Алеся Ясногорцева. Будущее светло и прекрасно

1. «Да», «нет» и «не знаю»

Если было б мне теперь
восемнадцать лет,
я охотнее всего
отвечала б: нет!
Если было б мне теперь
года двадцать два,
я охотнее всего
отвечала б: да!
Но для прожитых годов,
пережитых лет,
мало этих малых слов,
этих «да» и «нет».

Маргарита Алигер

В столовой

Столовая НИИ мозга находилась в отдельном флигеле. Далековато от лаборатории сетей нейронов, ну да ладно, лифт есть, он в любую точку доставит. Хуже, что на северной стороне она, солнце не попадает… «Вот неумёхи, — ругнулся про себя Константин, разворачивая планшет, — или думают, будто в столовой человек не должен видеть, что ему на стол подают?»
Вошёл директор с каким-то незнакомым молодым человеком, с любопытством оглядывающимся и, то и дело, прикрывающим карие глаза. По-хозяйски оглянувшись, директор твёрдым шагом прошёл к столу, за которым одиноко сидел Константин, заглянул ему в планшет и строго сказал:

— Это ещё что? Играем, когда надо есть? А пищу проглотили, а потом на боли в желудках жалуемся, вирусы выдумываем?
— Вас абсолютно не касается, что я делаю здесь, в столовой, — спокойно отведя взгляд с монитора, ответил Константин.
— Меня касается всё, что вы делаете на работе, — сухо ответил директор.
— Ихсел[i]Рожепинов, нельзя ему сейчас есть, ему три дня только пить можно, и то не всё, — дребезжащим голосом сказала Ольга с соседнего столика. — Ему манолт сделали…
— Ну вы так говорите, что можно подумать, будто я преступление какое-нибудь совершаю, а прививка — это смягчающее обстоятельство, — ответил Константин. неприязненно глядя на непрошенную заступницу.
Ольга промолчала. Работала она здесь с тех ещё времён, когда у начальников была абсолютная власть, под настроение они могли и выгнать не угодившего им работника. Ей давно было пора на заслуженный отдых, но она не мыслила себя без работы.
— Преступление не преступление, а порядок нарушили, — ответил директор. — В столовой играть нехорошо, столовая — только для еды. И потом, почему это вы на работу пришли? Вы должны три дня после прививки быть дома!
— Вам я не хочу отчитываться. А лечащий врач мне разрешил, — холодно ответил Константин, заглядывая в монитор с явным намерением играть дальше.
Рожепинов, не найдя что ответить, молча отошёл, сел рядом с Ольгой, с тоскливой завистью посмотрев на неё. «Вот ведь времена застал человек!» — подумал он. — «Ну ничего, ничего, мы ещё посмотрим»…
— А вот я проголодался, — сказал новичок, усаживаясь за один столик с Константином и нажимая кнопки в меню. — Вас как зовут?
— Константин Хольнин, — ответил тот, проводя пальцем по планшету.
— А меня зовут Антон. Антон Коновалов. Не скрою, я поступил сюда, чтобы потом устроиться в Электрон. Но мне здесь понравилось.
— Что же вы успели здесь посмотреть, что вам так понравилось? — спросил кто-то за соседним столиком.
— На пенодавах работа понравилась, — ответил Антон, — и нительмы составлять. Да что уж там — всё пока понравилось, кроме анкетирования…
Подъехал робот-официант, убрал меню со стола, поставил на него тарелку с пельменями и стакан чая. «Чай можно и мне, белка там нет», — подумал Константин и тоже сделал заказ. А Антон с воодушевлением продолжал:
— Вопросы в анкете бессмысленные какие-то есть. Например, зачем кому-то знать, болел ли я бессимптомным энцинтором, были ли у меня травмы и микротравмы, и как долго я их ощущал? Или — какие чувства были после прививок? И главное, зачем этот пунктик «не знаю» после каждого вопроса о самочувствии? Это что, на телесную память тест? Почему же меня тогда приняли, я там на три четверти вопросов «не знаю» ответил?
— Э, нет, — ответил Константин. — Эта часть анкеты была на способность сомневаться, то есть на важнейшую составляющую критического мышления.
— Вот оно что, — протянул Антон и улыбнулся. — Понятно, спасибо…
Мимо проехал ещё один официант, со стаканами, среди которых был с какой-то желтовато-оранжевой жидкостью.
— Что это у него такое? — заинтересовался Антон. — Первый раз такой напиток вижу…
—Да так, фирменный коктейль нашей столовой — четыре сока смешано, тыквенный, морковный, мандариновый и сельдерейный. «Элемка» называется.
— Надо попробовать, раз фирменный, — Антон нашёл элемку в меню и нажал.
— Вообще-то, меню надо убирать, — как можно мягче сказал Константин. — А то робот иногда не убирает, сбои какие-то в программе.
— Спасибо, не знал, — поспешно ответил Антон. — Вот ведь как, вроде бы искусственный интеллект, а ошибается…
— Да нет никакого искусственного интеллекта и не будет! — убеждённо ответил Константин. — Это доказал Норберт Винер. Это доказал Алексей Леонтьев. Это доказал Уильям Хабинкути…
— Я знаю. Но это всё теория, практика говорит о другом, — Антон отхлебнул из миски горячий бульон. — Роботы вон всё умеют – и улицы убирают, и машины водят, и пищу готовят, и даже в школах преподают!
— Это программы, написанные людьми, — ответил Константин.
— Скоро их будут писать сами машины.
Официант подъехал к Константину, оставил чай. Тот размешал его и спросил Антона:
— Вот как вы думаете, возможно ли научить машину сомневаться, критически мыслить? Ведь то, что это — одна из основных функций интеллекта, вы не сомневаетесь?
— А почему нет? Что мешает научить? Разве что слабое развитие робототехники вообще, но это исправимо…
Константин вздохнул, посмотрев на Антона. Все кругом, казалось, помешались на этом искусственном интеллекте. Его дети с таким восторгом взахлёб рассказывают, как роботы будут управлять космическими кораблями, открывать новые залежи гелия-3 на Луне или проводить сложные операции! Но то — дети, ладно, детям нужны сказки. Но взрослые люди?
Ладно ещё, если бы это было только здесь, в НИИ мозга! Здесь много работающих для стажа, необходимого для устройства в «Электрон», где занимаются теорией взаимодействия гипотетического искусственного интеллекта и мозга. Из-за этого и НИИ не испытывает проблем с кадрами, в отличие от многих других учреждений и предприятий.
Но и в других компаниях Константин чувствовал себя «белой вороной». Своих он мог найти только в Интернете. И в больших соцсетях, и на маленьких блог-платформах, были даже сообщества искин-скептиков. Были у них даже и отдельные платформы. Константин, читая их посты и комментарии иногда ловил себя на мысли – ну нас же много, почему я их так редко встречаю? Но тут же одёргивал себя – на самом деле наших мало, это всегда в сообществе единомышленников кажется, что все кругом такие…

В парке

Войдя в кабинет нейронных сетей, Константин обратил внимание, что мышь как-то притихла. Не бегает в колёсах, не лазает по горке, не грызёт корм и деревяшки — только лежит, прижавшись к обогревателю. Константин быстро подошёл к клетке, опустил перед носом мыши новейший, ещё ни разу не употреблявшийся, термометр. Мышь испугалась и отскочила. «Вот я дурак, — подумал Константин, — понятно же, что нового она испугается». Он достал мышь, погладил пальцем, успокаивая, и показал новый термометр. Мышь испугалась, но уже не так сильно. «Надо было раньше приучить», — продолжал корить себя сотрудник. Тем временем на экране термометра появился показатель — повышенный. Константин сделал запрос в ветслужбу, вызвав робота-курьера. Тот приехал в течение минуты, принял мышь и уехал в ветеринарный кабинет.
Пока курьер ехал, Константин, вспомнив спор с новым сотрудником, подумал: «А есть ли у животных понятие «не знаю»? Хотя бы в самых примитивных чертах? Наверное, есть, вон как они боятся нового, потому, что не знают, что это»…
Но подъехавший курьер прервал его мысли. Дальше надо было работать, и Константин сосредоточился на мониторе эмометра, прикрепив датчик к клетке с кроликами.
Два часа за лентой эмометра пролетели незаметно. Домой Константин решил идти через парк. Было жарко и сухо, дождя не было уже две недели. Пыль покрыла траву везде, за исключением участков под деревьями и кустами. Но и та трава, которая не подвергалась водяным атакам норлий — пожухлой не выглядела, стебли её были упруги и листья подняты, как надо.
Константин вспомнил, как его сын в детстве бегал в парк, ложился на землю и слушал, как по трубам течёт вода. Как в детском саду он услышал от другого мальчика, что на ночь воду отключают, потому что её пьёт подземное чудовище, и решил проверить, так ли это. Как вышел ночью на улицу, пошёл в парк, лёг на газон… И как два года потом верил в существование под землёй чудовища, потому что действительно ничего не услышал.
Он шёл, полностью погрузившись в воспоминания, и не заметил, как оказался совсем не на той аллее, которая должна привести к выходу. Спохватился только оказавшись рядом с ветлой. Редкое в городе дерево, в этом парке она была одна. «Это же надо, — подумал Константин, — куда меня занесли ноги». Но вдруг он услышал:
— Ихсел, можно на минуточку?
Это был художник, стоявший у своего мольберта около скамейки. Константин заметил, что из кармана у него торчит лотенилка. «Такую вещь кому попало не выдадут, — подумал он, — Надо подойти».
— Сможете постоять прямо, с приподнятой рукой, так, как будто цветы несёте? — спросил художник. Константин кивнул и встал. Художник стал быстро наносить штрихи на холст.
К прикреплённому на клёне скворечнику то и дело подлетали воробьи. Они не обращали внимания на людей в разнообразных костюмах, на игрушки, которые несли дети, на собак, белок, парковых зайцев… да что там, даже на кошек – по обнесённым железом стволам те залезть не могли. Но вот группа детей запустила в небо воздушный шарик с маленькими фонариками, горящими разными цветами. И тут же все воробьи попрятались!
«Вот ведь абсолютно безвредная для них игрушка — а птицы все как испугались! Не знают ведь… — подумал Константин. И тут он, вспомнив свои мысли на работе, продолжил их: — Значит, есть и у животных понятие «не знаю»? Конечно, есть — оно выражается сначала в страхе, а потом в любопытстве — включается рефлекс «Что такое?» и они осторожно-осторожно начинают исследовать непонятное, на предмет «чего покушать». Значит, корень человеческого «Не знаю» — в инстинкте самосохранения, в эмоции страха. Робота с таким инстинктом создать невозможно, значит – невозможно и вложить понятие «не знаю»…
Художник закончил рисовать и направил на картинку луч от лотенилки. Тут же в некотором отдалении от противоположной стороны рисунка появилось объёмное изображение Константина, с астрами в руке. Удовлетворённо кивнув, художник свернул мольберт. Константин спросил
— Это что — цветочный праздник готовится?
— Нет, это друг попросил. Он вывел новый сорт астр, — художник показал на астры в вазе, не замеченные Константином. Раздваивающиеся на концах белые в розовую и сиреневую крапинку лепестки окружали ярко-жёлтую, с оранжевым оттенком, серединку.
— Подождите-подождите — нахмурился Константин. — А лотенилка откуда тогда?
— Лотенилки уже неделю как в свободной продаже есть, — понял его художник. — Производство их удешевилось, вот они и стали доступны.
Константин вытащил из кармана айфон, подключился к Интернету и набрал в поиске «лотенилка». Найдя искомую информацию, и убедившись, что визави прав, Константин с облегчением вздохнул:
— Уф, как хорошо! А я уже думал…
— Что расследовать придётся? — понимающе улыбнулся художник. — Скажите, а вам приходилось уже?
— К счастью, нет, не попадалось…
— Вот и мне не попадалось, — художник застенчиво улыбнулся. — И тоже — к счастью. А хотелось бы, чтобы попалось! Хоть и знаю — нехорошо такие вещи желать.
Тут к собеседникам подбежал мальчик лет шести и попросил достать застрявший на дубе волан. Художник, как более высокий, пошёл выполнять просьбу. Константин стал рассматривать свой портрет.
«Мастер опытный, видно, — подумал он. — Линия губ только какая-то сжатая, что ли… впрочем, может быть, я действительно сильно сжимал губы»…
— Операция по спасению волана прошла успешно, — пошутил вернувшийся художник. — А своим детям я не могу объяснить, почему в основе компьютерных программ лежит именно двоичный код… Не знаю, они вроде не глупые, значит, это у меня какие-то проблемы.
— А почему вы такие вещи объясняете детям сами? — нахмурился Константин. — Это учителя должны объяснять…
— Им по шесть лет, рано им в школу…
— Ну так им рано и знать про двоичные коды, — рассудительно ответил Константин. — Или вы в шесть лет уже знали? Я, например, об этом узнал только в десять.
— Нет, я не знал, но мне и не объясняли. Но ведь их ровесники современные понимают… Я читаю про такие вещи и прямо обидно.
— Это их родители пишут? Придумывают всякую чушь, преувеличивают, чтобы выхваливаться, — снисходительно ответил Константин. — В реале вы таких детей видели?
— Нет.
— И не увидите, будьте уверены.
Попрощавшись с художником, Константин пошёл домой. По пути он вспомнил, как ему объясняли природу двоичного кода: «Машина, если она не запрограммирована, понимает только два состояния: включено – выключено, есть ток — нет тока. Поэтому коды программ и состоят из нулей и единиц»…
«Так, так, так, — подумал Константин, — а вот и ещё одно доказательство того, что искусственный интеллект невозможен. Машина способна усвоить только «да» и «нет», для «не знаю» у неё просто места не хватает. Поэтому сомневаться машина просто неспособна».

Дома
Поднимаясь по лестнице, Константин думал, как написать о своих догадках. «Начну с того, что без умения сомневаться нет интеллекта, потом про инстинкты, потом перейду на двоичный код»…
Дома была, как всегда в это время, только Таля. Константин, войдя, с порога спросил:
— Таля, где дети?
— Как всегда. Капа — в авиамодельном кружке, Сима — в шахматном…
— Ты не беспокоишься за них?
— И что с ними может случиться? Украдут, что ли, как до революции?
— Мало ли что, они же привитые…
— Ну и что? И ты привитый, и я привитая…
— Но это же дети! Они могут соблазна не выдержать — где-нибудь мороженое перехватить, или там котлету…
— Ну нет, насчёт этого я не сомневаюсь. Забыл, как Сима в три года пирожное не взяла? Она «нельзя» хорошо понимает… А Капе четырнадцать уже, должен всё понимать…
Всё же Константин позвонил детям. Убедившись, что ни Сима, ни Капа не лежат в больнице с анафилактическим шоком, он сел к компьютеру.
Набрав статью, Константин разместил её на «Разнотемье», «Многоплановость» и «Вестник». Отойдя от компьютера, он почувствовал громадное облегчение. «И как тут не понять наших предков, веривших, будто мысль материальна» — подумал он, ложась спать.

В НИИ

На работу Константин пришёл, как обычно, за десять минут до начала смены. Всё-таки, во время работы с коллегами не поговоришь, все мысли должны быть сосредоточены на рабочем процессе, а обсудить с ними дела хотелось.
Сотрудники толпились в коридоре, обсуждая новость с «Электрона». Там составили программу, показавшую, что будет, если компьютерный чип последнего поколения внедрить в разные участки мозга здорового человека. Программа показала, что самочувствие человека от этого немного ухудшится, могут быть головокружения, но это будет только на первых порах, пока человек свыкнется. Зато способности возрастут, особенно математические и умение ориентироваться в пространстве. А вот способности к искусствам от этого не изменятся, за исключением танцевальных — танцевать люди будут лучше.
Выложил эту новость Семён — напарник Константина, работавший здесь для стажа. Светлая печаль и лёгкий страх так и светились в его выразительных глазах — печаль о том, что не он составлял эту программу, и страх, что ему уже не достанется такой интересной работы. «Что ж, интересно, как он воспримет моё открытие, — подумал Константин. — Во всяком случае, работы интересной у него всегда будет хватать, если только он не зациклился на этом».
В меру бурно обсуждали эту новость в коридоре НИИ мозга. Одни высказывались целиком и полностью одобрительно, другие – с боязнью, что искусственный интеллект, будучи вживлён в человека, полностью поглотит его личность. Среди первых преобладали мужчины, среди вторых — женщины.
— Я бы хотела быть киборгом, — говорила незнакомая Константину рыжеволосая девушка с крупными серёжками. — Представляете, какие возможности откроются тогда передо мной!
— Эти возможности будут не ваши, а чипа, — ответила Ольга. — Лучше уж не нужно такого симбиоза.
— Да, пусть лучше роботы живут сами по себе, а люди сами по себе — поддержала Ольгу другая женщина — средних лет, с чёрной толстой косой. — Пусть они работают с нами, пусть живут с нами, пусть радуются жизни. Пусть даже будут нашими начальниками. Но только не надо нам этих чипов в мозгах!
— Робота может заклинить, и он направит свою мощь против людей, — ответил парень со шрамом над левой бровью. — А если человеку вживить чип — человеческий мозг будет его контролировать. Лучше, конечно, если человек сразу почувствует дискомфорт, как только заклинит чип в мозге — а то вдруг и в самом деле они захотят подчинить мозги человека своей воле?
— С этим проблем как раз не будет, — ответил Денис, бывший напарник Константина, перешедший в отдел нейрозоологии. — Можно будет составить программу, блокирующую желание чипов подчинять себе волю людей.
Константин слушал этот спор, и чем дальше, тем больше он напоминал ему делёж шкуры неубитого медведя. «А ведь это всё — и страшилки. и большие надежды — из книг и статей — думал он. — Пройдёт совсем немного времени — и эти самые люди, будут, читая эти книги, недоумевать — как я мог верить, кто же не знает, что на самом деле…»
Его мысль была прервана директором. неожиданно появившимся и позвавшим Константина в свой кабинет. Тот пошёл за ним, недоумевая, зачем мог ему понадобиться. Они вошли в кабинет, директор сел в кресло, подкачал воздух в резиновое сиденье, молча показал Константину на такое же кресло, напротив.
— Значит так, — сказал директор. — Вы написали статью, в которой отрицаете возможность создания искина.
— Я не просто отрицаю возможность, я доказываю невозможность, — поправил Константин. — И надеюсь, достаточно убедительно.
— Вот как? А если я скажу, что вы должны убрать эту статью?
— С какого это перепугу я вам что-то должен вне работы? — возмутился Константин.
— Да не мне вы должны, вы прогрессу должны.
— Вы что же, продолжаете верить?..
— Нет, я знал, что искин невозможен. Но я знаю и другое. Сколько открытий сделали алхимики в поисках философского камня? А сколько астрологов, вычисляя, как звёзды будут влиять на того или иного человека, совершили астрономических открытий? А при разработке вечного двигателя сколько было создано? Да и теперь, при попытках создать искин, создаётся много чего полезного…
— Нет, — ответил Константин. — Если сравнить с тем, сколько человеческих и природных ресурсов ушло на лженауку, эти достижения покажутся мелочью.
— Ещё о финансовых ресурсах вспомните, — махнул рукой директор. — В наше время они большой ценности не представляют.
— Как не представляют? — возмутился Константин. — Финансовые ресурсы — это эквивалент труда и природных ресурсов. Нашего труда и наших ресурсов.
— Так что это значит, вы отказываетесь убрать свою писанину? — перебил его директор.
— Да, конечно, отказываюсь.
— Ну смотрите…
Константин предпочёл не обратить внимания на угрозу, прозвучавшую в голосе директора. В самом деле, что тот ему может сделать? Даже выговор объявить ему не за что — работает он исправно, хоть и открытий в своей работе не сделал… Но вот на фразу о финансовых ресурсах он внимание обратил.
«Что это значит? — думал он по дороге к своему кабинету. — Сказал для красного словца? На него не похоже… Действительно думает, будто если предприятие работает не на прибыль – то и деньги можно транжирить безоглядно? Быть того не может! Значит… Неужели?!»
Страшная догадка заставила его на секунду остановиться — прямо перед дверью в свой кабинет. Правда, отвлечься от неё ему всё же пришлось — на два часа, до обеденного перерыва.
«Проверить… обязательно проверить!» — лихорадочно думал он по пути в столовую. Выпив чашку процеженного бульона и стакан мятного киселя, он схватил планшет и вышел на сайт «Электрона», открыл вкладку «Финансы»… Так и есть! Перечисления из городского бюджета на различные нужды показались неоправданно завышенными. «Они же не у перекупщиков покупают, как до революции — лихорадочно соображал Константин, — их приборами государство снабжает. А на ремонт — там же у них штатные ремонтники, как и везде. Премиальные…ну-ка, ну-ка… нет, всё прозрачно. Куда тогда деньги идут? А к слову, всё ли нормально в нашем НИИ?»
Он посмотрел вкладку «финансы» на сайте своего НИИ, и ахнул. Доходов больше чем расходов, в полтора раза! Конечно, недавно был ремонт, но уж он-то знал, что не стоит побелка и кафель тех средств, которые были указаны в отчёте!
О дружбе директора НИИ мозга с директором «Электрона» и с главой управления финансов области, Примеряловым, знали все. Пазл сложился: друзья сговорились и расхищают областной бюджет, прикрываясь тратами на науку. Потому и воспринял так нервно директор НИИ мозга открытие Константина, что испугался, что «Электрон» закроют или перепрофилируют.
Уверенно открыл Константин сайт «Книга жалоб и предложений» и выложил туда все свои соображения. Хотя там была возможность писать анонимно, он подписался своим полным именем, и дал свой портрет, потому что знал, что так люди больше поверят. Потом дал ссылку на этот пост на всех платформах, где был зарегистрирован.

