот, на этот раз после нескольких дней её у нас пребывания я почувствовала, что сама стала нуждаться в такой опоре. Послушай, а может быть, ты передумаешь и поедешь со мной? – Маруся с надеждой посмотрела на Лилю.

– Я же объяснила, почему я не смогу, – сухо ответила Лиля.

Слова Маруси: «Я вижу, как ты к ней относишься» сделали Лиле больно. От Маруси, оказывается, ничего нельзя скрыть! Всё видит, всё замечает – и выражения лица, и телодвижения, и даже малейший оттенок в выражении глаз! Значит, с ней – как на детекторе лжи. Хорошо хоть, Маруся никогда не злоупотребляет своей способностью. А если бы ею обладала Анжелика?» От этой мысли Лиле стало не по себе.

Проводив Марусю, Лиля вернулась домой и сразу села за дневник. Собственно, это был не дневник – события из своей жизни Лиля туда почти не записывала – а скорее, по её же определению, «мечтарий». В него девушка записывала свои мечты, мысли, чувства… «У всех людей, – писала она, – есть потребность в тайне, в чём-то, известном только ему. Вот у меня, например, это – мечта. Сегодня я поняла, что от Маруси ничего нельзя скрыть – и ужаснулась: а вдруг она знает и это? И хотя я знаю, что Маруся – не из тех, кто пойдёт рассказывать об этом всем встречным и поперечным, всё же мне стало не по себе.»

2

Возвращаясь домой с работы, Лиля встретила Полю, стоявшую около своей двери. Та пригласила её зайти на несколько минут и рассказала:

– Анжелика спрашивала меня, какие бывают психические заболевания и каковы их признаки. Ты не можешь предположить, для чего ей это понадобилось знать?

– Не бери в голову, Поля, – беззаботно улыбнулась Лиля. – Это, скорее всего, из серии «Не велел ли Филипп Эгалитэ крестить Францию в папскую веру».

– Хорошо, если так, – ответила Поля. – Но ты всё же будь осторожнее.

Вспомнить этот краткий диалог Лиле довелось, когда она услышала, как Анжелика рассказывает Эдгару:

– Сестра-то у меня, оказывается, психически ненормальная! Я тут прочитала её дневник…

Лиле чуть не стало плохо. Всю свою волю она направила на то, чтобы не упасть. Нельзя ничем показать, что она знает немецкий, иначе при ней не будут говорить о Сопыркине! Сердце билось, как молоток, голова чуть-чуть кружилась, но лицо, поле мимолётного смятения, приняло безмятежно-спокойный вид. Хорошо ещё, что руки заняты шитьём – можно списать замешательство на укол иголки!

– Да она по-нашему ни слова не понимает! – успокаивающе сказала Анжелика, по-видимому, в ответ на жест Эдгара. – Так вот, в этом дневнике она воображает себя нравственным маяком чуть ли не для всего мира! То она пишет, что организовала предотвращение подтасовки результатов выборов. То пишет, что их завод захватили террористы и она спрятала интересующие их детали. Или вот – что она организовала соседей на предотвращение погромов. А вот уж совсем бред какой-то – что она отказалась от Нобелевской премии мира, потому что её получал Бегин, Сахаров и Горбачёв! Ну скажешь – не больное воображение?

Насколько Лиля знала свою сестру, та никогда не умела мечтать. Чувствовала это сама Анжелика или нет – Лиля сказать не могла. «Если чувствует – значит, завидует она мне. Завидует, что я умею мечтать и радоваться мечте, – немного успокоившись, подумала Лиля. – А если она не чувствует эту свою ущербность? Это пострашнее: тогда она просто не может меня понять. Чужды мы друг другу. А таким, как она, всё что чуждо – мешает жить».

Всю ночь после этого Лиля плакала, не жалея слёз. Теперь, когда Анжелика узнала её мечту, самое заветное, самое дорогое для неё, она своего не упустит. Будет, и обязательно будет, потешаться над тем, что Лиля так лелеяла и берегла. Это в лучшем случае. А в худшем – пойдёт рассказывать об этом всем встречным и поперечным, объявит её сумасшедшей. Наутро подушка была насквозь мокра от её слёз. Лиля посмотрела на часы: было шесть утра. Анюта безмятежно спала. Лиля сняла наволочку с подушки, положила подушку на батарею и направилась с наволочкой в ванную. Примерно через полчаса Лилю было не узнать. Только покрасневшие белки глаз говорили о пережитом, но это было можно списать на мыло.

Кончился рабочий день. Лиля, едва держась на ногах, пошатываясь, вышла и остановилась, чтобы передохнуть. К ней подошла Тася. Лиля спросила, как чувствует себя Пластик, которого она отнесла к ним на время пребывания Анжелики.

– Ой, Пластик такой хороший котик! – ответила Тася. – Играет постоянно. Скомкаешь бумажку, бросишь ему – а он ею, как мышью, играет. Ремулю нашу, старую, обленившуюся кошку, заставляет играть…

Лиле внезапно захотелось рассказать Тасе всё. Это было тем более странно, что только что она не хотела видеть никого из знакомых. Она рассказывала про Пластика, про Крушу, вспоминала различные истории, но думала в это время об одном: рассказать или нет? С одной стороны, ей не хотелось, чтобы кто-то знал о её мечтах, а раз узнал кто-то – пусть уж лучше знает он один, а с другой – нехорошо скрывать от друга то, что уже знает враг. Решилась Лиля только тогда, когда подруги уже подошли к дому и она увидела Анжелику, разговаривающую с Варварой Юрьевной. Лиля предложила Тасе немного прогуляться. Та охотно согласилась, и Лиля рассказала ей всё. Она рассказывала и плакала, слёзы смерзались на морозе, и она шла вслепую, опираясь на Тасю.

