4 июля 2018 года исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося советского поэта Павла Давыдовича Когана (1918–1942).
Павел Коган был одним из самых талантливых поэтов поколения, сформировавшегося во второй половине 1930-х годов, накануне Великой Отечественной войны. Большая часть юношей, принадлежавших к этому поколению, погибла на фронте. За стихами Павла Когана стоит яркий портрет его поколения со своим восприятием мира. Тем он и интересен.
У Павла Когана почти нет стихотворений политического характера. Его стихи важны другим. Они показывают психологию, круг интересов и взгляд на мир молодого представителя советской интеллигенции, стоящего на советских позициях. В стихах Павла Когана мир прекрасен и удивителен. Хотя и трагичен.
Павел Коган родился в Киеве в интеллигентной семье. В 1922 году его родители переехали в Москву. Будущий поэт вырос в писательском доме в Камергерском переулке (в советское время Камергерский переулок назывался проездом МХАТа) и в детстве и ранней юности общался со многими выдающимися деятелями советской культуры. И со своими сверстниками с широким кругом интересов. Один из них, Эвальд Васильевич Ильенков (1924–1979), станет в будущем выдающимся советским философом.
Все это, несомненно, оказало большое влияние на развитие поэта.
В детстве Павел был увлекающимся подростком. Он любил путешествовать, исходил пешком многие районы Центральной России. В более старшем возрасте ездил в геологические экспедиции. И достаточно рано начал писать стихи.
В 1936 году Павел Коган поступил в лучший гуманитарный ВУЗ СССР – Институт истории, философии и литературы (в дальнейшем слившийся с Московским университетом). Его сокращенное название – ИФЛИ – веселые студенты расшифровывали как Институт флирта и любовной интриги. Одновременно Павел посещает семинар в Литературном институте, которым руководил Илья Львович Сельвинский (1899–1968), и вскоре становится признанным лидером кружка молодых поэтов.
Кумиром юного поэта был Эдуард Георгиевич Багрицкий (Дзюбин) (1895–1934) – один из ярких представителей революционно-романтического направления в советской поэзии. Герои произведений Багрицкого жили яркой насыщенной жизнью, которая очень привлекала подростка.
Однако в начале 1930-х годов революционно-романтическая линия в советской поэзии отходит на второй план. Лидерами советской поэзии становятся такие молодые поэты, как Борис Петрович Корнилов (1907–1938), Павел Николаевич Васильев (1910–1937), Ярослав Васильевич Смеляков (1913–1972). [Это утверждение не вполне соответствует действительности даже чисто технически. Тот же Смеляков «в начале 1930-х годов» публиковал лишь первые сборники своих стихов, а в конце 1934 года на волне активизации правоохранительных органов после убийства Кирова обратил на себя внимание НКВД восхвалением Гитлера и подобными же поступками, в связи с чем был арестован и приговорён к трём годам лишения свободы – и, разумеется, больше уж до выхода из заключения не имел возможности публиковаться. Но дело даже не в подобных придирках – Корнилов и Васильев действительно к этому времени успели набрать определённый поэтический вес – а в том, что речь в любом случае идёт не о «лидерстве в советской поэзии», а всего лишь о трёх поэтах-приятелях, с одной стороны, весьма модных в тогдашних молодёжных кругах, а с другой, отличавшихся не только, мягко говоря, политической близорукостью, приведшей Корнилова и Васильева к расстрелу, а Смелякова – к регулярным отсидкам в сталинский период, но и разгульно-буйным поведением в быту, сопровождавшимся перманентным пьянством. Это заставило Горького выступить летом 1934 года со статьёй «Литературные забавы», где именно в связи с хулиганским образом жизни Васильева и Смелякова величайшему пролетарскому писателю пришлось напоминать общественности, что «от хулиганства до фашизма расстояние короче воробьиного носа» – прим. ред.]. Отличительной чертой их поэзии был оптимизм, реализм и любовь к самым разным сторонам повседневной жизни. Романтические мечтания о яркой и красивой жизни были им совершенно чужды, поскольку нужно работать, а работа автоматически делает жизнь насыщенной. Такой взгляд на мир, несомненно, подпитывался социально-экономическими преобразованиями начала 1930-х годов.
