Алеся Ясногорцева. Узелок

Ремуля

Начиналось лето – самое прекрасное время года, когда всё цветёт, а кое-что уже плодоносит, когда дожди желаннее солнца, когда даже воспоминания о провале ЕНТ не могут испортить настроения, а уж выговор от начальства и вынужденное открытие ему своей маленькой тайны и вовсе кажется пустяком.

Тоня шла домой с работы, как всегда, с небольшой пёстрой хозяйственной сумкой. Чёрные воспоминания сметались, как метлой, видами замученных, запылённых, но сохраняющих свою красоту деревьев, редких клумбочек в палисадниках, стаек голубей, которым Тоня то и дело кидала раскрошенный хлеб… А вот и он, небольшой пустырёк за помойкой!

— Ремуля! Кис-кис-кис! — позвала Тоня, ступив на пустырёк, и тут же её окружили кошки – чёрно-белые, серо-белые, агути… Тоня пошарила глазами в поисках Ремули, и, увидев её, достала пакетик из сумки, вывалила из него куски мяса, картошки, макароны… Голодные кошки тут же набросились на остывшие, но всё ещё такие вкусные куски. Ремулю оттеснил какой-то рыжий кот, но Тоня отогнала его, дав припасённый на такой случай кусок.

Когда-то была у Тони соседка – благообразная старуха. Одно время она жила с внуком, который дружил с Тониным братом. Когда этот внук уехал, Тоня постоянно помогала соседке. Всегда у этой старухи были кошки, Ремуля была последней. Полгода назад старуха умерла, внук продал её квартиру. Новым хозяевам кошка оказалась не нужна. Так Ремуля оказалась на улице.

Полюбовавшись на животных, Тоня пошла к себе. И, когда она уже подходила к подъезду, в кармане сумки зазвонил телефон. «Салимова» — высветилось на экране. Тоня, сев на лавочку, приняла звонок.

— Алло, Тоня, я тебя не отвлекаю?

— Нет, Асемгуль, — расслабленно ответила Тоня, поудобнее устроившись на скамейке. — Вот только что к дому подошла, всё равно отдохнуть надо.

— Ну хорошо, Тоня. У меня зуб разболелся, к врачу завтра надо, а ребёнка оставить не с кем. У тебя же по средам выходные?

— Нет, к сожалению. Выходные у меня по четвергам. Но я могу отпроситься, чтобы потом в четверг отработать.

— Не надо отпрашиваться. Я день потерплю, запишусь на послезавтра, — и Асемгуль отключила телефон.

Тоня растерянно оглянулась. Да, она очень не хотела отпрашиваться у директора после того нагоняя. Но Асемгуль-то как догадалась об этом? Неужели она, Тоня, выдала себя интонацией?

С этими мыслями Тоня встала и направилась к подъезду. С безоблачного светло-голубого неба катились вниз волны света и тепла. За чахлыми кустами в палисадниках торчали пни —  большие и маленькие. Немногие уцелевшие деревья задумчиво шелестели листьями, будто приглашая полюбоваться на себя.

Обычно Тоня приходила домой первой. Как всегда, открыла она дверь своим ключом. И вдруг услышала, что на кухне кто-то есть. «Бандиты!» — пронеслось в голове Тони. Она знала, что пробраться в их дом, в принципе, возможно. Было дело. Недавно Зинаида Тимофеевна потеряла ключ, и пришлось обращаться к соседскому мальчику, чтобы тот пробрался через балкон.

Тоня уже хотела бежать и вызывать полицию, но тут услышала голос Сергея:

— Тоня, это ты?

— Да, это я, — успокоенно ответила Тоня, входя. — Ты что так рано пришёл?

— Я начальству идейку одну подкинул, ну оно мне премию дало и отпуск на месяц! — Сергей самодовольно улыбнулся. — Теперь этот гад Иклимов точняк сядет! А без вожака это стадо быдлацкое точняк разбежится!

— Иклимов? Кто это? — спросила Тоня. — Бандит какой-то?

— Да какой там бандит, оппозиционер, из нищебродов, — Сергей грязно выругался. — Стачком возглавил, в автопарке…

— В автопарке стачка? — переспросила Тоня удивлённо. — Я же сегодня автобусы на улице видела…

— Это или частные, или те, которые людей на работу или с работы развозят. А забастовка там уже третий день идёт. Люди вынуждены такси ловить или вызывать…

Только тут Тоня заметила, что от Сергея воняет водкой. Она поморщилась — таким брата она видела только второй раз.

Первый раз он напился на свадьбе. Тогда он, хоть и прилично себя вёл, не дрался, но выболтал всё о своей любовнице – жене начальника. Скандал после этого разгорелся нешуточный — и у неё в семье, и у Сергея на работе. Он тогда с трудом избежал увольнения, но его начальник ходил потом целый месяц чернее чёрной тучи.

А Сергей отнёс сморщенный нос Тони к беспокойству за него, и подбодрённо продолжил:

— Ну ничего, мы им быстро того… Конечно, можно бы и незаконной стачку объявить, но тогда очень много всплывёт всяких махинаций. Нет, я здорово это придумал: подослать старушенцию, чтобы попросила поднять кошелёк, он и поднимет. А потом на этом кошельке — его отпечатки пальцев, и смело можно наркотой наполнить и — опа! — подкинуть ему в сумку. Старушенция-то найдётся, это бабка Мухамедьярыча, артистка бывшая.

Тоня смотрела на брата расширенными от ужаса глазами. «Неужели он не понимает, как это подло?» — пронеслось у они в мозгу. А Сергей, внезапно схватив её за руку, сказал тоном, не терпящим возражений:

— Тоня, никому не вздумай говорить, что я тебе сказал. А то я вообще карьеры лишусь, если из органов меня только не выгонят. Я никому ещё об этом не говорил и не скажу, даже Даше…

Тут зазвенел домофон. Сергей пошёл открывать, и по тому, как он радостно воскликнул: «Ну, легка на помине!» — Тоня поняла, что пришла Даша.

Только тут Тоня заметила, что о её ноги трутся Ласка и Хват – любимцы семьи. Тоня пошла за сумкой, в которой было припрятано угощение и для них. Именно в этот момент в квартиру вошла Даша.

— Ну что под ноги кидаешься! — раздражённо закричала она на Тоню прямо с порога. — Не видишь — человек идёт!

— Я же сейчас отойду, — миролюбиво ответила Тоня, поспешно беря сумку и отходя на кухню.

И Хвата, и Ласку Тоня любила, несмотря на то, что они могли и порвать обои, и украсть со стола. Известно, что если кошка не гадит по углам – ей прощается всё: и ходки на стол, и порванные обои, и покусанные цветы. А если гадит — ей всякое лыко в строку ставят, даже шерсть.

Но, глядя на своих котиков, Тоня всегда вспоминала Ремулю, которая ни разу не сделала ни одной пакости хозяйке, и которую Ластиковы не смогли взять из-за них.

Автомахия

Сергей улучил минуту, когда Даша заперлась в ванной и пришёл к Тоне. Глядя на неё какими-то протрезвевшими глазами, он твёрдо сказал:

— Тоня, я тебе, конечно, верю. Ты никому не расскажешь и карьеру мне губить не станешь. Но всё же мне надо перестраховаться. Дай свой смартфон.

Тоня без лишних слов протянула ему включённый смартфон. Хоть и хотелось ей дочитать «Грозовой перевал» — там оставалось всего-то полглавы!

Сергей дал ей простой сотовый, без выхода в Интернет. Как раз в это время в комнату распахнулась дверь и вошла Зинаида Тимофеевна, только что пришедшая с работы.

— Уфф… такси пришлось ловить! — она выругалась. — Автобусов нет! Бастуют, сволочи! Зарплаты им, видите ли, мало! — Она опять выругалась.

— Ничего, — бодро ответил Сергей, — мы их быстро скрутим в бараний рог!

Мать и брат вышли из комнаты, и Тоня легла с первой попавшейся книгой в руках. Но книгу она тут же отложила. Ей не читалось. Надо было привести в порядок свои мысли и чувства.

Да, Сергей приходился ей родным братом. Да, он часто выручал её из ситуаций, казавшихся безвыходными. Начиная с того случая, когда у неё стали вымогать деньги два старшеклассника-хулигана. И именно Сергей, тогда первокурсник юрфака, разобрался с ними, да так ловко, что к ней после этого и подойти боялись! А история с соседским мальчишкой, который хотел убить Тониного кота из мести за отвергнутую «любовь»? Тоже без Сергея вряд ли обошлось бы…

Сказать, что Тоня симпатизировала забастовщикам, было бы более чем ошибочно. Забастовка для неё проходила бы в мире, весьма далёком от её интересов, если бы не мешала её матери добираться на работу и с работы. Забастовщики для неё были эгоистами, способными ради своей зарплаты нанести вред другим людям.

Но, с другой стороны, слишком подлым было предложение Сергея, и Тоня не могла этого не почувствовать. И чем больше Тоня об этом думала — тем ярче представлялась ей именно подлость предложения Сергея.

«И что теперь делать? — лихорадочно думала Тоня. — Пойти и сказать Сергею, что такие методы неприемлемы? Но он уже сделал предложение, а там, куда он обратился — меня уж точно не послушают! Значит, остаётся — поехать к этому самому Иклимову и предупредить. Адрес я смогу найти, там пикетчики стоят, у кого-нибудь из них спрошу».

Резким, порывистым движением соскочила Тоня с кровати, натянула выходное платье, взяла деньги. В прихожей столкнулась с матерью.

— Ты куда? — спросила Зинаида Григорьевна.

— Ты помнишь, я тебе про платьице рассказывала, на которое денег не хватило? А сегодня я как раз хорошие чаевые получила. Три клиента с красавицами пришли, ну дура Айзире к Злихе сплетничать побежала, и всё мне досталось!

— Лучше бы тебе какой-нибудь клиент без красавицы достался, — вздохнула Зинаида Григорьевна. — Ну ладно, на обратном пути зайдёшь в аптеку, купишь меновазин.

Тоня с готовностью согласилась и стремглав побежала по лестнице, радуясь, что Сергей ничего не заподозрил. Впрочем, ей ничего не пришлось придумывать – и про платье, и про клиентов, и даже про Айзире и Злиху она сказала правду.

Вскочив в первое попавшееся такси и бросив водителю «На автовокзал», Тоня достала сотовый и позвонила бывшему однокласснику:

— Алло, Сеня, ты меня всегда выручал. Выручи и на этот раз, ладно?

— Хорошо, Тоня. Что там у тебя на этот раз? — как всегда ворчливо, сказал Сеня.

— Если моя мама позвонит, скажи, что я тебя встретила, и мы зашли в ресторан «Чайка». Ладно?

— Ладно, — недоумённо ответил тот. — только непонятно, зачем тебе всё это?

— Я на самом деле к одному человеку еду, — скороговоркой произнесла Тоня. — Мама не должна о нём знать.

— Ну ладно, скажу, — голос звучал менее уверенно.

— Спасибо, Сеня.

— Только напрасно ты так делаешь — познакомилась в Интернете и бежишь теперь к нему, никому не сказав. Где он живёт?

«А, вот что он обо мне подумал! Ну ладно, пусть думает так, это лучше, чем если он будет знать обо мне правду. И пусть, если уж на то пошло, и моим домочадцам скажет».

— Мы договорились встретиться не у него, а в парке, у фонтанчика. Где он живёт, я не знаю, знаю только, что он приезжий — то ли из Актау, то ли из Атырау.

— Будет приглашать тебя куда-нибудь — не вздумай идти! И обязательно скажи, что близкие знают, где ты. А то ты же знаешь, как это опасно…

Сеня отключил телефон. Тоня снова стала думать о подлости предложения Сергея, чтобы не передумать и не отказаться от плана.

Да, она понимала, что карьера её брату нужна не для красоты. Даша ждала ребёнка и грызла его, что вынуждена работать. Да и сам Сергей убивался, что не живёт его семья в роскоши, как у начальства.

Но для Тони это отошло на второй план, на первом месте для неё оставалось желание Сергея использовать в качестве тягловой силы подлость. «На чём он решил спекулировать — на желании помочь! — думала Тоня. — И клеймо наркоторговца на него поставят – не отмоется потом!» Каким бы ни был он, этот человек — на самом деле он не наркоторговец ведь».

Тоня вспомнила, как читала в Интернете, что в полиции подкидывают случайным людям наркотики, чтобы была большая раскрываемость. Читала она и о том, что это делалось по сговору с настоящими наркоторговцами, чтобы больше было тех, кого они могли бы вовлечь в свой бизнес. Осуждённому по такой статье говорят, вроде бы: «Официально ты всё равно наш, терять тебе уже нечего, так что – давай, распространяй». Последнему Тоня, впрочем, не особо верила, потому что считала, что наркоторговцы не заинтересованы в увеличении своих рядов. «Это ж кормушка там какая! — думала Тоня, читая такие статьи и заметки. — И грызня за эти кормушки должна быть соответствующая».

Но вот и автовокзал. Тоня, расплатившись с водителем, выбежала из такси и позвонила матери:

— Алло, мама, ты не беспокойся, я сейчас Сеню встретила, мы с ним не виделись давно, вот и зашли в «Чайку», встречу отметить.

— Ну хорошо. Ты платье-то купила?

— Да, мы там же и встретились, в сэконд-хэнде. Правда, того, что я тогда присмотрела, уже не было, ну да я другое взяла — и дешевле, и лучше. Посмотришь.

— Ну хорошо, про меновазин не забудь.

— Да, мама, обязательно!

Тоня произнесла это скороговоркой, потому что уже подходила к зданию автопарка. Ветер с юго-запада нагнал густых белых облаков, и солнце, клонящееся к горизонту, то пряталось за ними, то опять выходило, словно играя. Тени, то исчезая, то опять появляясь, делались всё длиннее и гуще. Деревья махали пружинистыми ветвями, казалось, они отгоняли от себя назойливый ветер.

Тоня осмотрелась, увидела у двери здания группу людей, подошла к ним. Один из них схватил её за руку:

— Девушка, вы куда хотите?

— К вашему главному. У вас же сейчас забастовка, так?

