Одинокий факел в полярной ночи
(Автор статьи — Бедреддин Симави)
15 (27 н.ст.) января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии в семье потомственного дворянина и купеческой дочери родился Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Человек, всю сознательную жизнь посвятивший разоблачению злоупотреблений и преступлений, творившихся в тогдашней России. И активной борьбе с ними.
В русской литературе найдётся немного писателей, которых ненавидели бы так сильно и упорно, что ненавистью были пропитаны даже некоторые посвящённые ему некрологи.
Салтыков-Щедрин закончил Царскосельский лицей и Московский дворянский институт. Одно время вместе с Плещеевым, Достоевским и другими будущими знаменитостями посещал знаменитые «пятницы» Михаила Петрашевского. Раз в неделю прогрессивно настроенная молодёжь обсуждала то, что Щедрин позже назовёт «свинцовыми мерзостями русской жизни». Искала пути к переустройству мира на новых, разумных, гуманных началах. Сам Салтыков был тогда сторонником идей утопического социализма в духе Фурье и Сен-Симона. К этому же времени (1848 год) относятся первые литературные опыты начинающего сатирика — повести «Противоречия» и «Запутанное дело». Ничего особо «возмутительного» власти в них не нашли, поэтому Щедрин отделался ссылкой на службу в Вятку. Здесь, а позже в Твери и в Рязани писатель имел прекрасную возможность наблюдать жизнь российской глубинки во всех её проявлениях и оттенках, которых тогдашняя образованная публика не замечала.
Службу в Вятке Салтыков начал переписчиком, но позже вице-губернатор Костливцев, также выпускник Лицея, назначил его старшим чиновником для особых поручений. Писатель не оставлял и литературных занятий, хотя за 7 лет (именно в это время николаевский режим, напуганный чередой европейских революций, давил особенно сильно) не смог опубликовать ни строчки. Тем более что ему припомнили прежнее знакомство с Петрашевским, вызвав на допрос.
В 1856 году Салтыков-Щедрин женился на дочери отставного чиновника Елизавете Аполлоновне Болтиной, в которую был влюблён уже три года. Мать Салтыкова, раздражённая женитьбой сына на бесприданнице, уменьшила и без того скромное содержание, выделяемое ему. В своё время 15-летняя купеческая дочь и не думала скрывать, что выходит за 40-летнего графа из-за денег и титула (на который, впрочем, их дети уже не имели права). В автобиографическом романе «Пошехонская старина» Салтыков-Щедрин вспоминал, что у большинства дворовых девок передние зубы были выбиты тяжёлой матушкиной рукой. Доставалось и детям — правда, без физического ущерба, но не менее унизительно.
К сожалению, ничем, кроме впечатляющей красоты, супруга писателя не отличалась. В этом Салтыков-Щедрин с горечью убедился в первые же месяцы совместной жизни. Она была глупа, кокетлива и ничем, кроме нарядов, приёмов и заграничных вояжей не интересовалась. Забегая вперёд, скажем, что сын и дочь Салтыковых находились всецело под влиянием матери (что называется, «пошли в неё») и ничего, кроме разочарования, принести отцу не смогли. Да и не хотели. Жена, а позже и взрослеющие дети отравили писателю семейную жизнь, и их отношения чем дальше, тем сильнее приобретали формальный характер.
С 1858 по 1868 год Салтыков-Щедрин поочерёдно занимал должности рязанского и тверского вице-губернаторов, управляющего тульской, рязанской и пензенской казёнными палатами. За эти 10 лет он постоянно наблюдал (и, разумеется, разоблачал) взятки, поборы, разврат, кумовщину, прямое воровство чиновников — от письмоводителей до губернаторов и министров. За что и был прозван кем-то из них «вице-Робеспьером». [Максимилиан Робеспьер – один из вождей якобинской диктатуры, отличавшийся безупречной честностью и бытовой скромностью, за что был прозван в народе «Неподкупным», — ред.] Особое место в публицистике тех лет занимала подготовка и проведение крестьянской реформы. Улучшить положение бывших холопов эта реформа попросту не могла. Понимая это, писатель подробно освещал многочисленные крестьянские волнения и откровенные преступления власть имущих, сопровождавшие реформу. Также он составил несколько проектов, призванных улучшить положение освобождённых крестьян. Впрочем, на эти проекты никто не обратил внимания — их в то время в печати появлялось множество.