На митинге

Отработав положенные часы, Константин вышел из НИИ. Не успел он пройти и двух метров. как к нему подбежала незнакомая женщина с каштановыми косами.
— Вы Константин Хольнин? — более утвердительно, чем вопросительно сказала она.
— Да. А что?
— Митинг там собирается, по вашему обращению. Пойдёте?
— Где?
— У здания администрации, где же ещё? На площади Победы. В остальных-то местах митинги запрещены.
Константин уже шёл на митинг, а на лице его продолжало оставаться некоторое недоумение. Он-то голосовал на референдуме против закона, запрещающего митинги в других местах, кроме площадей перед зданиями администраций, и был уверен, что большинство проголосует тоже против.
Когда Константин пришёл на площадь Победы, она была запружена людьми. Суровые, и даже грозные лица преобладали. Люди переговаривались — каждый вполголоса, но гул стоял довольно громкий, достаточный, чтобы его услышали в здании, тем более, что ветер дул в его сторону. Выступал Павел Косулин — давний оппонент Константина в соцсетях:
— Я не согласен с Хольниным насчёт искина, и мне будет очень жаль, если «Электрон» перепрофилируют, или, что ещё хуже, закроют. Но я тем более возмущён тем, что воруют отпущенные на разработку искина деньги. А вот и Хольнин пришёл. Пусть выступит.
Константин вышел к трибуне и решительно взял мегафон.
— Граждане! — начал он. — Суть дела вы все уже знаете из моего обращения, повторять не буду. Потребуем же отставки главы администрации – ну не справился он со своими обязанностями, раз у него под носом из бюджета воруют!
— Всю администрацию надо в отставку, а не только главу! Засиделись! — послышались голоса.
— Да, вы правы, конечно, всю. Все они должны были следить, чтобы никто из них не посмел взять из бюджета ни гроша, а вот — прозевали. Ну а известную тройку — в СИЗО! Мои деды не для того воевали, мой отец не для того погиб на войне, чтобы всякие перерожденцы из чиновников воровали народные средства!
— Они уже в СИЗО! — выкрикнули несколько человек рядом с трибуной.
— Рожепинов пытался скрыться! — добавил кто-то, посмотрев в смартфон.
Из здания вышел глава областной администрации. Уверенным шагом прошёл он к трибуне, подождал, когда звукооператор поправит микрофоны, и начал говорить:
— Вы правы, это моя вина: не уследил. Директора «Электрона» и НИИ — это ладно, они мне не подчинены, они подчинены трудовым коллективам. Но с этим, с завфином… Он же сын героя, в конце концов! Откуда бы я знал, что такой достойный человек, может воспитать такого гада?
Он развёл руками, оглядев притихших и задумавшихся людей. Промолчав где-то секунд пять, продолжил:
— И да, я ухожу в отставку. Мой заместитель тоже уйдёт. Скорее всего, уеду из города, если успею до выборов нового главы. Если не успею — что ж, придётся остаться. Тех трёх перерожденцев уже допрашивают, можете посмотреть…
Митингующие оживились, стали расходиться. Все улыбались — кто радостно, кто задумчиво.
Константин с небольшой группой людей шёл к зданию СИЗО. Жилые дома с небольшими пристройками чередовались с клубами, магазинами, клинками, столовыми… От тротуара здания были отделены небольшими аллеями деревьев и кустов, газонами и клумбами с ковёрчиками, георгинами, флоксами и подсолнухами. По дороге ехали разноцветные электробусы и грузовики самой разной формы, изредка перемежаемые электромобилями и — совсем уж редко — автомобилями пятнадцати-двадцатилетней давности.
На первом этаже здания СИЗО были вывешены мониторы, на которых шла прямая трансляция с допросов преступников. Перед одним из них столпилось несколько человек. Присоединился к ним и Константин.
Его бывшего директора следователь спрашивал о том, где он спрятал деньги. Тот неохотно, через губу ответил:
— Я их проиграл.
Все начали переглядываться — как это так, он лудоман, что ли? А следователь продолжал допрос:
— Кому вы их проиграли?
— Я их не знаю. Мы встречались в карточном клубе, там знакомиться не принято.
— Название клуба?
— «Подранки».
«Ну теперь найдут деньги, по камерам хотя бы, — успокоенно думал Константин, отходя от монитора. — Заставят вернуть выигранное. Ничего, будут смотреть и думать, прежде чем играть».

В коридоре НИИ

Прошло полгода с того момента, как директора НИИ мозга сняли с должности. Новым директором хотели избрать Константина, но тот отказался. «Ну какой из меня может быть организатор? Я с детьми когда играл, всегда ведомым был», — сказал он. Конечно, на самом деле он руководствовался другими соображениями — если он займёт место директора, получится, будто он для того и разоблачил Рожепинова.
На следствии было выяснено, что Рожепинов на ворованные деньги покупал оружие для группы единомышленников, чтобы устроить переворот и вернуть капитализм. В лесу было найдено несколько тайников с оружием.
…В этот день в коридоре НИИ, как всегда перед работой, столпились сотрудники. Но было и кое-что новое: собравшиеся разделились на две группы — одни обсуждали новость о бывшем директоре, другие — о перепрофилировании «Электрона».
Константин подошёл к первым, но пока шёл мимо вторых — услышал, как Семён с жаром, воодушевлённо сказал:
— А я всё равно найду, как сделать искин! И сделаю, и построю! Государство средств не выделит? А я за свой счёт всё покупать буду. Жить на бесплатную минималку буду — что мне, много надо, что ли?
Константин вздохнул, но встревать в разговор не стал — всё-таки обсудить новость о бывшем директоре было интереснее. А что такие, как Семён будут ещё долго после его открытия, он знал — что он, Перельмана не читал, как трудно было убедить людей в невозможности вечного двигателя?
— Смех смехом, а этот ведь не «последний из могикан», — уверенно говорил Антон. — Где-то, определённо, есть ещё такие гады.
— Он не гад, он, самое большое, гадик, — рассудительно ответила рыжеволосая девушка. — Кто действительно гад в этой истории — это Примерялов.
— Да, Примерялов мразь ещё та, — сказал Линус, оператор-наладчик. — Это же надо, отец у него воевал, да и сам он не маленький был тогда, лет десять ему уже точно было, видел все зверства консерваторов и либералов. А вот поди ж ты!
— Да, как он может желать возврата строя, при котором он сам был бы, в лучшем случае, дворником или уборщиком? — подхватил незнакомец с чёрными усиками.
— Предположим, он надеялся на то, что дело своё откроет, на ворованные средства, – ответила Ольга. — Не всё же он на оружие пустил.
— Ну ладно, это он мог предполагать, — раздумчиво возразил Константин. — Но как он может желать жить в стрессе, в беспокойстве за своё богатство? Капитализм — это же конкуренция, с разорением проигравших. Да, конкуренция есть и теперь. Я, например, могу проиграть вам или, например, Семёну. Но что я от этого потеряю? Какую-то премию! А при капитализме проигравший теряет всё, превращается в люмпена, бомжа. Я бомжей не видел, но Примерялов-то видел бомжей, знал…
— Значит, надеялся, что он будет самый хитрый, и что его не разорят, — ответил Линус.
— Как он может на это надеяться, если он знает только свои возможности? — ещё более горячо возразил Константин. — Чужих возможностей он не знает и знать не может…
Началась вторая смена, и все разошлись по своим рабочим местам. Константин продолжал думать о захватившей его загадке. Несмотря даже на то, что чувствовал, что не в силах её решить.

[i] Ихсел — вежливое обращение, которое всегда в звательном падеже.

2. Аспирин

— Эх, не получается! И никакими удобрениями не получится! Иммунитет плохо работает, не высадишь на плантацию, там бактерии ей крюки сделают, – Ноэль тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла – такого мягкого, такого удобного.
— А я в какой-то старой книге читал, что раньше помогал аспирин. Может быть, и нашей кавиоли подойдёт? – решился, наконец, подать голос Маливон.
— Вряд ли поможет, – протянула Нестема. – Да и вы же ведь понимаете, что он давно уже снят с производства.
— А если так – эту кавиоль сделать экспериментальной, – Маливон, преодолевая стеснительность, показал на крайний росток, — а все остальные – контрольными? И полить слабым раствором аспирина экспериментальную кавиоль и высадить на плантацию?
— Да откуда бы 30 лет назад, когда прикрывали производство аспирина, могли бы знать, что кому-то ещё кавиоль придёт в голову выращивать? – Ноэль вздохнул.
— Да, — вздохнул Маливон, — жаль…
— Постойте, постойте, ребята, — у Ноэля заблестели глаза, — кажется, у нас есть аспирин. Правда, я не знаю, за 110 лет… Хоть там и вакуум, но 110 лет есть 110 лет!
Он, то бледнея, то краснея, прошёл к выходу. Обернулся, всё так же увлечённо, блестя ярко-синими глазами, поспешно сказал:
— Я приду через два дня. Раньше меня не ждите. Закройте все окна, поливайте только дистиллированной водой. Удобрений они получили достаточно.
И Ноэль пошёл прямо к поезду. Путь ему предстоял немалый – Ютси жил на Пиренейском полуострове. Там, где раньше была не Испания даже, а Португалия. Конечно, самолётом он долетел бы за два часа, но Ноэль боялся летать на самолётах. Особенно на новейших, с катионными двигателями.
А поехать туда ему было очень надо. Именно у Ютси хранился тревожный чемоданчик, какие столетие назад собирали многие люди, напуганные грозящим апокалипсисом. Собрала такой и его прабабушка.
Надо сказать, основания у этих страхов имелись. Готовилась Третья мировая война, говорили, что собранного оружия обеих предполагавшихся сторон может хватить на то, чтобы уничтожить всё живое на Земле. Из страха перед атомным и термоядерным оружием люди бросились строить бункеры из сверхпрочных материалов. Самой востребованной специальностью стала инженерно-строительная «проектировщик бункеров». Его прадед освоил именно её, и вскоре сам построил себе, своей семье и друзьям небольшой бункер. На большой денег не хватило – материалы так взлетели в цене, что ой-ой-ой!
А богачи строили под землёй целые дворцы. Ноэля водили как-то на экскурсию в такой, превращённый в музей, бункер. Размером он был с теплицу, в которой выращивалась кавиоль. Было там много интересного, но Ноэль всё пропустил мимо ушей по причине перешёптываний с Камилей.
Но, к великому счастью, воспользоваться своим бункером не пришлось ни хозяину того подземного дворца, ни прадеду Ноэля. Потому что в одной из реально готовившихся к войне стран случилась смена власти. Остальные готовившиеся к войне государства, быстро забыв разногласия, сплотились против неё, готовясь закидать термоядерными бомбами. Но случилось так, что власть сменилась и в них, и всё пошло по-другому.
Пока он ждал поезда, позвонил Ютси. Тот сказал, что да, в «тревожном чемоданчике» их прабабки сохранился весь запас аспирина, но принять его, Ноэля, у себя он не может, потому что сам находится по работе в Антарктиде.
— Моя жена дома, я ей позвоню, она найдёт этот чемоданчик, – заключил Ютси и положил трубку.
Ноэль доехал до дома Ютси без приключений. Жена его троюродного брата, быстрая и ловкая Арсита, пригласила его в комнату и дала объёмистый чемодан.
— Мы с Ютси, когда поженились, открывали чемодан, смотрели, что в нём есть. Но, конечно, укладывали всё на место. Память есть память, — веско сказала она, открывая чемодан.
Ноэль вытащил планшет с едва заметной царапинкой на стекле, связку семейных фотографий, витамины в баночках, семена в пакетиках, маленькие, но мощные аккумуляторы… И лекарства, лекарства – от анальгина и валерьянки до интерферона и мелфалана. И, конечно же, он – аспирин! Три блистера, аккуратно упакованные. Ноэль взял один из них.
— Я только один возьму, — оправдывающимся тоном сказал он. Я всё понимаю – это память о наших прадедушке и прабабушке, от том, как они тревожились за нас, ещё не рождённых. Но мне надо, очень надо! Кавиоли поразила какая-то бактерия, надо срочно повысить их иммунитет.
Конечно, я всё понимаю, — сказала Арсита спокойно, как всегда. – Тем более, что и они, если бы могли знать об этом, наверняка одобрили бы тебя. Смотри, сколько семян они сложили сюда! Для кого? Для себя и детей? Нет, для того, чтобы было чем засеять Землю после войны.
Она закрыла чемодан, пригласила Ноэля к столу. Но Ноэль сильно торопился, он знал, что поезд прибудет к станции с минуты на минуту, а следующий –только через час. К тому же он так беспокоился, что просто не мог есть.
Он вышел и пошёл к станции. Поезд приближался. «Успел – радостно подумал Ноэль. – А теперь – назад, к кавиолям!
В теплице было всё так же – кавиоли желтели, пятнышки на их листьях разрастались. Ноэль добавил в воду для полива таблетку аспирина, размешал… В нетерпении ожидая, когда таблетка растворится, он стал вспоминать, с чего началось выращивание кавиолей.
Два года назад выпустили последнюю модель экофильтра. Он мало того, что задерживал малейшие пылинки твёрдых отходов, но и все газообразные отходы превращал в жидкие. Все, кроме углекислоты. А её, этой самой углекислоты, в воздухе накапливалось и накапливалось. Баланс подошёл к критическому. Последний уголь и последнюю нефть из недр земли сожгли ещё в прошлом веке
Конечно, люди сажали леса. По градостроительным нормативам положено было высаживать во дворах не менее 20 деревьев, и многоквартирные дома соревновались друг с другом, устраивая во дворах целые сады из яблонь, слив, вишен, абрикосов… И непременно сажали ещё дубы. Этим дубам Ноэль удивлялся – почему их сажают? Ну плодовые деревья-то понятно, но почему и дубы?
Потом он узнал, что дубы связывают углекислоту в желудях. И эти жёлуди собирают и отправляют в пустоты в земле, из которых выкачали нефть, и в использованные шахты и рудники. Жёлуди туда складывать было выгоднее, чем отмершую древесину, которую тоже складировали туда, потому что они связывают больше углекислоты, чем древесина.
«А ведь картофельные клубни тоже должны связывать углекислоту, — подумал тогда Ноэль. – И даже больше, чем жёлуди. Но картофель – продукт питания, его нельзя на это транжирить. А что, если… если прямо на растениях клубни загонять в глубь земли»?
Ноэль целый месяц лихорадочно рассуждал: можно взять картофель, пересадить ему гены верблюжьей колючки, отвечающие за длину корней, и – клубни окажутся на глубине! Конечно, не на такой, как нефтяные или угольные месторождения, но всё же…
Свою идею Ноэль изложил экологической службе города. Та одобрила, только с поправкой «Лучше пересадить гены картофеля верблюжьей колючке. Так как ты предлагаешь, только главный корень будут длинным, а клубни так и будут на придаточных корнях образовываться. А так – есть надежда, что на главном корне будут клубни расти. Да и потом, в пустынях будем выращивать». Так он стал начальником теплицы, только выйдя из университета.
Кавиоли (название придумал Маливон) не успев ещё взойти, подверглись атакам бактерий, которые на обычные растения и внимания не обращали. Но у этих оказался слабый иммунитет. Что только ни делал Ноэль с двумя сотрудниками, чтобы его повысить! Последняя надежда была на аспирин.
Ноэль с нетерпением посмотрел на сосуд. Таблетка растворилась. Он налил воду в желобок под крайними растениями, которые решил сделать экспериментальными, а остатками опрыскал их.
Всё, что мог, он сделал. На следующей неделе окончательно выяснится, результативно ли.

3. Значок

Мы будем жить в прекрасном новом мире,
От плесени очистив нашу жизнь.
И он ещё свою покажет силу –
Построенный в боях социализм!
Борис Гунько. Лжекоммунистам.

1. В лесу

Рос в лесу большой, красивый, мощный дуб. Никто точно не знал, сколько ему лет, и иногда Камила фантазировала, как можно усовершенствовать дриоскоп, чтобы он мог определить, сколько лет дереву. Но тут же оговаривалась: не так уж это важно, главное, что он есть, этот Друг. Именно Друг с большой буквы, которому можно поведать все свои тайны, рассказывать хоть часами о чём угодно, слушая шорох листьев, в который человеческая фантазия может вложить все чувства. И который спас её уже однажды, приняв в себя с десяток браконьерских пуль.
Напарнику и жениху Камилы тогда спастись не удалось. Двух браконьеров она убила, одного тяжело ранила, и из тюрьмы ему теперь одна дорога – в дом инвалидов. Если, конечно, медицинская наука не сделает очередной рывок.
Теперь она выезжала в рейды одна. Нет, она очень рада была бы выезжать с кем-то, но людей в лесничестве не хватало, как и везде в последнее время.
Когда Камила проезжала мимо старого Друга, тревожно запикал, имитируя крик варакушки, дриоскоп, расположенный на крыше лесохода. «Этого ещё не хватало» — подумала лесничая, поторопившись выйти.
Тревога оказалась ложной – у дуба всего лишь отсохло несколько веток. Камила поменяла настройки на дриоскопе, взяла от него пульт, и стала нажимать на кнопки. Дриоскоп залез на дуб и спилил все сухие ветки. Камила собрала ветки и сложила во вместительный багажник-измельчитель лесохода. Пока вывезет к ближайшему люку, веток ещё с десятка деревьев наберётся. А ветки за это время измельчатся в опилки. А от люков – транспортёры везут опилки до фабрик…
Но ехать дальше по намеченному пути ей не пришлось. Из машины донеслось кукование. Камила тут же решительно выключила дриоскоп, подобрала его, заскочила в лесоход, переключила его управление на режим автомат-локатор, и машина повернула в сторону выстрелов, настолько отдалённых, что услышать их мог только очень чуткий локатор.
Камила включила максимальную скорость и теперь ей приходилось смотреть в оба, чтобы ненароком не врезаться в дерево. Она ловко покачивала руль, пока кукование из локаторов не донеслось снова. «Приехали!» — отметила Камила.
Теперь она должна была найти раненое браконьерами животное, обработать ему раны, в случае серьёзной – забрать его на базу. Камила включила тёмно-фиолетовый ольфактоскоп, настроила его на запах крови и пустила по земле.
Ольфактоскоп привёл Камилу к тяжело дышащей косуле. «Мерзкие твари, — подумала Камила, — и зачем они это делают? Мясо жрать всё равно ведь не будут, шкуры им тоже не нужны».
Рядом остановился ещё один лесоход. Из него вышла Феста, совсем недавно пришедшая в лесничество. «У неё ещё диплом свежей краской пахнет, как я на неё раненую косулю оставлю?» — с ужасом подумала Камила, глядя на Фесту, склонившуюся над животным.
Но не идти же этой девушке, с лицом первоклассницы, которой впору только экскурсии младшеклассников по лесу водить, по следам браконьеров. Уже садясь в лесоход с выдвинутым ольфактоскопом, настроенным на запах машины, Камила услышала, как приговаривает Феста, склонившаяся над косулей.
Лесоход шёл на максимальной скорости, вёл его на этот раз ольфактоскоп. Камила не сомневалась, что он приведёт машину прямо к браконьерам. «Если у них «Прогулочка», то догоню, они из леса выйти не успеют — думала Камила.
Но вот Камила увидела врезавшийся в старую сосну лесоход. Человеческие фигуры копошились возле него. «Что?! И они на лесоходе? Откуда он у них, это ведь не «Прогулочка», его не купишь и в аренду не возьмёшь!» — подумала Камила и чуть было не врезалась в дерево… «Вот отвлекуха!» — громко выругалась на себя Камила, крутанув руль. Лесоход прошёл буквально в миллиметре от разлапистой ели, приблизился к разбившейся машине. Но, как только Камила открыла дверь, в неё полетела пуля. Выхватив свой револьвер, Камила стала стрелять. Один из преступников завалился, но другой кинул в неё вармегранату, которая разорвалась в воздухе, пролетая мимо лесничей.
Взрывной волной Камилу отбросило в сторону. Острая, дикая, страшная боль пронзила её руки, и она потеряла сознание.