— А, так вы журналистка, — облегчённо вздохнул пикетчик. — Аимена Толеновича сейчас с нами нет, но…

— Нет-нет, я не журналистка. Мне надо предупредить вашего главного кое о чём. Нужен только номер его телефона — и всё, — на одном дыхании произнесла Тоня.

— Сейчас я позвоню, — решительно сказал один из пикетчиков. Достал свой сотовый, набрал номер…

Тоня наблюдала за его пальцами, повторяя про себя: «Не струсить… Не отступить… Сказать всё… И плевать, что телефоны прослушивают – времени на личную встречу уже нет».

А пикетчик старался говорить официальным тоном, явно скрывая беспокойство. Но оно то и дело проскальзывало — то в подёргивании пальцев на левой руке, то в голосовых перекатах.

— Тут с вами хочет связаться какая-то девушка. Я сначала подумал — та самая журналистка, но она сама говорит, что нет. Просит ваш номер телефона. Да, хорошо, — и он протянул телефон Тоне.

— Ало, здравствуйте, господин Иклимов…

— Товарищ Иклимов, — поправил её мягкий, но решительный мужской голос. — Ну или Аимен Толенович.

— Хорошо. Так вот, Аимен Толенович, я хочу вас предупредить, что против вас запланирована провокация. В аптеке, в которую вы зайдёте, будет стоять бабка, она обронит кошелёк и, сделав вид, что не может нагнуться, обратится к вам с просьбой о помощи. Им нужны отпечатки пальцев на кошельке с наркотиками, понимаете?

— Спасибо за предупреждение, только вот просьбу оставить без внимания мне будет нелегко. Меня с детства учили помогать старшим.

— Вот игнорировать как раз не надо, а то будут говорить всякое, — с готовностью отозвалась Тоня. — Мой вам совет: возьмите не голой рукой, а платочком или пакетиком.

— Спасибо большое, — голос звучал более чем искренне.

Тоня отдала телефон владельцу, тот его отключил и подозрительно посмотрел на девушку.

Тоня бегом помчалась в ближайший секонд-хенд. Выбрать платье для неё было делом пяти минут — да, вот это, с высокой талией, длинным подолом в крупную складку, длинными рукавами, зелёное с ярко-красными тюльпанами и ярко-жёлтыми лютиками. В аптеке она задержалась подольше — аптекаршей оказалась бывшая соседка, и Тоне пришлось просить её не говорить матери, что она приезжала сюда.

Когда Тоня приехала домой, солнце уже село, но темнота ещё не накрыла город. Хотелось есть, но, чтобы не возбуждать подозрений, Тоня на кухню даже не заглянула.

Тоня прошла в спальню и легла. Усталость, не столько физическая, сколько эмоциональная, навалилась на неё. Хотелось только одного — лежать и не шевелиться.

— Тоня, ну что ты ложишься, не показав обновку? — спросила мать.

— Мама, ты прости, мы с Сеней выпили. Голова болит.

И Тоня закрыла глаза. Мать, под рассуждения о Луне, которая влияет на желание выпить, принесла ей таблетку анальгина. Тоня хотела было отказаться, но мать властно сказала:

— Выпей. Это так не пройдёт.

Перед сном Тоня вспомнила слово «Автомахия», которое часто употреблял её интернет-друг, филолог из Москвы. Означало это слово «борьба с собой». Теперь она корила себя за колебания. Ведь, если бы она поехала к Иклимову раньше — встретилась бы с ним там, в автопарке. И не пришлось бы по телефону светиться. А, впрочем, будь что будет!

Будь что будет!

Утром Тоня всё-таки не сдержалась, набросилась на завтрак, быстро и с аппетитом съев тарелку каши. Но мать ничуть не удивилась этому, подумав, что вчера в ресторане дочь поела несытно.

В кафе всё было, как обычно, только Тоня тщательнее оглядывалась, пряча в специальный пакетик недоеденную клиентами пищу. Не хватало ещё, чтобы Айзире увидела и донесла второй раз! Как всегда, Айзире обслуживала одиночных клиентов, кокетничая с некоторыми из них, а Тоня – пары.

Покормив, как всегда, кошек и придя домой, Тоня начала убирать, страстно желая закончить до того, как придёт Дарья. Ведь обязательно же помешает она ей, если не успеет! Тоня никак не могла понять, чем так не угодила новому члену их семьи, почему Дарья всё время к ней вяжется?

Дарья пришла, когда Тоня вытирала пыль. Тоня пошла стряхнуть пыль с тряпки, но тут Дарья распахнула дверь ванной и шагнула к ней, раздражённо говоря:

— Что под ногами путаешься? Знает, что человеку ванная понадобится, и лезет!

Тоня пошла в свою комнату и легла с газетой в руках. Только Тоня её просмотрела (о забастовке в ней не было ни слова) — Дарья распахнула дверь.

— Что раскотяшилась? Мусор в ведре гниёт!

— Я не хотела тебе мешать, — миролюбиво ответила Тоня, вставая.

— Ага, как же… Мешать она мне не хотела…

Тоня молча вынесла ведро. Возвращаясь, она увидела издалека чёрно-салатное мамино платье, и замедлила шаг, надеясь встретиться с Зинаидой Григорьевной у подъезда.

— Дома никого нет? — спросила Зинаида Григорьевна.

— Нет, почему, Даша дома. У неё же офис рядом.

— Да… Знаешь, только и разговоров в городе, что про стачку эту самую. И многие, как ни странно, их поддерживают! Ну ладно таксисты, они заинтересованы в том, чтобы стачка продлилась как можно дольше. Но и другие тоже — видно, что им симпатизируют. Например, моя коллега, София Константиновна… ну это которая Аглаи мама. Или клиентка моя постоянная, Калия Мусатовна. Я точно знаю, что машин у них нет. А к забастовке с симпатией относятся.

— А как они сами это объясняют?

— Говорят, что забастовщики требуют повысить безопасность, чтобы аварий не было.

— Ах, так! Но это ведь в корне меняет дело. Мы ведь тоже заинтересованы в безопасных поездках.

— Да знаешь, авария ещё неизвестно, когда будет, и будет ли, а ездить нам надо сегодня.

Зинаида Григорьевна вздохнула, с тоской посмотрела на окно своего дома… Видно было, что не хотела она идти домой.

Дома Тоня показала матери и Дарье вчерашнюю обнову, говорила о ней, отвечала на вопросы о Сене и «Чайке», но мысли её были далеко.

Значит, не только о своей зарплате беспокоятся забастовщики, но и о безопасности — не только о своей, но и пассажиров, и пешеходов — ведь неисправный автобус скорее собьёт пешехода, чем исправный. Кроме того, Сергей говорил о каких-то махинациях, которые всплывут, если будет суд. Значит, забастовка направлена и против этих махинаций.

Сергей пришёл уже после ужина, когда Зинаида Григорьевна с Дашей смотрели телевизор, а Тоня домывала посуду. Был он чернее чёрной тучи.

— Провалился наш план! — сказал он, войдя на кухню, и выругался. — Сначала этот, — Сергей нецензурно выругался, — в другую аптеку пошёл. Ну ладно, в конце концов, у нас запасной план был. Мы следим, значит, за ним, чтобы старуху эту к его двору доставить, и она там эту сцену сыграла. Конечно, в магазине или аптеке естественнее было бы, но тут ничего не поделаешь…  Останавливается у его подъезда, делает вид, что пересчитывает деньги, и когда этот, — Сергей нецензурно выругался, — подошёл к ней, она и выронила кошелёк. Попросила поднять, а эта мразь, эта дрянь, этот сморщенный, — Сергей опять неприлично выразился, — взял и поднял его не голой рукой, а платочком! Представляешь?! Пла-точ-ком!!!

Сергей растерянно огляделся. Тоня посмотрела брату в лицо, и поняла, что он очень опечален, хоть и пытается это скрыть. Поняла она и то, что сама забастовка её визави вообще не беспокоила. Победит ли стачка, нет ли — ему было всё равно. Волновала его лишь карьера, сопровождающая её зарплата, и — Тоня вынуждена была это признать — возможность брать большие взятки. И как же ей страшно стало за государство, в котором человеку, не имеющему родственников среди начальства, можно сделать карьеру только через подлость!

«Нет, такое государство не имеет будущего. — подумала Тоня. — И иметь не должно. Вот только бы оно, подыхая, страну не утянуло за собой».

Так рассуждая, Тоня подала Сергею ужин, домыла большую кастрюлю и вышла из кухни. Сергей отдал ей её смартфон, значит, можно будет дочитать «Грозовой перевал». Ещё и завтра у Тони выходной, значит, можно будет и в постели с утра полежать, и дома одной побыть.

С первым у Тони получилось, со вторым — нет. Как только она взялась мыть пол после завтрака — у неё зазвонил телефон. А ведь она уже и забыла про Асемгуль!

После двенадцати Тоня собралась и пошла к Асемгуль, как договаривались. Было далековато, но Тоня пошла пешком. Хоть там, с ребёнком, от тревог отвлечься бы…

С Асемгуль Тоня познакомилась год назад, когда только устроилась в кафе. Та пришла туда с мужем отметить годовщину свадьбы.  Тоня предложила им шампанское, но они отказались. Асемгуль как-то виновато пояснила: «Генов боюсь. Мало ли то у меня мать с отцом были». Так Тоня поняла, что Асемгуль — выпускница детдома, и её муж тоже.

Асемгуль встретила Тоню радостно. Пригласила к столу, и когда они ели, Тоня заметила, что подруга наклоняет голову вбок.

— Зуб болит бешено, — объяснила та, — вот я и стараюсь есть так, чтобы на него ничего не попадало.

У Тони за все её двадцать лет никогда не болел ни один зуб. У стоматолога она была только один раз — когда надо было вырвать первый зашатавшийся молочный зуб — все остальные молочные зубы она вырвала себе сама. Да что там стоматолог! Никогда и ничем Тоня не болела. Могла и бегать по морозу днями напролёт, а потом ночами напролёт готовить уроки, могла вымокнуть под дождём поздней осенью и не переодеваться в сухое, могла провести сколько угодно времени в закрытом помещении с больными… «Мутант какой-то! — удивлялись и мама, и папа (когда он жил ещё с ними)), и особенно бабушка. — Серёжик в её годы чем только не болел, а эта – хоть бы хны!»

Уходя, Асемгуль сказала:

— Если зазвонит домашний телефон, не бери трубку: вдруг это хозяйка? Она не любит, когда мы приводим сюда посторонних людей.

Когда Тоня играла с двухлетним ребёнком Асемгуль, у неё неожиданно зазвонил телефон. «Сергей» — высветилось на экране. Как боялась Тоня этого звонка и как его ждала!

Но, когда она прижала телефон к уху, оттуда послышались маты — один грязнее другого. Тоня поняла, что она раскрыта. Усилилась тревога за будущее — как это воспримут в семье? — но и поспокойнее немного стало. Через пять минут Сергей снова позвонил, обрушил на Тоню поток грязных матов и снова отключил телефон. Тоне пришлось отключить свой. «Только бы не оказалось, что он знает домашний телефон Асемгуль, — подумала Тоня».

Но домашний телефон зазвонил только тогда, когда Тоня, уложив ребёнка, чистила чайник на кухне. Она осторожно посмотрела на экран определителя. Звонила Асемгуль, но Тоня подумала: мало ли, вдруг хозяйка встретила её и потребовала подтверждения, что дома никого посторонних нет? Включила сотовый и стала ждать. Телефон зазвонил через две минуты.

— Что ребёнок делает? — взволнованно спросила Асемгуль.

— Спит, — успокаивающе ответила Тоня. — я его в два часа уложила, как ты и сказала.

— Ну зачем же ты телефон отключила? — с робким упрёком сказала Асемгуль.

— Да бывший друг напился и стал названивать, материться на чём свет стоит. Ты когда начала звонить?

— Минут десять-пятнадцать назад. Извини, тут очередь подошла.

Асемгуль отключилась. Тоне стало легче, когда она назвала Сергея «бывшим другом». Теперь она знала, как к нему относиться.

«А может, зря? — подумала Тоня, возясь с чайником. — Может, образумится, поймёт, что это — для его же блага, что я спасла его от его же подлого поступка? Что ж, и с бывшими друзьями примиряются, бывает…»

Тоня домыла чайник, осмотрелась. Делать, как будто, больше нечего было, и Тоня взяла смартфон, подключилась к Интернету. Заглянув на страничку Иклимова во ВКонтакте, Тоня увидела сводку сегодняшних событий. Только прочитала она пару строк, как ей всё стало понятно.

Да, забастовщики требовали повышения зарплат, увеличения средств на ремонт дорог, расследования краж денег, выделенных на это, замены вконец изношенных машин… Но главное — они требовали национализации автопарка.

Тоня вспомнила, как Сергей переживал, что раскроются какие-то махинации, и поняла, что он имел в виду. Конечно же, махинации при приватизации автопарка, к которым приложил руку его нынешний собственник — Алтынбаев, какой-то родственник непосредственного начальника Сергея, Мырзабаева.

«Что оно ему, простому полицейскому? — думала Тоня. — Ладно бы сам хозяин или его родственник, но ему какая печаль, что махинации вскроются? Ну подумаешь, начальник сменится» …

Тоня ещё не знала, что люди с холопской и лакейской психологией переживают малейшие неудачи господина больше, чем сам господин. И что приобрести эту психологию достаточно просто — для этого надо лишь подменить служение государству служением отдельным лицам.

Асемгуль пришла, когда Тоня кормила проснувшегося ребёнка, рассказывая ему сказку. Выложила купленные по дороге продукты, жалуясь на цены, попила минералку, сетуя, что после световой пломбы нельзя два часа есть цветную пищу, в том числе пить чай, и пригласила Тоню погулять. Та охотно согласилась.

— Асемгуль, ты как к нынешней забастовке относишься? — спросила Тоня, когда они уже вышли в скверик.

— В автопарке? — понимающе спросила Асемгуль, склонившись над коляской. — Да только положительно! Может, хоть государство порядок наведёт, а то едешь и не знаешь, какому богу молиться, чтобы аварии не случилось!

— Так значит, ты знаешь об их требованиях?

— Конечно! Муж с вахты звонил, говорил, что там эту забастовку все поддерживают!