В 1860 году Щедрин становится членом редакции возглавляемого Н. А. Некрасовым журнала «Современник», где и публикует большинство произведений, написанных в те годы. Несмотря на некоторые разногласия с Николаем Алексеевичем, Щедрин сотрудничает в «Современнике» вплоть до его закрытия в 1866 году.
Находясь на высоких постах государственной службы, писатель, как мог, пытался навести хотя бы подобие порядка во вверенных ему губерниях и казённых палатах. Бесчисленные в первые пореформенные годы тяжбы крестьян с помещиками Салтыков-Щедрин всеми силами старался обернуть на пользу неимущих. Давал работу ранее уволенным чиновникам, казавшимся порядочнее других. Разумеется, кардинально повлиять на ситуацию щедринские усилия не могли, но многие крестьяне благодаря его стараниям освободились от непосильных налогов, от захватов их земель нарождавшимися кулаками. Подведомственные Салтыкову чиновники, уличённые в воровстве и взятках, моментально лишались места. Некоторые из них, имея высоких покровителей, пытались воздействовать на принципиального начальника, в том числе и подкупом. Разумеется, безрезультатно. «Благодаря своим начальственным должностям удалось хоть немного расчистить авгиевы конюшни, об истинном размахе и цинизме которых большинство русских людей даже отдалённого представления не имеют» — писал сатирик, уже будучи в отставке.
Тем временем в общественно-политической жизни страны происходили значительные перемены. Если в первые годы после отмены крепостного права Александр II смотрел на проявления «либерализма» сквозь пальцы, то в дальнейшем принялся всё туже «закручивать гайки». Поводы были: большинство граждан России если и не ясно поняли, то смутно догадывались о сущности реформы и будущем характере порядков в пореформенной державе. Недовольство проявлялось возникавшими то тут, то там крестьянскими волнениями. Летом 1862 года в Петербурге произошёл страшный пожар, продолжавшийся несколько дней и нанёсший столице огромный ущерб. Причину пожара установить не удалось, зато появился прекрасный повод для обвинения в поджоге «длинноволосых нигилистов». Когда же в апреле 1866 года на Александра II совершил покушение Д. В. Каракозов, остатки былых вольностей исчезли без следа. Режим перешёл к открытой реакции и, конечно же, это сполна ощутили на себе писатели, публицисты и общественные деятели. Салтыков-Щедрин всё чаще прибегает к иносказаниям, эзопову языку, полупрозрачным намёкам между строк, которые стали его фирменными приёмами и в которых гениальный сатирик достиг непревзойдённого мастерства.
В марте 1868 года царь увольняет Салтыкова-Щедрина в отставку с пожизненным запрещением занимать какие-либо государственные должности. А в сентябре того же года писатель становится членом редакции нового некрасовского журнала «Отечественные записки». Писатель живо откликался на все значимые события — от крестьянских бунтов до Парижской Коммуны. Разумеется, он продолжал писать и беллетристику. Его роман «Господа Головлёвы» стал подлинной сенсацией. Однако и цензура не дремала. Из творений авторов «Отечественных записок» вырезались целые главы, некоторые произведения запрещались вовсе. Раз в несколько месяцев непременно конфисковывался уже отпечатанный тираж, на редакцию налагались солидные штрафы, которые Некрасов и Щедрин выплачивали из своих средств. Не прекращались грубые нападки на журнал со стороны реакционных изданий.
Резко ухудшалось состояние здоровья писателя. В 1875 году по настоянию врачей он с женой выехал на лечение в Баден, затем провёл несколько месяцев в Париже. С годами присутствие жены раздражало его всё больше, хотя в Париже он, по собственным словам, «отдохнул несколько недель душой, пока благоверная бегала по магазинам».
Вернувшись в 1876 году в Россию, Салтыков неожиданно обнаружил, что смертельно больной Некрасов справляется с обязанностями редактора и издателя из последних сил. Его письма Щедрину были полны оптимизма и юмора — Некрасов не хотел лишний раз расстраивать своего ближайшего друга и коллегу, который и сам был серьёзно болен. Щедрину пришлось практически полностью взять на себя ответственность за дальнейшую жизнь «Отечественных записок», оставшихся к тому времени практически единственным прогрессивным изданием в России.