2. В больнице
Очнулась Камила в больнице. На ней склонилась пожилая смуглолицая санитарка, с чёрно-белым значком на груди.
— Где я? – спросила Камила.
— В больнице, — ответила санитарка. – В Мелетовской областной больнице. Отдохнёте пару дней, а там и к операции вас будут готовить.
— К какой операции? Зачем? – удивилась Камила. – Я что-то… рук не чувствую… А Феста как?
— Вам руки раздробило и повредило рёбра, — сказала санитарка, поправляя простынь, которой была укрыта Камила. – Только вставать не пытайтесь, говорить много вам тоже нельзя.
— Так мне что, новые кости сделают?
— Да, я сейчас врача вызову, он вам всё объяснит.
Санитарка нажала кнопку вызова врача, а сама стала звонить по телефону:
— Алло, Шуин? Вы просили позвонить, когда Камила очнётся. Да, всё нормально. Будут готовить к операции, надо пока проверить, какой наркоз подойдёт. Нет, говорить она сама пока не сможет. Да. До свидания.
Пришёл врач. Это был высокий средних лет мужчина со слегка скуластым лицом. Уверенно подошёл он к кровати, выдвинул из-под неё стульчик и сел.
— Ваше имя, если не ошибаюсь, Камила? – спросил он. – А фамилия Вальцова.
— Да. Можно один вопрос?
— Конечно. Только много не говорите.
— Можно связаться с Фестой?
— Нет, пока нельзя. Вам нельзя много говорить.
— Суд был уже?
— Какой там суд, ещё недели не прошло, как этих мерзавцев поймали, — врач покровительственно посмотрел на пациентку. – Вы, я вижу, хотите знать, как? Так вот, лесоход Фесты услышал взрыв вармегранаты, и ваша коллега вызвала подкрепление. Сама она отвезла косулю на базу, а приехали Сампил и Валент к месту происшествия. Косулю спасли и выпустили. Одного из браконьеров убили вы, другого застрелил Сампил в перестрелке, третьего – взяли живым. Это оказался сын главы управления лесного хозяйства…
— Так вот откуда! – вырвалось у Камилы, но врач приложил палец к губам:
— Тсс! Нельзя вам говорить, я же сказал. Да, именно оттуда у них и лесоход, и вармегранаты, у второго отец – директор военного музея. Об этом статьи были, во всех газетах, про Интернет я уж не говорю. На митинг после них полгорода пришло – требовали, чтобы отцов браконьеров в отставку с чёрным билетом отправили. Нечего таким на управляющих должностях делать.
Камила кивнула, насколько ей позволяло положение.
— Почему я одна в палате? Я что, такая тяжелобольная?
— Видите ли, — замялся врач, — вы единственная здесь женщина с производственной травмой, — слово «производственной» он подчеркнул. – С бытовыми травмами у нас никого пока нет, это бывает достаточно редко, хотя чаще, чем производственные. Вот недавно выписалась женщина, обжёгшаяся супом, опрокинув на себя кастрюлю. Она ещё санитарке помогала за вами ухаживать. Большинство травматиков у нас получило увечья, развлекаясь. А год назад было принято в женских палатах класть таких больных отдельно от тех, кто получил травму на производстве или в быту. Они плохо влияли на производственниц. С мужчинами мы так не делаем, но женщины – более эмоциональны…
— Понятно, — ответила Камила, подумав о том, что, может быть, ей действительно было бы не очень комфортно в окружении тех, кто получил травму на пружинных качелях или на парашютных канатах. А врач продолжал:
— Так вот, у вас раздроблены суставы рук и при падении сломаны три ребра. Кисти рук целы. Рёбра уже начали срастаться. Операции по замене костей на искусственные мы делаем давно, тут ничего сложного. Но есть другая идея – как мне кажется, получше.
Врач глубоко вдохнул, присматриваясь к пациентке. Глядя ей прямо в глаза, он сказал:
— В лаборатории Кесмана научились вставлять в руки вместо суставов позвонки. Руки у подопытных теперь гибкие, как садовые шланги. А сила какая была, такая и осталась. Если вы согласны – мы сделаем такую операцию и вам. Подождите, подождите, — поднял он руку, увидев. что Камила хочет что-то сказать. – Вы должны хорошо обдумать своё решение. Если вы вставите позвонки вместо костей, вам придётся два года жить при больнице, находясь под наблюдением врачей.
От радости в тёмно-голубых глазах пациентки ничего не осталось. Конечно, хорошо было бы заиметь руки на позвонках одной из первых. А если всё получится у неё – и другие, с аналогичными травмами, будут соглашаться на такие операции. Всё-таки, это так удобно – иметь гибкие руки, которые могут согнуться в любом месте, а не только в локтях!
Но с другой стороны! На два года быть отлучённой от леса – такое Камила никогда даже не представляла. Уже семь лет, с окончания института, она жила там. Нет, родилась и выросла она в городе. Но лес был недалеко, и они с родителями часто ездили туда. По городу ходили слухи, что в последнюю войну либералы и консерваторы, отступая, зарыли в лесу много сокровищ, и многие люди искали их.
Так случилось, что одноклассник Камилы нашёл в лесу один из кладов. Сокровища были торжественно сданы в музей. У Камилы от зависти перепирало дыхание, когда она видела этого мальчика на портретах в школьной стенгазете. Даже интервью у него брали новостные порталы! Привело это к тому, что она сама решила уйти в лес и найти там клад.
Реализовывать свой план Камила начала уже на следующее утро. Встала на час раньше, взяла папин металлоискатель, благо родителей в это время дома не было – работали они в первую смену. Вместо школы она пошла в магазин, купила бутерброды — с сыром и колбасой — и свою любимую пшеничную кашу в контейнере и отправилась в лес.
В лесу она заблудилась. Её нашёл лесничий, Камила рассказала, зачем она пришла в лес. Лесничий в ответ стал рассказывать ей о лесе, да так вдохновенно, так увлёк своим рассказом, что она и не заметила, как перестала думать о кладе. А когда он сказал, что некоторые кладоискатели повреждают корни деревьев, она возмутилась – как это, загубить живое дерево ради какого-то клада!
Из леса он её вывел уже под вечер. Прибежав домой, девочка восторженно рассказала всё родителям, прибавив: «Когда я вырасту, обязательно стану лесничей!»
— Станешь, дочка, — ответил папа. – Нынче не старое время, станешь. Твои дедушки за это воевали – чтобы каждый мог стать тем, кем хочет. Учись хорошо, и станешь.
— Сегодня у вас в школе биология должна была быть, а ты пропустила. А лесничим именно биологию надо хорошо знать, — назидательно сказала мама.
Камила вспоминала теперь это с тяжёлым чувством тоски. Даже не настоящей, а ожидаемой, но оттого не менее тягостной, гнетущей. Жить без леса два года – это для неё было мучением.
«Суставы, что ли поставить, да и всё? – подумала Камила. – Но лесничих много, и они все делают обычную работу. А если мне вставят в руки позвонки – я буду одной из первых!»
Стать хоть в чём-то одной из первых тоже было её детской мечтой. С тех пор, как она прочитала в учебнике истории, как люди стали верить в бессмертие души, когда начал распадаться первобытнообщинный строй. Как нашла в Интернете интересное исследование, в котором доказывалось, что до начала распада первобытного строя люди не беспокоились о личном бессмертии – они чувствовали себя частицами рода, племени, а не отдельными особями. И беспокоились люди о бессмертии рода. А до этого Камила слышала от отца, что хорошо работает тот человек, который вкладывает в дело душу. «Так душа и остаётся – в делах, — думала девочка. – Не улетучивается же она из дел?»
Она много об этом думала, и так получилось, что появилась в её мыслях строчка стихотворного размера. Долго крутилась строчка в её мыслях, пока вслед за ней не стали появляться другие. Так Камила написала стихотворение:

Человек бессмертен был и будет!
Это вам не сказок винегрет…
По-другому люди нынче судят –
Нету рая, да и ада нет.
Долго были для народа хлебом
Мифы, сочинённые во мгле…
Души улетают не на небо –
Души остаются на земле.
Остаются в выращенном хлебе,
В зданиях, машинах, тракторах
В космолётах, покоривших небо,
В статуях, картинах и в стихах.

Так что же всё-таки выбрать? Камила думала об этом, взвешивала разные решения, пока однажды на москитную сетку не села синица. Смешно подрагивая хвостиком, она деловито начала что-то выклёвывать из сетки. «Комар, наверное, зацепился, да и умер там», — подумала Камила. Кормящая её санитарка проследила за её взглядом и успокаивающе сказала:
— Это парковая синица, в нашем прибольничном парке их много.
«Парк! – подумала Камила. – Можно будет в парк пойти работать. Конечно, это не лес, но тоже ведь нужно».
Незадолго перед операцией к Камиле пришёл врач.
— Ну что вы решили? – спросил он.
— А можно мне будет работать в парке? – вопросом ответила Камила.
— В смысле? В нашем, больничном парке? Конечно, можно! Как пройдёте после операции три месяца восстановительного курса, приходите в отдел кадров обязательно!
— Тогда я согласна.

3. После операции

Камила очнулась и рассеянно оглянулась, встретившись взглядом с незнакомой медсестрой. Та вскочила с места, подбежала к Камиле и затараторила:
— Очнулись? Вот и хорошо! – она глянула на экран подключённого к Камиле эмометра. – А рук не чувствуете ещё, вижу. Ну ничего, скоро почувствуете.
— Сколько? – спросила Камила еле ворочающимся языком.
— Не говорите пока, нельзя вам, — уже нараспев сказала медсестра. – Только через час можно будет. Сейчас врач придёт, эмометр дал уже сигнал. Три часа операция длилась, а от наркоза вы полчаса отходили.
Тут Камила почувствовала лёгкую, слабую, тихую боль в руках. Чуть-чуть покалывало, как будто залежало. Эмометр пискнул, и на его экране появилась жёлтая чёрточка.
— Вот-вот! – вскрикнула медсестра. – Почувствовали? Ой как хорошо!
Камила пошевелила рукой, и боль исчезла. Чёрточка приобрела зелёный цвет. Камила почувствовала простыню под рукой – тонкую, гладкую… А вот и складки какие-то! На экране появились новые чёрточки — розовые и зелёные, они расходились и сходились, образовывали фигурки, утолщались или утоньшались… Медсестра следила за экраном, делая какие-то пометки.
Пришёл врач. Размашистыми, но медленными шагами подошёл он к кровати больной. Глянул на эмометр, удовлетворённо кивнул.
— Ну как мы себя чувствуем? – спросил он. – Вижу, что нормально для перенёсшей такую операцию.
На эмометре появились две тонкие серые полоски.
— Вижу, что вы боитесь, — сказал врач. Камила возмутилась. Это она-то боится? Она, которая не побоялась выйти одна против трёх вооружённых бандитов? Эмометр залило ярко-фиолетовым цветом.
— Не сердитесь, — мягко сказал врач. – Страх – естественная реакция на опасность и на неизвестность. Смелость – не отсутствие страха, а умение его контролировать, не давать ему контролировать себя. Да. Ну что, посмотрим ваши руки…
Он откинул одеяло, посмотрел.
— Всё хорошо, — сказал он. — Только трогать руки вам можно будет через три дня. А говорить – через час уже, — прибавил он, заметив нетерпение пациентки. – Пока можно только шевелить пальцами.
Три дня пробежали как один. Камила волновалась, хотя старалась не показывать виду – но эмометр выдавал её. Врач и медсестра успокаивали её, регулярно давали читать – и новости, и художественную литературу, показывали на стенном экране фильмы, снятые совсем недавно.
Каких только не было новостей! Нашли новый квазар, на референдуме поддержали идею введения нового летосчисления, подключение нанобота нового поколения к линейному картографу привело к неожиданным результатам… Камила и прежде любила слушать новости – по вечерам, но тогда они не так заставляли её переживать. Вот тот же самый квазар – раньше она восприняла бы эту новость без особого интереса – ну мало ли, нашли и нашли… А теперь? Жутко интересно – и как его нашли, и что там, этом квазаре, особенного, чем он от других отличается?
Но вот пришёл тот день, когда можно было полноценно двигать руками! Врач пришёл к Камиле в палату и взял её руку, приподнял. Камила увидела, как скруглилась её рука… Восторг охватил её, сердце забилось, как молоток. Экран эмометра покрылся ярко-красными спиралями. Камила уверенно задвигала руками, скругляя и распрямляя их. Дотронулась до плеча, скруглив руку, затем сложила её – так, как если бы в ней были суставы…
— Всё хорошо, — резюмировал врач. — Теперь с завтрашнего дня вам надо будет подтягивать руки. Упражняться с эспандерами – кистевым и плечевым, шить тонкой иголкой, вышивать, возможно, и бисером… Если всё будет хорошо, выпишем через три месяца.
Вошла санитарка, посмотрела на эмометр, недовольно проворчала:
— Вот тоже, конструкторы, называется! Не могут эмометр придумать – отдельно для эмоций, отдельно для ощущений…
— Это невозможно, Ялина, — ответил врач. Он хотел продолжить, но санитарка перебила его:
— Не говорите никому, что что-то невозможно. Знаете, как Эйнштейн ответил на вопрос, как делаются открытия? «Все знают, что это сделать невозможно. Но вот приходит невежда, которому это неизвестно — он-то и делает открытие».
Камила с блаженством слушала разговор, понимая, что, скорее всего, санитарка сама занимается разработкой такого эмометра. «Что ж, даже если это невозможно – само стремление сделать свой вклад в прогресс, облегчить жизнь других людей – как оно прекрасно, — подумала Камила. – И я ведь тоже свой вклад сделала».
Ко всякого рода рукоделиям Камила относилась равнодушно. Любить не любила, но и неприязни к шитью-вязанию-вышиванию не было. Надо – значит, надо, и всё тут. И она старательно шила – сначала мешочки, платьица для кукол, фартуки, наволочки, а потом и юбки-блузки. Вязала крючком — сначала цепочки, потом салфетки без узора, а потом и салфетки с узором. Вышивала – сначала просто цепочкой, а потом и крестиком, и гладью… Почему-то вышивала она тот самый новый квазар, который увидела в новостях. Руки при этом плавно изгибались, хоть колесом, хоть волнами – как того желала Камила.
К ней два раза приходили следователи. Один раз просили описать общую картину преступления, другой раз – спрашивали, какие увечья преступники нанесли лично ей. Камила охотно рассказала всё, что видела. Но во второй раз ей показалось странным, что следователь ведёт себя как-то стеснённо.
— Вы так себя ведёте, как будто хотите выгородить этих…— начала Камила, но следователь испуганно перебил её:
— Что вы! Если кто-то из нас хоть что-то сделает в пользу преступников – его же митингующие на части разорвут!
«Да, — подумала Камила, — после Ливерпульского, Астраханского и Ханойского инцидентов все даже думать боятся об этом. Что там расстрелы! Вот под руку разгневанной толпы попасть – действительно страшно».
— Вы спрашивали у него, зачем он туда полез? — спросила Камила.
— Спрашивал. Говорит – риск любит.
— Риск? Так есть много профессий, в которых есть риск. Стоилоны, например, или горные геологи. Да и в специальных парках острых развлечений можно нервы пощекотать…
— Вы это ему на суде скажете.
«Хорошо, — подумала Камила, — именно так я и сделаю. На суд меня вызовут обязательно, как потерпевшую». И иголка заходила в её пальцах быстрее.

4. На суде

На площади перед зданием суда народ столпился – яблоку негде было упасть. Люди оживлённо говорили, кто-то смеялся, кто-то хмурился… Одеты все были по-разному – от праздничных нарядов до домашних халатиков, были и те, кто пришёл в рабочей форме, одна девушка даже в свадебном платье пришла.
Большой монитор под окном, обычно выключенный, показывал подготовку к судебному заседанию. Вот судья раскладывает материалы следствия, вот преступник с адвокатом, вот Камила уверенно идёт к своему месту. При её появлении народ, собравшийся у суда, заметно оживился, прошёл лёгкий говорок.
Свидетелями были отец подсудимого, отец его погибшего подельника, Феста, Сампил, Валент и руководитель лесничества — Александр Шуин. Последние два лично не приехали, они присутствовали только по видеосвязи. Встретившись взглядом со следователем, Камила вспомнила недавний референдум по закону, обязывающему следователей участвовать в судебных заседаниях – на случай возникновения разночтений в материалах следствия.
Судебное заседание началось с допроса Камилы. Её спрашивали об общей картине преступления, о погоде в тот день (это нужно было для того, чтобы узнать, был ли лесоход преступников действительно неисправным, или они врезались в дерево по вине водителя), о том, почему она не вызвала подкрепление. На последний вопрос адвоката Камила ответила:
— Вы же знаете, что у нас везде напряжёнка с кадрами. И я знаю, лесничество – не исключение. Я не хотела отрывать людей от их участков, думала, браконьеры в лес на «Прогулочке» или на «Этци» приехали. А насчёт вармегранаты – я и подумать не могла…
Феста покраснела. Увидев это, Камила быстро добавила:
— Но, если бы Феста не приехала, мне пришлось бы вызвать, ничего не поделаешь…
— Вы убили Содорина? – спросил адвокат. – Или только ранили, как вам показалось?
— Не помню, но, скорее всего, умер он потом. Он рукой лёжа как-то махнул, когда подельник вармегранату в меня запустил, — Камила сказала это, недоумевая, зачем суду понадобилось это знать.
— Какое у вас было оружие?
— Пистолет «Теста». Гражданин судья, – обратилась Камила к судье, — я понимаю, что это не по правилам, но можно задать вопрос подсудимому?
— Можно, — с уважением сказал молодой судья, с нескрываемым интересом глядя на Камилу.
— Подсудимый, мне уже сказали, что Вы пошли на преступление, потому что любите риск…
— Вам сказали не всё, – тревожно озираясь, перебил её подсудимый. – Вам не сказали, что эту мою любовь использовали мои друзья, которые и подбили меня на браконьерство…
— Всё равно, — твёрдо сказала Камила, глядя в испуганные глаза преступника. – Я вот о чём. Ну ладно, это было бы понятно, если бы у нас не было куда приложить эту вашу любовь. Но есть столько профессий, связанных с риском! Да и в диких парках отдыха таких развлечений полно, мне травматолог говорил, что у него почти все пациенты оттуда были… Я понимаю, есть люди, которые и эти развлечения осуждают, но это в рамках ведь…
— Да, в рамках! – злобно оглядываясь, ответил подсудимый. – В рамках! Всё вы хотите в рамки заключить, всякое проявление человеческой натуры! И контролировать человека! Контроль – это для вас всё! А там дальше – и стены прозрачные сделать, и номерки заставить носить…
От удивления Камила приоткрыла рот, но быстро опомнилась и тревожно осмотрелась – не видел ли кто её в таком виде? Это ведь так некрасиво… Но увидела она, что взгляды людей, устремлены на преступника. У всех присутствующих было в глазах то же самое удивление, различалась только степень.
Но вот у одного из присутствующих промелькнуло в глазах сквозь удивление – сочувствие, и Камила напряглась. Она не поняла, что скрывается за сопереживанием неизвестного – счёл ли он подсудимого психически больным – или тоже «рамок» боится? Она ведь знала, что в недалёком прошлом такой страх был распространён, перед войной консерваторы и либералы буквально нагнетали его. «Придут коммунисты к власти – уравниловку введут, заставят всех носить одинаковую одежду и причёски, жить в одинаковых домах, за всеми следить будут, а там и номерки заставят носить» — таков был лейтмотив их пропаганды. Камила решила прочитать, по приходу домой, что-нибудь из давних антиутопий, чтобы понять, чего именно боится подсудимый, и как блокировать распространение этого страха.
А суд продолжался. Выяснилось, что подсудимый имел такой же пистолет, как и Сампил – «Вена-3», и в теле погибшего преступника нашли две пули – одну от «Тесты», которую послала в него Камила, другую от «Вены-3». Но у Сампила все пули в пистолете были на месте, кроме той, которой он убил третьего преступника – значит, убить подельника мог только подсудимый!
Тут Камила поняла всё. «Ужас какой-то! – подумала она. – Какой дикий эгоизм. Убить своих подельников, чтобы самому прикинуться ведомым…»
Приговор подсудимый, ставший осуждённым, выслушал с непроницаемым лицом – будто маску на него надели. Приговорили его к пятнадцати годам воспитательной колонии.
«Почему судья не говорит, какой именно колонии? – тревожно подумала Камила. – Когда убийц Алексея судили – судья сказал»…
— А можно поинтересоваться, в какую именно колонию вы его направляете? – спросила Камила.
— Сейчас на Земле только одна колония – на острове Святой Елены, – ответил судья. – месяцев семь назад перебросили туда всех преступников.
— А смогу ли я выйти досрочно? — спросил преступник.
— Сможете, — обнадеживающе ответил судья, — если согласитесь, чтобы на вас какой-либо медицинский опыт провели.