Когда Тоня вернулась, дома была только Дарья. Она смерила Тоню таким взглядом, что та сразу догадалась — знает! Но Тоня смело посмотрела в посеревшие от злобы, обычно синие глаза Дарьи. Та не выдержала, сорвалась на крик:

— Ну что, дрянь, — Дарья нецензурно выразилась, — теперь ты довольна? Из-за тебя твоего брата с работы прогоняют! — дальше следовали грязные, дикие маты.

Тоня хотела молчи пройти мимо Дарьи в свою комнату, но та загородила проход, выкрикивая грязную, вонючую ругань. Тоня повернулась и безмолвно вышла, чтобы подождать у подъезда Зинаиду Григорьевну.

«Неужели так всё серьёзно и Сергея действительно выгнали с работы? — мучительно раздумывала Тоня. — Что ж, выгнали и выгнали, работу он себе найдёт, пусть и не такую денежную, пусть без карьерных перспектив, — начала Тоня успокаивать себя. — С юридическим-то образованием! Я и без образования работаю».

Увидев приближающегося Сергея, Тоня спряталась, желая изо всех, чтобы поскорее подошла мать. «Мамочка, милая, — в отчаянии думала Тоня, — я же знаю, что ты поймёшь»…

Но, как только Зинаида Григорьевна поравнялась с Тоней — смерила дочь таким взглядом, что та сразу догадалась — знает! И надеяться на понимание с её стороны нельзя. И всё же Тоня подбежала к матери. Та отодвинулась от неё.

— Это ты сказала Иклимову про план Сергея? — более утвердительно, чем вопросительно сказала она.

— Да…

— Постой здесь. Я вынесу твои документы и иди, куда хочешь. Предатели не нужны.

— Мама, а сам Сергей — не предатель? — спросила Тоня, в упор глядя на Зинаиду Григорьевну, пока та доставала ключ. — Он не предал принципы, в которых ты нас воспитывала?

— Я воспитывала вас в одном принципе — семья превыше всего, — Зинаида Григорьевна открыла дверь. — Жаль, что ты этого не поняла.

Тонкое перистое облако набежало на солнце, накрыв его, словно марлей. От этого стало чуточку светлее, тени исчезли. На густолистое одинокое дерево, росшее напротив Тониного подъезда, влез какой-то карапуз. Чахлые деревца, посаженные недавно в углах палисадника и с тех пор не поливавшиеся, шелестели листьями, будто о чём-то договариваясь с ветром, и внезапно склонялись под его порывами, будто закрепляя договор.

Зинаида Григорьевна, приоткрыв подъездную дверь, сунула Тоне папку с документами и отошла. Тоня посмотрела на закрывающуюся дверь, потом поплелась со двора, понурив голову.

Короткое, но горькое отчаяние

Тоня достала из сумочки кошелёк, пересчитала деньги… Хватит ей только на ужин и завтрак в столовой, и то самое дешёвое. На обед уже не хватит.

Где теперь жить? На съёмную квартиру нужен задаток, да и заработка Тони не хватит на неё. К отцу пойти? Он и знать их не хотел, ни её, ни Сергея, с тех пор, как развёлся. Нет, алименты он платил исправно, но и только. А теперь у него другая семья — жена, всего на год старше Сергея, и двое маленьких детей.

Бабушка с дедушкой? Сергей всегда был их любимцем — у дедушки потому, что мальчишка, которого можно научить охоте, рыбалке, а у бабушки потому, что первенец. Сама бабушка была старшей в семье, Зинаиду родила одну, чтобы у дочки не было соперников (хотя дедушка мечтал о сыне) и рождение внучки восприняла как угрозу для её любимчика. Более чем понятно, как они воспримут поступок Тони.

Бабушка с дедушкой по отцу? Они обязательно осудят её, по той же причине, по какой когда-то осудили развод отца. Семья для них — превыше всего, а преступление против семьи — самое страшное преступление. То же самое можно сказать о двух братьях отца.

Родственники, значит, отпадают — и с той, и с этой стороны. Друзья? Сеня живёт с такими родителями, что её не одобрят, Танбулат – в студенческом общежитии, Костя – после института готовится пойти в армию. Асемгуль живёт на съёмной квартире, и хозяйка не любит, когда к ним кто-то посторонний даже в гости приходит. Самал и Аглая живут так, что и без неё тесно, а Айсара — явно её не одобрит… Валя живёт с родителями, отец её — ничего вроде бы человек, а вот мать… Нет, она честная, порядочная женщина и поступок Тони одобрила бы, но трусиха просто патологическая! Тоня вспомнила, как Валя, жалуясь на очередные подозрения матери, сказала, что хочет уйти из дома, но некуда. а на съёмную квартиру её зарплаты мало. «А проблемы-то у нас похожие! — подумала Тоня. — А что, если»…

Не давая мысли закончиться, Тоня, как за последнюю надежду ухватилась за телефон. Валя ответила сразу.

— Валя, у меня к тебе предложение. Ты же помнишь, как говорила, что не хочешь жить с родителями?

— Ну помню. А что делать? Зарплата у меня маленькая, с такой на съёмной квартире и с минималистскими потребностями не прожить.

— Так вот, у меня теперь такая же проблема…

— Ой, подожди, домофон звенит, — Валя вздохнула. — Теперь говорить можно будет не всё.

— Ну так что же? — спросила Валя через минуту. — Какая у тебя проблема?

— Комнату надо снять, а доходы не позволяют. Я тебе предложить хочу — снимать комнату вместе, сложив наши деньги.

— Да? И как это у тебя получилось?

— Меня мать из дома выгнала.

— Выгнала? Мать? — удивлённо ахнула Валя, забыв об осторожности. — За что?

— Расскажу потом, у меня сейчас деньги кончаются, —занервничала Тоня. — Ну как, согласна ты или нет?

— Да, — ответила Валя, вложив в одно-единственное слово столько твёрдости, сколько могла.

Тоня успокоилась. Теперь, когда основная проблема решилась, можно и о сегодняшних заботах подумать. Где ночевать? На вокзале, наверное, в зале ожидания. Как туда добраться? Пешком она туда до темноты не доберётся, на такси денег нет, автобусы не ходят…

Звякнул телефон – пришло сообщение: «На ваш баланс поступило тысяча тенге». «Кто бы это? — подумала Тоня. Она уже забыла, как пожаловалась Вале на нехватку денег. «Вот с телефона я и расплачусь с таксистом, — подумала она. — Спасибо тебе, неизвестный человек».

Телефон затренькал. Звонила Валя.

— Тоня, я только что прислала тебе деньги и вышла на улицу, чтобы позвонить. Когда?

— Валя, спасибо! Насчёт «когда» — завтра, наверное. Сегодня уже поздно.

— Хорошо. Я куплю газету и буду звонить по объявлениям. А за что тебя мать выгнала?

— Потом скажу, при встрече. Это не телефонный разговор. Завтра в десять, в твоём дворе встретимся.

Валя отключилась, и Тоня вызвала такси. Договорившись с водителем, она села на заднее сиденье.

«С работы на завтра отпроситься придётся, — лихорадочно думала Тоня. — Всё-таки, снять комнату — дело не одного дня». Набрав номер хозяина кафе, она сказала:

— Надир Кудайбергенович, можно на завтра отгул взять? Я отработаю потом, в свой выходной.

—Вот тоже моду взяли – чуть что, отгулы брать, — проворчал тот недовольно.

— Но у меня же это в первый раз.

— Да ладно, бери. Хотя завтра, между прочим, суббота, посетителей много будет.

— Спасибо, — Тоня отключила телефон и задумалась.

Нет, не нужны ей ни ресторан, ни кафе, ни столовая! Купит полбулки хлеба и бутылку воды — и хватит на ужин. Позавтракает тоже хлебом и водой.

Доехав до вокзала, Тоня сразу направилась в один из привокзальных магазинов. Закупившись, она пошла в зал ожидания.

Теперь, когда все проблемы решены (хотя бы в мыслях) она может и отвлечься. Ни разу не пожалела Тоня, что поступила именно так, а не иначе. Ведь это «иначе» означало бы обвинение невиновного человека в тяжком преступлении, а потом – ещё и поражение забастовки, направленной, как Тоня уже поняла, против аварийности. Забастовщики боролись, прежде всего, за безопасность, в этом их интересы абсолютно совпадали с интересами пассажиров.

«Так что же это значит, — думала Тоня, — никакие они не эгоисты и не шкурники? Выходит, что так». Тут по аналогии, Тоня вспомнила, как Дарья назвала «эгоисткой» её, Тоню. Мол, испортила брату карьеру ради… А ради чего? Для себя? «И почему она меня так назвала. я же лично ничего не выиграла? —думала Тоня. — Неужели она думала, что Иклимов мне чего-то заплатил?»

Тоня отправила в рот последний кусок хлеба, посмотрела на бутылку воды… «Может быть, и на завтрак хватит», — подумала Тоня и спрятала бутылку. Подсчитала деньги. Если она продолжит питаться так, то денег хватит на пять-шесть дней. За это время они с Валей обязательно снимут комнату. Вздохнув, Тоня откинулась на спинку кресла.

«А себя и своего мужа она, конечно же, альтруистами считает, — подумала Тоня. — Как же, для семьи всё делают! И плевать им, что в результате такой деятельности для семьи ездить на автобусах станет небезопасно — у них же своя машина будет!»

Тоня вспомнила, как Сергей смотрел в Интернете новые машины. Подержанную он не хотел покупать из принципа. «Разве меня будут уважать, если я на подержанной машине ездить буду? — говорил Сергей. — Нет уж, лучше я потерплю, накоплю – и куплю нам новенькую!»

Тоня ещё не понимала, какой вред наносит воспитанию подмена понятий «альтруизм» и «групповой эгоизм». Когда сладкоречивые витии убеждают нас, будто альтруизм – это забота не об абстрактных классе или народе, обществе или государстве, а о конкретных людях. А по логике противопоставления, это значит, что ради этих «конкретных людей» «абстрактному обществу» можно и вред нанести. И наносят – ради семей беря взятки, воруя у государства, проталкивая домочадцев или иных родственников на должности, на которых те могут принести пользу только себе.

У Вали

Тем временем Валя, просмотрев сайты, нашла несколько объявлений о сдаче комнат. Выйдя на улицу, стала звонить по ним. В одних местах ей отвечали, что комната уже занята, в других — запрашивали неприлично большой задаток, в третьих – отказывались, узнав, что постоялиц будет две, были и такие, что клали трубку, узнав, что постоялицы будут русскими… Всё же Валя нашла адрес, по которому всё было приемлемо – и цена, и место: и от Валиной работы недалеко, и от Тониной.

Валя пришла домой и стала собирать свои вещи. За этим занятием её и застала мать, Надежда Тимофеевна, незаметно вошедшая в комнату.

— Ты куда это собираешься? — с тревогой в голосе спросила она.

— А вот туда, куда давно хотела, да средства не позволяли, — выпалила Валя, с вызовом глядя на мать.

Как ей хотелось высказать ей всё! И как она мечтала уйти из дома, и как надоела ей эта унизительная слежка и вечные подозрения матери! Даже Галочку хотелось вспомнить, которую мать своими страхами довела до такого… Но Надежда Тимофеевна спросила:

— А откуда у тебя теперь средства-то появились?

— А я не одна жить буду! С Тоней на пару комнату сниму! — Победно глядя на мать, торжествующе сказала Валя.

— Никакую комнату ты с ней не снимешь!

— Да? Тебе про статью в УК напомнить? «Незаконное лишение свободы» называется.

— Если ты пойдёшь с этой проституткой, тебя свободы лишат другие, — ответила Надежда Тимофеевна. — Она в «Ирли» работает?

— С чего ты взяла, что она проститутка? Ты что, видела её с клиентами или слышала, как она торгуется с ними? — расхолаживающим, как ей казалось, тоном спросила Валя.

Но фантазия Надежды Тимофеевны уже закусила удила. В мыслях мать уже видела дочку в грязном притоне, куда её хочет продать ушлая торговка людьми, и желание у неё было одно – уберечь, защитить, не допустить!

— Я видела другую официантку из этого «Ирли», как на торгует телом, — сказала она.

— Ну и что? Если другие учителя той школы, где мы с тобой работаем, вымогают дорогие подарки у родителей учеников, то это же не значит, что мы с тобой так делаем!

— Ты подожди. Это с ней ты говорила, когда сказала, что её мать из дома выгнала?

— Да, с ней. И что?

— И за что её выгнала мать? — Надежда Тимофеевна прищурила глаза.

— Не знаю. Говорит — не телефонный разговор, обещала при встрече сказать…

— Вот! — торжествующе сказала Надежда Тимофеевна. — Хорошего человека мать из дома не выгонит! Это или мать узнала, что она промышляет, или эта дрянь вообще тебя обманывает. Говорит, что при встрече всё скажет, чтобы тебя на эту встречу затащить. А там её амбалы схватят тебя и потащат. И — никто ничего не видел. Спросит кто-нибудь — «А, пьяную домой ведём».

— Так я же ей скажу, чтобы в наш дом она на встречу пришла.  А здесь наши соседи будут видеть…

—И что наши соседи? Им, во-первых, всё равно, а во-вторых, даже если они захотят помешать амбалам – они не смогут.

Конечно, Валя не верила ни одному слову матери. Знала, что та сочиняет страшилки и верит в них. Но знала она и то, что движет фантазией матери искренний страх за неё.

Теперь Валя больше всего жалела, что не смогла скрыть сборы от матери. «Вот если бы я улизнула завтра утром, тайком, а потом поставила бы её перед свершившимся фактом — совсем другое дело было бы! — грустно думала Валя. — А теперь?  Нафантазировала с три короба об опасностях. Выдуманные опасности, естественно, но для неё они всё равно, что реальные».

И вдруг Вале пришла в голову удачная мысль. С отчаянием глядя на мать, она сказала:

— Так может быть, мы пойдём вместе?

— Да! — ответила Надежда Тимофеевна. — Уж я эту дрянь от тебя отважу! Только с нами пойдёт отец! Он будет держаться в стороне, и, если что — то позвонит в полицию… Кстати, брат у неё — не полицай?

— Я не знаю, — осторожно схитрила Валя.