Ещё в конце 1920-х годов любимый Павлом Коганом Э. Г. Багрицкий обменялся стихотворными посланиями с молодым поэтом нового поколения Николаем Ивановичем Дементьевым (1908–1935). Из этого обмена посланиями очень хорошо видны глубокие психологические различия и даже несовместимость Эдуарда Багрицкого и поэтов, входивших в литературу на рубеже 1920-х–30-х годов. Хотя личные отношения между Багрицким и Дементьевым были хорошими. [Речь идёт о стихотворениях Багрицкого «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» (1927) и Дементьева «Ответ Эдуарду» (1928); ознакомиться с этим диалогом можно, например, здесь: https://proza.ru/2012/07/02/1321. Впрочем, оттуда видно, что «поколения» общий язык всё же скорее находят, и нельзя говорить о полной «несовместимости» «старой романтики» и «нового реализма» – прим. ред.].
В начале 1930-х годов романтические стихи Эдуарда Багрицкого теряют свою популярность у массового читателя. А Николай Дементьев пишет в 1933 году небольшую поэму «Мать», в которой, по-видимому, впервые в отечественной литературе, говорится о преемственности между до- и послереволюционной Россией.
Пользуясь случаем, хочу отметить, что обстоятельства гибели Николая Дементьева, изображенные в современном российском сериале «Дело следователя Никитина», являются продуктом богатой фантазии авторов этого сериала. Никаких объективных подтверждений они не имеют.
Но в 1936 году с франкистского мятежа в Испании начинается Вторая мировая война. [Как вы понимаете, автор всего лишь высказывает свою точку зрения на спорный вопрос о дате начала Второй мировой войны, а вовсе не проявляет тут незнание официальной даты 1 сентября 1939 года – прим. ред.]. И это приводит к резким изменениям в советской культуре. Становится понятным, что страну ждут великие испытания. Поэтому добродушный и отчасти телячий восторг предыдущего поколения поэтов уходит на второй план. К тому же наряду с революционными ценностями начинают цениться и ценности патриотические. Ведущими поэтами становятся принявший советский строй сын царского генерала и княжны Оболенской Константин Михайлович Симонов (1915–1979) и крестьянский сын Михаил Васильевич Исаковский (1900–1973). Первый пишет стихи для будущих офицеров, второй – для будущих солдат. В стихах Михаила Исаковского девушка желает своему любимому «Если смерти – то мгновенной…». Такого в отечественной поэзии ещё не было.
В новые тенденции поэзии хорошо вписывается и романтика. В первую очередь, воинская. И на этом повороте истории спор между Багрицким и Дементьевым решается в пользу Эдуарда Багрицкого.
С романтической линией и связано главное направление творчества Павла Когана.
Стихи Когана большей частью грустные. Поэт очень хорошо чувствует красоту окружающего мира и понимает, что эта красота не для него. Ибо жить ему осталось недолго.
Павел Коган вместе со своим другом Георгием Соломоновичем Лепским (1919–2002) стояли у истоков бардовской песни. Они написали ряд песен, получивших известность в студенческой среде. Павел Коган писал слова, Георгий Лепский – музыку. Одна из этих песен – «Бригантина» – приобрела среди молодежи огромную популярность в начале 1960-х годов. Однако при этом из неё как-то исчез самый главный куплет, совершенно менявший смысл песни:
Так прощаемся мы с серебристой,
С самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови горячей и густой.
В результате «Бригантина» из глубокого стихотворения о взрослении и преодолении иллюзий детства и юности превратилась в красивую сказку про яркую пиратскую жизнь в духе стихотворения Эдуарда Багрицкого о том, как три грека в Одессу везут контрабанду. Павел Коган с горечью осознавал, что «Бригантина» – это всего лишь красивая сказка о яркой жизни, а его поклонники из шестидесятых годов на эту тему толком и не задумывались.
В одном из своих стихотворений Павел Коган писал:
Люди не замечают, когда кончается детство,
Им грустно, когда кончается юность,
Тоскливо, когда наступает старость,
И жутко, когда ожидают смерть.
Мне было жутко, когда кончилось детство,
Мне тоскливо, что кончается юность,
Неужели я грустью встречу старость
И не замечу смерть?