5. У медальера

Камила вяло брела по больничному парку, слушая синицу. Приятное теньканье располагало к созерцанию. По обе стороны аллеи росли клёны, кое-где в них вклинивались дубы и берёзы.
Лёгкий ветерок был не столь силён, чтобы обдуть утратившую зелень листву, и всё это жёлтое, красное, коричневатое великолепие нависало над ухоженными клумбами с остатками увядших цветов. Изредка листья всё же падали на дорожку, на клумбы, на всё ещё зелёные газоны, выглядя при этом, как неожиданно расцветшие цветы.
Надо было в последний раз за сезон полить клумбы, и Камила смотрела, чтобы вода наполняла их ровно. Она нагнулась, чтобы поправить шланг, и тут у неё в кармане зазвонил телефон. Она щёлкнула его, и на экране высветилось лицо Валента на фоне лесохода с опрокинутым кузовом.
— Привет, Камила. Красиво у вас в парке, я вижу.
— Здравствуй. Да, красиво, но в лесу всё равно лучше.
— А ты вялая какая-то, — обеспокоенно сказал Валент. – Болит что-то?
— Нет, это я «Мы» Замятина прочитала. Интересно стало, что тот гад имел в виду, когда про рамки говорил.
— А, понятно, – посуровел Валент. – И как тебе?
— И так мне, что запретить надо такое читать, – взволнованно проговорила Камила. – Они же так влияют на вот это всё, к преступному поведению склоняют… рамки им, видите ли, не угодили!
— Уже пытались запрещать, такие вот горячие головы, — снисходительно сказал Валент. – и даже миллион подписей никто из них не собрал.
— А я — все три миллиона соберу! – ответила с вызовом Камила. – И референдум – будет! И решение вынесут на референдуме положительное!
— Да нет, вряд ли, ты под эмоциями сейчас говоришь, — ответил Валент наставительно. – А отделять эмоции от разумных доводов люди умеют…
— Что ты имеешь в виду?
— Что со словом можно бороться только словом, а не запретами, — ответил Валент – Можно как-нибудь высмеять те страхи.
Мимо проходил молодой парень в чёрных брюках с белыми и розовыми стразами, голубой куртке с зелёным значком. Раньше Камила не обращала внимания, кто как одет, считала это признаком дурного тона. Теперь же, после прочтения антиутопии, она присматривалась к одежде прохожих, с удовлетворением отмечая её разнообразие. И значки, значки – много значков: деревья (как у прошедшего парня), цветы, популярные артисты, животные, абстрактные узоры…
«Значки! – подумала Камила. – В антиутопиях на значках рисуют номера, и заставляют носить их. И многие ведь всерьёз этого боялись! Может быть, стоило бы нам для издёвки над этими страхами… носить значки с именами?»
На клумбу, в некотором отдалении от Камилы, выскочил парковый заяц и стал искать семена трав. Камила шевельнулась, заяц насторожился, поиски замедлились… «Там, кажется, подсолнушки декоративные росли, — вспомнила Камила. – Надо будет зимой им в кормушки подсолнечных семечек положить».
Смена Камилы закончилась, и она сразу из парка, в зелёной форменной одежде, пошла к медальеру – заказывать значок. Нет, она могла, конечно, заказать и по Интернету, но слишком значителен для неё был заказ, такой она Интернету доверить не могла.
К огромному удивлению Камилы, у медальера уже были посетители – парень и девушка. Насколько Камила поняла, девушка хотела сделать парню подарок – значок с изображением Антонии Брауни, над которым сейчас трудился медальер.
— Её будут помнить ещё очень долго, — уверенно говорил парень. – Как Любовь Орлову, Анастасию Вертинскую, Татьяну Доронину, Тильду Суинтон…
Камила усмехнулась про себя. Да даже если не будут помнить эту актрису, в которую теперь влюблены миллионы – её Катерину, Джульетту, Калипсо… Камила помнила только три эти её роли – то, как её игра повлияла на сознание масс – останется навсегда. «Я тоже повлияю!» – подумала парковая работница, с удивительным для самой себя спокойствием.
— Ого, какие люди! – улыбнулся мастер, заметив новую посетительницу. – Камила Вальцова, так?
— Да. И именно такой значок мне нужен.
Медальер непонимающе посмотрел на неё. Камила смущённо поправилась:
— Мне нужен значок с моим именем. Только именем, без фамилии. Простой, прямоугольный, чёрные буквы на белом фоне, без рамки…
Мастер недоумённо пожал плечами, но за дело взялся. На мониторе высветилось изображение значка.
— Так? – спросил мастер.
— Да, — ответила Камила, бегло посмотрев на монитор.
— Вы, наверное, гордитесь своим именем? – спросил медальер. – Да, оно красивое.
— Да, и это тоже, — ответила Камила. — Меня назвали в честь Вальехо.
Причудливая память выдала ей тематический урок – «Твоё имя в истории». Ученикам рассказывали об их знаменитых тёзках. Одна из одноклассниц Камилы, Эмиста, тогда расстроилась, что у неё нет ни одной знаменитой тёзки, на что учитель непринуждённо ответил: «Значит, ты будешь первой!». Отец Эмисты тогда выступил с призывом запретить такие уроки, потому что они стимулируют родителей давать стандартные имена, а обществу нужно разнообразие имён. Но необходимых для дальнейшего рассмотрения трёх миллионов подписей он не собрал.
Через две минуты значок был готов. Камила прикрепила его на форму и сфотографировалась.
Дома она развернула монитор компьютера и села – набирать текст для поста в «Разнотемье», «Свет» и «Лучик».
«После речи на суде браконьера, чуть не убившего меня, я захотела прочитать какую-нибудь антиутопию прошлого, где есть про жёсткие «рамки», о которых тот говорил, — писала она. – Первое, что попалось на глаза – было «Мы» Евгения Замятина. Чем больше читала, тем больше удивлялась – это же надо, чего в прошлом боялись! Но, как показал процесс над браконьером, есть некоторый процент людей, который боится этого до сих пор. Беда в том, что такие люди могут влиять и на других, я же заметила сочувствие в глазах одного из зрителей, присутствующих на суде!
Чем можно бороться против таких страхов? Конечно, лучше всего высмеивать их, издеваться над ними. И вот, для издёвки над страхами прошлого я предлагаю всем, кто это прочитает – носить значки со своими именами. Примерно такими, как у меня.
Распространение в других соцсетях приветствуется».
Свой пост Камила сопроводила фотографией своего значка на форменной одежде. Сохранив его и закрыв, она почувствовала ужасную усталость. Хотелось лечь и лежать, ни о чём не думая.

6. В парке

«За два дня так резко похолодало», — думала Камила, зябко ёжась и сетуя, что не надела под форму пуховик. Она наблюдала, как дриоскоп ставит диагноз тополю – тому нужно было немного капель марганца. Зелёная аптечка всегда была при ней, она достала препарат, развела водой и полила ею дерево.
Недавно прошёл дождь, но деревья успели немножко подсохнуть. Дул сильный, противный ветер, его порывы срывали последнюю листву с деревьев, носили по всему парку, сбивали в кучки, и тут же размётывали их. Пожухлая после первых ночных заморозков трава безвольно склонялась, сплетаясь стеблями. На кормушках покаркивали вороны, теснились, сгоняя друг друга, воробьи, а синицы, как всегда – подлетали, брали семечки и улетали на ближайшие ветки.
Кто-то вошёл в парк со стороны больницы. «Наверное, это врач смену закончил и домой через парк идёт, — подумала Камила. — Выздоравливающим в такую погоду гулять вряд ли захочется».
Но посетитель шёл медленно, прогулочным шагом. В руке у него было мороженое, дойдя до урны, он бросил туда обёртку от него. Сев на скамейку, он стал есть холодное лакомство.
«Надо же, — подумала Камила, — такая холодрыга, а он мороженое ест». Подойдя к нему поближе, она увидела на его коричневой зимней куртке значок и присмотрелась…
С трудом сдержала она радостный крик, когда увидела, что это был за значок. На нём было имя — «Павел», чёрным по белому, как у неё. Только не прямоугольным был значок, а овальным.
Камила почувствовала себя самым счастливым человеком в мире. Сердце билось так, как будто хотело выпрыгнуть из груди, хотелось петь, кричать, смеяться… Теперь она знала, что сделала всё для бессмертия.

4. НПО (Неопознанный плавательный объект)

Семь раз отмерь — один раз отрежь.

Пословица

1
Новое судно, выделенное НИИ «Океан» и названное «Церера», было оснащено по последнему слову техники. Всё же Леонид Силин, пожилой сотрудник отдела гляциологии, предложил установить на нём мини-СРЭС. Из-за этого предложения разгорелся спор, охвативший весь НИИ.
— Силикородопсин – изобретение вчерашнего дня, — говорили одни. — Не изучено оно до конца. Как на него брызги морской воды повлияют?
— Это как раз изучено, и разные пробы вод брали, — отвечали другие, постарше. — Погружали силикородопсин и в слабосолёную воду, и в солёную, и даже в рапу. Ничего не влияло, никак! Разве что в воде электричества вырабатывалось меньше.
— В морской воде не только соль растворена, но и другие вещества. И на разных участках Мирового океана они в разной концентрации, причём концентрация эта постоянно меняется. Никто не может знать, как подействует на поверхность СРЭС та вода, что будет брызгать на неё по курсу судна, — говорил, по обыкновению размахивая руками, Устин Осинский, лаборант-ихтиолог с дипломом, пахнущим свежей краской.
— Вот и это изучим, по ходу, — ответил Леонид и проворчал: — Ну и молодёжь пошла, везде им соломки подстелить надо…
— Так «соломка» не для нас только, — возмутился Семён Лежнев, лаборант из отдела редких морских животных. — А вдруг судно утонет?
— Ну что ж, утонет так утонет. Станет ещё одним пристанищем для чёрного клюпа….
— А как СРЭС повлияет на водную среду?
— Да не успеет она никак повлиять, уберут её. Водолазы на гидросамолётах прилетят и уберут.
Вопрос о СРЭС на «Церере» был поставлен на голосование сотрудников. С минимальным перевесом победили сторонники её наличия. Противники же оставили за собой право предупредить тех, кого будут набирать на «Цереру» о возможной опасности СРЭС.
Силикородопсиновая электростанция действительно была изобретением вчерашнего дня. Родопсин – белок в сетчатке глаз хордовых — как известно, преобразует солнечный свет в электросигнал, распадаясь при этом. Но, как оказалось, с замещением в молекуле родопсина нескольких атомов углерода атомами кремния вещество перестало распадаться и стало выделять электроэнергию, преобразуя почти весь падающий на него солнечный свет.
Разработали их всего три года назад, но они уже вырабатывали много энергии, особенно в космосе, полном ультрафиолетовых лучей. На земле же одна мини-СРЭС, с одним квадратным метром силикородопсинового покрытия, вырабатывала почти девятьсот ватт.
Но изучен до конца силикородопсин не был, и применяли его с большой осторожностью. Люди постарше, помнящие ещё времена Великого противостояния, когда две системы соревновались в экономическом развитии, высмеивали эту осторожность. Особенно те, что жили раньше в социалистическом лагере – ведь те, что жили в капиталистических странах, больше видели, к каким последствиям приводит неосмотрительное применение нового.
Люди, которым это было интересно, наблюдали за дискуссией в прямом эфире на сайте НИИ. Была среди них и Семтанила Венкова, повар из столовой «Электрона» и студентка-заочница биофака университета.

2
Ещё в прошлом десятилетии в местах, где находились когда-либо погибшие корабли, стали замечать чёрные НПО — большие, неплотные, быстро меняющие свои очертания. Первым их обнаружил экипаж «Астриды», именно с лёгкой руки его капитана они стали называться «чёрные клюпы».
Одни утверждали, что чёрные клюпы – это не что иное, как косяки рыб, открывших для себя новое место жительства и для мимикрии сменивших цвет на более тёмный, как берёзовые пяденицы в промышленных городах. Другие возражали, что рыбий косяк не может быть таким плотным и это, скорее всего, какая-то новая форма жизни. Были предположения, что это инопланетные корабли, опустившиеся в океан, чтобы следить за людьми.
Скептики, однако, утверждали, что никакого чёрного клюпа не существует, что изначально это был обман зрения – нефтяные пятна из затонувших когда-то танкеров моряки принимали за что-то объёмное. А фотографии и видео, по их мнению, были фальсификацией, имеющей целью скрыть разливы нефти.
В нескольких портовых городах прошли демонстрации и митинги с требованием проверить затонувшие танкеры. Все НИИ на Земле, имеющие отношении к океанологии, приготовили к отправке суда и гидросамолёты. Одним из судов, отправленных для проверки танкеров, стала «Церера».
Как всегда, не хватало персонала. Нужны были механики, электротехники, уборщики, смотритель СРЭС и коки. Узнав последнее, Семтанила пошла к начальнику отдела кадров «Электрона».
— Я увольняюсь, — сказала она.
— Что так? — встрепенулся начальник. — Работать кто-то мешает?
Он уже представлял, как трудно будет найти нового повара, и готов был устранить все помехи для Семтанилы. «Вот ведь перестраховщики, — подумал он, — новые машины им только после семикратных проверок ставить надо!»
— Нет, мне никто не мешает. Я на «Цереру» хочу устроиться, коком.
— Что ж, понятно, — вздохнул начальник и в глазах его появилась лёгкая тоска. — Романтика дальних странствий или охота за новыми знаниями?
— И то, и другое, — загадочно улыбнулась Семтанила.
— А до сессии успеете?
— Успею. Сессия начнётся в сентябре, а «Церера» вернётся в августе.
— Хорошо, — вздохнул начальник. — Настаивать не имею права, но хотелось бы, чтобы вы вернулись.
С детства мечтала Семтанила участвовать в охоте на чёрного клюпа и последующем его изучении. Началось с тематического урока «Твоё имя в истории». Ученики рассказывали о своих знаменитых тёзках, и Семтанила слегка расстроилась из-за того, что у неё не было ни одного. Учитель заметил это и непринуждённо сказал: «Значит, ты будешь первой!».
Так получилось, что после урока одноклассники Семтанилы пошли на речку играть в ловцов чёрного клюпа. А её не приняли, потому что она как раз сегодня в пух и прах разругалась с лидером компании и его лучшим другом.
«Вырасту и на самом деле буду ловить чёрного клюпа! – подумала Семтанила, наблюдая, как ватага её одноклассников уходит за поворот. — И Борька с Женькой, и все они мне завидовать будут!»
Несмотря на то, что и с Борькой, и с Женькой Семтанила помирилась уже на следующий день, мечтать о ловле чёрного клюпа она не перестала. Чёрный клюп представлялся ей то гигантской медузой, умеющей сворачиваться, то огромным скопищем икринок рыб, приходящих на нерест к затонувшим кораблям. Было даже, что она представляла чёрный клюп скопищем мутировавших сальпов — одноклеточных, умеющих объединяться и распадаться.
Мечта Семтанилы росла вместе с ней. В школе она особо налегала на биологию и географию, ходила заниматься в соответствующие кружки, онлайн занималась в Интернет-кружках океанологии, ихтиологии и альгологии. Тренировалась в плавании, в поднятии тяжестей — на судах нужна сила, мало ли что может случиться. Овладела аквалангом новейшего типа и даже получила документ, заверяющий это.
Чтобы поступить на очное отделение вуза, нужен был трудовой стаж. А Семтаниле не терпелось учиться, и она поступила на заочное. В школе она получила специальность повара-кондитера, поэтому работать устроилась в столовую.

3
«Как хорошо, что я в своё время выбрала именно специальность повара! — думала Семтанила, ожидая собеседования. — А ведь не думала я об этом, считала — всё равно, где стаж отбывать, а потом — вуз закончу и буду по любимой специальности работать. А оказалось – не всё равно».
— Почему вы решили прийти к нам? — спросил пожилой начальник отдела кадров, просмотрев документы Семтанилы.
— Я с детства мечтала участвовать в ловле чёрного клюпа.
— Понятно. СРЭС на судне вас не смущает?
— Смущает немного, да. Но мечта сильнее.
— Так, вот и славно, — довольно улыбнулся кадровик. — А то молодёжь, в основном, боится, — с ноткой осуждения добавил он.
— Она не за себя боится! — горячо возразила Семтанила. — Она за других людей боится и за природу!
— Я понимаю, — серьёзно, даже с ноткой суровости ответил кадровик. — Рассудком я всё понимаю. Но вот не могу как-то принять, что мало у нынешней молодёжи задора вот этого, соревновательного духа. Эмоциями принять не могу, душой, сердцем… Как там у Грибоедова? «Ум с сердцем не в ладу»… — он печально вздохнул.
— Так я принята?
— Конечно! — кадровик выключил лампочку на карте вакансий и задумчиво посмотрел на оставшиеся. — Итак, осталось только ещё одного кока нанять, уборщика и смотрителя СРЭС и можно будет отправляться.
— Погодите-погодите! Я справку возьму, что могу в две смены работать! — воскликнула Семтанила. — Мне её дадут, я сильная, здоровая, выносливая!
— Не дадут вам такую справку, — тихо ответил кадровик. — Вам же двадцати ещё нет.
— Как? Разве эта глупая поправка принята? Почему голосовать можно с шестнадцати лет, по уголовке полностью отвечать с семнадцати, а такие справки получать – только с двадцати?
— Не глупая она, Семтанила. Скелет человека действительно полностью окостеневает к двадцати годам. До этого однообразные продолжительные физические нагрузки действительно вредны. А для голосования и понимания уголовного права скелет не нужен.
Смотрителя СРЭС нашли через два дня. Это была София Колосова. Она принимала участие в разработке силикородопсина и хотела посмотреть своими глазами, как он будет работать в море. Недавно она вышла на пенсию, но взяла справку, что может работать.
Посудомойщика и уборщика найти было трудно. Семтанила объясняла себе это так: малоквалифицированную и неквалифицированную работу выполняют теперь или умственно отсталые, или молодёжь, отрабатывающая необходимый трудовой стаж. Но умственно отсталым на судах не место, что касается молодёжи, то её отпугивает СРЭС.
И тут Семтанила подумала: «А что, если сократить трудовой стаж тем, кто на срочных работах трудится? Вот как эта, например?» Она отправила в кадровый отдел НИИ предложение: «По-моему, надо сделать так, чтобы месяц стажа на «Церере» шёл за два месяца стажа на земле. Тогда на «Цереру» придут молодые люди, работающие для НТС».
Пока загружался сайт НИИ, на монитор вышла карта вакансий. На участке «Цереры» не горело ни одной лампочки. «Ура, уже завтра отплывём!» — возликовала Семтанила.
Ей ответили: «Ваше предложение разумно и обоснованно. Но для его осуществления нужна поправка в закон об образовании. Чтобы один месяц стажа на море приравнивать к двум месяцам стажа на суше. Инициировать поправки Вы можете здесь».
Дальше шли ссылка на сайт «Предлагаем закон» и подробная инструкция, как им пользоваться. Завершал письмо совет: «Только выложите его, когда уже вернётесь. В океане есть места, где Интернет поймать затруднительно».
«Ещё чего! — подумала Семтанила, решительно открывая сайт. — Внесу сейчас, а пока три миллиона голосов наберёт законопроект — мы и вернёмся!»
Семтанила даже не заметила, что её неправильно поняли. Она написала: «Предлагаю поправку в закон об образовании, согласно которой вдвое сокращается трудовой стаж для поступления в вузы тем, кто работает на срочных работах».

4
Покупая акваланг, Семтанила даже не заметила, что у него нет таймера. Но это заметил капитан, когда Семтанила в гидрокостюме, с аквалангом на плечах подошла к борту.
— Венкова! А таймер где? — окликнул её капитан.
Семтанила непонимающе посмотрела на капитана. Да, она видела на аквалангах таймеры – часы с сигнализацией. Но она считала, что это для тех, кто времени не чувствует. Себя она к таким людям точно не относила.
А капитан продолжал:
— Кто вам вообще такой акваланг выдал, они же запрещены?!
— Мне никто его не выдавал, я купила его, — растерянно проговорила Семтанила.
— Купили? — капитан вынул из кармана телефон, продиктовал номер. — Где?
Семтанила, пожав плечами, назвала магазин. Капитан продиктовал по телефону сообщение для ленинградского Общества борьбы против экономических преступлений: «В магазине морского снаряжения «Русалка» продают акваланги запрещённой марки «И-4»».
— Значит, мне нельзя будет участвовать в ловле чёрного клюпа, — сказала Семтанила с заметным сожалением. — Что ж, раз взяли меня сюда только для готовки…
— Ну почему же нельзя? — пожал плечами капитан. — Можно. Обратитесь к Климу Вельтистову.
— Это наш механик?
— Да. Он сделает вам таймер. Вообще-то, вы можете обратиться и к другим механикам, но этот так любит своё дело…
Посмотрев график, Семтанила поняла, что Клим свободен от вахты, и, не откладывая дело в долгий ящик, переоделась и пошла его искать.
Нашла она Клима у борта, на палубе. Он что-то читал и задумчиво улыбался. Загорелое лицо с волевыми чертами, серые с прозеленью глаза и светлые, почти белые волосы – Семтаниле он напомнил актёра Мелова, игравшего в фильмах по фольклорным мотивам. В него была влюблена половина одноклассниц Семтанилы.
Окинув взглядом акваланг, поданный Семтанилой, Клим сразу понял в чём дело.
— Вижу, что вам нужен таймер, — сказал он.
— Да, — только и смогла выговорить Семтанила, смутившись и покраснев как рак.
— Верну завтра, — ответил Клим, открывая дверь кубрика.
Вернул он ей акваланг на следующий день – не только с таймером, но и с автоматическим регулятором на фонарике. Семтанила обрадовалась, она знала, что в воде яркость и цвет светового луча надо регулировать — в зависимости не только от глубины, но и от наклона. Ещё Клим приделал к аквалангу водный металлоискатель. На суше он на металлы никак не реагировал, зато в воде, приближаясь к ним – включал музыку.