— Да полицай он, эта дрянь говорила нам как-то, — фантазия Надежды Тимофеевны начала строить новые схемы. — А ты там в соцсетях накомментировала, про забастовку. И вполне возможно, что она хочет выманить тебя на эту встречу, а там — агенты КНБ, схватят тебя и увезут!

— Уж для них-то моя неявка на встречу точно не будет препятствием, — Валя выразительно махнула рукой. — Захотят — и домой придут.

— Я пойду с тобой, — решительно сказала Надежда Тимофеевна. — Всё! — добавила она тоном, не терпящим возражения.

Валя уныло согласилась, продолжая корить себя за то, что не смогла скрыть сборы и уйти тайно. «Только бы не ляпнула там чего-нибудь, — думала она о матери. — Хорошо, что все свои документы я в сумочку успела сложить. Там и уйду, с Тоней, и пусть только попробует меня задержать! Только бы не вздумала потребовать сумочку».

Зазвонил домофон — это пришёл Валин отец, Николай Владленович. После ужина, за которым он вовсю ругал порядки, установленные на стройке, Надежда Тимофеевна зазвала его в зал. Там она объяснила мужу своё видение ситуации и попросила пойти завтра с ними. Тот согласился, скептически улыбнувшись.

Тем временем Валя, закрывшись в своей комнате, написала Тоне СМС: «Я приду на встречу не одна. Говорить можно будет не всё. Но за что тебя выгнали из дома – скажи честно».

Но Тоне не пришлось прочитать сообщение сразу после отправки. Девушка крепко спала, откинувшись на спинку сиденья в зале ожидания.

Проснувшись и прочитав сообщение, Тоня горько усмехнулась. «Скажи честно!» Да Вале-то она и так собиралась всё честно рассказать. Но с кем она придёт? С хозяином квартиры? А можно ли при нём?

Тоня посмотрела на часы, проверила баланс в смартфоне. На оплату такси точно не хватит. «Ну да ничего – пойду пешком. За четыре часа успею, это ведь не вчера, на ночь глядя. Ноги-то тренированные, — подумала Тоня. — Завтракать не обязательно».

Солнце поднялось уже на приличную высоту. Жары ещё не ощущалось, даже наоборот, было прохладновато – ветер-то дул с северо-востока. Немногочисленные деревья, как всегда, шелестели листвой, как будто уговаривали ветер поберечь силы для дня — жаркого, знойного, палящего.

До Валиного дома Тоня дошла за четыре часа. Увидела Валю, сидящую на скамейке у своего подъезда с матерью, и у неё отлегло от сердца. «Так вот кого Валя имела в виду!» — облегчённо подумала Тоня. Между тем, Надежда Тимофеевна, увидев Тоню, подтолкнула дочь. Та подошла к Тоне и попросила сесть рядом с ними.

— За что тебя выгнала мать? — спросила Валя.

Тоня ждала этого вопроса. Она заготовила ответ на него. Но, когда вопрос прозвучал, Тоня смутилась, смешалась и брякнула:

— Я… в общем, мой брат — полицейский…

— Это я знаю, — перебила её Валя. И что?

— Валя, выслушай сначала, а потом говори, — осадила её мать. — Говори дальше, — подбадривающе кивнула она Тоне.

— Я… — Тоня набрала побольше воздуха, чтобы выложить всё на одном дыхании, — узнала о плане полиции против Иклимова и предупредила его.

— Так это была ты? — воскликнула Валя, с восторгом глядя на Тоню.

— Да, я, — ответила Тоня. — Сергей напился на радостях и рассказал мне о плане. Это его идея была, его за неё в должности должны были повысить. А я тогда подумала: ну нельзя же, чтобы человек сидел за то, чего не делал… Ну и поехала я к Иклимову на работу, думала там его застать. Если бы застала, наверное, не вычислили бы, что это была я. Но мне пришлось звонить по телефону, а телефоны прослушивают. Очевидно, начальство Сергея узнало, что Иклимова предупредили. И сделало запрос в КНБ. А мой голос в их базе данных есть, наверное, — неуверенно закончила Тоня.

— В их базе данных все голоса есть, можешь не сомневаться, — Надежда Тимофеевна шумно вздохнула и выжидательно посмотрела на Тоню.

Валя понимала, что означает этот взгляд. В её матери боролись два чувства — чувство чести и страх. И знала она, что велика вероятность, что чувство чести победит.

— Ну Тоня, сейчас я позвоню хозяину квартиры, — Валя вытащила из сумочки телефон.

— Погоди, — властно сказала Надежда Тимофеевна и тряхнула головой, словно стряхивая с себя чёрный морок. — Тоня, ты не хочешь пожить с нами?

Валя с замиранием сердца посмотрела на подругу. «Не соглашайся, Тоня, не надо, — думала она. — Эта ведь трусиха и тебя своим страхом затерроризирует».

Но Тоня не заметила взгляда Вали. А если бы и заметила – что бы она поняла? И Тоня, с благодарностью глядя на Надежду Тимофеевну, ответила:

— Да, я согласна. Если только не стесню вас.

— Не стеснишь, у нас от Галочки кровать осталась, — Надежда Тимофеевна решительно оглянулась. — Коля!

Из-за группы деревьев, кучно растущих в середине двора, вышел Николай Владленович. С усмешкой посмотрев на жену, он укоризненно покачал головой. Надежда Тимофеевна смутилась, покраснела как рак и быстро, заискивающе сказала:

— Коля, ты помнишь, как говорил, что кто-то предупредил Иклимова?

— Ну ещё бы же не помнить! Вчера ведь говорил.

— Это она, — Надежда Тимофеевна кивнула на Тоню. — Мать её за это, оказывается, выгнала.

— Так пусть у нас поживёт, — сказал Николай Владленович, с уважением глядя на Тоню. — Места хватит.

В прихожей Валиной квартиры Тоне стало плохо, она потеряла сознание.

Важный разговор

Очнулась она уже в постели, раздетая, с градусником под мышкой. Надежда Тимофеевна распекала Валю:

— Всё твои освежители! «Воняет, воняет!» В них гадости столько, в этих освежителях!

— Нет, — слабо ответила Тоня. — просто усталость, стресс… Освежитель я не заметила.

Надежда Тимофеевна взяла у Тони градусник, посмотрела.

— Температуры нет, — сказала она.

— Конечно, нет, не с чего ей быть, — ответила Тоня. — Это стресс, усталость. Понадеялась на тренированные ноги, а они тренированы в помещении, не по жаре и не по битому асфальту, — Тоня вымученно, слабо улыбнулась.

— Ты что, так долго шла?

— От вокзала, — вздохнула Тоня. — На такси денег не было. Четыре часа шла!

— А ты поела хоть? — спросила Надежда Тимофеевна.

— Да, Надежда Тимофеевна, — поспешно солгала Тоня, — у меня оставалось немного денег, я зашла в привокзальную столовую.

— Во-первых, не Надежда Тимофеевна, а тётя Надя. Я уже пять лет, как не твоя учительница. А во-вторых, сядь и поешь с нами. Знаю я, как в этих столовых кормят.

Тоня согласилась. В конце концов, есть хотелось страшно, ещё сильнее хотелось пить. Разница между ходьбой в кафе и ходьбой по городу была не только в припекающем солнце, но и в доступности питьевой воды.

За стол Тоня села рядом с Валей, с краю. Незаметно для всех оглядела кухню. Большая часть стен покрыта белым кафелем, пол – коричневым одноцветным линолеумом. В углу примостился небольшой холодильник, на котором Тоня заметила несколько желтоватых пятен. Над газовой плитой была натянута бельевая верёвка, и не успела Тоня удивиться ей – что она тут делает, на кухне? – как Надежда Тимофеевна повесила на неё тряпку, которой только что вымыла чашку. «Да, это лучше, чем над раковиной, — оценила идею Тоня, — высыхает быстрее». Она вспомнила, как Дарья в те редкие дни, когда ей приходилось мыть посуду, оставляла тряпку в раковине, непромытой.

Валя пристально посмотрела на Тоню. «Заметила», — подумала Тоня и отвернулась. Но Валя думала совсем о другом.

— И ты, пока шла сюда, ни разу не пожалела, что помогла Иклимову, ни разу не пожелала забастовщикам плохого?  — испытующе глядя на Тоню, спросила Валя.

— Ни разу, — твёрдо ответила Тоня. — Я, как узнала об их требованиях, чтобы безопасность повысили, им желаю только победить и как можно скорее! А плохого я желаю только хозяевам автопарка, которые довели людей до забастовки.

Николай Владленович и Валя переглянулись. Желая сразу же расставить все точки над «и», Тоня быстро, но сбивчиво сказала:

— Вообще-то, я не симпатизировала забастовщикам до того, как познакомилась с их требованиями. Ну а Иклимову помогла потому, что понимала, что никто не должен сидеть за то, чего не совершал!

Николай Владленович торжествующе посмотрел на Валю:

— Вот видишь, Валя, я был прав, когда говорил, что основываться в пропаганде надо не на классовых ценностях, а на общечеловеческих.

— Их нет, — ответила Валя спокойно и уверенно. — Чтобы они были, надо…

— Это я уже слышал, — нетерпеливо перебил её Николай Владленович. — Но вот тебе живой пример: твоя подруга… как вас, кстати? Таня? — обратился он к Тоне.

— Тоня. Полное — Антонина.

— Хорошо, Тоня, — Николай Владленович опять повернулся к Вале. — Так вот, твоя подруга помогла забастовщикам, исходя из общечеловеческого интереса: «Никто не должен быть осуждён за то, что не совершал!» И только потом стала симпатизировать им. Я вас верно понял, Тоня?

— Да, верно, — ответила Тоня. — Честно признаться, я и к этой забастовке отрицательно относилась. Думала, что они ради зарплаты себе создают неудобства нам. А потом заинтересовалась и поняла, что к чему.

— Да? А ты знаешь, как бы её обругали некоторые сторонники общечеловеческих ценностей? — делая вид, что не заметила Тониного высказывания, в упор глядя на отца, спросила Валя. — Они сказали бы, что семья превыше всего, что она является главной из их общечеловеческих ценностей. А она, по их логике, пошла против своей семьи.

— И это тоже верно, — сказала Тоня. — Я ведь к родственникам по отцу потому и не обратилась, что они бы меня осудили. Как осудили они в своё время моего отца, ушедшего от мамы. Для них самое страшное преступление — это преступление против семьи. И таких много!

— Не знаю, — устало ответила Валя, — я уже все аргументы перебрала, доказывая этим общечеловекам, что семейные ценности общечеловеческими как раз-таки не являются, потому что они разные не только у разных классов, но и у разных народов.

— Ну допустим, — терпеливо ответил Николай Владленович. — Но речь сейчас не о семейных ценностях. Речь о таких ценностях, как та, которая заставила Тоню совершить свой поступок — «никто не должен быть осуждён за то, чего не совершал». Или – «нельзя брать взятки». Тоже ведь общечеловеческое!

— Но ты же сам рассказывал, сколько горя принесла нашей стране перестройка. И они ведь тоже начинали с первенства общечеловеческих ценностей над классовыми.

— Не о первенстве речь — бог с ним, с этим первенством! Речь о том, что обычные люди, не идейные, легче воспринимают общечеловеческие ценности, чем классовые!

— Николай Владленович, объясните, пожалуйста, о чём вы спорите? — робко спросила Тоня.

— Да спор этот у нас давнишний, — ответил Николай Владленович. — Я говорю, что в пропаганде надо опираться не на классовые ценности, а на общечеловеческие, а она возражает, что главное — классовые ценности, а раз так, то и пропаганда должна быть обоснована на них.

— Что такое «общечеловеческие ценности», я поняла, а классовые ценности что такое? — с жадным любопытством спросила Тоня.

— Классовые интересы у пролетариев и буржуа не просто разные — они противоречат друг другу, — ответила Валя. — Например, пролетарии заинтересованы в отсутствии безработицы, а буржуа — в том, чтобы безработных было как можно больше, тогда меньше можно будет платить зарплату. Поэтому одна из пролетарских ценностей — это право на труд, а одна из ценностей буржуазных – как можно более широкий рынок труда. Но, в отличие от пролетариев, буржуа необходима красивая упаковка для пропагандистской подачи своих интересов. И — буржуа прикрывают эту свою ценность «свободой выбора» — каждый, мол, сам выбирает, где ему трудиться и трудиться ли вообще. И подают буржуа эти свои ценности именно как общечеловеческие.

— Так я что-то не поняла, — Тоня недоумённо посмотрела на Валю, — а разве «право на труд» противоречит «свободе выбора»? Я же помню, как полгода работу искала. Разве я стала бы работать официанткой, если бы у меня был выбор? Ни-ког-да!

— А разве это не прибыльно? — робко вставила Надежда Тимофеевна. — Клиенты ведь чаевые дают? Или теперь уже нет?

— Дают, — неохотно ответила Тоня. — Но опасно это — ужас как! Знаете, сколько клиентов приходят, чтобы водки выпить? И представляете, идёшь и боишься, что какой-нибудь пьянчуга за тобой увяжется. А ещё и такие есть, что в кафе ходят, чтобы дебош устроить. Недавно такой дебошир нашего охранника убил, когда тот попытался его утихомирить… И что, стала бы я на такой работе работать, если бы можно было на другом месте? Швеёй, например, или хотя бы уборщицей? Вот Айзире – та стала бы, да, она из другого теста. А сколько ещё таких, как я, не на своём месте вынужденных работать?

Тоня говорила правду. Прорвался гнойный нарыв, зревший с зревший уже третий год, с тех пор, как она, после провала ЕНТ и четырёхмесячных поисков работы, поступила в «Ирли».

Надежда Тимофеевна посмотрела на Тоню сочувствующе. Ей было жалко эту девушку, страдающую от того же, от чего и она — от страха. Но одновременно, она была рада, что встретила единомышленницу, с которой можно поделиться страхами без боязни быть высмеянной или напороться на попрёк Галочкой.

— Не противоречит, да, — неохотно согласилась Валя, но буржуазные идеологи обставляют это так, что противоречит.

— Валя, а нам зачем идти у них на поводу? — спросил Николай Владленович. — Не лучше ли доказывать, как доказала Тоня, что это как раз пролетарские ценности не противоречат общечеловеческим, а буржуазные — противоречат?