1937
В 1939 году Павел Коган начал работать над романом в стихах «Владимир Рогов» («Первая треть»), задавшись целью создать портрет молодого человека своей эпохи, вышедшего из среды интеллигенции. Поэт поставил перед собой очень высокую планку, рассматривая свой роман в качестве современного «Евгения Онегина». Закончить эту работу Павел Коган не успел. Написана первая глава, посвященная диалогу с молодым представителем интеллигенции, не приемлющего советской действительности, и главы, посвященные детству героя.
К сожалению, у Павла Когана есть стихи, которые не заслуживают одобрения. Например:
Но мы ещё дойдем до Ганга,
Но мы ещё умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Это было написано, разумеется, из самых лучших побуждений. Но экспорт революции, как известно, ни к чему хорошему не приводит. [Для начала стоит уточнить, что приведённое четверостишие как раз является частью особого фрагмента из романа в стихах «Первая треть»; фрагмент этот ныне известен как «Лирическое отступление». По существу же высказывания тов. Багоцкого надо заметить, что экспорт революции действительно может быть не оправдан в политике – в ситуациях, когда для победы нет необходимых условий. Например, в июле 1918 года на желание поднявших мятеж левых эсеров обратиться к революционной войне обрушился Ленин – и в той конкретной обстановке он был абсолютно прав. Но в романтической поэзии воспевание революционных боёв в дальних странах вполне допустимо. Придирка автора тем более странна, что выше он не выразил недовольства пиратскими стихами Когана и даже не счёл нужным пояснить читателям, что за фруктами являлись одобрительно упомянутый выше по тексту Павел Васильев и его друзья. Неужели экспорт революции хуже флибустьерства и хулиганства? А главное, бывают и ситуации, когда экспорт революции вполне допустим и в политической практике; бывают также ситуации, когда социалистическое государство в результате нападения извне просто вынуждено преобразовывать политический строй своих соседей вооружённым путём на их собственное благо, как это и произошло в реальной истории. Так что мы отнюдь не осуждаем Когана за приведённые строки! – прим. ред.].
Павел Коган женился на студентке ИФЛИ, которая училась курсом младше. У них родилась дочь Ольга. В дальнейшем жена Павла Когана стала писательницей. Свои произведения она публиковала под псевдонимом Елена Ржевская.
Для понимания сути какого-то явления бывает полезно поставить это явление в некий ряд.
Павла Когана можно поставить в два ряда. Во-первых, это ряд талантливых поэтов из числа предвоенного студенчества. Таких, как Михаил Валентинович Кульчицкий (1919–1943), Николай Петрович Майоров (1919–1942). Их стихи, хоть и почти не печатались, но пользовались большой популярностью в своем кругу. А с другой стороны, Павла Когана можно сравнить с поэтами, которые писали стихи исключительно для себя и чье творчество стало известным лишь в силу случайности. Из таких поэтов, принадлежавших к поколению П. Когана, можно вспомнить Юрия Федоровича Баранова (1922–1942) и Василия Михайловича Кубанева (1921–1942), из предыдущего поколения – Сергея Ивановича Чекмарева (1910–1933). В этот список можно, наверное, включить и московского школьника Льва Федоровича Федотова (1923–1943). Он не писал стихов, но зато писал дневник, в котором делал предсказания о грядущих событиях. И эти предсказания большей частью сбывались. Вот что Лева написал в своем дневнике 5 июня 1941 года:
«Хотя сейчас Германия находится с нами в дружественных отношениях, я твердо уверен, что все это только видимость. Тем самым она думает усыпить нашу бдительность, чтобы в подходящий момент всадить нам отравленный нож в спину… С тех пор, как в мае немцы высадились в Финляндии, меня не покидает твердая уверенность в том, что идет тайная подготовка нападения на нашу страну со стороны не только бывшей Польши, но и со стороны Румынии, Болгарии и Финляндии…
Рассуждая о том, что, рассовав свои войска вблизи нашей границы, Германия не станет долго ждать, я приобрел уверенность, что лето этого года у нас в стране будет неспокойным. Я думаю, что война начнется или во второй половине этого месяца, или в начале июля, но не позже, ибо Германия будет стремиться окончить войну до морозов. Я лично твердо убежден, что это будет последний наглый шаг германских деспотов, так как до зимы они нас не победят. Победа победой, но вот то, что мы сможем потерять в первую половину войны много территории, это возможно.