– Послушай, Лиля, а может быть, ты поселишься у нас на это время? – предложила Тася.

– Нет, – ответила Лиля. – Я бы с удовольствием, но…

– Да не бойся, не стеснишь, – перебила её Тася. – И Анюта не помешает. Можно и с ней. Тем более, что нам уже пора и привыкать к тесноте – скоро у нас будет побольше в семье. Я замуж выйду.

– Есть ещё причина. Видишь ли, у меня есть возможность узнать, не точит ли Сопыркин зуб на наш завод. Эдгар Анжелику в свои планы посвящает, советуется с ней…

– При тебе?! – изумилась Тася.

– Они не знают, что я знаю язык, – объяснила Лиля.

Ей хотелось рассказать, как она сдержалась, чтобы не выдать себя, но это желание она оборвала. В конце концов, её жертвы – это её личное дело, и никто не должен об этом знать.

Лиля постучала. Павел с чемоданом в руке открыл ей дверь. – А, Лиля, это ты, – сказал он. – А я думал, Марка вернулась. Пусть убирается, и чтоб духу её здесь не было!

– А… что так? – робко поинтересовалась Лиля.

– Я вышел на балкон и услышал, как эта штучка разговаривает с Логиновой… как там её имя-отчество?

– Варвара Юрьевна, – подсказала Лиля, – но она не любит, когда к ней так обращаются. Говорит, тётей Варей называйте…

– Так вот, Марка ей говорит, что ты сумасшедшая, что у тебя мания величия, что ты якобы вообразила, что на тебя все равняются… Пусть в гостиницу идёт. Последних слов Павла Лиля не слышала, она потеряла сознание.

3

Когда Лиля очнулась, Анжелики ещё не было. Лиля сказала Павлу:

– Павел, разложи её вещи. Я не хочу упускать возможность достоверно узнать, положил ли Сопыркин глаз на наш завод. Эта информация будет полезна для нас.

– Что ж ты мне это сразу не сказала, – с упрёком сказал Павел. – Вместо этого – сразу в обморок!

И Павел занёс чемоданы в комнату. Лиле стало душно, она оделась и вышла на балкон. Внизу, в засыпанном снегом палисаднике, кто-то разговаривал. Лиля прислушалась и узнала Тасин голос. Та говорила:

– Так что вы ей не верьте, тётя Варя! Это – дрянь, каких мало. И что, разве такая станет терпеть под боком честную девушку? Она ей как бельмо в глазу!

Лиля зашла в квартиру. Анжелика уже пришла и говорила с Павлом. Лиля прислушалась. Павел дал Анжелике лист бумаги. «Читай!» – сказал он ей. Та прочитала и с треском разорвала бумагу.

– Так вот, Марка, это копия того письма, которое я пошлю твоему пасынку, если узнаю, что ты не прекратила клеветать на Лилю. Оригинал у переводчицы.

– Это же неправда! – возмущённо воскликнула Анжелика.

– Сам знаю. Но если это прочтёт твой пасынок, ему ты ничем не докажешь, что это неправда. Ничего, про Лилю ты тоже неправду говорила.

Лиле стало радостно оттого, что удалось остановить сплетню. Хорошо же иметь таких товарищей, как Павел и Тася! А Анжелика – что ж… Что она посеяла – то она и пожинает. Вот только из памяти Анжелики разве это вытравишь? И каждый день она старалась побольнее уколоть Лилю. А Лиля терялась и не знала, что отвечать. Да и само по себе то, что Анжелика, у которой мозг, кажется, имеет форму кошелька, знает её мечту, очень огорчало Лилю, ей казалось, что это уже грязнит то, что ей так дорого. Неудивительно, что с тех пор Лиля не могла заснуть без снотворного, и то не всегда. За ночь подушка успевала пропитываться её слезами, утром снова надевалась маска. Но на работе труден был только первый день, а эти, все последующие дни она отдыхала на работе от Анжелики. Но вот, наконец, она услышала от Эдгара фамилию Сопыркина и вся обратилась в слух. Она делала вид, что погрузилась в газету, но прочитанного не воспринимала. Да, Сопыркин стал партнёром Эдгара, да, он хочет завладеть заводом радиоаппаратуры. Банкротство завода пройдёт по обкатанной схеме. Директор уже куплен, мэр города – тоже.

– Есть, правда, там такой профсоюзный лидер – Летаев, которого не купишь. Разве что на девять грамм, как Вадим выразился. Ну, это у нас найдётся. А заменим его нашим. Это тоже будет нетрудно – на некоторых он влияние имеет.

«Может, Грыжиков?» – пронеслось в голове у Лили, но она тут же отбросила эту мысль. Сейчас не время гадать, это может перебить память… Нарочито ленивым жестом отложила она газету в сторону. Медленнее обычного прошла к двери, взяла фонарик… За дверью были слышны какие-то, явно прокуренные голоса. «Опять к Олегу дружки пришли, – с досадой подумала Лиля о соседе-наркомане. – Придётся подождать». Когда шум утих, Лиля взялась за ручку двери и услышала голос Анжелики: – Куда на ночь глядя, всемирный нравственный маяк? – Насмешливо произнесла она. – Подвиги совершать?