На кухню, настороженно потягивая носом, заглянула серая кошечка с белыми пятнами на морде. Увидев чужого человека, она фыркнула, отпрыгнула от двери и галопом умчалась в зал.

Всё время пребывания у Вали Тоня ощущала какую-то непонятную тревогу. Кололо то чаще, то реже, и лишь увидев кошку, она поняла, откуда: Ремуля! Её помойка находится не по пути от кафе к дому Вали, значит, придётся делать крюк.

Валя с отцом ушли в зал, так и не закончив спор. Тоня привычно потянулась к грязной посуде, но Надежда Тимофеевна остановила её:

— Тоня, иди отдыхай, тебе этой посуды и на работе хватает…

— Нет, посудомойщица у нас своя, баба Лора. Я — только разношу блюда, сервирую…

— Баба? И сколько ей лет?

— Семьдесят три уже. Пенсии ей не хватает, вот она и вынуждена работать, — вздохнула Тоня. — Раньше актрисой была, в театре.

Надежда Тимофеевна вздохнула, ей показалось, что Тоня говорит о её будущем. Что её ждёт? Маленькая пенсия, невозможность работать в школе — знает она, как к ней относятся те, кто взятки вымогает, и знает, что у начальства на хорошем счету именно те, кто вымогает. Догадывалась Надежда Тимофеевна и о том, что дело было не только в делёжке взятками с начальством, тем более, что взятки были, по большей части, натуральными — айфоны-смартфоны, украшения, а с недавних пор модным стало дарить натуральные меха… Дело было ещё и в том, что те учителя, которые вымогают подарки — не потребуют увеличения зарплаты, не выйдут на забастовку или митинг протеста.

А дочку она смогла воспитать в своих понятиях, значит, помощь от неё будет сильно ограничена. Значит, что ей остаётся? Искать работу — и довольствоваться тем, что найдёт, какой бы неквалифицированной эта работа ни была. Как баба Лора, как её недавно умершая мать, как тысячи других казахстанских пенсионеров.

Мясо

Теперь Тоня приходила домой на полчаса позже, хотя новый её дом находился ближе к месту работы. Надежда Тимофеевна сначала думала, что Тоню задерживают на работе. Но когда она случайно увидела, что возвращается Тоня с другой стороны, она поняла, что новый член их семьи после работы куда-то ходит, и фантазия её вновь разыгралась не на шутку.

«А вдруг она нам солгала, чтобы внедриться в нашу семью, а на самом деле — брату-полицаю всё передаёт? Вдруг она с бандитами какими-нибудь знается? Вдруг…» Додумать, что ещё может быть «вдруг», Надежда Тимофеевна не успела, потому что раздался стук в дверь.

— Ты почему возвращаешься с другой стороны? —заметно волнуясь, спросила Надежда Тимофеевна. — С кем-то встречаешься?

Тоня поняла её по-своему.

— Нет, встречаться мне не с кем. Был такой Лёня, в кафе нашем охранником работал, но его дебошир убил. — Тоня резко махнула головой и толстая светлая коса перелетела ей на грудь. — Я там кошек кормлю, у помойки. Есть там одна такая, Ремуля, бывшая соседская, стерилизованная.

— Стерилизованная — и на помойке? — с недоверием сказала Надежда Тимофеевна, лихорадочно думая, как избавиться от этой обманщицы.

— У неё хозяйка умерла, а наследникам она не нужна.

— Где эта помойка?

— Напротив 26 дома, по Тулегенова.

«Зайду завтра туда, буду там её ждать. Если окажется, что она врёт, и нет там никакой кошки — я её обязательно выставлю!»

У Надежды Тимофеевны не было никаких сомнений, что Тоня обманывает её. «Правдоподобнее придумать ничего не могла — мать умерла, а дети её кошку выбросили! Дети обычно больше любят животных, чем их родители. Для старшего поколения животные — это имущество, собственность, для нового — члены семьи».

Ни Вале, ни Николаю Владленовичу Надежда Тимофеевна ничего не сказала о своих подозрениях. Вела себя, как обычно, если не считать, что с кошкой была добрее, чем всегда.

Как только Тоня ушла на работу, Надежда Тимофеевна вышла во двор и позвонила директору «Ирли». Узнав, когда кончается первая смена, она припомнила, когда Тоня возвращалась домой. Ну да, через пятьдесят минут.

К задуманному времени Надежда Тимофеевна вышла из дома, сказав Вале, что идёт в магазин. «Сначала надо будет закупиться, потом там на лавочку сесть. Это будет выглядеть более естественно — шла из магазина, устала, присела отдохнуть».

Единственное облако на небе, белое, но плотное, кучевое, закрыло солнце. Ветра не было, и даже порывы не налетали внезапно. Деревьев в этом дворе было всего три, на месте остальных красовались пеньки — и старые, и свежие. На некоторые из пеньков были положены доски, гладко выструганные и покрашенные. В одних палисадниках сверкала наготой вытоптанная земля, в других — на маленьких клумбочках, сделанных из старых, негодных шин, росли эхинацеи, подсолнухи, мальвы.

«Надо будет у себя во дворе сегодня цветы полить», — подумала Надежда Тимофеевна, присматриваясь, на какую из скамеек можно сесть, чтобы вернее увидеть Тоню. Хоть и была она уверена, что тут Тоню не увидит. «А завтра подстерегу у кафе, пойду за ней и прослежу, куда она на самом деле ходит».

Просидев минут двадцать и ничего не увидев, Надежда Тимофеевна хотела уже было встать и идти домой. И радостно, и печально было у неё на душе. Радостно — оттого, что оказалось, что тогда, споря с Валей о Тоне, она была права. А печально — оттого, что человеческая подлость всегда её печалила.

Но вот она увидела, как между контейнерами мелькает тёмно-розовое, с белыми и салатными пятнами платье её постоялицы, и у неё камень с сердца свалился. Она неспешно поднялась и подошла к помойке. Тоня деловито раскладывала куски мяса, отгоняя нахалов от чёрно-белой жёлтоглазой кошки.

— Так это и есть Ремуля? — спросила Надежда Тимофеевна, показывая на кошку.

— Да, это она, — ответила Тоня, выкладывая из мешочка последнее — кусочки прожаренной курицы и раскладывая их перед двумя подросшими котятами. — Жалко так, постарела, ослабла, другие у неё отбирают, а она не сопротивляется.

— Это не потому, что ослабла. У них тоже есть своя этика — старшие уступают младшим.

— Вот как? — Тоня удивлённо вскинула полукруглые густые брови.

— Да. У нас столько котов и кошек было, и два-три сразу, и никогда такого не было, чтобы старший младшему не уступил. Каким бы он ни был — сильным, слабым… А эту я возьму, — она подняла облизывающуюся Ремулю. — Понравилась она мне.

Тоня уже было подумала, что Надежда Тимофеевна пришла сюда специально, чтобы взять кошку. Но, увидев полную сумку, решила, что они просто случайно встретились.

Внизу было так же безветренно, тихо, спокойно, так же неподвижно стояли деревья. Но наверху ветер разбил облако, закрывавшее солнце, на куски и раскидал их. Солнце ярко засветило, резче обозначились тени.

— Водка понадобилась, чтобы колени натирать, — стала Надежда Тимофеевна излагать легенду, хоть и не было в этом необходимости. — Пошла в магазин, какой подальше, чтобы на кого из знакомых не наткнуться. Ну и набрала продуктов, не удержалась. По пути домой отдохнуть присела, а тут, вижу, ты.

— У вас колени болят?

— Да, артрит. Раньше спиртом натирала, а теперь — спирт можно купить только по рецепту.

— Что за глупость? Зачем?

— Глупость, конечно. Говорят, что это чтобы алкоголики его не покупали, но… кому придёт в голову покупать и бодяжить спирт, если есть в продаже готовая водка?

Так разговаривая, они дошли до дома. Николай Владленович уже ушёл на работу, Валя ещё не пришла с партийного мероприятия.

Кошки, увидев друг друга, разбежались, расфуфыривая хвосты. Ремуля тут же забралась под кровать. Лася сиганула на холодильник.

— Как она отреагирует на чужую? — спросила Тоня, доставая из сумочки мясо для Ласи.

— Да она жила уже с другими, — успокаивающим тоном ответила Надежда Тимофеевна. — Для неё это дело привычное, она очень уживчивая кошка.

Надежда Тимофеевна стала разгружать сумку. Чего там только не было! Консервы, картошка, морковь, редька, яблоки… Бутылку она унесла в спальню.

«Что-то она много мяса с работы носит, — подумала Надежда Тимофеевна, и неприятный холодок кольнул в сердце. — Не ворует ли?»

С воровкой ей жить очень не хотелось. Даже с такой, которая носит ворованное в дом. Тут играло роль не только воспитание. Отца её в начале восьмидесятых убили заводские воры за сотрудничество с ОБХСС. Хотели они расправиться и с его семьёй, но мать увезла её из города. А когда (уже в этой жизни!) Надежда Тимофеевна увидела по телевизору одного из тех воров, ставшего преуспевающим коммерсантом — стала резко ненавидеть капитализм.

«Начать издалека или прямо спросить? — подумала Надежда Тимофеевна. — Начну издалека – вот, есть такие рабочие, что считают, что воровать у хозяина — это хорошо. Или лучше про отца рассказать?»

Но, когда Надежда Тимофеевна пришла на кухню, увидела, как Тоня там хозяйничает, с выражением лица «Так и должно быть», не выдержала и сказала:

— Ты всегда так много мяса приносишь?

— Не всегда, но часто. Ресторан-то мясной, там все блюда — с мясом. А клиенты многие считают за правило хорошего тона что-нибудь на тарелке оставить. А мне всегда так жалко выбрасывать, хорошие же продукты. Я как вспомню, как мы голодали в две тысячи восьмом, когда мама работу потеряла. Ну вот и стала я тайком брать недоеденные куски.

— Всё понятно, — облегчённо вздохнула Надежда Тимофеевна. — От женщин такая дурная мода и пошла, между прочим. А почему «тайком»?

— Если клиенты это увидят — репутация ресторана упадёт.

Тоня не стала рассказывать, как директор вызвал её в свой кабинет и отругал — за то, что она прячет подлежащие утилизации куски. Как она попыталась оправдаться, что это для кошек, а директор ответил — чётко, резко, властно «Меня не интересует, для чего вы берёте недоеденное клиентами. Если это хоть раз повторится — можете считать себя уволенной».

А Надежда Тимофеевна тем временем подумала, как же оно мерзко и гадко – воровство на работе. Хоть при социализме, хоть при капитализме. Страдает от воровства не хозяин (ему что, зарплату коллективу понизил – и всё в ажуре). Страдает от воровства сама природа пролетария, то есть, человека, живущего на зарплату. Воруя, они люмпенизируются. «Не хватает зарплаты – требуй, организовывай забастовки, законные или незаконные, но не воруй».

Надежда Тимофеевна устыдилась, вспомнив, как она снисходительно относилась к забастовкам чисто экономическим, с требованием повысить зарплату. Это ерунда, — думала она, вот политические — совсем другое дело. «Нет, — возражала она теперь сама себе, — в таких забастовках тоже вырабатывается пролетарское сознание, в котором нет места воровству. А где не бастуют – там воруют или по-другому тихушничают».

Записка

Николай Владленович пришёл с работы чернее чёрной тучи. Не по обыкновению молча поужинав, он выдавил из себя:

— На митинг послезавтра идти надо будет.

— На какой митинг? — испуганно спросила Надежда Тимофеевна.

Она уже приготовилась к тому, что муж скажет, что его организация проведёт митинг в поддержку бастующих. К длительному спору на тему — идти или не идти — хоть и знала она, что «Пролетарская оборона» несанкционированных митингов не проводит, а всё же всегда боялась, когда кто-то из её семьи шёл на митинги к своему неизбежному поражению в этом споре — нет, не из-за своего неумения убеждать, а из-за чувства другого, более сильного, чем страх.

— Его администрация проводит, — ответил Николай Владленович, тяжело дыша и сжимая кулаки, — видно было, что он с трудом сдерживается, чтобы не выругаться в адрес этой администрации.

— Какая администрация? И зачем? — недоумевающе посмотрела на мужа Надежда Тимофеевна.

— Городская. Но подано это будет, как некая административная группа граждан, недовольных забастовкой, организовала. Бюджетников набирают, с нашей фирмы строителей — владелец её какой-то родственник Розыбакиеву. Зачем – ну, ты поняла, зачем.

— И ты пойдёшь?

— А что делать? — затравленно посмотрел Николай Владленович на жену. — Хозяин, мразь ублюдочная, гад паршивый, грозит, что с работы выгонит!

— Скажи, что заболел и не сможешь.

— Бюллетень надо будет взять. А за ложный бюллетень знаешь сколько платить надо? А впрочем… можно устроить себе производственную травму. Кирпич, например, на ногу уронить или пораниться и забыть обработать рану.

— Где будет митинг и когда? — осторожно спросила Валя.

— Перед зданием автопарка, на площади, в одиннадцать часов, — отец пристально посмотрел на Валю. — Слушай, если тебя будут туда гнать… В общем, дело твоё, конечно, но мне бы не хотелось, чтобы ты туда пошла.

— Я и не пойду, — мотнула головой Валя. — Позвонят — скажу, что меня в городе нет.

— Да, я, пожалуй, тоже так сделаю, — согласилась Надежда Тимофеевна.

«Да, — подумала Тоня, — хорошо, что я в маленьком кафе работаю, меня не заставят идти туда».

Но, когда она пришла на работу, Айзире кинулась к ней и стала уговаривать пойти на митинг, предлагая деньги. «Вот как, — подумала Тоня, — мало им, значит, несчастных запуганных бюджетников», и Тоня громко, чтобы слышали первые входящие клиенты, сказала:

— На всех там места не хватит, — и пошла с деловитым видом вытирать столы и покрывать их скатертями.

Всё было, как обычно, если не считать того. что Айзире, подходя к клиентам, уговаривала их пойти на митинг, суля оплату. «Подработку нашла», — спокойно, даже отстранённо, подумала Тоня.