После казни Александра II народовольцами наступил период открытой, ничем более не сдерживаемой реакции. Великий сатирик, как мог, тянул на себе «Отечественные записки», материально помогал начинающим талантам, воевал с цензорами чуть ли не за каждый абзац. Несмотря ни на что, в завуалированной донельзя форме обличал существующие порядки, душившие всё живое и прогрессивное в стране. Тяжело больной, сутками пропадал в редакции.
20 апреля 1884 года грянул неизбежный гром. Было созвано специальное совещание министров внутренних дел, просвещения, юстиции и обер-прокурора Святейшего Синода, на котором единогласно прозвучало решение: «Журнал закрыть!».
У писателя было такое ощущение, будто умер самый близкий человек. На него, привыкшего к постоянному напряжённому труду, общению с множеством людей, навалилось одиночество. Жену можно было не принимать в расчёт – её, как и взрослеющих детей, волновали только наряды, балы и прочая «красивая жизнь в обществе». Лишь визиты немногих оставшихся друзей скрашивали жизнь Щедрина. Помимо физических недугов начали сказываться и душевные: болезненная мнительность, крайняя раздражительность, мучительная бессонница. Когда знаменитого врача и близкого друга писателя Сергея Петровича Боткина спрашивали, чем же всё-таки болен Щедрин, он неизменно отвечал: «легче перечислить, чем он не болен». Но даже в самые тяжёлые дни великий писатель не оставляет литературный труд: из-под его пера выходят «Мелочи жизни», «Пёстрые письма» и практически автобиографический роман «Пошехонская старина». В нём описывается детство будущего сатирика, прошедшее в родовом имении в обществе подкаблучника-отца, недалёкой и злобной матери, братьев и сестёр, которые наперебой ябедничали друг на друга. Изредка Салтыковых навещали дальние родственники, чьи семейные порядки и образ жизни мало чем отличались от их собственных. Некоторые события, описанные в «Пошехонской старине», настолько чудовищны и вместе с тем абсурдны, что писатель по ходу действия сделал такое отступление: «те, которые будут жить через 100-150 лет после нас, наверное, просто не поверят, что такое могло быть, но такое могло быть и было!». «Русский мужик беден действительно, беден всеми видами бедности, какие только возможно себе представить, и — что хуже всего — беден сознанием этой бедности». Эти слова гениального сатирика очень часто вспоминал В. И. Ленин.
И, конечно же, последние годы ознаменовались едва ли не самым знаменитым литературным трудом Салтыкова-Щедрина — циклом «Сказки». Написанные языком аллегорий (что, впрочем, не спасло некоторые из них от запрещения) «Сказки» Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина пронзительно-ясно доносят до нас, потомков, состояние тогдашней России, наиболее типичных персонажей, взаимоотношения между ними.
Приходили к знаменитому писателю и ходоки — с вопросами, просьбами, жалобами. Салтыков старался принять всех, и только в последние 2-3 недели, находясь в крайне тяжёлом состоянии, велел горничной отвечать визитёрам: «Михаил Евграфович очень занят — умирает». Затянувшаяся на несколько лет агония закончилась 28.04 (10.05 н.ст.) 1889 года.
[В последние годы Салтыков-Щедрин оставался властителем дум передовой молодёжи, и 8 ноября 1886 года его посетила делегация студентов, в составе которой были Александр и Анна Ульяновы. Похороны писателя вылились в мощную студенческую демонстрацию, — ред.]
*****************************************************************
Пусть читателя не смущает громкий заголовок статьи. Когда старые корифеи русской литературы ушли из жизни, а следующее поколение только нарождалось, на протяжении доброго десятка лет М.Е.Салтыков-Щедрин один освещал угасающим факелом своей жизни беспросветную ночь России 1880-х. Мечтая о лучшей участи для своей многострадальной родины, борясь за приближение этого будущего, Салтыков-Щедрин тем не менее писал: «Я понимаю очень хорошо, что с появлением солнечного луча призраки должны исчезнуть — но, увы! Я не знаю, когда этот солнечный луч появится».
Эпоха, в которую довелось жить нам, во многом схожа с 80-ми годами позапрошлого века. Торжество реакции, полицейщина, зажим не только критики, но вообще сколько-нибудь светлых и мудрых идей. Слащаво-лицемерные заявления, что всё налаживается, а со временем станет ещё лучше… Вот только изведём всяких мешающих, брюзжащих, несогласных и не поддерживающих…
Великий сатирик прошлого не сомневался в том, что солнечный луч появится. Не знал только, когда. В таком же положении сейчас находимся и мы. Так пусть же все неравнодушные сознательные люди соединят усилия для того, чтобы «свинцовые мерзости русской жизни» закончились как можно скорее.