Лиля не растерялась, как это бы с ней случилось каких-нибудь час-два назад:

– Если тебе это так необходимо знать, к Семёновым пойду позвонить, у нас, как тебе известно, сегодня аппарат сломался.

– Аппарат Павел скоро починит…

– А мне срочно надо, – Лиля придала себе решительный вид. – Теперь о другом. Ты что, читала мой дневник? – Да, читала, – нагло осклабилась Анжелика. – Твою галиматью.

– Так вот, Марка, – перебила её Лиля, – ты об этом рассуждать не можешь. Это всё равно, как если бы глухой рассуждал о музыке, или слепой о живописи.

Дверь Лиле открыла Поля.

– Здравствуй, Поля! Извини, что так поздно, но дело важное. Василий Арсеньевич дома?

Поля ответила утвердительно и пригласила Лилю зайти. Василий Арсеньевич сидел с книгой в руках. Лиля села напротив него и рассказала об услышанном. Почти слово в слово передавала она это. Когда Лиля кончила, Василий Арсеньевич задумчиво произнёс:

– Вот только как Грыжиков мог об этом догадаться?

– Мне кажется, – решилась высказать свою догадку Лиля, – что тот «наш», фамилия которого для их слуха непривычна – Грыжиков. В ихнем языке нет ни звука «Ы», ни звука «Ж».

– Как же ты так поздно пришла сюда одна? – воскликнула неожиданно появившаяся в комнате Ксения Алексеевна. – Это же так опасно, у вас наркоман под боком живёт. Почему не попросила Павла проводить тебя?

– Я не хотела, чтобы Анжелика услышала, куда я иду.

– Всё ясно. Вася, – обратилась Ксения Алексеевна к мужу, – ты не можешь проводить Лилю?

Василий Арсеньевич согласился.

«Только бы дверь открыл Павел, – подумала Лиля. – А то, если Анжелика увидит Василия Арсеньевича, она может и догадаться, к каким «Семёновым» я ходила».

Открыла… Маруся. Лиля удивилась и обрадовалась, увидев, что она приехала раньше срока. А Маруся продолжала возбуждённо рассказывать, с каждым словом всё больше жестикулируя:

– Нет, откуда мне было знать, что и Дашка там будет?

– Твоя сестра? – спросила Лиля

– Да какая она мне сестра? Так, одно название. Ну и разругались мы в пух и в прах. А мама по до сих пор не забытой привычке за сердце хватается, когда видит нас вместе. Я и не выдержала, вернулась… А эта штучка ещё, надеюсь, недолго здесь будет? – нисколько не смущаясь присутствием Анжелики, спросила Маруся.

– Я завтра уезжаю, если хочешь знать! – раздражённо воскликнула Анжелика. – И называй меня по имени!

– Надеюсь, не придётся…

Ночью Лиля пела Косте колыбельную. Слова её звучали более разборчиво, чем всегда: «Хорошо о подвигах мечтать – Мчаться к звёздам, плыть по бурным рекам… Только прежде, чем героем стать, Стань сначала честным человеком!»

Розыгрыш

1

До сих пор Ульяна Левшина не знала, что такое злая зависть. Собственно, завидовать ей приходилось и раньше – Люсе, например, её художественному таланту, или её жениху Станиславу Стремнинину, его сильной воле. А как она завидовала брату Станислава, Толе, когда его стихи печатала центральная газета! Но злобы эта зависть не вызывала. Наоборот, чем больше она завидовала – тем нежнее были её сестринские, дружеские, товарищеские чувства. Теперь же, когда она так не вовремя заболела – она завидовала тем, кого всегда считала недостойными своего взгляда. Да, она завидовала обывателям, которые могут участвовать в борьбе за завод радиоаппаратуры, но которым это неинтересно. А неинтересно им это потому, что они не видят дальше своего носа и зациклены на потреблении, как свиньи на корыте. Вот эта зависть, зависть к чужим неиспользуемым возможностям, порождала в ней неизвестную ранее, а потому малопонятную ей самой злость. Хорошо хоть, лежать необязательно. И она сидит и шьёт, как будто хочет утопить в работе свою злость. Даже на календарь Ульяна смотреть избегала. Потому что от этого ей колола душу мысль: вот, ещё один день прошёл, а я ничего не сделала.

Вдруг в дверь постучали. Ульяна от неожиданности дёрнулась, и шов пошёл криво. Ярослав не мог прийти так рано, многочисленным друзьям и подругам она скрепя сердце запретила приходить к ней. Кто же это? Неужели врач?

Оказывается, Ярослав пришёл, чтобы дать ей письма для редактирования. Он и раньше обращался к ней с подобными просьбами, но теперь она восприняла это с особым чувством – хоть что-то будет сделано для дела! Ульяна составляла обзор. Большинство писем, так или иначе, затрагивало тему завода радиоаппаратуры. «На стороне Сопыркина – силовые органы, суды, налоговые службы. Я знаю, что глава налогового управления Валерий Дрязгов – такой же бывший рэкетир, как и Сопыркин, мало того, он – выученик Сопыркина в рэкетирском деле. Но на нашей стороне – правда, население города и огромный талант нашего руководителя, Василия Арсеньевича Летаева. Несмотря ни на что, мы победим!» Все домочадцы Ульяны участвовали в митингах, пикетах, раздавали листовки, собирали подписи граждан против искусственного банкротства завода. Все, кроме Сани. От этого Ульяне было тревожно. Как бы не омещанился парень. Остальные члены семьи Ульяны этого как-то не замечали. Или же находили оправдание его бездействию – готовится к апрельской сессии. Но Ульяна, вспоминая, как он относился всё время к Лете, не могла не тревожиться – так ей не хотелось, чтобы её брат пополнил армию тех, кого она так ненавидела. «Чем бы его расшевелить?» – думала она. Пройдёт ещё несколько дней – и Ульяна, хоть и не совсем поправится, но для людей станет безопасна. Тогда ей можно будет выходить.