Когда Тонин рабочий день закончился, она вышла из кафе. На тускло-голубом туманном небе неподвижно висели светло-мраморные облака, самых причудливых форм. За одним из облаков спряталось солнце, и казалось, что свет идёт от облака — мягкий, но сильный. Ветер, тёплый и ровный, покачивал ветки деревьев — только самые молодые и гибкие.

У подъезда Тоню ждали два кота — рыжий и серый. Тоня дала им по куску мяса. Голодные коты, жадно урча, набросились на них.

Надежда Тимофеевна и Валя принимали гостей. Это были бывшая преподавательница Надежды Тимофеевны Самал Максатовна и её муж, Эльман Наисович.

Надежда Тимофеевна представила Тоню как подругу Вали, и пригласила её за стол. Самал Максатовна, задержав взгляд на Тоне не дольше, чем требовала элементарная вежливость, продолжила прерванный разговор:

— И вот, встречаю я её — и где бы вы думали? А в ювелирном магазине! Представляете? Я, заслуженный учитель, не могу внучке колечко обручальное купить, а эта — такие дорогущие кольца, серьги, брошки покупает! Откуда, спрашивается, такие деньги у продавщицы второразрядного магазина, у которой муж бастует?

— Покупателей обсчитывает, или этот магазинчик хозяевам для прикрытия каких-то тёмных дел служит, — предположила Надежда Тимофеевна. Вот у нас в доме магазин такой есть — я видела, как ночью туда мужики с девками заходили и долго не выходили потом.

— Ну покупателей там — сколько может быть, если под боком супермаркет? Десяток в день? И сколько среди них таких, которых обмануть можно? Насчёт прикрытия – возможно, но трудно представить, что хозяева делятся с продавцами выручкой от тёмных дел. И потом, она в этом магазине работает давно, а большие деньги стала получать только недавно. Скорее всего, муж её, по профсоюзной линии, за участие в забастовке деньги получает. От тех, кто хочет автопарк к рукам прибрать.

Тоня поняла, что представляет собой гостья. Она знала, что ходит в буржуазных кругах миф, будто забастовки организуют или конкуренты, чтобы ослабить владельцев, или рейдеры, чтобы обанкротить их и захватить предприятие, или иностранные агенты, чтобы расстроить производство. Догадывалась она и о причине его распространённости — очень много людей знает или догадывается, что для организации забастовки нужны незаурядные способности. Но много людей при этом заблуждается, думая, будто люди, обладающие такими способностями, становятся буржуа. Причём есть, есть среди них и такие, что понимают, что чтобы стать капиталистом, надо не только обладать организаторскими способностями, но и иметь первоначальный капитал и быть свободным ото всех нравственных норм.

Но вот странно — почему молчит Валя? Надежда Тимофеевна — понятно, она трусиха, склонная к компромиссам. Но Валя?! Как она может слушать эту клевету?

Но вот Тоня посмотрела на лица окружающих, и поняла, что здесь что-то не то. Гостья улыбалась во весь рот, её скуластое морщинистое лицо было похоже на мордочку маленькой хулиганки, задумавшей шалость. Муж её улыбался скептически-снисходительно, не веря в успех чего-то, но поддерживая, Валя — ободряюще и одобряюще. И только Надежда Тимофеевна смотрела на гостью испуганно, но с одобрением.

Проводив гостей, Надежда Тимофеевна со вздохом сказала Вале:

— Придётся, наверное, идти нам на этот митинг. Чтобы её поддержать, в случае чего.

— Да, придётся. Только как папе об этом сказать? Чтобы не успел там с собой чего сделать.

Надежда Тимофеевна взяла сотовый, набрала номер мужа:

— Алло, Коля? — сказала она. — Обстоятельства изменились, нам надо будет идти на этот митинг. Приходила Самал Максатовна, рассказала о фактах, которые мы не знали. Да, это она. Да.

Тоня, убирая в зале, нашла под столом скомканную записку, с незнакомым почерком. Поколебалась несколько секунд, пока любопытство не взяло в ней верх над чувством порядочности. В записке было написано: «Меня пригласили на митинг, чтобы я держала там речь. Образец речи мне дали, но я скажу другое совсем. Всё, что я скажу о забастовке здесь – это потому, что не уверена, что мне не прицепили «жучка», да и в сотовых телефонах они есть. Не спешите вынимать батарейки – я специально буду нести здесь самый лютый бред, чтобы там не передумали давать мне слово».

Прочитав записку, Тоня заметила, что у дверей кладовки стоит Валя и пристально смотрит на неё. Тоня смутилась, хотела сказать: «Валя, прости, любопытство заело», но Валя приложила палец к губам. Тоня кивнула и протянула ей записку. Валя поспешно сунула её в карман на тёмно-жёлтом фартуке.

Тоня испугалась за эту бесстрашную женщину. Она вспомнила, как Валя рассказывала, как в Петербурге агенты казахстанских спецслужб хотели похитить с митинга эмигранта Айнура Курманова. Его тогда отбили российские товарищи, но они-то понимали, что им казахстанские спецслужбы ничего не сделают. «А с нашего митинга её точно похитят! Арестуют на глазах у всех, и никто ничего не скажет!»

Но… что она, не знает всего этого? Должна знать, раз уж она, Тоня, знает… И тем не менее, идёт ведь на риск. Да даже не риск это – арестуют её гарантированно.

Пришёл Николай Владленович. Надежда Тимофеевна дала ему записку. Тот прочитал и нахмурился — видно было, что замысел Самал Максатовны он не одобряет.

— Придётся идти, — вздохнул он. — хотя… не очень-то я ей верю.

— Николай! Я знаю Самал Максатовну как очень честного человека. Она никогда никому не лгала!

Николай Владленович, пока жена произносила эту тираду, написал: «Я не одобряю её. Лучше бы ей было вообще отказаться. Полицаи схватят, или сразу, или какое-то время спустя. А у нас не так много кадров. Но пойду».

Тоне пришло СМС от хозяина «Ирли»: «Завтра на работу не приходите. В первую смену кафе будет закрыто». Что ж, подумала Тоня, многих, наверное, заставили, чтобы их работники могли на митинг пойти».

Незаметная работа

А тем временем Сергей нашёл работу юрисконсульта в торговой фирме. С работы он приходил в одно и то же время. И уже на пятый день он взял все свои деньги и пошёл покупать машину. Вернулся на «Ладе», бросил матери: «Завтра пойду сдавать на права».

Зинаида Григорьевна только вздохнула. Конечно, она очень хотела, чтобы её сын ездил на более престижной машине, но… накопить на неё деньги не представлялось возможным.

Но Дарья так не считала. Она называла машину Сергея «бомжовской», говорила, что ей стыдно в такую садиться. Сергей молчал, оберегая покой жены. Но однажды он не выдержал:

— Даша, ну что мне делать? Найти более высокооплачиваемую работу я не смогу. А у нас будет ребёнок, на него надо будет тратиться…

Дарья в ответ только расплакалась, перемежая рыдания руганью. В это время пришла Зинаида Григорьевна, и из прихожей послышалось ворчание на тему «грязный пол». Сергей сунулся было в прихожую, но Зинаида Григорьевна, подметая, шикнула: «Не мешай, куда ты лезешь?» и заворчала на тему «Приходится убирать, приходя домой».

Выглянула Дарья, тоже стала жаловаться на грязный пол – только уже не в прихожей, а во всей квартире. Сергей пошёл в спальню, достал пылесос из шкафа, но только он его включил – прибежала Дарья:

— Не смей, дурак! Нельзя такой мусор пылесосить, — Дарья выругалась, — забьётся!

Сергей посмотрел на пол… То тут, то там валялись яркие конфетные фантики, обрывки ниток, высохшие салфетки, шелуха от семечек, обрывки полиэтилена и целлофана, клочки волос…

С горем пополам убрав комнаты (половину времени и сил заняла у обоих перебранка на тему «кто больше устаёт на работе», Сергей и Дарья пошли на кухню. Там Зинаида Григорьевна мыла посуду, ворча и причитая на тему «поели и посуду оставили, а мне мыть эту гору». Буфет был весь в потёках засохшего жира, стена у плиты — в высохших маслянистых брызгах. На холодильнике красовалась целая коллекция пятен – старые, новые, самых разных цветов и оттенков – от желтоватого до тёмно-бурого, в форме отпечатков пальцев, в форме кошачьих лап, в форме, которой позавидовали бы пятна Роршаха. Были пятна и на полу, но они не так бросались в глаза, поскольку пол был покрыт узорчатым линолеумом подходящих оттенков.

— Откуда столько грязи в квартире? Раньше не было её, — удивлённо сказала Зинаида Григорьевна. — Такое впечатление, что у нас домовой какой-то поселился и пакостит нам постоянно.

— Или Тонька нас прокляла, — Сергей выругался. — Я не думаю, чтобы эта дрянь что-то у нас убирала.

— Да что ты? Скажешь тоже — «убирала»! Я её только валяющейся на кровати и видела, — — гневно выкрикнула Дарья.

— В церковь надо будет сходить, святой воды принести и покропить по углам, — сказала Зинаида Григорьевна.

— Святая вода денег больших стоит, — вздохнула Дарья.

— А жить дальше в свинстве хочется? — энергично возразила Зинаида Григорьевна. — Это же проклятие, оно просто так не уйдёт!

На следующий день Сергей после работы пошёл в церковь, купил там бутылку воды. Когда он пришёл, Дарья и Зинаида Григорьевна были дома. Зинаида Григорьевна из последних сил мыла пол на кухне, Дарья пылесосила ковёр.

После ужина Зинаида Григорьевна старательно покропила водой. Принесённой Сергеем, все углы в квартире и всех домочадцев, включая кошек. Чистота после этого держалась два дня. На третий опять стало появляться всё — и пятна на холодильнике и буфете, и пыль на мебели, и мусор на полу. Отчаянно, со злобой вытирая пыль, Дарья сказала:

— Неужели проклятие этой… — Дарья выругалась — сильнее святой воды? Она что, ведьма?

— Выходит, так, — пробормотал Сергей.

— И что же делать? — Дарья так надавила на шкаф, что казалось, ещё чуть-чуть — и доска пойдёт трещинами.

— Наверное, надо колдуна какого-нибудь пригласить, чтобы он какие-нибудь обряды провёл, — ответил Сергей, усаживаясь перед компьютером. — Сейчас найду.

Одна из практикующих колдуний, Ираида, очень понравилась Сергею — зеленоглазая, рыжеволосая, с чётко очерченным горбатым носом. Он позвонил ей, узнал, сколько стоит визит, и приуныл на секунду. Но всё же он пригласил её к себе, причём на такое время, когда Дарья должна была быть на работе. При этом он, проявив чудеса изворотливости, обставил всё так, что Дарья подумала, будто время визита назначила колдунья.

Но на следующий день Дарья на работу не пошла, и Сергею пришлось встречать Ираиду в компании жены. Взглянув на гостью, он разочарованно вздохнул – вживую она была не так эффектна, как на фотографии. «Проститутки и то честнее, они свои фотки без ретуши выставляют», — горько подумал Сергей, искоса разглядывая Ираиду.

Дарья изложила Ираиде своё видение ситуации. Та, окинув Дарью взглядом, поняла, на чём может заработать ещё больше, и потребовала фотографию Тони. Таковая была найдена, и колдунья стала брызгать на неё водой, бормотать и всматриваться в капли. Потом она подняла глаза на Дарью и сказала, имитируя беспокойство и испуг:

— Да, это она навела порчу на вашу квартиру! И не только на квартиру, но и на будущего вашего ребёнка! Он может родиться слепым и глухим!

— И что же делать? Вы можете помочь?

— Просто снять проклятие стоит тридцать тысяч тенге, перенаправить его на пославшего – девяносто тысяч.

— Я хочу именно перенаправить! — в ярости, перемежая речь матами, закричала Дарья. — Хочу, чтобы эта всю жизнь только то и делала, что в грязи ковырялась! Чтобы она выродила слепоглухого урода!

— У нас нет таких денег, — смущённо пробормотал Сергей.

— Вижу, — ответила Ираида. — Она вам не только на порядок и здоровье порчу навела, но и на деньги.

Сергей выложил Ираиде тридцать тысяч, оставшихся от накоплений. Та положила их в сумочку, достала из неё засаленные цветные бумажки, стала на них дуть, рвать и разбрасывать по квартире. В какой-то момент она поняла, что лопнет, если не посмеётся, и расхохоталась.

Да, Ираида быстро смекнула, в чём дело. Пока Тоня жила с ними — она убирала, и это было незаметно. Каждодневная работа незаметна, результаты её привычны. А когда каждый день убирать перестают – результаты сразу бросаются в глаза.

Отсмеявшись, она продолжила разбрасывать бумажки, напустив на себя серьёзный вид. «Ничего, скажу, что смех был частью обряда», — подумала она.

Когда Ираида собралась уже уходить, Дарья спросила:

— Вам трудно было?

— Трудно, конечно, — ответила Ираида, думая при этом: «Не рассмеяться трудно было». — Она вам тут столько тёмной сущности оставила, что мне рассмеяться пришлось, чтобы её прогнать. Пока бумажки не убирайте, только через неделю можно будет. Веником или щёткой.

Сев в свою машину, Ираида дала волю смеху. Шофёр ездил с ней давно и отреагировал привычно равнодушно.

Митинг

На митинге, куда Находкины пришли через десять минут после его начала, было полно вооружённых до зубов полицейских. Тоня увидела двух друзей своего бывшего брата, они были в штатском. «А сколько здесь их, переодетых, — думала Тоня. — Наверняка много. И наверняка их не для массовки пригнали».

Жуткий страх охватил Тоню. «Сколько нас здесь, тех, кого Самал Максатовна сумела сагитировать? Ничтожно мало! И что, сможем мы её отбить, в случае чего? Остальные ведь не сунутся, побоятся. И потом, кроме запуганных бюджетников, здесь полно таких, которые искренне против забастовки, озлобленных. Забастовка ведь реально неудобства создаёт, а среди людей много таких, что живут только сегодняшним днём. Они свято оберегают свои заблуждения, одним выступлением на митинге их не переубедить. И они ещё сами полицаям помогать будут, в случае чего».

Тоня ещё не понимала, что многие из тех, кто настроен против забастовки – думают так не только потому, что верят официальной пропаганде или потому, что забастовка создаёт им трудности. Они понимали или чувствовали, что если поддержать рабочих – то придётся им идти до конца. И конец этот представлялся им страшным.