5
Клим был сторонником теории, утверждавшей, что чёрный клюп – это нефтяные пятна. Он участвовал в экологических митингах с требованиями отправить научно-исследовательские судна к местам обитания чёрного клюпа. В этой экспедиции он принимал участие лишь для того, чтобы помешать скрыть разливы нефти. «Доверяй, но проверяй», — говорил он в ответ на редкие, но от этого не менее обидные упрёки.
В лице Семтанилы Клим нашёл прекрасную слушательницу. Он рассказывал ей когда-то прочитанные и услышанные истории — о том, как в прошлом власти скрывали от людей экологические катастрофы.
— И теперь надо следить за властью, чтобы не стала она скрывать и тем самым облегчать себе жизнь, — говорил он. — За одно-два поколения такое стремление не вытравить.
— Ты так живо описываешь это всё, что я, грешным делом, подумала – а не стал ли и чёрный клюп результатом такой катастрофы? Его же и около атомных субмарин обнаруживали. Мутировала какая-то медуза от облучения.
— Всё может быть, и готовым надо быть ко всему, — многозначительно ответил Клим.
— Вот так случайная мутация становится толчком для появления нового вида! — задумчиво проговорила Семтанила.
— Это если есть экологическая ниша, к которой мутант может приспособиться, — ответил Клим, — и к которой не может приспособиться исходный вид.
— Да, вот и наш чёрный клюп — нашёл мутант новую экологическую нишу — погибшие корабли — и заселился.
— Это гипотеза, поддерживаемая властью, — ответил Клим жёстко. — И поддерживается она ею неспроста. — Он перевёл взгляд с клочка водорослей на белый песчаный берег удаляющегося островка. — И мы должны этому противодействовать! А то будет так, как в пятидесятых годах двадцатого века, когда генетику в СССР посчитали лженаукой и разгромили!
— Ну что ты к той эпохе с современными мерками подходишь? — с мягким упрёком сказала Семтанила. — Если хочешь знать настоящую причину тогдашних гонений на генетиков — прочитай роман «Мелкий бес». Образ Авиновицкого Сологуб не из пальца ведь высосал!
— Но роман «Мелкий бес» ещё до Великой Октябрьской революции был написан, — непонимающе глядя на Семтанилу, сказал Клим.
— Ну да, и что? За одно-два поколения такие идеи сами собой не исчезнут. А заинтересованные в их распространении — были! Что ты думаешь, мало было интеллигентов, желающих забронировать места в вузах только для своих детушек?
— Я не читал, — растерянно начал Клим, но его прервал сигнал тревоги.
Хорошо знакомый членам команды, сигнал призывал всех на место сбора на ходовом мостике Семтанила и Клим побежали туда.
Люди, собирались, молча переглядываясь друг с другом. В глазах у всех было любопытство — у кого пополам со страхом у кого пополам с надеждой, но у большинства оно было чистым.
Капитан ждал, пока все соберутся, со свёрнутым экраном вилеста в руках.
— Товарищи, — буднично начал он, — вилест показывает, что дальше по курсу — буря. Надо будет переждать её здесь, — он развернул экран и показал карту на нём. На пунктирной линии, изображавшей курс «Цереры», недалеко от мерцающей точки, изображавшей само судно, двигались крупные волны. — Два дня, — добавил он, посмотрев в левый верхний угол экрана.
Для Семтанилы остановка судна означала возможность побыть вне его больше пяти минут. Во время первого погружения у неё звякнул металлоискатель. Она сразу поплыла вниз. Металлоискатель играл всё громче. Семтанила вглядывалась в толщу воды, но пока ничего не видела. Недавно она читала про клады на морском дне, и ей представлялся средневековый корабль — галеон или фрегат, гружёный золотом. «На таком расстоянии услышал, значит металла там много, — думала она. — Интересно, сколько проводов из того золота сделать можно? А может, там украшения какие? Тоже неплохо — в музей можно сдать».
Семтанила погружалась до тех пор, пока луч фонарика не выхватил рыжевато-коричневый контур. Хвост, башенка наверху… Сомнений не оставалось: на дне – затонувшая подводная лодка.
Семтанила заметила чёрные точки на подлодке, но не придала им значения. Она быстро всплыла. О находке надо было доложить капитану. Но тут её внимание привлекла стайка чёрных червяков, резвившихся на поверхности.
Невзирая на визг таймера, Семтанила кинулась к стайке. Махнула рукой один раз, другой… Результата не было, червячки увиливали. Постепенно все они уходили – вглубь или по поверхности. Но вот в её поле зрения остался один червяк. Аквалангистка взмахнула рукой – и схватила его!
Задыхаясь, выбралась Семтанила на палубу. Из последних сил сняла шлем акваланга и, хватая ртом воздух, крикнула случайно оказавшемуся здесь ихтиологу Валентину:
— Валентин, передайте капитану — там подводная лодка! И я поймала клюпа! — и потеряла сознание.

6
Очнулась Семтанила в лазарете. Доктор по имени Полина склонилась над ней, широко улыбаясь.
— Где клюп? — спросила Семтанила.
— В аквариуме, конечно, где же ещё? — успокаивающе ответила Полина. — В Валиуте. Вы как себя чувствуете?
Семтанила прислушалась к себе. Ничего вроде не болит. Она попыталась приподняться, но не смогла.
— Слабость какая-то, — ответила она.
— Конечно, будет слабость после такого кислородного голодания, — проворчала Полина. — Клим о вас сильно беспокоился, говорил, что это он виноват, таймер не так сделал.
— Нет, таймер тут ни при чём, передайте ему это!
Тут в дверь постучали. Полина открыла – там стоял Клим!
— Проходил тут, услышал голос… — оправдывающимся тоном начал было Клим, но Полина прервала его:
— Понятно-понятно… — И тихо добавила, сильно шурша подаваемым халатом и бахилами: — Смотрите, она несовершеннолетняя…
Клим подошёл к Семтаниле.
— Клим, твой таймер сработал вовремя, — сказала она. — Это я не вовремя увидела чёрного клюпа.
— Понятно, — облегчённо выдохнул Клим. — Ты как себя чувствуешь?
— Да нормально. Ты скажи лучше, как чёрный клюп себя чувствует? Рыбок не съел?
— Нет, рыбки его не интересуют. Рачки-червячки тоже. Водоросли поел и ржавчины немного.
Поправляясь под неусыпным надзором Полины, Семтанила думала только о пойманном ею животном. И Полина, и по нескольку раз в день посещавший её Клим охотно рассказывали о его поведении. Ел он водоросли и ржавчину (аквариум был сделан специально под чёрного клюпа, которому, по предположениям, нужна была ржавчина!) прятался в пещерке на дне… И неизменно выходил на поверхность, высовывая из воды кончик тела.
И всё же, поправившись, Семтанила пошла не к аквариуму, а на камбуз. Там хозяйничали подменивший её Клим и первый кок, Сампил. Семтанила тоже с ходу включилась в работу, взяв пульт от электродуховки — чтобы рыбный пирог хорошо пропёкся и был рассыпчатым – надо постоянно регулировать температуру.

7
Посмотреть на чёрного клюпа Семтаниле довелось только один раз. Идя с работы, она остановилась возле Валиута. В нём плавало, извиваясь всем телом, чёрное червеобразное существо. Семтанила уже знала, что к червям оно отношения не имеет, после ультразвукового обследования все биологи не могли его классифицировать даже по типу и решили, что это новый тип. Длиной оно было чуть больше двенадцати сантиметров, толщина варьировалась — от четырёх сантиметров в обхвате в центре до двух с половиной на закруглённом конце.
Существо выбиралось на поверхность, высовывая на поверхность кончик тела и, чуть вибрируя, зависало на некоторое время. Присасывалось к ржавым железкам, грызло водоросли, пряталось, сворачиваясь, в крупную белую раковину или в жестяную баночку.
А уже на следующий день чёрного клюпа не стало. Он исчез, будто растворившись в воде.
Встала Семтанила в тот день, как всегда, рано. Воображая, какую уху она сварит из пойманной недавно трески, она вышла из каюты. Валиут стоял по дороге к кубрику, и Семтанила, подойдя к нему, увидела страшное…
Усилием воли она подавила желание закричать. Ещё одним усилием вспомнила, что аквариум под видеонаблюдением. Еле сдерживая дрожь во всём теле, она включила экран, поставила на ускорение показа. Вот клюп плавает, вот он задёргался, стал извиваться… Семтанила выключила ускоритель, начала внимательно наблюдать за конвульсиями клюпа. И вдруг она услышала:
— Не понял юмора!
Это был Тимофей, один из зоологов. Семтанила, вздрогнув от неожиданности, неуклюже обернулась. Совладав с собой, она сказала:
— Вот и я не поняла, — и стала неотрывно следить за экраном.
Чёрный клюп покрылся голубой слизью, стал уменьшаться. Вот в глубине слизистого кокона осталась едва заметная тёмная ниточка, вот не стало и её. Остался комок слизи, стремительно уменьшающийся, становящийся всё более прозрачным… Через несколько секунд исчез и он.
— Ясно, — коротко бросил Тимофей.
— Что ясно? — непонимающе посмотрела на него Семтанила.
— Пока только то, что воду надо посмотреть под микроскопом, потом проверить химическими реактивами. Дальше я настою на спектральном анализе.
Семтанила знала, что Тимофей — сторонник версии инопланетного происхождения чёрного клюпа. Он уже говорил при ней, что, если спектральный анализ покажет, что в чёрном клюпе есть редкие на Земле элементы, то это докажет, что его завезли пришельцы.
Тимофей набрал воду из аквариума в три пробирки, внимательно посмотрел на Семтанилу и предложил:
— Хочешь мне ассистировать?
— Тимофей, я бы очень хотела, но… мне надо работать. Я и так опоздала на камбуз.
И Семтанила ушла. Уху из трески она приготовить, конечно, уже не успеет, ну да ладно, приготовит на обед, а макароны с тресковой икрой тоже неплохой завтрак. Она поставила вариться макароны, начала потрошить треску… О чёрном клюпе старалась не думать.
До прибытия к месту гибели «Восьмёрки» Семтанила заставляла себя думать только о работе. Она жалела, что не родилась хотя бы годом раньше – тогда она могла бы работать в две смены! Читала только кулинарные рецепты, разговаривала только со вторым поваром и Климом, у которого вдруг появился интерес к кулинарии.

8
До места назначения добрались без особых проблем, если не считать того, что София обнаружила небольшое посветление силикородопсина. Электричества он тоже вырабатывал чуть меньше, чем прежде, но настолько «чуть», что уловить разницу мог только очень чуткий вольтметр.
Химический анализ показал, что силикородопсин присоединил к себе йод из атмосферы. Отсоединить атомы йода в походных условиях не представлялось возможным.
— Ну вот, предупреждали же их, что СРЭС на судах не место, — сказал Клим, услышав это.
— И как бы мы это выяснили, не взяв её на «Цереру»? — грустно посмотрев на него, ответила София.
— А зачем это выяснять?
София ничего не ответила, лишь презрительно посмотрела на Клима. По её смуглому скуластому лицу покатились слёзы, застревая в мелких морщинках и делая их более заметными. Она отвернулась, и еле слышно ворча «Вот молодёжь пошла! Что за мир будет жить после нас!», ушла в свою каюту.
К затонувшему танкеру «Церера» подошла ночью. Автопилот остановил судно. Утром все проснулись и начали запланированные дела.
Были взяты пробы воды в разных частях исследуемой акватории. Химики под надзором Клима и Максимилиана — экоактивиста, ещё более подозрительного и радикального, чем Клим — исследовали их. Следов нефтепродуктов обнаружено нигде не было, но усилия химиков были не напрасны — в одной из пробирок были обнаружены следы слизи. Тщательный анализ показал — эта слизь идентична той, которую оставил после себя растворившийся чёрный клюп. Воду со слизью слили в аквариум, получивший название «Арчудон» — такой набор звуков услышал Тимофей в плеске воды.
Чёрных червяков, похожих на пойманного Семтанилой, видели и здесь, но поймать никому ни одного не удалось. Ни рукой, ни водным сачком, ни даже механической большой воронкой. Может быть, Семтаниле тогда попался медлительный уникум, может быть, вода здесь была теплее, а может быть, и расстройство из-за таинственного исчезновения чёрного клюпа сыграло свою роль?

9
На третий день обратного пути Семтанила, как всегда, вышла из каюты ранним утром. Вся команда, кроме вахтенных, ещё спала. Семтанила пошла на камбуз, думая, какие приготовит котлеты, какой салат из морской капусты и какой компот из сухофруктов.
Проходя мимо Валиута, Семтанила хотела отвернуться, но заметила в нём множество чёрных точек. Она подбежала к аквариуму, и, как зачарованная, приникла к нему.
Точки мельтешили, как пыльца в броуновской капле, только наоборот — какие побольше, двигались быстрее. Семтанила вспомнила, как читала, что Броун, впервые увидев движение пыльцы в воде, решил, что пыльца живая, и улыбнулась. Уж у неё-то не было сомнений — чёрные точки живые!
Вот некоторые сели на водоросль. «Поесть, что ли, захотели? — подумала Семтанила. И тут же: — Я должна идти в камбуз, готовить! Нет, сначала надо бежать к вахтенным, сообщить им, чтобы они сказали зоологам».
Первым встреченным Семтанилой был Ахмет, вахтенный механик. Она подбежала к нему, сияя радостной, счастливой улыбкой, и затараторила:
— Здравствуйте, Ахмет! Передайте, пожалуйста, зоологам, что в Валиуте плавают какие-то крошечные существа. Предположительно, это личинки чёрного клюпа.
— Хорошо, передам, — ответил Ахмет. — А я вас увидел и грешным делом, подумал — что за перепады? То ходите, как в воду опущенная, а то — от радости на седьмом небе! Хорошо, что так всё объяснилось… Погодите-погодите, — спохватился он и с надеждой на неё посмотрел, — а в «Арчудоне»?
Повар поняла его — именно Ахмет набрал ту воду, в которой обнаружили следы слизи.
— Нет, в «Арчудоне» такого нет, но, может быть, появится, — успокаивающе ответила она.
Семтанила чувствовала в себе бесконечное множество сил. Хотелось неуёмно их растрачивать. Но в камбузе всё было автоматизировано, до пределов. Только машинку для чистки овощей надо было настраивать вручную. Семтанила решительно достала картошку (частично заменит сухари в котлетах, ещё вкуснее будет!), морковь и лук (в блендере перетрёт и в салат добавит, не лишним будет!)
Сменившись с вахты (Сегодня после неё всё блестело и сверкало чистотой!) Семтанила побежала в лабораторию зоологии. Первое, что она там увидела – был огромный экран электронного микроскопа, висевший напротив двери.
— Осторожно, под ноги смотрите, — раздался мягкий мужской голос. Семтанила обернулась и увидела всех трёх зоологов за столиком с приборами, пробирками, колбами, банками со всякими жидкостями. Над ними висел органайзер с карманами. Напротив — закрывающаяся на защёлку полка, а также экраны УЗИ и рентгена. На полу действительно было обо что споткнуться. Разноцветные провода тянулись от приборов на столе во все стороны.
Семтанила посмотрела на экран микроскопа. Вот она — личинка чёрного клюпа! Состоит из полостей и перегородок. «Похоже на губку», — подумала Семтанила. Она и сама не заметила, как сказала это вслух.
— Да, по строению это губки, Семтанила, — ответил один из зоологов, Лао. — Хоть и плавающие. К сожалению, никаких личинок…
— Погодите! — умоляюще оглядывая зоологов, проговорила Семтанила. — Может быть, это и есть личинки чёрного клюпа!
— Возможно, но маловероятно, — тряхнув седой шевелюрой, ответил Тимофей. — Во всяком случае, аквариумы мы пока трогать не будем, понаблюдаем.
Уходила Семтанила из лаборатории, лелея укрепившуюся надежду. В самом деле, откуда в аквариуме могли появиться губки? Воду туда наливают процеженную, водоросли помещают проверенные, камни не меняют, железки тоже. А если бы частички губки попали в воду с пойманным чёрным клюпом, то они должны были вырасти уже к её выздоровлению.
Семтанила шла вдоль борта. Дул ровный лёгкий ветер. Серые, как сталь, рваные тучи закрыли солнце, но ярко-голубое небо проглядывало то тут, то там большими лоскутами. По серо-голубой с различными оттенками зелёного воде пробегала белая пена.

10
Через три дня маленькие чёрные точки появились в Арчудоне. Первой их увидела Полина, проходя мимо аквариумов. Вели они себя так же, как точки в Валиуте, только было их намного меньше. Анализ одной из них показал, что и строение, и молекулярный состав их был таким же, как и в Валиуте.
А в Валиуте точки росли, как на дрожжах. Уже через три дня их пришлось расселять по разным аквариумам. Автоматическая система подачи кислорода не справлялась со всеми, в некоторых аквариумах приходилось замерять уровень кислорода вручную, и добавлять, когда требовалось.
Да и энергии становилось всё меньше. С каждым днём всё быстрее светлеющая СРЭС работала всё менее результативно. Пришлось использовать батарею.
Аквариумы стояли по всей палубе и все могли видеть их каждый день. Все, кроме Софии, которая редко покидала отсек со СРЭС и даже ела не каждый день.
Вечером восьмого дня возвращения Семтанила и Клим стояли у борта, наблюдали за волнами и говорили — как всегда, обо всём на свете. Сильные внезапные порывы ветра вспенивали синюю с лёгкой прозеленью воду. Волны быстро, легко и непринуждённо набегали на «Цереру» и ломали об неё пенные гривы – только брызги сверкали в солнечных лучах.
— Вчера в новостях прочитал, что на Меркурии наша научно-исследовательская станция нашла минерал, похожий на наш малахит, только намного твёрже. Проводятся исследования.
— Вот это да! — восхищённо ахнула Семтанила. — С помощью СРЭС?
— Да.
— Так ты об этом Софии скажи. А то она переживает так, совсем на своём горе зациклилась.
— Как я об этом не подумал! Пойдём, как будто просто прогуливаемся, а мимо её кабинета проходить, будто случайно будем – и зайдём.
Они дошли до кабинета Софии, Клим решительно постучал. София открыла. Седые волосы были собраны в аккуратную гулю, безграничная усталость на лице удивительно гармонировала с терпеливыми глазами.
— Здравствуйте, София-нале! Я пришла сказать, что сегодня на ужин будет ваша любимая запеканка с орехами.
— Мне не до еды, — ответила София печально. — СРЭС опять посветлела, скоро совсем белой станет.
— Не успеет она белой стать, — убеждённо воскликнула Семтанила. — Через два дня мы приплывём! А сегодня мы такую новость узнали, такую! В общем, на Меркурии наша станция посредством СРЭС нашла очень твёрдые минералы! Это же Меркурий, вы понимаете?
— Вот куда мне надо было идти, а не сюда, — улыбнулась София.
— Успеете ещё, это что, последняя НИС, что ли? — с энтузиазмом воскликнула Семтанила.
— Возможно, — сдержанно бросила София.
«Нале, — подумала Семтанила, отойдя от кабинета. — А ведь когда-нибудь и ко мне будут так обращаться. «Семтанила-нале… А что, звучит неплохо!»

11
Выйдя из кубрика, Семтанила тут же пошла к Валиуту. У аквариума стоял Тимофей и пристально рассматривал что-то в нём. «Что с личинками?» — тревожно подумала Семтанила. В два прыжка подбежала она к аквариуму, бросила на него быстрый взгляд…
Вчера она заметила, что шарообразные губки немного вытянулись. Сказала об этом только Климу. Тот скептически посмотрел на аквариумы и пробормотал: «Ну что, губки тоже разной формы бывают». И вот теперь она видит — в аквариуме плавают пять чёрных клюпов!
— Вот это да! Меньше, чем за сутки! — ахнула Семтанила и стала неотрывно смотреть на аквариум.
А чёрные клюпы, грациозно извиваясь, плавали в чуть зеленоватой воде. Они припадали к водорослям, ржавым железкам, прятались в обломках труб и пещерках, опускались на дно, зарывались в песок… И неизменно поднимались наверх, высовывали из воды тонкие носики и зависали.
— Вот интересно, — задумчиво проговорил Тимофей, бросив быстрый взгляд на датчик кислорода, — зачем они зависают наверху? Кислорода им, вроде, здесь достаточно?
—Тимофей, а может быть… может быть, дело не в кислороде?
— А в чём же?
— Может быть… Нет, нет, это было бы слишком смело…
— Да говорите вы уже! Наука без смелости не живёт! — сурово, почти приказным тоном сказал Тимофей и тихо проворчал: — Вот молодёжь пошла, предположить боятся…
Семтанила смутилась и быстро сказала:
— Я подумала — а если они поднимаются не за кислородом, а за тем, чего в воздухе много, а в воде мало?
— Вы думаете — за азотом?
— А я сегодня готовила бобы и вспоминала, что про них в учебнике было написано.
— Что ж, проверим и вашу версию, — буднично ответил Тимофей.
Поёживаясь от масштабности своего предположения, Семтанила подошла к борту. Ей представлялось, как выясняется, что чёрные клюпы могут связывать атмосферный азот. Ни у одного из эукариотов такой способности нет, да и из прокариотов ею обладают только клубеньковые бактерии, живущие на корнях бобовых.
Разгулявшееся воображение рисовало Семтаниле самые необычные картины. То ей казалось, что на каком-то из потерпевших крушение кораблей могли быть ростки бобового растения, и клубеньковые бактерии, оказавшись в море, присоединились к чёрному клюпу. То она думала, что бактерии, приставшие к чёрному клюпу, были выведены искусственно, как биологическое оружие, чтобы бобы, выросшие с ними, были ядовитыми, а попав в море, мутировали. То она вспоминала про корабль, который вёз термитов и погиб — и воображала, что это бактерии, живущие в кишечниках термитов, так мутировали, что теперь могут связывать атмосферный азот, и присоединились к чёрному клюпу.
Где-то далеко пролетела чайка, и Семтанила поняла, что берег уже близко. «Надо готовиться, часа через два-три уже выходить», — подумала она.
А вокруг уже начали упаковывать аквариумы в поролоновые чехлы. Подключилась к этому и Семтанила. Когда эта работа кончилась, она спросила у Тимофея:
— Как вы думаете, разрешат ли мне быть на исследованиях чёрного клюпа?
— Я не думаю, я знаю. Не разрешат. Но вы можете смотреть по видео – хоть в прямом эфире, хоть в записи. Оставлять комментарии тоже можете – регистрироваться для этого не надо. Сайт «Океана» знаете?
— Знаю.
— Ну вот и хорошо. Деньги знаете где забрать?
— Да… — растерянно ответила Семтанила.
— А что так неуверенно отвечаете? Касса бухгалтерии — в левом крыле здания, на первом этаже, в конце коридора, направо.
— Да знаю я, где касса. Я просто растерялась — как, за это удовольствие ещё и платят?
— Да… Правда, не знаю, сколько вам дадут. А когда институт кончите, работать в «Океан» приходите. Нам такие люди очень нужны.
— Это обязательно!
Упаковывая акваланг, халат и ноутбук, Семтанила думала, куда потратит деньги. Не сказать, что они для студентки-заочницы были лишними – и в Птичий парк хотелось ходить каждый день, кормить там птиц, белок, зайцев, кошек и собак, и после сессии на круиз в подводной лодке, и подарок хороший для лучшей подруги сделать…