2

Наконец, настал тот день, которого так ждала Ульяна! Она вышла из карантина и с головой окунулась в работу. Как она была рада, что может ходить на митинги, участвовать в пикетах, разносить листовки… Её счастье было бы безграничным, если бы не непрекращающаяся тревога за Саню. Накануне дня 1 апреля Ярослав, увидев, как задумалась жена, улыбаясь, спросил:

– Что, Уля, думаешь, как меня разыграть? Лучше не пытайся: я тебя хорошо изучил.

– Я тебя тоже, – смеясь, ответила Ульяна. – И для тебя розыгрыш у меня приготовлен, не беспокойся, сработает!

– И продолжила думать, но уже вслух: – Ну, Люсю мне разыграть будет легко…

– Легко, конечно, – ответил Ярослав. – Скажешь, что Станислав звонил…

– Нет. Она действительно любит Станислава, и это нехорошо – смеяться над этим. Скажу, что у неё под ногами мышь пробежала. Визгу будет! А вот как бы мне разыграть Лету?

– Это я тебе присоветую, как, – Лицо Ярослава приняло заговорщический вид. – Она, кажется, хочет изобрести какой-то водородный двигатель?

– Хочет, да, – недоумённо посмотрела на мужа Ульяна. – только не водородный, а силикатно-водородный.

– Так вот, можно заказать в типографии номер газеты, будто за 2083 год. И поместить там, среди прочего, статью – к юбилею изобретательницы силикатно-водородного двигателя. Ты скажешь, будто попала в «петлю времени», и оказалась в будущем. Оглянулась, а на скамейке газета лежит…

– Ну, знаешь, Ярослав! – от гнева Ульяна вся покраснела. – Это так подло, гадко, мерзко – смеяться над такой мечтой! Не ожидала от тебя!

Возможно, она бы и не отреагировала бы так эмоционально, если бы не понимала, что омещанивание Сани началось с пренебрежительного отношения к увлечению Леты. «А что, если таким образом разыграть Саню? – подумала Ульяна. – Может быть, удастся так заронить в него мечту? Не пошлую, мещанскую, гадкую, мелкую мечту о личном благополучии, а такую вот, как у Леты.»

– Давайте мы лучше разыграем так Саню, – сказала Ульяна, и в глазах её запрыгали огоньки. – Закажем номер газеты за 2080 год, и поместим там статью к юбилею великого психолога Александра Томилина.

– Не понял, – ответил Ярослав. – Почему Саню можно, а Лету нельзя?

– Потому что у Леты действительно есть такая мечта, – терпеливо объяснила Ульяна. – У Сани же такой мечты нет. Вот и получается, что в случае с Летой мы будем смеяться над её мечтой, а в случае с Саней – над её отсутствием.

– Понял, – кивнул Ярослав. – Готовь статьи для этого номера.

3

Вечером 31 марта Ярослав принёс Ульяне свежий номер газеты «Свет науки». Ульяна, довольно улыбнувшись, стала просматривать заголовки статей. Да, поработала её фантазия тогда! «Подключение компьютера новейшего поколения к радиопередатчику и линейному топографу привело к неожиданному результату», «Размышления в музее», «Веточка к веточке» – об опытах по прививкам, «Луч против боли» – об обезболивании с помощью специальных лучей, «Место и время» – о классовой природе сталинизма.… А, вот и то, что нужно – «Исследователь ролевых конфликтов. К 100-летию со дня рождения Александра Томилина». Ульяна, удовлетворённо улыбнувшись, спрятала газету в свою сумку.

Ночью в комнате зазвенел будильник. Ярослав вскочил, посмотрел сначала в окно, потом на циферблат.… Три часа ночи, стрелка будильника – на восьми. Ярослав посмотрел на проснувшуюся, но не вставшую жену. – Будильник, наверно, сломался, – успокаивающе сказал он. – Я его сегодня по дороге на работу мастеру отнесу.

Днём Ульяна разыграла свою квартирную хозяйку и её 15-тилетнюю внучку, сказав им, что обнаружила блох на общей любимице – кошке Шале. Выйдя в магазин и увидев там соседку, она сказала:

– Алла Ивановна, вы, кажется, сдачу на прилавке забыли? Соседка посмотрела на прилавок, но не успела ничего сказать, как сзади раздался довольный смех Ульяны и её возглас:

– С первым апреля!

Ярослав вернулся с работы и начал недоумённо рассказывать:

– Знаешь, Ульяна, мастер сказал, что будильник исправен…

– Конечно, исправен! – рассмеялась Ульяна. – Звонило-то вот что! – она достала с полки другой будильник и показала мужу. – С первым апреля!

Ульяна пошла к своим домочадцам. Около подъезда стояли Люся и Станислав. Ульяна воскликнула:

– Ой, Люся, у тебя под ногами мышь пробежала!