Ораторы на трибуне – шикарной, из розового дерева с резными позолоченными завитушками – сменяли друг друга. Они говорили – кто эмоционально, кто сухо – о трудностях, которые приходится преодолевать из-за забастовки, о эгоизме забастовщиков. Одни говорили, что забастовку организовала преступная группировка, желающая захватить автопарк, другие брали шире – утверждали, будто её организаторы – это оппозиционеры-вредители, спровоцировавшие рабочих на забастовку, чтобы навредить экономике Казахстана и прийти к власти.

Но вот на трибуну поднялась Самал Максатовна. Осанистая фигура легко угадывалась под свободным платьем, седые прямые волосы выбивались из-под маленького цветастого платка. Спокойно поднялась она на трибуну, спокойно оглядела собравшихся твёрдым ясным взглядом.

— Господа и товарищи! — бесстрастно начала она. — Я пенсионерка, казалось бы, автобус мне не нужен. Но со мной живут дети, внуки. Они работают и вынуждены пользоваться такси или договариваться с коллегами, у которых есть машины. Внук на даче живёт – к нему ездить надо. Но…

Самал Максатовна оглядела собравшихся прямым, твёрдым взглядом. Её волевые черты излучали уверенность и в своих силах, и в своих словах. На смугловатых щеках выступил яркий румянец, и это был единственный признак волнения на её лице.

— Но, — продолжала она всё тем же ровным, спокойным голосом, — я не виню в этом рабочих, они бастовать вынуждены. Это, как если бы некий Иванов хотел ограбить Петрова, а Петров, сопротивляясь, нечаянно задел стоящего рядом Сидорова. Кого надо винить Сидорову – Иванова или Петрова? Ответ, по-моему, ясен!

Раздались редкие, жиденькие, несмелые хлопки. «Ничего себе! — подумала Тоня, — и здесь наши есть!» — и захлопала сильнее, крепче, увереннее.

А Самал Максатовна продолжала говорить – всё так же, спокойно и ровно:

— Требования бастующих – чтобы хозяева автопарка пускали прибыль не себе на коттеджи и понты, а на обеспечение безопасности! Чтобы не было аварий да катастроф! И с коррупцией требуют разобраться – чтобы деньги, заработанные ими, на взятки не шли!

В толпе опять послышались хлопки – на этот раз более сильные, более уверенные. Кто-то даже крикнул «Браво!», Тоня и Валя хотели повторить, но не успели.

К Самал Максатовне подбежал какой-то мужичок — суетливый, с перекошенным от страха и злобы лицом. Его сопровождали два амбала, на откормленных лицах которых не было ни одной мысли. Это был один из распорядителей митинга. Он был вне себя от ярости.

— Уходите отсюда! — прошипел он.

— Время ещё не окончилось, — веско ответила Самал Максатовна.

— Кончилось! Кончился митинг! — сорвался на крик распорядитель. — Расходимся! — закричал он в толпу.

Люди начали расходиться, радуясь, что митинг закончился раньше времени. Тоня с Валей застыли на месте.

Подошёл другой распорядитель, без амбалов. Он окинул взглядом стремительно редеющую толпу и крикнул:

— Господа, это была ошибка! Митинг не окончен!

Но призыв его был тщетен. Толпа продолжала расходиться. Ушла и Самал Максатовна, и Находкины с Тоней.

— Надо за ней проследить, — сказала Надежда Тимофеевна. — Держите телефоны наготове, если задержать кто попытается — немедленно снимите.

— А далее помешать попытаемся, — твёрдо и властно добавил Николай Владленович. — Кричать, если что, будем.

— Да как бы нам не предъявили потом что-нибудь, — засомневалась Надежда Тимофеевна. — Например, противодействие полицаям.

— Глупость свою они предъявят, — спокойно, но властно ответил Николай Владленович.

По ту сторону улицы, в том же направлении, тоже шла группа людей. Тоня искоса поглядывала на них, думая, кто же это? Сотрудники спецслужб или такие же люди, как и они? Проследив, как Самал Максатовна скрылась в подъезде, Находкины пошли брать такси. Группа, шедшая с той стороны дороги, тоже разошлась, и один из неё показался Тоне знакомым. Впрочем, значения она этому не придала — мало клиентов у неё было, что ли?

Старый знакомый

Тоня пришла на работу, как всегда, до открытия ресторана. Вчера прошёл сильный, но кратковременный дождь, дороги были мокрыми, но луж уже не было. Чистое, без единого облачка небо производило впечатление свежевымытого. Дул неприметный, тихий ветерок, иногда перемежаемый резкими сильными порывами, раскачивающими ветки на деревьях, сдувающими волосы назад у идущих навстречу женщин, дёргающими объявления за бахрому.

— Девушка, этот ресторан закрыт, что ли? — услышала она сзади приглушённый мужской голос.

— Откроется сейчас, — ответила Тоня, оборачиваясь.

Сзади стояла пара. В мужчине Тоня узнала Кадырсултана Мырзабаева, того самого школьного рэкетира, вымогавшего у неё когда-то деньги. Девушку, одетую по последней моде и раскрашенную, она видела впервые.

Тоня испугалась, но быстро взяла себя в руки. «Не узнал, гад!» – молнией пронеслось у неё в голове. Пришёл администратор, открыл ресторан. Айзире и Злиха запаздывали. «Неужели мне придётся обслуживать эту гадость? Хоть бы не узнал, хоть бы она его девушкой оказалась… Если проститутка – он ко мне пристанет ведь», — беспорядочно кружились мысли в голове.

Тоня впервые пожалела, что не красится. «Накрасилась бы я – не узнал бы он меня!» — думала Тоня, поднося парочке мясо. Кадырсултан был поглощён разговором со своей дамочкой, говорил о какой-то операции об амнистии, которую обещали после неё. Дамочка слушала его внимательно, не перебивая, и Тоня решила, что это проститутка.

Возможно, если бы Тоня не была так перепугана и взволнована – подумала бы о словах Кадырсултана, сопоставила с ситуацией в городе и сделала соответствующие выводы. Но страх сковал не только рассудок, но и восприятие, и думать она могла только об одном – скорее бы он убрался!

Пришла Злиха, за ней— Айзире. Кафе стало наполняться клиентами. Как милы были Тоне их лица — теперь, после встречи с Кадырсултаном!

Вздохнула Тоня с облегчением только тогда, когда старый знакомый вышел из кафе. «Сколько гадостей на белом свете живёт и землю нашу поганит», — подумала Тоня, глядя ему вслед.

В этот день одиночных клиентов было больше, и часть их была как-то по-особому напряжена. К концу смены завалилась компания из шести парней, с такими же напряжёнными, злыми лицами. Они потребовали, чтобы для них сдвинули два столика, и сели за получившийся большой стол. Говорили, обильно перемежая речь какими-то непонятными словами, и единственное, что Тоня поняла — это что хочется выпить водки, а шеф не разрешает, а можно будет только после какой-то «операции».

«Кто эти люди? — думала Тоня. — И что за операция? Против забастовщиков, что ли? Но они не полицейские, их жаргон я знаю. Может, солдат в гражданское переодели? Нет, вряд ли их будут отпускать в город – если привезли для такого дела».

Дома Тоню встретили Надежда Тимофеевна и Валя. Обе были заметно чем-то встревожены, от былого спокойствия Вали и следа не осталось.

— Амнистировали эту гадость, — говорила Надежда Тимофеевна. — И зачем? Чтобы он опять в страхе весь дом держал?

— Да кто-то за него заплатил, — уверенно сказала Валя. — Кто-то из его клана стал влиятельным бандитом.

— Как же жаль, что нет никаких призраков, — задумчиво сказала Надежда Тимофеевна. —Как бы я хотела, чтобы к этой мрази являлись призраки убитых им людей!

— Даже в сказках призраки ничем не могут навредить живым людям, — махнула рукой Валя. — Только пугают. Хотя, этот гад может от страха и того…

— Как жаль, что человеческое проклятие не имеет той силы, которую ему приписывают, — мрачно сказала Надежда Тимофеевна. — Иначе от этой мерзости и следа бы не осталось, а он – здоров, как…

— Да, жаль, что эта гадость там не подохла, — ответила Валя.

Тоня поняла, что мать и дочь говорят о каком-то бандите, жившем с ними по соседству, а потом севшем в тюрьму. Но о ком именно они говорили — она не поняла. А был это Жорка Дикарёв, по кличке Дик — вор, главарь банды, державший в страхе весь квартал. Банда грабила квартиры, не останавливаясь перед убийством хозяев, и поджигала их — чтобы замести следы.

Это из-за него покончила с собой Галочка – мать, из страха перед ним, уходя, говорила младшей дочери, чтобы она не подходила к двери и даже мимо чтобы не проходила. А Галочке не хотелось жить в унизительном страхе.

— Я сегодня тоже с бандитом знакомым встретилась, — сказала Тоня. — Со школы рэкетиром был, у младших вымогал, в девятом классе в тюрьму сел, и вот теперь вернулось оно! Сегодня в «Ирли» пожаловало, с проституткой.

— Слушайте, — обеспокоенно сказала Валя, — а не для того ли их амнистируют, чтобы для забастовщиков место в тюрьме освободить?

— Это вполне возможно, — ответила Надежда Тимофеевна.

Вспомнить всё это, причём с очень тяжёлыми, гнетущими чувствами, Тоне пришлось вечером следующего дня. В тот день клиентов в «Ирли» было мало, и почти все были одни, прохожие на улицах почти все шли с перепуганными лицами, а Интернет в городе был отключён.

Валя встретила Тоню с лицом, удивительно сочетающим суровость и тревогу. Она старалась казаться спокойной, но красные от волнения щёки говорили совсем другое.

— Подавили забастовку всё-таки, — сказала Валя.

— Что, штрейкбрехеров завезли? — спросила Тоня. — Неужели бандитов использовали?

— Бандитов для другого использовали, — ответила Валя, чеканя слова и глядя Тоне прямо в глаза. — Вооружили и отправили на то место, где рабочие проводили собрание. Там бандиты расправились с рабочими.

У Тони такое не укладывалось в голове — как это можно вообще, вооружать бандитов? Ясно же, что разоружаться они после этого добровольно не захотят. Сдадут часть, остальное припрячут… И Тоня осторожно спросила:

— Неужели полиции своих сил не хватало, бандитов надо было привлекать?

— Ну это обычная практика в буржуазных государствах, — сказала незаметно вошедшая в комнату Надежда Тимофеевна. — Известно, что на подавление восстания в Москве в девяносто третьем году были брошены уголовники, переодетые в милиционеров и солдат. У нас же теперь их переодели вообще непонятно в кого.

«А ведь, если пораскинуть мозгами, то можно догадаться, что так и должно быть, — подумала Тоня. — Уголовники — идеальный резерв для подавления забастовок. В этой среде труд презирают, работать, производить что-либо для них постыдно. А значит, к забастовкам они должны относиться, как к бунтам черни, посмевшей требовать больше за свой – презренный для уголовников – труд».

Поздно вечером по местному каналу телевидения передавали городские новости. Показали и события в автопарке. В интерпретации комментатора, собравшиеся рабочие захотели помешать штрейкбрехерам пробраться в автопарк, применили для этого силу. А те стали сопротивляться, и случилась драка.

Ни на одном из телеканалов, освещавших драку рабочих с бандитами, не было приведено мнение рабочих. Зато бандитам слово дали. В частности, показали Кадырсултана с разбитым носом, говорившего, будто ему надо было заработать денег на лечение матери – на фоне какой-то старухи рядом с ним (что его настоящая мать умерла от алкоголизма, ещё когда он сидел в тюрьме — Тоня знала). Продемонстрировали ещё нескольких бандитов с похожими историями – у кого ипотеку надо было отдавать, у кого – ребёнка лечить, у кого – ремонт делать…

Дика показали мёртвым, прямо во дворе автопарка, с запёкшейся кровью на лице. Журналистка рассказывала о нём с состраданием: «Парню не было и двадцати. Он приехал из села, чтобы заработать денег для родителей и сестрёнок». А Надежда Тимофеевна задумчиво сказала: «Ах, как хорошо, что эту гадость прибили! Жаль только, что в таких обстоятельствах».

Поражение

Тоня вышла из «Ирли» и пошла домой. На чистом светло-голубом небе одиноко светило солнце. Ветер дул слабо, тихо, заставляя чуть подрагивать листья на деревьях. Казалось, он сильно устал, утомился после сильного утреннего шквала и теперь копит силы на новый, ещё более мощный.

Среди клиентов «Ирли» сегодня не было ни одного с добродушным, расслабленным лицом, к которым привыкла Тоня. Не было ни одной пары. Женщин было только четыре – работницы близлежащего офисного здания – и все шли к столикам, испуганно оглядываясь. Мужчины были злы, угрюмы или печальны, редко кто был рад, но радость эта была не обычная, добрая, а злая.

Вдруг Тоня увидела по ту сторону дороги знакомое платье — светло-бежевое, с зелёными и красными пятнами. Она присмотрелась — и узнала Валю! Та шла быстро, явно куда-то торопясь

— Валя, куда ты спешишь? — спросила Тоня, перебежав дорогу и догнав подругу.

— В мебельный, раскладушку покупать, — Валя спешно вытерла пот со лба. — У нас гость, он ночевать останется. Пойдёшь со мной?

— Да, — ответила Тоня. — Только позвоню сейчас. — Алло, тётя Надя? —сказала она уже в трубку, набрав номер. — Я встретила Валю, и в мебельный мы пойдём вместе.

— Ой как хорошо, что ты позвонила, — обрадовалась Надежда Тимофеевна. —Раскладушку Утасин починил, не надо новую покупать. Я Вале звоню, а она телефон дома оставила. Идите домой.

— Ты что, всегда звонишь, когда задерживаешься? — спросила Валя.

— Да, меня мама так научила — если я где-нибудь задерживалась — звонила ей, чтобы она не беспокоилась. А тебе твоя мама не говорила так?