12
Прошло пять лет. Младшая научная сотрудница лаборатории редких морских животных НИИ «Океан», Семтанила Вельтистова, писала письмо мужу, уехавшему в экспедицию:
«Клим, здравствуй!
Представляешь, сегодня меня назвали «Семтанила-нале». Я так смутилась… И, главное, если бы меня так назвал какой-нибудь студент-практикант! «Нале» я услышала от Тимофея Палатина — того самого, в разговоре с которым предположила, что клюпы связывают атмосферный азот.
В самом деле, какая я «нале»? Что я такого сделала? Подумаешь, предположение оказалось верным. Тем более, что я совсем не то имела в виду, что чёрный клюп сам, без симбионтов, связывает атмосферный азот. Что я тогда думала – сейчас и вспомнить стыдно.
Да, и ещё. Анисса — ты её знаешь, это сестрёнка Беллы — пошла работать в геологическую экспедицию, чтобы ей сократили трудовой стаж для поступления в медицинский вуз.
А как дела у тебя? Как твоя версия насчёт скважин? Пиши, любимый!»
Семтанила отправила письмо, когда Клим должен был сидеть у компьютера. Её расчёт оправдался — ответ она получила уже через несколько минут.
«Привет, Семтанила!
Моя версия подтвердилась, но лучше бы она не подтверждалась. Рыба, действительно, гибнет от ядовитых соединений некоторых морских солей и нефти. В обычных условиях такие соли с нефтью не соединяются, но, когда вода попала в плохо запечатанную скважину, она оказалась под огромным давлением, да и температура там – о-го-го! В результате – случилось то, что случилось.
Мы вылавливаем отравленную рыбу и даём корм с антидотами. К сожалению, спасти удаётся немногих. Предлагают распылить антидот в воде, но я против – мало ли как он на водоросли повлияет и на планктон?
Наш биохимик Анатолий-нале предлагает заполнить пустоты биогумусовым клеем. Придётся, наверное, согласиться — медлить с этим нельзя. Хоть и не изучено до конца его влияние – ничего лучшего ещё не придумано.
Насчёт «нале» — может быть, Тимофей тебе это сказал авансом? Чтобы ты стремилась стать настоящей нале? Потенциал у тебя есть ведь».
Прочитав, Семтанила подошла к окну. Недавно прошёл дождь, и кроны деревьев гнулись под порывами ветра — сочно-зелёные, яркие, нарядные. У наполненной канавы столпились дети в пёстрых одеждах, пускающие желтоватые и сероватые кораблики. Тротуар ещё блестел, зато мостовая, по которой сновали электробусы, грузовики и редкие электромобили, уже наполовину высохла.
«Да, Клим прав! — подумала Семтанила. — Всё у меня впереди!»

Примечания автора:
НПО – неопознанный плавающий объект. Аббревиатура по типу НЛО.
Я знаю, что в современных аквалангах это не нужно. Но в описанном мною мире изобретён акваланг с другой системой подачи воздуха, и героиня надела именно такой.

5. Озоновые батареи

Их было всего четыре – сотрудники экспериментальной межпланетной станции «Инкогнитос». Все, конечно, мастера не только на все руки, но и на все мозги – и швец, и жнец, и на дуде игрец. Нет, конечно, официальная специальность у каждого из них была. Куда без этого – на Земле свою специальность должен был иметь каждый житель. Но в условиях, когда только три человека рядом с тобой, когда непредсказуемый космос может снести все батареи или пробить хрупкое светопроницаемое стекло на отсеке с озоном одним ударом метеора – надо уметь делать всё!
И неизвестно ещё, кого какая болячка завтра свалит. Как недавно со Шванцем было. Думали ещё, что это отравление токсинами цианобактерий, но он с таким рвением доказывал, что всегда противогаз надевает, когда в тот отсек входит… Пришлось все противогазы проверять – кто знает, может, в каком из них микротрещинка завелась? От этих мутантов ведь токсины такие, что водяные пары вдыхать рядом страшно. Но обошлось – выяснилось, что обыкновенный аппендицит. Прооперировали его, поправился быстро.
И механиками надо быть всем – вдруг автоматику что-нибудь где-нибудь заклинит? Как тогда, когда с какого-то перепугу снесло поршень в автоматическом насосе, перекачивающем кислород из отсека с цианобактериями, и закачивающем туда углекислоту. Хорошо ещё, что Фамносс вовремя это обнаружил, а то бы погибли цианобактерии.
За стёклами следить – тоже та ещё морока. Это только говорят, что космос пустой. На самом деле, в нём полно частиц пыли, несущихся на световых скоростях. И эти частицы бьют в стёкла – нет, пробить их они не могут, но рытвинки оставляют. Они накапливаются на поверхности, ухудшают светопроницаемость… И приходится менять периодически стекло. Чаще это делает Туасель – он любит выходить в открытый космос. Но любой из них может выйти из строя в любую минуту. Конечно, вышедшего отправят на Большую землю – тут всё отлажено, челноки регулярно прилетают к ним (надо же привозить им пищу, воду и увозить батареи!). Как отправили Тиомена, заболевшего гипертонией (лёгкой в условиях Земли, но абсолютно нежелательной здесь, когда малейшее отступление от нормы неизвестно как повлияет). Конечно, замена на его место нашлась, Бинбин прилетел в тот же день.
Конечно, все понимали, что это не минует каждого из них – организмы не железные, а станция, рассчитанная на двадцать лет, отработала только три года. Но каждый надеялся, что он будет работоспособен – если не все двадцать лет, то хотя бы десять. Где они ещё будут работать вот так, почти круглосуточно, всецело предаваясь любимому делу? На Земле рабочий день ограничен – всего четыре часа. Хочешь работать в две смены – собирай медицинские справки об абсолютном здоровье.
Но всё же, какая ирония судьбы в том, что первым вынужден был улететь на Землю именно Тиомен, который первым предложил установить кислородные камеры – для выработки озона! Хотя… этого и следовало ожидать. Их отбирали именно по здоровью – отменному, крепкому, богатырскому, а ему дали право лететь на «Инкогнитусе» только за эту идею. И здоровье у Тиомена было – прямо сказать, средним.
Об этом старались не говорить, как и о Земле. Не для того они так сюда рвались, чтобы скучать по своим друзьям, бывшим коллегам, соседям (три из четырёх теперешних жителей станции на Земле жили оседло). Тем для разговоров хватало и здесь – слежка за батареями, монтаж-демонтаж, отгрузка… И конечно, цианобактерии, кислород, озон…
Да, это была энергетическая станция, заготавливающая «солнечные консервы», как выразился Бинбин сразу, как только прилетел сюда. Она заряжала батареи солнечной энергией и доставляла их на Землю. С тех пор, как 280 лет назад изобрели силикородопсин – получать энергию стало намного выгоднее в космосе, чем на Земле. В родопсине – белке, находящемся в палочках сетчатки глаз, и преобразующем свет в слабые электрические импульсы – заменили некоторые атомы углерода на атомы кремния. Новое вещество, розоватого цвета, не распадалось, как родопсин, и давало очень мощный ток. Как и старые кремниевые батареи, самый сильный ток они давали от действия ультрафиолетовых и рентгеновских лучей, поэтому заряжали батареи в космосе.
Той же самой – энергетической — функцией должен был обладать и озоновый отсек. В нём помещался кислород, который облучался ультрафиолетовыми и рентгеновскими лучами и превращался в озон. А так как при превращении кислорода в озон затрачивалась энергия лучей, при обратном превращении она высвобождалась. Правда, высвобождалась она только в виде тепла, но Тиомен нашёл способ сразу переводить тепловую энергию в электрическую. И батареи заряжались от двух источников – традиционного, кремниевого, и озонового.
Цианобактерии должны были вырабатывать кислород. Это были специальные трансгенные организмы, живущие на человеческих экскрементах и вырабатывающие очень много кислорода. Они жили за стеклом, пропускающим только инфракрасную и видимую часть солнечных лучей, и не пропускающим большую часть ультрафиолета. Туасель даже пошутил как-то раз на эту тему:
— Не зря наша станция на топор похожа. Нанесла очередной удар по теории панспермии.
— Да эта теория в кашу уже давно изрублена, там и удар некуда наносить, — ответил Бинбин.
— Нет, не говори, — уже серьёзно сказал Туасель. – Попадаются ещё люди, верящие, что может быть жизнь на планетах без кислорода. Читал, на «Космическом вестнике» кто-то на полном серьёзе доказывал, будто возможно существование разумной жизни на планетах без кислорода?
— Ну да, читал, это там, где доказывается, что фтор, бром и хлор, как окислители способны заменить кислород. Но при чём тут панспермия?
— Да при том, что ни фтор, ни бром, ни хлор озонового слоя не образуют, и ультрафиолетовые или даже рентгеновские лучи денатурируют любой живой белок, посмевший вылезти на поверхность океана даже, не то что на сушу! И жизнь на таких планетах, если и есть, то только в океанах. А панспермия утверждала, будто зародыши жизни существует в космосе, пронизываемом этими лучами.
— Зря легенду разбил. Красивая, — задумчиво проговорил Шванц.
— Таких легенд каждый день знаешь сколько рождается? – ответил Бинбин. – Только и успевай разбивать.
— А читал, как в 20 веке утверждали, будто разрушается озоновый слой? Как выделяли деньги на латание озоновых дыр, и как деньги эти оказывались в чьих-то карманах.
— Нам об этом в школе рассказывали, — ответил Фамносс.
— А нам – нет. Впрочем… мы же в разное время учились? – спросил Шванц.
— Ну я пошёл в школу в 11472 году, — ответил Фамносс. – Хотя… когда я учился, к пятнадцатилетке ещё год прибавили.
— А я – в 11465, — сказал Шванц.
И умолк. Нельзя было вспоминать свою жизнь на Земле, они же себе это запретили! Зато можно было говорить обо всём ином. И Туасель сказал:
— Вот так и живут лженаучные идеи.
— Они красивые, поэтому и живут, — рассудительно ответил Шванц. – Что поделать, человеку свойственно тянуться ко всему красивому.
Тут прозвучала сирена – это был сигнал, что батареи зарядились. Надо было выходить в открытый космос, чтобы их демонтировать и установить незаряженные. А заодно надо было и проверить, всё ли там в порядке. Тем более, что Шванцу показалось, что сирена гудит как-то по-другому.
Вышли на этот раз вдвоём – Шванц и Туасель. Фамносс и Бинбин разошлись – один проверить камеру с цианобактериями, другой – к озоновому отсеку.
Шванц нашёл на батарее небольшую неисправность – очевидно, метеором зацепило за пистонетку. Чтобы исправить её, нужен был тюбик кремтисы. Он привычно связался с Бинбином. Через несколько минут тот присоединился, хотел сказать, что тюбиков почти не осталось, но вспомнил, что в спешке забыл надеть под скафандр звукопередатчик. Он молча стал наносить кремтису на пистонетку, а Шванц и Туасель тут же выравнивали её.
Вернувшись, Бинбин связался с Ильсентой и сказал, что кремтисы не хватает. Пожилой человек на экране монеллы, успокаивающе кивнув, ответил, что в следующий челнок кремтиса будет загружена обязательно, и спросил, не нужно ли ещё чего. Убедившись, что космонавты больше ни в чём не нуждаются, представитель Ильсенты отключил связь.
Всё продолжалось, как всегда. И все знали, что будет продолжаться так, пока их «Инкогнитос» не выйдет из строя. Что выход из строя кого-то из них может повлечь за собой хотя бы какие-то сдвиги – никто даже не думал. Уж на что Тиомен казался незаменимым – но и его смогли заменить, хоть и не так легко, как заменят, при случае, каждого из них.

6. Имена

1
На приёме у ортопеда Котмель старался держаться прямо. Конечно, остеограф этим не обманешь, найдёт какую-нибудь ущербинку – и всё. Тогда иди лечиться и забудь о том, зачем пришёл сюда. Забыть придётся надолго, а если учесть, что скоро отпадёт в них острая нужда, то и навсегда.
Но Котмель хотел произвести впечатление именно на врача. Хотя… для его профессии прямая осанка неудивительна. Вот для стоилонов – да, там надо постоянно стоять нагнувшись и напрягать спину. Но и у них есть врачи, которые заставляют каждые полчаса отрываться от работы, делать специальные упражнения.
Узнав, где работает Котмель, врач ахнул:
— Ничего себе! Это как вам удалось через невролога и отоларинголога пройти?
Котмель только плечами пожал. Ну вот как объяснить этому человеку – врачу до мозга костей – что любить можно и эту работу? И что любимая работа – какая бы она ни была – придаёт силы и здоровья?
Котмель сел, прижавшись к остеографу. Тот зажужжал. Котмель вообразил, сколько человек прошло через этот прибор, и показалось ему, что жужжит остеограф привычно. Потом воображаемое состояние машины перенеслось на самоё себя, и Котмель, никогда раньше не слышавший таких звуков, почувствовал, что они привычны ему.
Да, Котмель любил свою работу. Любил за то, что там делают их – кристаллики, без которых не полетит в дальний космос ни одна ракета. На этой работе многие не выдерживали и трёх лет. А он, Котмель, работает уже шестнадцать.
На работе у Котмеля требовалась абсолютная тишина. Любая звуковая волна могла повредить формирующийся кристаллик. Сотрудники ходили в мягких тапочках по мягкому полу, между собой общались стенографическими записками. Тишина многим казалась угнетающей, давящей. Да и садиться возле столиков с кристалликами надо было осторожно, по-особому, чтобы не поднять воздух.
Но вот остеограф затрещал и остановился. Котмель недоумённо посмотрел на врача. А тот, не отрываясь от аппарата, сказал:
— Скелет у вас в норме. Я бы даже сказал – в идеальном состоянии, если бы не след вывиха в левом коленном суставе.
— А я и забыл уже, на какой ноге был вывих, — улыбнулся Котмель, наблюдая, как врач отправляет телеграмму на его предприятие.
Завтра надо будет посетить ещё и инфекциониста. И, если и он даст добро (а в нём Котмель сомневался даже меньше, чем в ортопеде), то справка будет готова, и он сможет работать в две смены.
Выйдя из поликлиники, Котмель посмотрел на часы. Лекция начнётся через час двадцать, а пока ему надо зайти в столовую и поесть.
В столовой Котмель заказал первое, что попалось на глаза – молочный суп с пшеничной и овсяной крупой. В ожидании заказа он рассеянно слушал новости, доносившиеся с экрана на стене.
«Погружение в жерло вулкана светящегося сатипа дало вполне ожидаемые результаты, — говорил диктор. – Чувствительные усики зафиксировали радиосигналы на сверхдлинных волнах, исходящие из глубин. Выяснено, что источником сигналов является трение земной коры о мантию».
Котмель протянул к экрану игольчатку, предварительно включив на ней режим «подробности». После лекции он подключится к текстовой сети, и найдёт там, с помощью записи на игольчатке, подробности этой экспедиции.
К столу Котмеля подсел мужчина средних лет. Одет он был в жёлтую форму. «Повар здешней столовой, наверное», — подумал Котмель, дружелюбно смотря на соседа. Но, посмотрев на обшлаг форменной рубашки, он отказался от своего предположения. Повара на обшлагах магнитных полосок не носят, да и обшиты они у поваров по-другому. А незнакомец, весело улыбаясь, сказал:
— Нашли тоже загадку! – он кивнул на экран. – Понятно, что радиосигналы будут. Это ведь Земля остывает, сжимается, породы трутся друг о друга, разогреваются. Сталкиваются две силы – одна сжимает землю, другая расширяет. Отсюда и радиосигналы.
— Да, я знаю, есть такая версия, – ответил Котмель. – Но она же была признана несостоятельной после того, как Торго Буенда-Сальви предоставила свои вычисления. Почва, как все знают, очень плохо проводит тепло.
— Но расчёты Торго упустили неравномерность почвенного слоя. И то, значит, что Земля прогревается и остывает неравномерно.
— У подножия вулканов как раз очень толстый слой почвы, — возразил Котмель. – Вулканический пепел очень плодороден.
Незнакомец между тем доел пирог и принялся за чай. «Как он может пить такое сладкое?» — думал Котмель, наблюдая, как незнакомец кладёт в чашку сахарок.
Сахарок был новейшим изобретением пищевой промышленности. Особо обработанный сахар, он очень быстро растворялся в воде. Крупные матово-белые кристаллы в горячей воде даже не достигали дна стандартного стакана.
Котмель посмотрел на часы в игольчатке. Ещё тридцать минут до начала. Доехать он успеет за двадцать пять минут. Котмель допил свой кисловатый сок и встал.
— Да подождите, мы ещё не познакомились, — незнакомец поднялся. – Нут Прогресс-Гальго.
— А я – Котмель Зинваль-Карнаилма, — отрекомендовался Котмель, подумав: «Так вот где вы работаете!» Только тут ему бросились в глаза синяя и красная полоски на форменном воротничке Нута. Сомнений не было – он работал в архиве. Только почему не переоделся, перед тем как зайти в столовую? – Я на лекцию Молнии Хотло-Лингвай тороплюсь, — извиняющимся тоном добавил он.
— А, об именах? Я тоже туда пойду.
— Да не знаю, успеете ли вы переодеться, — с сомнением покачал головой Котмель. – Туда на магнитке ехать – 25 минут займёт…
— А я всегда в форме хожу, — с достоинством ответил Нут.
— Не знаю, удобно ли это…
— Мне – да.
Дальше они шли молча. Ходить не на работу в рабочей форме считалось неприличным. Это был пережиток прошлого – раньше считалось, что люди, одевающие форму в нерабочее время, хотят искусственно вызвать к себе уважение.