Люся вздрогнула и зажмурилась. Станислав стал шарить глазами по земле…

– С первым апреля! – радостно воскликнула Ульяна и скрылась в подъезде.

Домочадцы Ульяны были все дома, кроме Люси и Сани, ещё не пришедшего из института. Ульяна с порога начала взахлёб рассказывать:

– Я проходила мимо «Венеры», и видела, как этот магазин громят пьяные подростки. И знаете, кто ими предводительствовал? Эдик Сопыркин!

– Этот, что ли? Сопыркина сынок? – откликнулся Алексей Николаевич. – Тогда, значит, надо включить «Весту».

Местный телеканал «Веста» принадлежал клану Игоря Рогожкина, соперничающего с кланом Сопыркина. Поэтому «Веста» всегда стремилась опорочить семейство Сопыркина, как и семейства его подельников. Но, как только речь заходила о заводе радиоаппаратуры – Рогожкин неизменно вставал на сторону Сопыркина. Когда Томилины просмотрели местные новости по «Весте» и ничего такого не увидели, Ульяна рассмеялась:

– С первым апреля! Все отозвались смехом, кроме Леты. Она недовольно сказала:

– Ну ты, Ульяна, нашла время! Думать нам больше не о чём?

– Что поделаешь, Лета? Люблю разыгрывать.

Ульяна и сама смущалась оттого, что думает о пустяках в такие дни. Но поделать с собой ничего не могла. Улучив минуту, Ульяна позвала Саню в угловую комнату. Уединившись с ним, она начала рассказывать:

– Саня, я вчера вышла на улицу, хотела идти раздавать листовки. Вдруг в глазах у меня почернело. Ну, думаю, неужели последствия болезни ещё дают о себе знать? И ни скамеечки нигде, представляешь? Закрыла глаза, думаю: только бы не упасть. А как открыла – вижу: всё, всё другое! На месте нашего двора – парк, чуть поодаль – здание, красивое такое. Людей на улице много, лица у всех одухотворённые, горделивые.… А у меня – одно в голове: где бы присесть. Вижу – скамеечка пустая, небольшая стоит. Я – к ней, а на ней лежит газета. Я села на скамейку, взяла газету.… Смотрю – а газета 2080 года! Только тогда я поняла, куда попала. Встала, и опять в глазах почернело… Я закрыла глаза, а когда открыла – очутилась в нашем времени. В памяти всё сразу какой-то дымкой подёрнулось, и только газета, которую я держала в руках, напоминала мне, где я побывала. Ты прочитай её, Саня. Прочитай и подумай. Последняя фраза вырвалась у неё помимо воли, так ей хотелось, чтобы её брат подумал.

4

На другой день, когда, по расчётам Ульяны, брат должен был вернуться с занятий, она пошла к своим. Ей очень хотелось узнать, как Саня отреагирует. «Поверить-то он вряд ли поверит, – думала Ульяна. – Он единственный человек, которого мне никогда не удавалось разыграть. Но вот захватит ли его мечта? Такая, которая делает нас людьми, а не обывателями».

Ульяна пришла. Дверь открыл Саня.

– Слушай, Уля, я тут прочитал… – Саня показал ей страницу со статьёй. – Слушай, неужели это правда?

Ульяна хотела было рассмеяться, воскликнуть: «С первым апреля!», но посмотрела на лицо Сани, и не смогла этого сделать. Она поняла, что своего добилась.

– Да, Саня, это правда, – серьёзно ответила она.

– Только не говори об этом никому. Ладно, Ульяна? – он умоляюще посмотрел на неё.

– Хорошо, Саня. Об этом никто и не знает, разве что Ярослав.

Саня с благодарностью посмотрел на Ульяну. А у Ульяны на душе было до того радостно, до того хорошо! Радостно и хорошо оттого, что она первая обнаружила опасность, грозившую Сане. И спасла его раньше, чем её, эту опасность, увидел кто-то другой. Валентина, ничего не подозревая, зашла в комнату. Саня поспешно спрятал газету. Валентина понимающе на него посмотрела.

– Вижу, вижу, тайны у вас какие-то, – рассмеялась она. – Только, Саня, на тебя это не очень похоже, чтобы ты мог долго хранить что-то в секрете. Зря Ульяна тебе это рассказывает.

– А может быть, и не зря, – Ульяна пристально посмотрела на Саню, потом на Валентину и рассмеялась так искренне, так добродушно, как можно смеяться только в очень хорошем настроении.

– Ладно, скрытники, – сказала Валентина. – Я ведь вам новость хотела сообщить. Сегодня в 5 часов – первое судебное разбирательство по нашему делу. Будет пикет у здания суда. Пойдёте?

– Пойду обязательно, – поспешно сказал Саня. – А ты, Ульяна?

– Меня можно не спрашивать, – ответила Ульяна. – Пойду, конечно.

Открытое окно

1

Борьба за завод радиоаппаратуры с каждым днём всё больше накалялась. Поля Летаева, недавняя выпускница психологического факультета, сделала предложение организовать кабинет психологической помощи бастующим. Ей согласились помогать её друзья, тоже кончившие психологический факультет, правда, не заочно, как Поля, а очно – Надя Кошкина и Саня Томилин. Кабинет устроили в одной из комнат сторожки. Маруся Венкова, устроившаяся сторожихой, оборудовала кабинет сама. Ей казалось, что она лучше знает, какая обстановка подойдёт для бесед с психологом. Было решено, что один из психологов будет сидеть в кабинете и принимать посетителей, а два других – дежурить: ходить в цеха и улаживать возникающие конфликты.