В добрый час, друзья!
Приложение:
М.Е.Салтыков-Щедрин. Городничие-бессребреники (из цикла «Пошехонские рассказы»)
Был один городничий, который совсем взяток не брал, так что долгое время все обыватели в недоумении были. Думали, что он нарочно сдерживается, чтобы впоследствии учинить генеральный поход. Но когда прошло довольно времени, и похода не было, то дивились. «Как это, — думалось всем, — он нас не грабит? и как он на свое жалованьишко с семьей живет?» Жалованье же в то время городничему полагалось чуть не семь сот на ассигнации, да и семейство при этом не возбранялось иметь. А у этого самого городничего, кроме жены и охапки детей, еще две свояченицы жили, да теща, да племянник-дурачок. Всех надо было накормить, напоить, обуть и одеть. И он все это исполнял аккуратно и даже приятелей от времени до времени хлебом-солью угощал.
— Кузьма Петрович! да как же ты изворачиваешься? взяток ты не берешь, а между тем всего у тебя в изобилии? — спрашивали его прочие чины, которые хотя тоже взяток не брали, однако и не отказывались.
Но он долгое время уклонялся от объяснений и только загадочно отвечал:
— Слово такое у меня есть!
Наконец, однако ж, пристали к нему так, что он решился открыть свой секрет.
— Когда меня* на должность определили, — сказал он, — я на первых порах чуть рук на себя не наложил. Жалованьишко малое, семья большая — как тут жить? Теща говорит: «Надобно, Кузьма Петрович, взятки брать!». А я в ответ: «Неблагородно!» Жена плачет: «Сам ты посуди, как без взяток семью прокормить!» — А я в ответ: «Покажи закон, коим дозволяется взятки брать!» Словом сказать, уперся на своем, слышать ничего не хочу… Однако взятки не взятки, а пить-есть надобно. Вот взмолился я ангелу своему: «Кузьма-бессребреник! угодник божий! научи, как мне быть!» Молюсь день, молюсь ночь — нет ничего. Молюсь еще день, еще ночь — опять нет ничего. На третью ночь чувствую, словно бы ветром на меня пахнуло — и вдруг кто-то мне в ухо «слово» шепнул… С тех пор я и поправился. Балыка на закуску захочу — сейчас: «Встань передо мной, как лист перед травой! бакалейщик Бородавкин! чтоб был балык!» — Смотришь, а он уж и на столе. Выйдет запас чаю, сахару — кликну: «Встань передо мной, как лист перед травой! бакалейщик Зензивеев! чтоб был чай-сахар!» — А он уж и тут как тут! Выйдут деньги — закричу: «Встань передо мной, как лист перед травой! господин откупщик! или вы своих обязанностей не знаете!» — И деньги в кармане! Так и живу. Взяток не беру, а всего у меня изобильно!
Открытие это всем показалось настолько занимательным, что и прочие чины захотели воспользоваться им. И с тех пор ни в городе, ни в уезде у нас никто взяток не брал, а все были сыты, обуты, одеты, а иногда и пьяны. Обыватели же гордились своими начальниками и говорили: «У нас взяток не берут! наши начальники «слово» знают!»
Один городничий говаривал:
— Я одной рукой беру, а другой — отдаю! разве это взятка?
— Как же это выходит у вас, Христофор Иваныч? — спрашивали его однажды сослуживцы, которые обеими руками брали и ни одною не отдавали.
— Очень просто, — ответил он. — Сейчас деньги получу и сейчас же на них какое-нибудь произведение куплю. Стало быть, что из народного обращения выну, то и опять в народное же обращение пущу.
И когда все подивились его мудрости, то прибавил:
— То же самое, что казна делает. С мужичков деньги берет да мужичкам же их назад отдает.
С тех пор в городе Добромыслове никто не говорил: «Брать взятки», а говорили: «Пускать деньги в народное обращение».
Один городничий охотник был до рыбы.* Придет на садок и скажет рыбнику:
— Стерлядки у тебя, я слышал, Гарасим, хороши?
— Есть тот грех, вашескородие.
— Уху соорудить можешь?
— Можно, вашескородие.
— А ведь к ухе-то пожалуй, и обстановочку пристойную нужно?