2
Лекция об истории человеческих имён должна была пройти в Доме истории языков – большом круглом здании, построенном 500 лет назад и недавно отреставрированном.
Знаменитая лингвист, знаток многих древних языков, Молния Хотло-Лингвай всё время ездила с лекциями по всему миру. Конечно, её лекции можно найти и в сетях – и в силовой сети, и в амплитудно-мезонной, и даже в спектрально-позитронной, в которую ставилось только очень популярное. И в любом виде – и в текстовом, и в звуковом. Но с живым общением со знаменитостью не может сравниться ничто!
Молния вошла в зал, подошла к лекторскому столу. Оглядев собравшихся, она начала:
— В сегодняшней лекции я расскажу об истории человеческих имён. Вы узнаете также о фамилиях.
О фамилиях Котмель имел очень обширные знания. Когда он только научился читать, ему попалась в руки книга о Нильсе Боре – древнем учёном. Тогда он спросил учителя: «А почему этот дядя – ещё школьник»? Учитель тогда понял, что смутило Котмеля, и объяснил, что «Бор» — это фамилия. Котмель тогда заинтересовался этими таинственными «фамилиями», и потом, уже подростком, перечитал множество книг на эту тему.
А вот об именах Котмель начал задумываться недавно, когда его жена сообщила, что у них будет ребёнок. Первой мыслью, пришедшей тогда в голову Котмелю, было: «И как мы его назовём?» Не допускалось, чтобы имена дублировались. За этим следила специальная компьютерная сеть. В ней была база данных всех жителей Земли, и если кто-то из теперь живущих уже имел такое имя, то дать его было уже нельзя. Поэтому имена были разнообразными.
— Новейшие исследования показывают, что имена друг другу давали ещё неандертальцы, — начала Молния. – Они уже умели замечать и сознавать, кто каким отличительными чертами обладает, а значит, предположительно, и называть друг друга по отличительным чертам. Например, Быстрый, Кудрявый, Ловкий, Прыгучий. Кроманьонцы тоже, судя по всему, сначала называли друг друга так. Потом, с развитием образного мышления, стали давать имена-образы. Например, очень зоркого человека могли назвать Соколиный Глаз, очень быстрого – Оленьи Ноги. Сейчас, правда, есть версия, что это связано с тотемизмом – верой в происхождение рода от определённых животных.
Котмель знал, что Молния Хотло-Лингвай была противницей этой версии. Но сказала лектриса о ней таким тоном, что он понял, что её в ней что-то всё же привлекает.
Лекторша говорила о людях древнего мира, дававших имена с понятным смыслом: от конкретного – Ящик, Кот, Цветок, Бабочка – до абстрактного – Добрая Новость, Светлый Ветер, Слава Веры… Часто давали имена-обереги, например, Гнилые Зубы или Сморщенный Нос, чтобы обмануть злых духов, в представлении древних людей желавших им зла.
Лекторша заговорила о том, что некоторые народы следили за тем, чтобы имена в роду не повторялись. Запрещено было называть детей именами живых родственников. Котмель с гордостью и нежностью подумал: «Как у нас теперь. Только понятие «род» расширилось, распространилось на всех землян».
В эпоху феодализма, когда на всё распространилось влияние трёх мировых религий, имена стала давать в честь неких «святых». Мистическое значение имён усиливалось, люди давали имена своим детям, связывая их с «небесными покровителями».
Молния Хотло-Лингвай рассказывала о народах, сохранивших старые, языческие имена, о народах, у которых принято было давать детям несколько имён сразу, о народах, у которых в ходу были прозвища…
— Когда во всём мире утвердился один язык, люди стали брать имена из древних языков. Детям давали имена и тех языков, которые изучали в школе. А те, кто знал несколько языков – составлял комбинации из нескольких слов, взятых из разных языков. Например, «Фельдулица – от немецкого слова «фельд» поле и русского – «улица». Или «Магуль» — от китайского «ма» — муравей и тюркского «гуль», которое в одних языках значит «цветок», а в других – «роза».
Котмель знал, что его имя – составное: от французского «Кот» — берег и русского «Мель» — мелкое место в водоёме. А имя его сестры Абео – значит «всякое летающее существо» на меланезийском. Потому что отец его учил в школе русский и французский языки, а мать – меланезийский.
Завершила основную часть лекции Молния рассказом о старой моде носить брелочки с именами, которую из всех родственников Котмеля помнил только 150-летний прадед. Оказалось, в то время, когда подходил к концу капитализм, на Земле распространились произведения жанра антиутопия. В них изображалось будущее в мрачных тонах. Господствующие классы, чувствуя, что их положение шатко, воспринимали будущее пессимистически и навязывали своё мировосприятие всем остальным. С другой стороны, некоторые из этих антиутопий карикатуризировали коммунистические теории, выставляя их как уравниловку.
— Во многих произведениях антиутопического жанра люди не имели имён. Им их заменяли номера. Женщины носили чётные номера, а мужчины – нечётные.
Уже после того, как во всём мире победил коммунизм, группа молодых литературоведов во главе со знаменитым впоследствии Акколем Кропси-Ланиара решили ради издёвки над прошлыми страхами носить бирочки со своими именами. Эта мода вскоре захватила весь мир. Продержалась она довольно долго. Тогда же начал своё существование и обычай – девочек называть именами, оканчивающимися на гласный звук, мальчиков – на согласный.
Завершила Молния лекцию, как и обещала, рассказом о фамилиях. В этой части лекции не было ничего такого, что Котмель бы не знал.
Когда-то для человека было важно, откуда он родом. Поэтому к обычным именам добавляли имя рода. По мере того, как роды распадались на семьи – каждая семья брала себе имя основателя и передавала по наследству.
В рабовладельческих и в феодальных обществах фамилии имели только знатные люди. Капитализм формально всех уравнял и дал фамилии всем. Чаще всего фамилия давалась по имени или прозвищу отца и переходила по наследству. Несмотря на то, что формально родовых привилегий ни у кого не было, из какой семьи человек – значило очень много.
— Но с победой социализма постепенно для человека утратила значение семья и увеличилось значение школы, в которой он учился, и места работы. История сохранила имя человека, первым отказавшегося от фамилии и вписавшего в документ название школы и места работы. Это был Антон Шепайна-Электрон.
На этом Молния закончила свою лекцию. Слушатели встали и отправились к выходу.
На улице было пасмурно, но тепло, и только лёгкие порывы прохладного ветерка вносили немного контраста. Котмель решил было пойти в библиотеку через парк, но вспомнил, что проходить ему надо будет через музей космонавтики, и отказался от этой затеи.
Ведь именно там, в музее, услышал Котмель, что скоро будет готов звездолёт, который полетит к Полярной звезде. И что тормозит его появление нехватка кристалликов овлуционаса. И именно тогда принял он решение работать в две смены.

3
У инфекциониста Котмель, как и предполагал, задержался недолго. Обследование не выявило у него никаких очагов. Справка была готова!
Одеваясь, Котмель спросил:
— Какие препараты пить, для предупреждения инфекционных заболеваний?
— О, это уже не ко мне. С этим вопросом к иммунологу обращайтесь.
Котмель пошёл на работу. Опаздывать было нельзя, а Котмель, как только поступил на Карнаилму, взял за правило приходить за пять минут до начала работы.
У входа в цех он встретил Паренту. Работала она в соседнем цехе, где сформированные кристаллики проходили закалку, и тоже не приходила позже пяти минут до начала смены. Котмель любил поболтать с ней.
Поздоровавшись с Котмелем, Парента начала рассказывать о своём семнадцатилетнем сыне.
— Сельва говорит, что врачом хочет стать.
— Хороший выбор. Каким – тоже говорит?
— Нет, каким врачом он хочет стать – не определился ещё. Я подозреваю, что профессия врача привлекает его только тем, что там допустима узкая специализация.
Котмель вспомнил инфекциониста и улыбнулся. «Не один твой Сельва такой» – подумал он. При этом мысль его споткнулась о совмещение мужского рода с женским именем. Вспомнился ему Нут, расхаживающий в нерабочее время в рабочей одежде. Тот же обычай, та же норма приличия.
Никогда он не назовёт мальчика именем, оканчивающимся на гласный звук. Или девочку – именем, оканчивающимся на согласный. Как никогда не пойдёт по городу в рабочей одежде. Но ни Паренту, ни Нута он не осуждает.
Подошли все работники цеха. Бесшумно раскрылись обе автоматические двери, в одну вышла предыдущая смена, в другую вошла смена Котмеля.
Во время работы Котмель посматривал на коллег. Не уверен он был только в двух товарищах – недавно сменившем место работы Туне и Мете, пунктуальной до мелочей.
Конечно, он прекрасно понимал, что общество не зря, не случайно, не по чьей-то прихоти или причуде установило такой рабочий день – три часа. Обществу нужны были люди, которые любили бы свою работу, у которых была бы внутренняя потребность в труде. А чрезмерный труд отбивает эту потребность.
Но знал Котмель и то, что сам захотел работать в две смены не по личной прихоти, а по общественной необходимости. И он очень надеялся, что его коллеги поймут это и поддержат его стремление.
Кончилась смена и началось собрание, на котором должен был решиться вопрос, работать ли Котмелю в две смены. Котмель кратко изложил причины своего решения, показал справки от врачей, хотя все его коллеги их заключение уже знали.
— У кого есть возражения? – спросил под конец Котмель
— У меня, — ответила Ою, женщина, постоянно менявшая голос. – Я не знаю, хорошо ли ты это обдумал. Не является ли это решение скоропалительным?
— Да что, ему обратная дорога заказана? – спросил Мотик. – Не понравится – перестанет в две смены работать.
— Я уйду со второй смены не тогда, когда сам захочу, — ответил Котмель. – Я уйду со второй смены тогда, когда отпадёт острая нужда общества в моём труде.
— А я тебя понимаю, Котмель, — сказал Тун, глядя на коллегу восторженно и с уважением. – Я и сам перешёл сюда с Ольметы, когда узнал, что необходимо как можно больше овлуционаса.
— А я не поняла, в какие именно смены вы хотите работать? – спросила Мета.
— Во вторую и в четвёртую
— Значит, фактический рабочий день у вас будет длиться 9 часов с трёхчасовым перерывом, — уточнила Мета. – А дом у вас в скольких минутах ходьбы отсюда?
— Если пешком – то два часа, если на магнитке – то две минуты. Но я предпочитаю роликовые дорожки, на них путь до дома занимает где-то 35 минут.
— И вы будете тратить 70 минут в день на езду по городу?
— Я дома только ночую. Всё остальное время провожу в парках, домах культуры, библиотеках, домах спорта, театрах…
— Хорошо, — ответила Мета. – Я сама домоседка и как-то забываю, что большинство людей – не такие.
Вопросов больше не было. Котмель поставил вопрос на голосование. Все, кроме воздержавшейся Ою, проголосовали «за».
Котмель вышел. Жарковато на улице было даже для июля, и многие люди шли под зонтиками, надев под одежду поддувальца. Котмель тоже хотел надеть поддувальце, но раздумал. Не сомлеет, пока до магнитки дойдёт.
Он уже планировал, как будет проводить последующие дни. Выходя с работы, он будет идти к Ольмерте, где работала его жена, Ауретта, встречать её и вместе с ней проводить время в общественных местах. Потом, отправив жену к врачу (как ждущая ребёнка, она обязана была каждый день проходить обследования), он опять пойдёт на Карнаилму. И так – каждый день, до тех пор, пока не будет сделано достаточно кристалликов овлуционаса.

7. Обломки Эксперимента

Долгое путешествие достигло, наконец, своей цели. Маленькая неприметная звёздочка, недавно известная на Земле только специалистам, стала центром внимания всех землян после того, как вокруг её планетной системы были обнаружены радиоволны. Был сделан вывод, что на одной из планет этой системы существует разумная жизнь.
К этой звезде был отправлен тахионный звездолёт. Точно рассчитанное место в космосе, заложенное в компьютер, отнюдь не было панацеей. Тахионную оболочку корабля уже однажды снимало каким-то неизвестным науке полем вокруг жёлтой звезды. Пришлось тогда астрономам снова определять цель пути, навигаторам – закладывать её в компьютер, а ИТП – спускаться в отсек, служащий машиной для производства тахионов.
Предположение о существовании частиц, которые могут существовать только в мире сверхсветовых скоростей, было сделано ещё в 60-е годы 20 века. Но найдены они были только в конце XXII века. С ними люди связывали самые радужные надежды – думали с их помощью путешествовать во времени, разбивать кварки и глюоны, использовать в микрохирургии, и много чего ещё надеялись делать с их помощью. Кое-что из этих надежд оправдалось – в частности, был сконструирован тахионный звездолёт. Сверхсветовое облако, удерживаемое лайсетовым полем, увлекало за собой и звездолёт. Если бы существовал во Вселенной глаз или фотоаппарат, способный запечатлеть мчащийся тахионный звездолёт, он был бы похож на комету с двумя хвостами – спереди и сзади.
Пора было уже тормозить. Компьютер в заданной точке отключил поле и тахионы улетели. Звездолёт остановился в 280 миллионах километрах от крайней планеты намеченной звезды, названной «Радиона».
Надо было разгонять его снова, но уже на обычных, гелиево-углеродных двигателях. На них звездолёт такой массы мог развивать скорость не больше 50 км/с.
— У Радионы 5 спутников, — сказал Лист, астроном. — Нас интересует второй. Самый маленький из спутников – третий, самый большой – пятый. Четвёртый спутник имеет луну. Мне кажется, лучше всего было бы высадиться на третью планету и наблюдать с неё за жизнью интересующей нас планеты.
Предложение Листа возражений ни у кого не вызвало. Звездолёт стал опускаться на третью планету.
— Здесь должна быть очень плотная атмосфера, — сказала Аква, планетолог.
— Не более плотная, чем на Земле, — ответил Алем, инженер тахионных установок, недоумённо глядя на Акву.
— Для такой маленькой планеты это большая плотность, — ответила Аква, задумчиво глядя в окошко звездолёта. – Значит, планета эта очень тяжёлая, несмотря на малые размеры. Значит, она плотная.
— Но ведь это значит, — ответил Лапен, биолог, — что все спутники Радионы образовались из того же вещества. Значит, на интересующем нас спутнике сила тяжести должна быть как на Юпитере. При такой тяжести никакая жизнь невозможна.
— Во-первых, необязательно, чтобы все планеты в системе были из одного материала, — ответила Аква, — а во-вторых, гадать сейчас не надо. Выйдем, посмотрим.
— Только вот тебе выходить нельзя, — сказал Лес, врач. – Ты очень слаба, и здоровье у тебя слабое.
Аква закусила губу. Она сама знала, что с здоровьем у неё проблемы. Организм её плохо усваивал кальций, из-за этого кости были хрупкими. Экипаж Акву долго не хотели брать, и только её могучий, тренированный ум и обширные знания пробили ей дорогу.
Но слишком тяжело было Акве отказываться от радости первооткрывательницы. Ступить на отдалённую планету, увидеть всё своими глазами – есть ли большее счастье для планетолога? На этот вопрос Аква могла ответить только отрицательно. А здоровье что ж… Все рискуют – одни больше, другие меньше. И Аква твёрдо сказала:
— Нет. Я пойду с вами.
— Я тебя понимаю, Аква, — сказал руководитель экспедиции Шуин. Но пойми и ты нас. Это для тебя рискованнее, чем для всех нас…
— Я знаю, — перебила его Аква.
— Минутку, я не закончил. Твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты не всегда вправе ею распоряжаться. Общество тебя вырастило, и оно нуждается в тебе, в твоём уме, в твоих открытиях.
— Ты смотри – материалист, а рассуждает, как Бертран Рассел, — рассмеялась Аква. – Он говорил, что, если бы не родились Галилей или Ньютон – люди не сделали бы их открытий. Но Рассел был идеалистом!
— У нас нет второго планетолога, — сказал Талан, математик, самый старший участник экспедиции. – А планетолог нам будет нужен и там.
Против этого довода Аква возразить не могла. Ей пришлось подчиниться. Таково было правило любого коллектива: подчинялся тот, кто не мог найти довод в свою пользу.
Прилетел небольшой самолёт-разведчик. Он сфотографировал поверхность планеты. Она оказалась вся покрыта горами, жидкости на ней не было.
На одной из гор имелись какие-то постройки. Они взбудоражили всех землян. Дилемма, самая молодая участница экспедиции, социолог, сказала:
— Наверное, раньше они жили здесь, а потом произошла какая-то катастрофа, всё разрушилось, и они переселились на соседнюю планету.
— Дилемма, — ответила Аква, — ты очень любишь фантазировать. В нашей работе это часто полезно, но иногда вредно. Выйдете, посмотрите – тогда и гадайте, что, да как, да почему, — и Аква с неприкрытой завистью посмотрела на Дилемму.
Все поняли, что означает взгляд Аквы. Чтобы перевести разговор, Шуин сказал:
— Всё это напоминает мне сюжет повести Кожевникова «Пустыня». Там роют канал в пустыне и находят какие-то постройки, посуду, — в общем, следы человеческой жизнедеятельности. Строители решили, что это – остатки древней цивилизации и приостановили работу. А потом выяснилось, что это постарались геологи, стилизовавшие свою стоянку под древность. Вот и здесь, скорее всего, то же самое.
В отсек заглянула Овеха, инженер связи. Она спросила, определились ли они, кому выходить, а кому оставаться.
— Останутся Аква, Толгау, Талан и ты.
Науяс вошёл в отсек, весь сияющий. Удалось ему за 20 минут и настроить вездеход на Малу, и вывести его из звездолёта.
Надев скафандры, команда отправилась к выходу. Вездеход стоял у люка звездолёта. В превосходном состоянии, вычищенный, без единой царапинки – сразу и не скажешь, что побывал на 20 планетах. «Умеет», — с уважением подумал Шуин, глядя на Науяса.
Если бы Шуин высказал эту мысль вслух – остальные недоумённо пожали бы плечами. В такой момент руководитель думает о внешнем виде вездехода!
Всю группу охватило радостное волнение. Сейчас они подъедут к зданиям, построенным инопланетянами! Особенно сильно волновалась Дилемма. Скорее, скорее раскапывать, искать следы жизни!
Дилемма оглядывалась с жадным любопытством. То и дело она замечала те или иные предметы, и принимала их за останки животных или растений или за орудия труда. Она просила Науяса остановить вездеход, выходила из него и осматривала свои находки. При ближайшем рассмотрении все они оказывались обыкновенными камнями, к тому же несдвигаемыми. Нигде не было и намёка на почву, камешки или большую глыбу, отделяемую от земли. И нигде не было и следа жидкости.
Напрасно Лапен уверял Дилемму, что не может быть жизни в условиях отсутствия жидкости и почвы. Фантазия Дилеммы закусила удила.
— А может быть, здесь была ядерная война? От неё вся поверхность спеклась, и жидкость испарилась, распалась на составные части. А те осколки цивилизации, к которым мы едем, каким-то образом уцелели.
Ехали они целый месяц. Нигде не было и намёка на ровную поверхность. Ночи здесь были то очень тёмными, то светловатыми – в зависимости от положения планеты относительно Радионы.
Но вот ни добрались до города. Здания были очень разными – от карликовых, размером с собачью будку, до 100-этажных небоскрёбов, от некрашеных строгих коробок до зданий, вычурность которых превосходила иное рококо. И всюду лежали различные механизмы – от крошечных, размером с кузнечика, до огромных, в два раза больше человека, от полностью антропоморфных до самых причудливых.
После осмотра городка путешественники пришли к выводу, что это – исследовательская станция лематонцев. Они прилетают сюда и работают с помощью механизмов. С этим согласились все, кроме Дилеммы.
На обратном пути вездеход останавливался чаще. Путешественники выходили из вездехода с келемом, и оно отбивало кусочки камней. Они складывались в багажник.
На звездолёт путешественники вернулись через 3 месяца после выезда. Толгау, выслушав рассказ Шуина, сгорая от нетерпения, сказала:
— А мы уже расшифровали их язык!
— Как расшифровали? За 3 месяца? – ахнула Дилемма. Она знала, что на расшифровку одного из древних языков Земли, плёнку с записью которого нашли археологи, ушло 5 месяцев. А здесь – всё-таки совсем чужой язык!
— Расшифровали бы мы его, как же, — сказал Талан, широко улыбаясь, — если бы не Аква. Вот кого надо было расшифровкам учить! Это она заметила, что часть слов в этом языке изменяется флективно, часть – агглюнативно, и сделала вывод, что это – разные части речи. Исходя из этого, мы с Аквой и составили программу. И здесь я без неё не справился бы.
— Язык мы, конечно, ещё не выучили, — сказала Овеха. – Но правила их языка мы уже знаем. У них, насколько мы поняли, тоже один язык.
Толгау предложила посмотреть одну из перехваченных передач. Согласились все, кроме Аквы, закрывшейся в своей лаборатории с образцами пород.
По телевидению Лематона, (или Хиньялы, как называли её жители) передавали новости. Овеха, Талан и Толгау, вслушиваясь в звуки чужой речи, старались её понять. Что они понимали – говорили остальным, чего не понимали – старались додумать.
На основании услышанного наши путешественники пришли к выводу, что Лематоне переход от социалистического общества к коммунистическому ещё не везде завершён. Есть районы, в которых строй развитый социалистический. А есть районы, в которых только начали стоить социализм.
— Не поняла, — сказала Дилемма. – Лист, на сколько световых лет дальше Солнце от Радионы?
— На 3 тысячи, — ответил астроном.
— Но это значит, что лематонцы изобрели радио 3 с лишним тысячи лет назад! – сказала Дилемма. И что, за все эти годы…
Но тут на экране появился город на соседней планете, который наши путешественники уже видели. Все замерли, стараясь ничего не пропустить.
По окончании передачи путешественники всё поняли. Жители одного из районов Лематона (понятия «государство» в словарях на корабле не было) решили создать искусственный разум. 200 лет назад они уже начали думать, что им это удалось. Сделали они несколько роботов, запрограммировали… Но ни работать самостоятельно, ни общаться с другими роботами у них не получалось. Тогда лематонцы отправили несколько роботов на соседнюю планету, снабдив их энергетическими источниками и помещениями, чтобы они создали своё общество и свой язык.
— Какая абсурдная затея! – воскликнула Дилемма. – Ведь разум человека неотделим от его личности, а личность формируется только в обществе. Машина же создана человеком как помощник, она индивидуальна по своей природе.
— Мы это понимаем, Дилемма, — ответил Талан. – Только почему это не понимают лематонцы?
— Кажется, я поняла, почему, — сказала Дилемма. – Они очень долго жили при капитализме. У нас в этот период, с одной стороны, всё рассматривалось не как единое целое, в связи друг с другом, а в отрыве друг от друга, в частности, разум человека рассматривался в отрыве от его личности. С другой – человек не рассматривался как общественное существо. Понятно, что для такого общества было естественным поверить в возможность создания искусственного разума.
— На Земле тоже была такая вера, — ответил Шуин. – Много было произведений на эту тему. И распространение они получили как раз в эпоху позднего капитализма – раннего социализма. Только в капиталистических странах был распространён страх перед искусственным разумом. Люди боялись, что машины, обладающие разумом, но лишённые страха, поработят их. В социалистическом обществе такого страха не было, да и вера в создание мыслящих машин существовала лишь постольку, поскольку люди ещё рассматривали себя как индивидуальных существ. Но до такого эксперимента мы никогда бы не додумались. Дилемма права.
Весь следующий месяц экипаж был занят изучением языка лематонцев. Толгау, Аква, Талан и Овеха продвигались особенно быстро.
Наконец, Овеха объявила, что может послать сигнал лематонцам. Возражений ни у кого не было.
Овеха приготовила текст обращения с указанием, откуда они прибыли, описанием земных условий и вопросом, где им можно будет высадиться. В тот же день замигала красная лампочка под экраном монеллы – сигнал связи. Овеха включила монеллу, и незнакомец с торжественным видом заговорил с экрана:
— Планета Хиньела рада видеть у себя гостей с Земли! Условия у нас очень похожи на ваши, только в воздухе меньше азота и больше неона и криптона, в морской воде очень мало хлорида натрия, потому что натрий как таковой почти отсутствует в коре планеты. Очень мало в коре также золота и алюминия. Площадку для вас мы приготовили вот здесь, — лематонец показал синюю точку на карте за своей спиной. – Да, мы ещё хотели узнать… Вы сейчас на Мельяте?
— Да, — ответил Шуин, приготовившись к тому, чтобы сказать горькую правду.
— Город роботов видели?
— Видели.
Тут все задумались, как тактичнее сообщить лематонцам о крахе их эксперимента. У их собеседника пожелтели глаза, и он спросил:
— С жителями его говорили?
«Глаза меняют цвет… Наверное, это связано с эмоциональным состоянием, — подумала Аква. – Судя по тону, жёлтые глаза – это надежда».
— Язык их похож на наш или по-другому? – продолжал спрашивать лематонец.
Глаза его немного потемнели, и Аква отметила про себя: «Волнуется». И решилась:
— Нет. Не способны они говорить. И думать не способны, — сказала она на одном выдохе.
Глаза лематонца посинели, и он сказал:
— Знаете, я не верил в то, что роботы могут стать разумными. Казалось бы, я должен быть рад тому, что оказался прав. Но узнать о крахе нашего эксперимента тяжело и больно даже мне.
Земляне переглянулись. По сравнению с земной, общественная система на Лематоне была отсталой. Но уровень мышления этого лематонца – почти вровень с земным! Вряд ли они выбрали бы для такого дела нетипичного. Значит, контакт будет лёгким.