Сане и Наде больше нравилось сидеть в кабинете, Полю же больше привлекало дежурство, потому что оно давало больше чувства сопричастности к жизни предприятия. Но, понимая, что иначе будет дисбаланс в интересах Сани и Нади, она согласилась. «Всё–таки не привыкли ещё наши заводские специально за психологической помощью обращаться, – подумала она. – А вот привыкнут, не будет один справляться – тогда Саня с Надей в кабинете будут сидеть, а я – дежурить».

Когда пришёл черёд Поли дежурить в кабинете, она, собираясь на работу, немного задержалась в поисках «Трудовой России». Ксения Алексеевна поторопила её:

– Да ладно, Поля, у тебя там по пути киоск стоит.

– В этом киоске ни одной нашей газеты не продаётся, – с досадой ответила Поля.

– Только «Наш город», «АиФ», «Моя семья» да «СПИД-инфо».

– Газеты, которые ты назвала, обывательские, я понимаю, – задумчиво сказал Василий Арсеньевич. – Но вот в «Моей семье», по-моему, есть некоторые материалы для психологического анализа.

– Они там такие же поверхностные, как и политический анализ в «Наш город» и АиФ, – ответила Поля.

Найдя газету, (правда, это была не «Трудовая Россия», а «Большевистская трибуна»), Поля вышла из дома. Ласковое утреннее солнце играло всеми лучами, отражаясь в окнах и заливая всё вокруг ярким ровным светом. Сильные, красивые городские деревья стояли то кучно, то поодиночке, как в том, так и в другом случае прелестно изгибаясь под порывами тёплого ветра. По своим делам спешили прохожие – утром никто не выходит просто так, на прогулку! Поля тоже спешила. Да, умом она понимала, что забастовщики не привыкли ещё обращаться к психологу, что пока кто-нибудь обратится, пройдёт довольно много времени. Но ей до того хотелось, чтобы кто-нибудь обратился к ней, как только она придёт, что ей казалось непростительным опоздать хоть на секунду.

Тем не менее, прошло почти два часа, прежде чем в кабинете появился первый посетитель. Это был член стачкома Станислав Стремнинин.

2

Вот уже больше года Поля тайно влюблена в Станислава. Началось с того, что она услышала, возвращаясь от Томилиных, как Станислав говорил с Юлей. Юля что-то возмущённо частила, а Станислав мягко, ровно, утешающим тоном говорил: «Ну что тебе, Юля, свет клином на «Астрочке» сошёлся? Не договорилась с Катей – договоришься с другой». Поля всё поняла. Она знала об идее Юли договориться с Катей Логиновой, устроившейся в «Астрочку» продавщицей, чтобы та упаковывала вместе с товаром принесённые Юлей листовки. Знала она и о резко отрицательном отношении к этой идее Станислава. Но, тем не менее, как он отнёсся к невезению сестры! Какой контраст с Саней, который, при малейшей неудаче Леты, грубо злорадствовал! Но, полюбив Станислава, Поля сомневалась – а то ли это чувство? О любви она до сих пор знала только из книг, считала, что сама влюбиться неспособна. И она решила год скрывать это ото всех, чтобы проверить своё чувство. Поля не раз фантазировала, как она, по прошествии года, признается Станиславу в любви. И всегда её фантазии заканчивались свадьбой — скромной, как и вся её жизнь.

На другой день ей предстояло уехать в Москву на студенческую олимпиаду. Станислав и Юля вызвались её провожать. Станислав рассказывал, как они ликвидировали аварию, устроенную Брызговым. Поля думала только о том, как не выдать себя. В пути Поля думала, как ей понадёжнее скрыть своё чувство к Станиславу. Вспоминала она прочитанные произведения о любви и нигде не находила ситуацию, похожую на свою. Наконец, она вспомнила, как в романе «Что делать?» Кирсанов стал внушать себе любовь к Насте Крюковой для борьбы с чувством к Вере Павловне. Поля подумала: «А что, если я буду говорить всем, будто влюблена в кого-нибудь другого? Год – а больше и не понадобится. Вот только кого бы выбрать для маскировки?» Уже подъезжая к Москве, Поля решила, что лучше всего говорить, будто она влюблена в какого-нибудь артиста. Уже в Москве Поля зашла в МХАТ, посмотрела спектакль по роману Достоевского «Униженные и оскорблённые». Она обратила внимание на игру актёра Андрея Чубченко, и решила, что лучше маскировки не найти. Вернувшись, Поля всем говорила, что влюбилась в Чубченко. Даже письмо ему написала и озвучила в кругу семьи. Письмо потом, естественно, отправилось в мусорное ведро. Она зажигала глаза и делала умильно-задумчивое выражение лица, когда при ней говорили о МХАТе, вспоминали роман Достоевского «Униженные и оскорблённые» или произносили слово «чубчик». А любовь к Станиславу росла и крепла, и, когда выяснилось, что Станислав полюбил Люсю Томилину, Поля ничего уже не могла с собой поделать.

3

И вот теперь Станислав сидит перед Полей, держащей в руках три записки, напечатанные на компьютере.

– В каком порядке ты их получил? – спросила Поля.