Честно фашисты никогда не поступят. Они наверняка не будут объявлять нам войну, а нападут неожиданно, чтобы путем внезапного вторжения захватить побольше наших земель. Как ни тяжело, но мы оставим немцам такие центры, как Житомир, Винница, Псков, Гомель и кое-какие другие. Минск мы, конечно, сдадим, Киев немцы тоже могут захватить, но с непомерно большими трудностями. О судьбах Ленинграда, Новгорода, Калинина, Смоленска, Брянска, Кривого Рога, Николаева и Одессы я боюсь рассуждать. Правда, немцы настолько сильны, что не исключена возможность потерь даже этих городов, за исключением только Ленинграда. То, что Ленинград немцам не видать, в этом я твердо уверен. Если же враг займет и его, то это будет, лишь тогда, когда падет последний ленинградец. До тех пор, пока ленинградцы на ногах, город Ленина будет наш!..
За Одессу как за крупный порт мы должны, по-моему, бороться более интенсивно, чем даже за Киев. И я думаю, одесские моряки достойно всыпят германцам за вторжение в область их города. Если же мы и сдадим по вынуждению Одессу, то гораздо позже Киева, так как Одессе сильно поможет море. Понятно, что немцы будут мечтать об окружении Москвы и Ленинграда, но я думаю, что они с этим не справятся.
Окружить Ленинград фашисты еще смогут, но взять его — нет! Окружить же Москву они не смогут вообще, потому что не успеют замкнуть кольцо к зиме. Зимой же для них районы Москвы и ее округи будут просто могилой…
Автору такого прогноза вполне можно предложить ответственный пост в Генеральном штабе.
О будущей войне писал и Юрий Баранов в своем стихотворении «Голубой разлив». В отличие от Льва Федотова, он не конкретизировал ход военных действий, ограничившись утверждением о том, что война будет исключительно тяжелой, но в конце концов закончится победой Советского Союза. И в этой войне большая часть его поколения погибнет. Из контекста видно, что сам Юрий относил себя к этой части.
В начале войны Павла Когана из-за близорукости в армию не призвали. Тогда он записался на курсы военных переводчиков, после окончания которых все-таки был направлен на фронт. Вскоре ему было присвоено звание лейтенанта. В армии поэт не только переводил на допросах «языков», но и участвовал в боях, ходил в разведку.
Павел Давыдович Коган погиб в бою 23 сентября 1942 года под Новороссийском. Первый сборник его стихов был издан только в 1960 году.
Стихи Павла Когана наглядно показывают мощный творческий потенциал его поколения. К сожалению, он не смог реализоваться в полной мере – большинство сверстников П. Д. Когана не вернулось с войны.
С.В. Багоцкий
НЕКТОРЫЕ СТИХИ ПАВЛА КОГАНА:
ГРОЗА
Косым, стремительным углом
И ветром, режущим глаза,
Переломившейся ветлой
На землю падала гроза.
И, громом возвестив весну,
Она звенела по траве,
С размаху вышибая дверь
В стремительность и крутизну.
И вниз. К обрыву. Под уклон.
К воде. К беседке из надежд,
Где столько вымокло одежд,
Надежд и песен утекло.
Далеко, может быть, в края,
Где девушка живет моя.
Но, сосен мирные ряды
Высокой силой раскачав,
Вдруг задохнулась и в кусты
Упала выводком галчат.
И люди вышли из квартир,
Устало высохла трава.
И снова тишь. И снова мир.
Как равнодушье, как овал.
Я с детства не любил овал!
Я с детства угол рисовал!
20 января 1936
ДЕВУШКА ВЗЯЛА В ЛАДОНИ МОРЕ…
Девушка взяла в ладони море,
Море испарилось на руках.
Только соль осталась, но на север
Медленные плыли облака.
А когда весенний дождь упал
На сады, на крыши, на посевы,
Капли те бродячие впитал
Белый тополиный корень.
Потому, наверно, ночью длинной
Снится город девушке моей,
Потому от веток тополиных
Пахнет черноморской тишиной.
1938
ЗВЕЗДА
Светлая моя звезда.
Боль моя старинная.
Гарь приносят поезда
Дальнюю, полынную.
От чужих твоих степей,
Где теперь начало
Всех начал моих и дней
И тоски причалы.
Сколько писем нес сентябрь,
Сколько ярких писем…
Ладно — раньше, но хотя б
Сейчас поторопиться.
В поле темень, в поле жуть –
Осень над Россией.
Поднимаюсь. Подхожу
К окнам темно-синим.