8. Алеся. Фотоснимок

Воля и труд человека
Дивные дивы творят!

Н. А Некрасов. «Дедушка»

1
Линус сидел в коридоре центра профориентации и ждал очереди. Идти на приём он немножко боялся. Было бы совсем не страшно, если бы кто-нибудь из одноклассников пошёл с ним. Но, кому Линус это ни предлагал, все отвечали: «Зачем это мне, я и так знаю, кем хочу работать».

Когда-то знал это и Линус. До восьмого класса он хотел работать космолётчиком… Да, с того времени, как его не пустили на экскурсию на космическую станцию.

…В своём классе до четырнадцати лет он был одним из трёх приходящих. Слегка завидовал постоянно проживающим в интернате, что те могут вместе путешествовать. Но, когда родители не пустили его на станцию, боясь, что может случиться авария – зависть стала всеобъемлющей.

В шестом классе эту зависть усугубило появление кварко-глюонной Сети, к которой подключили, конечно же, прежде всего общественные здания, в том числе его интернат. И большинство его одноклассников с лёгкостью её освоили, в то время как Линус продолжал довольствоваться электронной и пи-мезонной.

В восьмом классе, когда появилась возможность выбирать между семьёй и интернатом – Линус, как и большинство приходящих, выбрал интернат. И первое, что он сделал в самом начале жизни в интернате – подключил свой фонтель к кварко-глюонной Сети. Естественно, он стал искать сведения о новых космолётах. И, то ли Линус неправильно нажал клавишу на фонтеле, то ли задел не ту кнопку, то ли Сеть оказалась неотлаженной и дала сбой, но сработал принцип Лестриво — вместо привычных сведений о истории космонавтики, постройке новых космолётов, и инструкций по их вождению вышло то, что читали о космолётах в данный момент жители интерната. Это была художественная литература – древняя и новая.

Среди вышедших на экран Линус увидел и ссылку на древнюю антиутопию. Его заинтересовало название «Космолёты спасения», и он стал читать эту книгу.

В ней описывалось, как люди из поселений на далёких планетах прилетели на Землю и застали её мёртвой. Реки, моря, океаны безнадёжно отравлены, вода в них разъедает всё живое. Воздух такой, что без противогаза с кислородным баллончиком не выйти: кислорода в нём мало, но и углекислоты немного, всё больше ядовитые газы. Почвы пропитались отравой на десятки метров вглубь. Ничего живого нет, исчезли даже бактерии.

Команда корабля, засучив рукава, начинает с энтузиазмом чистить Землю. Но, убедившись, что им не хватит и жизни, чтобы привести в порядок хотя бы крохотный её участок, бросают это безнадёжное дело и улетают.

После прочтения этой повести Линус фантазировал, что бы сделал он на месте героев. Видел во всём признаки экологических катастроф, искал о них книги и фильмы. Естественно, что и работать он теперь хотел в природоохранной сфере. Только вот где именно – он решить до сих пор не может.

2
Воспоминания Линуса прервались, когда широко открылась дверь в кабинет и оттуда вышла девушка. Медленно, словно опасаясь не так наступить, прошла она мимо Линуса, тараторя в едва заметную трубочку тальмусового телефона:

— Да, мне помогли, я стану ортопедом. Да, нормально, только голова немного кружится и есть ужасно хочется… Да, пожалуйста, если тебе не трудно…

— Ну ты сядь на скамейку, отдохни, потом пойдёшь, — сказала вышедшая за ней пожилая женщина в жёлто-розовом полосатом халате с тёмно-красным кружевным воротником.

Линус вошёл в кабинет, с любопытством оглядываясь. Встретившись глазами с врачом, он успокоился окончательно, понял, что ничего страшного здесь с ним случиться не может. Работница Центра, вернувшись, прошла к аппарату и глянула на экран.

— Линус Прогресс? — спросила она.

— Да, — ответил Линус, отчётливо понимая, что это всего лишь формальность, нужная, однако, для настройки на рабочий лад.

— С правилами ознакомлены?

— Да.

— Перескажите, мне надо убедиться в этом.

— В кабинет нельзя приносить ничего металлического, — бойко начал Линус. — Тем, кто плохо выдерживает качку, надо принять селито. Я качку переношу хорошо, мне селито не нужно. Ложиться можно только по прошествии трёх часов после еды. После сеанса нельзя подниматься резко.

— Да, и обычно после процедуры есть очень хочется, — вставила работница. — Если в нашу столовую зайдёте — рекомендую суп хоатесон. Его у нас делают очень хорошо. О принципе работы интравизора представление имеете?

— Имею, — кивнул Линус. — У нас в «Прогрессе» учился один мальчик. Где-то в пятом классе стал мучить и убивать животных. Кошку нашу убил, паркового зайца, в птиц камни кидал. Его на коррекцию отправили, и он нам потом рассказывал, как интравизор работает. На человека надевают комбинезон такой, с электропроводами, и шлем на голову, и внушают определённые видения, мысли и чувства. Ну, как в повести Кобо Абэ «Тоталоскоп». Только там был не комбинезон, а только шлем. Тогда ведь люди думали, что достаточно влияния на мозг.

— Да, приблизительно так. Но в развлекательных целях интравизор не используется. Только в психокоррекционных и в профориентации. Вопросы есть?

— Нет. Всё понятно.

— Тогда раздевайтесь и встаньте на синюю площадку. Робот просветит вам желудок, и, если он действительно пустой, оденет на вас комбинезон. Потом вы наденете поверх него пижаму и ляжете на кушетку.

Линус не стал говорить, что его отец хотел отправить на коррекцию его, двенадцатилетнего. Тогда отец заметил, что сын много читает, ищет в жизни то, о чём прочитал, и испугался, что это какая-то аномалия. Но для такой процедуры необходимо согласие директора школы, а он его не дал. Сказал отцу, что если все будут гнаться за некоей «нормой», то все станут одинаковыми, а обществу это не нужно.

3
«Вот уж действительно, только робот во всех этих проводах не запутается», — думал Линус, пока его одевали в телесного цвета комбинезон и светло-каштановый, под цвет Линусовых волос, шлем. Пижама, на вид обыкновенная, оказалась очень лёгкой и мягкой, с карманами. «Такие, наверное, только в ожоговых палатах применяют и в роддомах ещё», — подумал Линус.

Это была его последняя мысль, перед тем, как он лёг на кушетку и ему надели голубые, под цвет его глаз, очки из светонепроницаемого стекла. Он погрузился в состояние, похожее на дрёму. Вскоре он увидел себя в лесу.

Линус объезжает на лесоходе вверенный ему участок. Пищит по-синичьи дриоскоп, Линус останавливает лесоход и выходит. Видит – стрелка дриоскопа показывает на вяз. Срывает с вяза листок, кидает в чашку дриоскопа, на экран выходит формула необходимого вязу удобрения. Линус быстро его находит, разводит в воде, поливает вяз. Едет дальше, опять пищит дриоскоп. Это у осины высохло несколько веток. Линус выходит, снимает дриоскоп и пускает его по дереву. Тот отпиливает у осины высохшие ветки и слезает с дерева. Линус подбирает ветки, забрасывает в кузов лесохода, включает мельчильню. Доезжает до люка, сбрасывает туда образовавшиеся опилки.

Наступает зима. Линус объезжает на лесоходе зимний лес. Смотрит, наполнены ли кормушки для птиц и травоядных зверей, убирает бурелом. Вдруг пищит сверхчуткий мезоскоп – к ним подходит больная лиса! Что у лисы болит – выяснить ещё только предстоит. Линус нажимает кнопку на пульте мезоскопа, тот ловит лису, усыпляет, доставляет её к Линусу, тот берёт у неё кровь и капает в анализатор, который ставит диагноз: бешенство. Эта болезнь уже почти побеждена, но иногда появляется. Лису отправляют на мини-дроне на базу, там её вылечат.

Работница ЦПО меняет настройки интравизора, и Линус переносится в степь. Он облетает вверенный ему участок на антигравитационном махолёте. Всюду снег, кое-где покрыто льдом. Линус летит низко над землёй, наблюдая, как роботы чистят дорожки, снимают лёд, перемалывают и раскидывают образовавшуюся крупу. Один из роботов выходит из строя, падает. Линус спускает махолёт, достаёт мини-дрон, кладёт робота туда и отправляет на базу. Летит дальше, смотрит – наполнены ли кормушки для зайцев и сайгаков? Все кормушки пусты. Линус делает запрос на базу, оттуда прилетает дрон с кормом. Линус раскладывает корм, тут же сбегаются зайцы, припадают к низким кормушкам, не обращая внимания на человека. Сайгаки тоже подходят, но, завидев Линуса, не решаются приблизиться. «Не разучились ещё бояться людей», — думает Линус.

Наступает лето. Линус летит над цветущей степью, опрыскивая некоторые цветы раствором лидоанта. Он проникает в нектар, осы, шмели и дикие пчёлы его пьют и избавляются от паразитов. Линус летит дальше, видит – лежит манул.1 Явно ещё молодой, только вступающий в пору зрелости. Линус берёт его, с помощью мезоскопа ставит диагноз «кутеребриаз»2. Кладёт кота в дрон и тот отлетает на базу.

Работница опять сменила настройки – и Линус видит себя в пустыне. Он облетает свой участок — на таком же антигравитационном махолёте, но с кондиционером. Летит медленно, любуясь волнами барханов. Вспоминает, что дождя не было вот уже полтора месяца, и делает запрос в метеоцентр. Налетает крепкий ветер, нагоняет тучи, сразу становится холоднее, Линус выключает кондиционер. Идёт дождь – сильный, но кратковременный. Редкая полузасохшая травка на такырах оживает. На тех такырах, где трава воскресает с трудом, Линус выпускает робота, начинённого удобрениями. Робот подбегает к каждой травинке, капает удобрение под корень. Но вот он падает. Линус включает под форменной одеждой поддувальце, выходит, осматривает робота. Оказалось, тот просто забился мелким песком. Линус чистит робота, закрывает и включает снова.

Наступает зима. Конечно, в разных пустынях зима разная. Их на Земле только восемь осталось – сохранили для биоразнообразия, остальные обводнили, превратили в сады, поля. Но это Гоби – здесь зимы суровые, морозные. Линус облетает вверенный участок, видит упавшего человека. Одет он не в форму, и Линус понимает, что это – дикий турист. Линус подлетает ближе, останавливает махолёт, забирает туриста, пока они летят на базу, обнаруживает у туриста обморожение и оказывает первую помощь.

Работница Центра опять переключила настройки и Линус увидел себя в городском парке. Он едет на лесоходе и собирает парковых зайцев. Ну как собирает – едет с открытым кузовом, и зайцы, привлечённые запахом корма, прыгают туда. Их потом отправят в другие парки, а сюда должны завезти зайцев из Воронежа, Мадрида и Караганды. Так делают каждые два года — чтобы не допускать близкородственного скрещивания у животных.

Линус доставляет груз до вокзала, возвращается в парк. Смотрит, как роботы белят раствором бордосской смеси3 деревья. Роботов не хватает? Линус берёт кисть и ведро – надо успеть до ночных заморозков! Ему на помощь приходят некоторые из посетителей парка, и они заканчивают работу в срок. Линус оглядывается и видит – на одном из клёнов чуть покосился синичник. Линус меняет настройки на одном из роботов, тот лезет на дерево, поправляет синичник. Оттуда вылетает синица, садится на робота, по веткам прыгает ярко-рыжая белка. Явно мутант это, не видел ещё Линус таких ярких. Он берёт у одного из посетителей фотоаппарат, снимает дерево с синичником и белкой и кладёт фотокарточку в карман.

Линусу приходит сигнал с завода космотехники. Вышел из строя фильтр на трубе, завод из-за этого остановлен. Фильтры очень сложные, чтобы их починить – нужна бригада из пяти-шести специалистов. Линус собирается с коллегами, летит на завод. Оказалось, износился каллисомовый стержень, значит, фильтр починке не подлежит, его надо демонтировать и установить новый, что Линус с товарищами и делают. Заодно проверяет, как работает карбонатор – установка, разлагающая углекислоту на уголь и кислород. Час от часу не легче – оказывается, он тоже барахлит, не делает большие куски угля, из которых можно сформировать крупные алмазы. Мелкие угольки, сыплющиеся с электродов карбонатора – разве что на графит годятся. Линус исправляет карбонатор.

Работница опять меняет настройки и Линус видит себя на корабле. Дроны-экоразведчики сигнализировали, что в Северном море рыба плавает брюхом кверху, и команду Линуса послали выяснить, в чём дело и исправить ситуацию. Они приплывают, берут пробы воды, ловят мёртвую рыбу, тут же анализируют внутренности. Оказывается, мутировала какая-то бактерия, прежде не опасная. Один из товарищей Линуса отправляет запрос в экоцентр, через несколько часов должен прибыть корм для сельдей, повышающий иммунитет. Корм прибывает, и Линус с товарищами рассыпают его с дронов. Надо следить за ситуацией, нельзя допускать, чтобы заражённую рыбу ели более крупные морские обитатели. Кроме того, надо почистить море от мёртвой рыбы – в таком количестве оставлять её нельзя. Команда остаётся на неделю. Морских роботов настраивают на вид дохлой рыбы, пускают в воду, они её вылавливают. Мёртвую сельдь тут же, на корабле, перерабатывают на удобрения для водорослей.

Дождавшись смены, корабль возвращается. Вдруг его радиостанция ловит сигнал SOS. Пеленг указывает – источник близко, и корабль поворачивает на указанный пеленгом курс. Крушение терпит красный корабль, с опасным грузом. Перевозил он калиоксовые батареи, и, как хорошо бы ни были запаяны контейнеры, нельзя допустить, чтобы они оставались в воде надолго. Линус с товарищами спасают команду красного корабля, поднимают на поверхность контейнеры и идут к месту назначения спасённых.

Работница меняет настройки в последний раз. Линус видит себя на космическом корабле. Он летит на низкой орбите, на небольшой скорости. В его задачи входит наблюдать за Землёй, внимательно следить за происходящим на ней и, в случае малейшего подозрения на экологическую катастрофу – сообщать в экослужбы. Справа от него – иллюминатор с видом на Землю, слева – монитор с изображением Земли. Пока ничего нет – можно и расслабиться, и полюбоваться на далёкие яркие звёзды, манящие взор… Но вот краем глаза он замечает отчётливое серое пятно, появившееся на мониторе, и тут же сосредотачивается на нём. Да, это пятно расползается в небе над джунглями Амазонии. Пожар маловероятен – от сухих деревьев все леса регулярно чистят. Это, скорее, леса обрабатывают каким-то новым антивирусным препаратом. Но не исключён и пожар, поэтому Линус сигнализирует в экослужбу Амазонии.

Летит корабль дальше, пролетает над тундрой – и Линус замечает непонятое желтоватое пятно. На кусты морошки не похоже, да и не время сейчас для морошки. Это может быть что угодно – от утечки из древних захоронений до каких-то мутаций в растительности. Линус сигнализирует на Землю о странных пятнах.

Кончается его смена, и он уходит – принимать оздоровительные процедуры, беседовать с коллегами, и конечно же, наблюдать за звёздами. Перед сном он смотрит отчёты экослужб по своим запросам. Да, в сельве был пожар – ну как пожар, дыму много, огня мало, как всегда, когда горит сырой лес. Его потушили искусственным дождём. Есть подозрение, что причиной пожара стал костёр, разожжённый диким туристом из горючих брикетов. А желтоватое пятно в тундре оказалось мутировавшим лишайником, его сейчас проверяют на токсичность.

4
Первой мыслью Линуса после отключения интравизора было: «Ну всё, теперь я знаю, кем хочу стать! Конечно, космонаблюдателем!»

В самом деле, не того ли он хотел до того, как начал мечтать о работе в природоохране? И не сказать, что не знал, что есть такая профессия — знал ведь! Та космостанция, на которую в своё время он не попал, как раз экомониторингом и занималась. Но привлекала его в профессии космолётчика именно возможность дальних путешествий. Вот и казалось ему, будто далека она от земных нужд. А оказалось – ещё как недалека!

Поднимаясь, Линус почувствовал в кармане пижамы что-то новое. Тут же сунув туда руку, он вытащил фотокарточку. На ней был изображён парк. Тот самый парк, который он сфотографировал там, в сомнофильме! Быть того не может! Но вот же она, фотокарточка, вот на ней клён, вот на нём синичник и белочка… Что же это значит?

Работница ЦПО отодвинула занавеску. Линус хотел вскочить, но женщина его придержала.

— Не поднимайся быстро, голова разболится, — заботливо сказала она.

— Как? Как он это делает? — выговорил с трудом Линус. — Он что, переносит людей в параллельные миры? Или… нет, нет, быть этого не может, кто бы меня туда пустил, без диплома…

Работница Центра переглянулась с врачом и вздохнула:

— Знала бы я, что вы такой впечатлительный, никогда бы на это не пошла.

— Так это вы засунули фотокарточку в карман? — успокоился Линус. — Но зачем?

— Советовать что-то напрямую мы не имеем права, — ответила работница Центра. — Только в тех редких случаях, когда человек даже после сеанса решить не может. А между тем, нехватка кадров в экослужбах неравномерна, в городах она сильнее. Вот мы и намекаем. Да, это тоже как бы не совсем законно, но… — она замолчала, разведя руками.

— Так, понятно, — Линус задумчиво посмотрел на врача. — Что же это значит, вы всем фотокарточки подкладываете? И всем делаете в сомнофильмах эпизоды, в которых они фотографируют?

— Нет. Например, тем, кто хочет стать врачами, но не могут решить, какими – мы так не делаем. Врачей тоже не хватает, но их нехватка по всем специальностям равномерна. А экологов – в городах дефицит самый сильный. Ведь кто выбирает профессию эколога? Или те, кто любит природу, или те, кто любит путешествовать. У людей почему-то до сих пор есть вот это заблуждение, будто в городах нет природы. А она есть! Есть, и, между прочим, в охране нуждается побольше, чем в остальных местах!

— Я и так выбрал бы город, — ответил Линус, напуская на себя весёлый вид и думая при этом: «Как же хорошо, что мысли читать невозможно. И никогда возможно не будет».

Да, нелегко было Линусу это сказать! И, пока роботы снимали с него комбинезон, пока он одевался, пока синий робот вёл его в столовую – он напряжённо думал.

Да, о профессии космолётчика он мечтал с детства. Только что он вновь обрёл мечту, и тем жальче было с ней расставаться. Конечно, не факт, что навсегда — сколько людей получают и вторую, и даже третью специальность? — но для двадцатилетнего юноши и пять лет казались вечностью.

Но работники городской экослужбы действительно нужны больше, чем космонаблюдатели. И если он проигнорирует потребности общества, которое вырастило его — не будет ли это диким, отвратительным эгоизмом?

С другой стороны, работникам ЦПО не просто так запретили как-то влиять на выбор клиентов. Обществу нужны хорошие специалисты, любящие свою работу. А сможет ли любить свою работу человек, который выбрал её не сам? Конечно, случалось и такое, но так мало!

«Надо будет почитать о людях, которые не сами выбрали профессию, но полюбили её», — подумал Линус, вычищая тарелку кусочком хлеба. Хоатесон и вправду оказался шикарным.

Линус вышел из Центра и пошёл на остановку. Было жарко, и многие люди шли, надев под одежду поддувальца. Деревья вдоль дорог и дорожек стояли неподвижно, казалось, они ждут ветерка, чтобы зашелестеть листьями, о чём-то рассказывая. Городские птицы залетали в воробьятники, синичники и дуплянки, не обращая внимания на людей, ловко шныряли у них под ногами. Неподалёку дрались два кота — один кричал, завывая, склонив голову, другой молча, сосредоточенно отвешивал пощёчины противнику.

Линус шёл и думал, что бы он изменил, будучи городским экологом: «Эти кусты сирени постарели уже, обновить надо. К птичьим домикам неплохо бы и мухоловочники добавить — вот же они, мухоловки, в орешнике гнездо свили. На клумбах декоративный лён хорошо бы ещё посадить»…