— И это в наших руках, вашескородие.
— Валяй!
Съест уху, выпьет пристойную обстановку, щелкнет языком и уйдет.
А Гарасим ему вдогонку:
— Ангел!
Городничий Ухватов по всей губернии славился своим бескорыстием.
Однажды вечером пришли к нему два мещанина с взаимной претензией.
Нашли они оба разом на дороге червонец. Один говорит: «Я первый увидел!», другой: «А я первый поднял!» И оба требовали, чтобы Ухватов их рассудил.
Тогда Ухватов сказал:
— Вот что, ребята. Положите вы этот червонец ко мне на божницу. Ежели он ночь пролежит и цел останется — значит, вы оба правы и должны разделить червонец пополам; ежели же он исчезнет, то, значит, вы оба не правы, и сама судьба не хочет, чтобы кто-нибудь из вас воспользовался находкой.
Так и сделали.
Прошла ночь, наступило утро; хвать-похвать — нет червонца! Решили: так как червонец исчез — стало быть, оба мещанина не правы.
С тех пор и мещане, и купцы валом повалили на суд к Ухватову. И он все дела решал по одному образцу. Но этого мало: даже те чины, которые прежде дела решали за взятки, — и те перестали мздоимствовать и начали поступать по примеру Ухватова.
А губернатор, узнавши о сем, говорил: «Молодец Ухватов!»
Один городничий тоже славился бескорыстием, а, сверх того, любил богу молиться и ни одной церковной службы не пропускал. И бог ему за это посылал.
Увидевши, что городничий взяток не берет, а между тем пить-есть ему надобно, обыватели скоро нашли средство, как этому делу помочь. Кому до городничего дело есть, тот купит просвирку,* вырежет на донышке мякиш да и сунет туда по силе возможности: кто золотой, кто ассигнацию. А городничий просвире всегда очень рад. Начнет кушать и вдруг — ассигнация!
— Домнушка! дети! — кликнет он домочадцев, — посмотрите-ка, что нам бог послал!
И все радуются.
А однажды так в рыбе четыре золотых нашел — то-то были радости!
И что ж! даже тут нашлись завистники. Узнал стряпчий, что городничий просвиры с ассигнациями ест, — стал доносом грозить. Но тут уж обыватели городничего выручили: начали по две просвирки носить. Одну для городничего, другую — для стряпчего. И по две рыбы.
И опять настала в городе тишь да гладь да божья благодать.
Один городничий дочь замуж выдавал, а перед этим он только что взятки перестал брать. Говорила ему жена: «Рано ты, Антон Антоныч, на покой собрался!» — а он не послушался. Заладил: «Будет!» — и свадьбу дочери из вида упустил.
Вот, когда дело с женихом уж сладилось и надо было приданое готовить, жена и начала к нему приставать: «Говорила я тебе, что рано ты на покой собрался!» А через час еще: «Говорила я тебе, что рано…» А через два часа опять: «Говорила я тебе…» Да таким образом через час по ложке. Долбила да долбила, и до того додолбилась, что ошалел городничий. Самому жалко стало.
И вот взмолился он: «Просвети, боже, сердца краснорядцев, бакалейщиков, погребщиков, мясников и рыбников! И научи их! Дабы не во взятку, но в приношение, и не по принуждению, а от сердца полноты!»
И молитва его была тайная, только слышал ее квартальный надзиратель.
И что же! не прошло двух дней, как краснорядцы целые вороха материй городничихе нанесли, погребщики — ящики с винами, бакалейщики — кульки бакалеи всякой, а откупщик — тысячу рублей прислал!
Сыграл городничий свадьбу на славу и вслед за тем в отставку вышел: «Это, говорит, моя лебединая песня была!»
Вскоре после этого он тут же под городом и именьице купил, и теперь земским деятелем по выборам служит и всем рассказывает, как он несчастлив был, когда взятки брал, и как был потом вознагражден, когда перестал взятки брать.
— То ли дело, — говорит, — как на совести-то ни пятнышка! Встретишься с обывателем — прямо ему в глаза смотришь!
Один городничий плавать не умел, а купаться любил. Только пошел он однажды купаться и начал тонуть, а мещанин, стоявший на берегу, бросился в воду и вытащил его. За это городничий дал мещанину целковый, но он от награды отказался, только рюмку водки выпил.