– Сначала вот эту, – Станислав показал ей записку, в которой говорилось: «Обратите внимание на поведение вашей жены». – Потом – эту, – и он указал на записку «Вашу жену видели любезничающей с Максимом Валнухиным». – А вчера я получил вот эту записку, – он показал на самую крупную, в которой было написано: «Ваша жена изменяет вам с Максимом Валнухиным. В ночь на 8 июля их видели в Кленовом парке выходящими из беседки в помятой одежде».

– А ведь это похоже на правду. В ту ночь она ночевала не дома. Сказала, что пошла к родителям.

– Говоришь, вчера получил? – спросила Поля.

Она спросила так только для того, чтобы собраться с мыслями, но Станислав понял её по-своему.

– Вчера, да. Хотел тогда же и прийти сюда, но здесь сидел её брат.

– А Люся знает?

– Нет… пока нет. Поля поняла, что Станислав хочет сказать: «А узнает или нет – зависит от тебя». И Поля медленно, глядя прямо в глаза Станислава, проговорила:

– Пока, значит, не знает. И не узнает, если ты проявишь должный ум. Вот для чего, по-твоему, написали тебе эти писульки?

– Не знаю, – растерялся Станислав.

– Я знаю. Ты член стачкома, на тебе большая ответственность. Нашим врагам надо выбить тебя из колеи, отвлечь от работы на что-либо. Как ты думаешь, на что именно они хотели бы тебя отвлечь?

– Ты хочешь сказать… – начал Станислав и осёкся.

– И добавлю ещё, что не случайно вторым объектом выдвинут Валнухин. Его отец – заместитель председателя стачкома. Нашим врагам надо стравить вас, чтобы Андрей Емельянович вмешался…

– Так ты, значит, считаешь, что записки лживые?

– Ну вот, вторая не обязательно лживая. То, что она может любезничать с кем-то, я могу допустить. Но вот представь, что ты изменяешь ей с – Поля хотела сказать: «с Ирой Букиной», но ей стало стыдно, что она может предположить, что у любимого связь с проституткой, и она осеклась. – С Катей Логиновой, – сказала она после замешательства. – И что, станешь ты с ней любезничать на глазах у всех?

– Нет, конечно.

– А почему ты Люсю считаешь глупее себя?

– А почему… то есть, откуда они узнали, что Люся ночевала не дома?

– Ну, ты и вопросы задаёшь, Станислав! Да у них полно агентуры! В каждом дворе они стараются кого-нибудь завербовать, не говоря о тех, что на заводе. Вот кто, к примеру, живёт с тобой на лестничной площадке?

– Рядом с нами квартира пустует, хозяева каждое лето на дачу уезжают. Напротив – старуха одинокая, мы её знаем, что агент – исключено.

– Ну хорошо, а вот у Томилиных соседка комнаты под мотель сдаёт. Может быть, там были они?

Станислав молча ушёл в комнату сторожа. Поля в изнеможении откинулась на спинку стула. На минуту замерли у неё все чувства, все мысли, но только для того, чтобы с утроенной силой появиться вновь. Ни ревности, ни обиды Поля не чувствовала – только досаду, что так поздно узнала о любви Станислава к Люсе и не подавила свои чувства в зародыше. Пытаясь справиться с нахлынувшими переживаниями, Поля насильно заставляла себя читать разложенную перед ней газету. В таком состоянии её и застал Станислав.

– Поля! – удивлённо воскликнул он. – Ты что, читаешь, шевеля губами?

– Да я стихи выучить хочу, – Поля непринуждённо, по-светски улыбнулась. – Хорошие такие…

– А, ну тогда понятно. Так вот, я звонил Томилиным. Валентина сказала мне, что тогда их соседка сдала комнату на сутки… кому бы ты думала? Римме Резкиной!

– Дочке Герасима Игоревича? Что и требовалось доказать!

Станислав ушёл, успокоенный. В эту минуту в комнату ворвалась Маруся. В радостном возбуждении бросилась она на шею Поле.

– Ну, Поля, ну, Поля – заговорила она, с восхищением глядя на подругу. – У меня просто слов нет, как чудесно! Прямо так у меня настроение поднялось!

– Что, убедительно вышло?

– Убедительно? Не то слово! Да знал бы он, через что тебе пришлось переступить! Через любовь, через ревность…

– Постой, Маруся! – изумлённо вскрикнула Поля. – Откуда ты знаешь?

– Ну, до сих пор я не знала, а только догадывалась. А теперь знаю. А как догадалась? Начнём с того, что не могла ты влюбиться в Чубченко! Сама-то ты никогда не хотела быть актрисой. Ведь как влюбляются в артистов? Он нравится ей как артист, а она принимает эту профессиональную симпатию за любовь. Понятно, что случается это с теми, кто сами хотели быть артистами. Значит, ты эту любовь себе придумала. Обычно это делается или для того, чтобы придать себе значимость, чего у тебя в принципе быть не может, или чтобы скрыть настоящую любовь.