Темень. Глухо.
Темень. Тишь.
Старая тревога.
Научи меня нести
Мужество в дороге.
Научи меня всегда
Цель видать сквозь дали.
Утоли, моя звезда,
Все мои печали.
Темень. Глухо. Поезда
Гарь несут полынную.
Родина моя. Звезда.
Боль моя старинная.
1937
БРИГАНТИНА
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…
Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас…
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.
Пьем за яростных, за непохожих,
За презревших грошевой уют.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.
Так прощаемся мы с серебристой,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.
И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза.
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют,
И, звеня бокалами, мы тоже
Запеваем песенку свою.
Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза…
В флибустьерском дальнем море
Бригантина подымает паруса…
1937
НУ, КАК ЖЕ ЭТО МНЕ СКАЗАТЬ?
Ну, как же это мне сказать,
Когда звенит трамвай,
И первая звенит гроза,
И первая трава,
И на бульварах ребятня,
И синий ветер сел
На лавочку, и у меня
На сердце карусель,
И мне до черта хорошо,
Свободно и легко,
И если б можно, я б ушел
Ужасно далеко,
Ну, как же это мне сказать,
Когда не хватит слов,
Когда звенят твои глаза
Как запах детских снов,
Когда я знаю все равно –
Все то, что я скажу,
Тебе известно так давно,
И я не разбужу
Того, что крепко, крепко спит.
Но не моя ж вина,
Что за окном моим кипит
Зеленая весна.
Но все равно такой порой,
Когда горит закат,
Когда проходят надо мной
Большие облака,
Я все равно скажу тебе
Про дым, про облака,
Про смену радостей и бед,
Про солнце, про закат,
Про то, что, эти дни любя,
Дожди не очень льют,
Что я хорошую тебя
До одури люблю.
24 апреля 1935
ЛИСОНЬКА
Ослепительной рыжины
Ходит лисонька у ручья,
Рыжей искоркой тишины
Бродит лисонька по ночам.
Удивительна эта рыжь,
По-французски краснеет – руж,
Ржавый лист прошуршит – тишь,
Можжевельник потянет – глушь.
Есть в повадке её лесной
И в окраске древних монет
Так знакомое: блеснет блесной
И приглушенное – не мне.
Ходит лисонька у ручья,
Еле-еле звучит ручей.
Только лисонька та ничья,
И убор её рыжий ничей.
Если сердит тебя намек,
Ты, пожалуйста, извини.
Он же горечью весь намок,
Он же еле-еле блестит.
Ноябрь 1940
ПОЭТУ
Эта ночь раскидала огни,
Неожиданная, как беда.
Так ли падает птица вниз,
Крылья острые раскидав?
Эта полночь сведет с ума,
Перепутает дни — и прочь.
Из Норвегии шел туман.
Злая ночь. Балтийская ночь.
Ты лежал на сыром песке,
Как надежду обняв песок.
То ль рубин горит на виске,
То ль рябиной зацвел висок.
Ах, на сколько тревожных лет
Горечь эту я сберегу!
Злою ночью лежал поэт
На пустом, как тоска, берегу.
Ночью встанешь. И вновь и вновь
Запеваешь песенку ту же:
Ах ты ночь, ты моя любовь,
Что ты злою бедою кружишь?
Есть на свете город Каир,
Он ночами мне часто снится,
Как стихи прямые твои,
Как косые ее ресницы.
Но, хрипя, отвечает тень:
«Прекрати. Перестань. Не надо.
В мире ночь. В мире будет день.
И весна за снега награда.
Мир огромен. Снега косы,
Людям — слово, а травам шелест.
Сын ты этой земли иль не сын?
Сын ты этой земле иль пришелец?
Выходи. Колобродь. Атамань.
Травы дрогнут. Дороги заждались дождя…
…Но ты слишком долго вдыхал болотный туман.
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя».
1937
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.
Они нас выдумают снова ―
Косая сажень, твердый шаг ―
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,
Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.
Мы были всякими. Любыми.
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучась, горячась.
Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.
Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы.
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки
пробьемся мы!
Но людям родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.
И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я ― патриот. Я воздух русский
И землю русскую люблю,
Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках…
И где еще найдешь такие
Березы, как в моем краю!
Я б сдох, как пес, от ностальгии
В любом кокосовом краю.
Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
1940-1941