Прошло после того много лет, мещанин проворовался и тоже стал тонуть. То есть не в реке тонуть, а в купели, называемой уложением о наказаниях. Городничий же, вспомнив его прежнюю заслугу, не только из купели его вытащил, но и отказался от пяти рублей, которые мещанин хотел ему подарить из украденных денег.
— Не надо мне твоих денег, — сказал городничий, — сделайся честным человеком — вот чем ты меня лучше всего отблагодаришь.
— Рады стараться, вашескородие! — отвечал вор.
Одного городничего спрашивали:
— Берете вы взятки, Иван Парамоныч?
— Никогда!!
Вот целых восемь характеристик. Я мог бы представить и больше, но полагаю, что и этого достаточно. Не буду, впрочем, преувеличивать. Бесспорно, что были и между городничими взяточники (как о том устные предания и доднесь свидетельствуют), но не все. Вот это-то обыкновенно и упускается из вида господами обличителями. Сверх того, многие из бравших взятки раскаялись, а это тоже необходимо принимать в расчет для полноты картины. Вообще же, мне кажется, следует принять за правило: описывать только то, что хорошо и благородно. Этого же правила нелишне держаться и в живописи: с персон, обладающих физиономиями чистыми и приятными, — писать портреты, а персон, обладающих физиономиями нелицеприятными, обезображенными золотухой, оспой, накожными сыпями и проч., — оставлять без портретов. Такой образ действия и начальству удовольствие доставит, и самому описателю даст возможность многие годы прожить благополучно. Какая польза напоминать о взятках и обдираниях, когда взятое давным-давно проедено, а ободранное вновь заросло лучше прежнего? А еще того лучше: совсем ничего не писать. Было же время, когда ни о чем ничего не писали — и все были благополучны. Потом наступило время, когда обо всем и всё начали писать — и «вот к чему» привели! Так не пора ли и опять на прежнюю колею вступить — может быть, и опять мы благополучны будем?
Вот это-то именно я теперь и понял.
«Для чего же вы заводите речь о чиновничьих добродетелях, коли сами сознаете, что лучше совсем ничего об них не писать?» — быть может, спросит меня благосклонный читатель. «А для того, отвечу я, чтобы исправить мою репутацию. Сначала эту задачу выполню, а потом и совсем брошу. Я знаю, что задача эта не весьма умная, но ведь глупые дела бывают вроде поветрия. Глупые фасоны вышли — вот и все. Но ежели глупые фасоны застрянут на неопределенное время, тогда, разумеется, придется совсем бросить и бежать куда глаза глядят…»
Затем перехожу к другим чинам, о доблестях которых тоже могу порассказать достаточно.
В дореформенное время* почти все служебные должности, и в администрации, и по судебному ведомству, занимались в губерниях и уездах по выбору от дворянства. Поэтому все было тогда благородно. Крепостное право тоже немало этому споспешествовало, так как благодаря ему всякий благородный человек, в сущности, был и должностным лицом. Правил насчет благородства никаких не было, а просто предполагалось, что от благородных людей следует ожидать благородных поступков. Все остальное делалось само собой, в силу искони сложившихся обстоятельств, и делалось хорошо и прочно. Тишина была и благорастворение. Протесты прорывались редко и оканчивались наказаниями на теле; насильственные поступки совершались еще реже и оканчивались отдачею в солдаты, ссылкой в Сибирь, каторгой и т. п. Благородные люди не входили друг с другом в соглашение, и тем не менее гармония была полная. Не было ни съездов, ни обмена мыслей, ни возбуждения и разрешения вопросов, а всякий понимал свое дело столь отлично, как будто сейчас со съезда приехал. Каждый действовал за себя лично, но эти личные действия сливались в одном хоре, в котором ни единого диссонанса не было слышно. Удивительное это было время, волшебное, и называлось оно порядком вещей. Нечто вроде громадного сосуда, в котором безразлично были намешаны и лакомства, и свиное сало, и купоросное масло. Ничего разобрать было нельзя, но именно потому эта смесь и была так устойчива.
Не удивительно, что волшебные эти времена оставили в избранных душах благодарные воспоминания. Еще менее удивительно, что в среде этих избранников прорывается стремление восстановить эти времена* и возвратиться к тому спокойному и величаво-благородному жизненному течению, которое составляло их существенное обаяние. Кому не мило благородство? Кому не дорога тишина? Помилуйте! да не из-за этого ли мы все и бьемся!