Поля успокоилась, она с интересом слушала Марусю. «Это же надо, с уважением подумала она, – никакого высшего образования у неё нет, а мне, профессиональному психологу, есть в чём у неё поучиться». А Маруся продолжала:

– Помнишь, как ты сказала, что самая оптимальная разница в возрасте между супругами – это ровесники плюс-минус пять-семь лет? Так я определила, в каком возрастном диапазоне искать твоего любимого. А потом ты сказала, когда мы обсуждали какой-то рассказ: «Как это, должно быть, хорошо – жить по соседству с будущим мужем!» А в нашем доме только три достойных парня подходящего возраста – Станислав, его брат Толя и Володя Тулинов. А ещё, помнится, ты сказала: «К сожалению, мне не нравится сочетание красного с синим. На мой взгляд, с красным хорошо сочетается жёлтое с чёрной каймой». А женщина, как известно, может сожалеть о своём вкусе только в двух случаях: когда он не соответствует моде, что у тебя исключено, или если не соответствует вкусам любимого. А Станиславу как раз…

– Да не о том же речь шла! – предположение Маруси, что она, Поля, могла говорить о модах, произвело эффект холодного душа. – Об оформлении рекламы! Эх, ты! – К чему бы это ни относилось, твоё «К сожалению» выдаёт тебя с головой. Станислав тоже не об одежде говорил, когда сказал, какие сочетания ему нравятся.

Поля пристально посмотрела на Марусю. «Да, – подумала она, – проницательная ты, а главного не поняла».

– Я через любовь не перешагивала, – сказала она. – Вот если бы он выбрал недостойную, тогда можно было бы так сказать… А Люся – очень хорошая женщина. Наивненькая, правда, но это простительно. Что касается ревности, то это чувство мне вообще незнакомо. Любовь для меня предполагает уважение к любимому, а ревность присуща тем, кто смотрит на любимого, как на свою принадлежность.

Маруся ушла к себе. Глядя ей вслед, Поля подумала: «Это же как должно обесцениться понятие героизма, чтобы даже Маруся принимала за героизм обыкновенную порядочность!» Её размышления прервали приглушенные стоны, донёсшиеся в открытое окно. Поля вздрогнула, прислушалась… Сомнений не было – звуки доносились из палисадника!

4

У окон сторожки был разбит палисадник. Когда-то он хорошо поливался, был ухоженным, по бокам на нём росли цветы, в центре – смородиновый куст. Теперь он зарос кустарником, через который в обилии пробивался бурьян. Весной бурьян никогда не убирался, торчал через кустарник высохшими прутьями, обвивался берёзкой, ломавшей хрупкие высохшие стебли. Иногда сквозь всё это пробивались подсолнечники, иногда – мальвы. Они смотрелись на этом палисаднике, как выходцы из другого мира, придавая ему ещё более запущенный вид. Смородиновый куст зачах и высох, то ли от старости, то ли от невозможности бороться за жизнь с диким кустарником. Недолго думая,

Поля сунулась в палисадник. Там, в высохшем смородиновом кусте, съёжившись донельзя, сидела, зажав в зубах ветку, Римма Резкина. Её тело сотрясали рыдания, по расцарапанному лицу текли слёзы. Поля всё поняла. Для неё не было ни заплаканного лица, ни перепуганных глаз – она видела только шпионку врага.

– Выходи! – хорошо поставленным голосом скомандовала она. – А будешь медлить – позову сторожа. Бежать тебе некуда.

Поля повела Римму в кабинет председателя. Василия Арсеньевича на месте не было. Оставив Римму под надзором пожилой секретарши, Поля вернулась в сторожку. Ей, конечно, было очень плохо оттого, что теперь о её любви знает и Римма. Теперь это, конечно же, станет известно всем, и, что самое страшное, и Станиславу. Надо было обдумать, как она будет теперь вести себя с ним.

Поздно вечером Поля уединилась с отцом и спросила:

– Что сказала Римма?

О, как нелегко дался ей этот вопрос! Как тяжело было преодолеть соблазн укрыться, спрятаться, замолчать! Но лучше один трудный разговор, чем потом мучиться догадками. От Василия Арсеньевича, конечно, не укрылось состояние дочери, но он понял его по-своему: не знает, правильно ли поступила.

– Не бойся, – успокаивающе сказал он. – Ты поступила правильно. Это не пострадавшая от наших врагов, и твоему ведомству там делать было нечего. А Римма сказала, что отец заставляет её работать против нас. Мы ей говорили, что она совершеннолетняя, может уйти, когда хочет, предлагали место в нашем общежитии – ни в какую! Она, дескать, верующая, и неподчинение родителям у них грех. Вот тебе, Поля, и пример, как используют в своих корыстных целях чувства верующих.

Поля облегчённо вздохнула. «Ну и мораль, – подумала она – бандитам помогать – не грех, шпионить в их пользу – не грех, а вот отца (да ещё такого) ослушаться – грех».

5

На другой день Поля должна была дежурить. После дежурства она встретила Марусю, которая дала ей конверт.

– Что это? – спросила Поля удивлённо.

– Понятия не имею, – повела широкими плечами Маруся. – Римма сунула мне это, сказала: «Передай Поле» и убежала.

Тут же, при Марусе, Поля вскрыла конверт и прочитала:

«Поля, я никому не сказала про твою любовь. Всё остальное рассказала. Тебе, наверное, об этом рассказали. А если нет – спроси своего отца. У меня тоже есть любовь. Именно она мешала мне ослушаться отца без греха, т. е. уйти в монастырь. Я ещё надеялась, что буду нужна своему Эдику. Да, да, Поля, это – Сопыркин-младший! Я знаю, что ты о нём думаешь, но для тебя это – сын врага, а для меня – любимый. Теперь уже всё. Ухожу. Прощай же, Поля! Прощай навсегда!» Поля, прочитав письмо, тяжело вздохнула. «Ну и воспитание!» – подумала она. Теперь она гордилась тем, что могла полюбить только такого, как Станислав.

(Продолжение следует)