— Слушай, Тоня, — помрачнела Валя, — во-первых, не называй это существо «мамой», не позорь святого слова. Во-вторых, я не верю, чтобы она о тебе когда-нибудь беспокоилась. А в-третьих, да, она мне говорила, но всё это её беспокойство обо мне у меня вот где сидит, — Валя показала на свою шею.

Тоня промолчала. Что она может ответить Вале, зная, что её семья — совсем другая? Как она может объяснить, что волноваться за сына или дочку может и такая мать, как у неё?

Дверь девушкам открыла Надежда Тимофеевна. Валя услышала в домофон, как мать кому-то сказала успокаивающим голосом: «Это Валя пришла». «Вот так, — не без злорадства подумала Валя, — то мне тебя приходилось успокаивать, а теперь – ты кого-то успокаиваешь».

Гостя, который должен был провести у Находкиных несколько дней, привёл Николай Владленович. Это был один из забастовщиков, Утасин Катипов. Бандит оглушил его страшным ударом, он, теряя сознание, успел дёрнуть бандита за руку. Тот упал прямо под ногу своему подельнику. Последнее, что слышал Утасин перед тем, как потерять сознание, был страшный, предсмертный крик уголовника.

Очнулся он, когда бандиты уже ушли, а машина за трупами ещё не приехала. Он посмотрел на товарищей, стал щупать у них пульс. Было двадцать четыре мёртвых тела, в том числе мёртв был и товарищ, у которого Утасин жил с начала забастовки.

Утасин приехал из райцентра. Семья его осталась там. До забастовки он снимал угол в квартире, после начала стачки хозяйка его выгнала.

Николай Владленович встретил Утасина в парке, через который возвращался с партийного мероприятия. Валя задержалась с подругой. Утасин рассказал Николаю Владленовичу, что случилось с забастовкой, и тот предложил ему пожить у себя, пока всё не утрясётся.

Тоня сразу узнала в госте того, кто шёл с митинга за Самал Максатовной. Вспомнила она и то, где могла видеть его раньше. Ну конечно же, среди тех пикетчиков, что встретили её, когда она подошла к автовокзалу в первый раз!

— Если бы не эти бандиты, мы бы точно победили! — закончил Утасин свой рассказ.

— Но, может быть, ещё не всё потеряно? — спросила Валя.

— Да всё! Автобусы уже ходят, те самые, против которых мы бастовали. Зарплату, может быть, и накинули, но это требование было не главным.

— Я сегодня слышала – клиент какой-то, явно из этих, говорит на весь зал: «Быдло только силу понимает, иначе с ними нельзя…» Так на него все с такой ненавистью посмотрели! В общем, словами не передать.

Конечно, Тоня преувеличивала — на самом деле, на него с ненавистью смотрели только три человека, включая её. Но ей так хотелось хоть чем-то поддержать нового друга.

— Ишь ты, как относятся к нам эти мрази! Аристократами себя возомнили, — раздумчиво произнёс Утасин.

— Да уголовникам, чтобы к рабочим так относиться, совсем не обязательно аристократами себя воображать, — ответила Надежда Тимофеевна.

Мимо дома проехал автобус. Сидевший у окна Утасин нахмурился и отвернулся.

— Утасин, я вижу, что вы переживаете. Думаете, будто кроме поражения, у вас ничего нет, — сказала Валя, видно было, что она обдумала каждое слово, — но это не так. Вы приобрели опыт, а это очень ценно. Отрицательный опыт – это тоже опыт.

— Я боюсь, что о настоящем опыте придётся говорить потом, — ответил Утасин.

Все поняли, что хотел сказать гость, но все сделали вид, что не поняли.

Валя вспомнила роман Доэрти «Сыновья шахтёра». Тот эпизод, где старый шахтёр рассказывает про всеобщую стачку 1926 года, а его сын спрашивает, почему они потерпели поражение, если у них было такое единство? На что отец с достоинством отвечает: «Да, мы потерпели поражение, но дурак ты, если думаешь, что кроме поражения ничего не было».

Валя подбежала к своему столику, достала лист бумаги. Ни карандашей, ни красок у Вали давно не было, и ей пришлось идти покупать их.

Давно, давно Валя не брала в руки карандаши. С того момента, как поняла, что из её детской мечты стать художницей ничего не выйдет. Но теперь она чувствовала острую потребность нарисовать иллюстрацию к повести, так точно описавшей её теперешнее состояние.

Рисовала Валя шесть с лишним часов подряд. Закончив рисунок, она почувствовала такую усталость, что не могла даже рассмотреть его как следует. Из последних сил поплелась она к своей кровати, и, не раздеваясь, рухнула в неё.

На картине были изображены трое мужчин. Самый молодой был так похож на Валиного коллегу, биолога, что Надежда Тимофеевна, увидев картину, поняла дочку по-своему. «Что ж», — подумала она, — «Алексей — парень хороший, пара для Вали подходящая».

Тучи сгустились

Днём приближение осени не наблюдалось, дни по-прежнему были жаркими. Но ночами, которые становились всё холоднее, всё ощутимее чувствовался конец лета. На Валю, у которой лето было любимым временем года, это действовало удручающе, и она спешила. Спешила сделать всё, что откладывала осенью, весной, зимой — ведь любимое время года на то и любимое, чтобы человек откладывал на него всё, что не требует немедленного решения. И огорчался, когда что-то не получалось.

Но были у Вали основания огорчаться и посерьёзнее, чем неумение научиться вязать на пяти спицах или там овладеть искусством печь морковный пирог. Надежда Тимофеевна теперь, после красочных рассказов Утасина, боялась ездить на автобусах, запрещала это и мужу, и Вале, и Тоне, и семье приходилось отовариваться в маленьких магазинчиках шаговой доступности, где всё было дорого.

Тоня, выйдя из кафе, нос к носу столкнулась с Асемгуль. Та шла с ребёнком на руках, грустно и задумчиво улыбаясь бледными губами.

— Ой, здравствуй, Асемгуль! — воскликнула Тоня. — Гуляешь?

— Да, гуляем, — вздохнула Асемгуль. — Коляска сломалась, починить некому, муж три дня уже как на вахте. А в ремонт сдать — дорого.

— Подожди ты, — сказала Тоня, вспомнив, как Утасин починил раскладушку. — Ум нас живёт такой человек, который, наверное, сможет починить. Завтра он съезжает, и ты, выходит, очень вовремя меня встретила.

Тоня достала сотовый, позвонила Утасину. Договорившись с ним о починке коляски, она позвонила Надежде Тимофеевне и предупредила её, что придёт позже.

— Что? — распахнулись от удивления глаза Асемгуль. — Ты не дома живёшь, что ли? Замуж вышла?

— Не дома, да. Я у Надежды Тимофеевны живу, своей бывшей учительницы. Замуж ни при чём.

— Но почему? — Асемгуль недоумённо посмотрела на Тоню. — А, понимаю, у брата жена родила, тесно стало.

— Нет, меня мама из дома выгнала, — Тоня испытующе посмотрела на удивлённое лицо Асемгуль. — Я узнала, что Сергей предложил подкинуть Иклимову наркотик и предупредила его.

— Погоди, погоди! — воскликнула Асемгуль, с восторгом и ужасом глядя на Тоню.

— Что?

Тоня была готова ко всему. И к восторгу — знала, как Асемгуль относится к забастовке, и к откровенной враждебности — знала, как тоскуют в детдомах по семьям, какой фетиш делают из них! Поэтому она спокойно восприняла ответ Асемгуль:

— В фейсбуке один пост был, Тина Валько написала. Там про тебя!

— Знаю, знаю, — улыбнулась Тоня. — И пост читала, и гору комментариев под ним. Комментарии до сих пор летят. И большинство, к сожалению, негативные.

— Да, я сама видела. Не понимают люди, что сами от поражения забастовки пострадали, — ответила Асемгуль задумчиво. — Я теперь в автобусах этих ещё больше ездить боюсь. Кто знает, каких там водителей набрали, вместо забастовщиков?

Тоня вздохнула. Как же это было похоже на страхи Надежды Тимофеевны! Но к её страхам Тоня привыкла, а Асемгуль такой трусихой не была. «Значит, распространились эти страхи достаточно широко, — подумала Тоня, взяв у Асемгуль коляску. — Только не знают люди, что с этим страхом делать. На таких автобусах ездить страшно, а поддержать борющихся против них забастовщиков — ещё страшнее. Только тогда и выйдут поддержать, когда страх перед изношенными автобусами станет сильнее другого страха. Так может быть, забастовка была преждевременной?»

Тоня хотела сказать о своих догадках Утасину, но, подумав, не стала говорить. В конце концов, этот человек знал, что представляют собой эти автобусы, знал не снаружи, а изнутри. И потом, одно дело ехать на неисправном автобусе один-два часа в сутки, и совсем другое – восемь часов подряд.

Утасин, пожив у Находкиных, и найдя работу водителя самосвала, съехал от них. Надежда Тимофеевна уговаривала его оставаться с ними, но против аргумента Утасина «Я боюсь ездить на автобусах, потому что знаю их, как свои пять пальцев» — она ничего не могла возразить. В самом деле, не привезёт же он самосвал к ним во двор.

Тоня, получив зарплату, отдала её Надежде Тимофеевне. Та хотела возразить, но Тоня сказала:

— В нашей семье так было – все отдавали свой заработок матери. Сергей один раз не захотел отдать, так мама сказала: «Как это – нет? Ты в семье живёшь или не в семье?» И всё. Больше на эту тему никто не говорил. Я тоже — зарплату отдавала маме, а на свои прихоти только чаевые от клиентов пускала.

— Понятно, — ответила Надежда Тимофеевна. — А у нас каждый сам на себя зарплату тратит.

— Как? А кто платит за комуслуги?

— По очереди.

— Тогда следующая очередь — моя! — тоном, не предполагающим возражений, сказала Тоня.

— Хорошо, — посчитав разговор исчерпанным, Надежда Тимофеевна ударилась в воспоминания. — Когда-то был у меня жених. Парень вроде как парень, нормальный. Но вот пошли мы с ним в ресторан, там официантка оставила себе чаевые, и он сказал: «Ты что, считать не умеешь?» Мне тогда так неудобно стало. Она же подумала, что если он пришёл в ресторан с девушкой – не будет мелочиться…

— Нет, я по своей инициативе никогда не беру, — ответила Тоня. — Верно, кто со своим невестами приходит — большие чаевые дают, свою щедрость невестам показывают. А ваш жених, возможно, хотел показать свою хозяйственность, рачительность, умение экономить…

— Видела я, какой он хозяйственный и бережливый, — махнула рукой Надежда Тимофеевна. — Потом его сын у меня учился. Я тогда учительницей младших классов была, это потом муж настоял, чтобы я филфак закончила. Так этот его сын в столовой ел, как голодный. Я намекнула матери, а она расплакалась и рассказала, что отец у него отдельно питается, себе всё лучшее покупает, а дети только на мамину зарплату живут.

— Ужас.

— Ужас, конечно, — наставительно сказала Надежда Тимофеевна. — Какой человек с чужими людьми — такой он и со своими.

Тоне стало неприятно от слов Надежды Тимофеевны. «Неужели Сергей ради карьеры мог поступить со мной, Дашей или мамой, как с Иклимовым?» — подумала Тоня. Она и не подозревала, как близка к истине.

Сергей начал ухаживать за дочерью собственника фирмы, в которой работал. У той, правда, был уже жених, но Сергея это не останавливало. С Дарьей он начал ругаться по пустякам, и каждый раз при матери, которая неизменно поддерживала его. Дарья не понимала, в чём дело, и плакала после каждого скандала.

Конечно, он мог развестись с ней. Но алименты платить не хотел. Стал он думать, как устроить Дарье выкидыш. «Жаль, что не зима сейчас, — размышлял он. — Зимой налил бы воды на ступеньки – и поскользнулась бы она».

Тут он вспомнил, как какой-то мерзавец убил соседку, чтобы завладеть общей квартирой. Он сильно ударил её, спящую, молотком по лбу, потом положил труп на живот, под лоб подсунул тот самый молоток, а под ноги – мокрый пакет. Следствие установило несчастный случай, и никто бы не догадался, что произошло на самом деле, если бы убийца не напился и не расхвастался.

Сергей решил незаметно бросить под ноги Дарье мокрый пакет, когда та будет подниматься по лестнице. Но на следующий день Дарья ушла в отпуск. А ещё через неделю Сергей узнал, что дочь владельца фирмы вышла замуж.

Узнав о побоище во дворе автопарка, Зинаида Григорьевна обрадовалась. «Наконец-то, поставили этих на место!» Ещё больше обрадовалась она, когда увидела первый маршрутный автобус: «Пары дубинок хватило, чтобы вы снова за руль сели», — подумала она.

Но уже на следующий день Зинаида Григорьевна, сев в автобус, почувствовала, как дрожит пол, и насторожилась. А потом, когда автобус остановился посреди дороги, вспомнила, как София Константиновна говорила про изношенные автобусы, которые могут попасть в аварию, и перепугалась. Но вот водитель вернулся на место, и Зинаида Григорьевна успокоилась. «Меньше надо всяких паникёров слушать», — подумала она.

На работе Зинаида Григорьевна услышала, как опоздавший клиент оправдывается перед Софией Константиновной. Слушать это Зинаиде Григорьевне было неприятно, и она раздражённо сказала:

— Организованнее надо быть, тогда и опаздывать не будете никуда! Сейчас, слава богу, с забастовкой покончено, автобусы ходят исправно.

Клиент затравленно посмотрел на неё. София Константиновна, успокоив его, выполнила заказ (он оказался пустяковым). Когда клиент ушёл, она сказала:

— Зина, для многих людей важно не только то, что автобусы ходят исправно, но и какие это автобусы.

— Да хорошие у нас автобусы. Просто эти клеветники панику распространяют. Ну вот сама посуди – зачем хозяевам автопарка изношенные автобусы? Они же сами заинтересованы, чтобы аварий не было. Я понимаю, автобусы у них застрахованы, но зачем им с родственниками потом судиться? И потом, они же по закону и ответственность несут.

— Ну, Зина, во-первых, хозяевам автопарка проще на лапу кому-нибудь сунуть, чем вовремя автобусы обновлять. А во-вторых, авария неизвестно, когда будет, а прибыль им нужна сегодня. И поэтому забастовщики требовали национализировать автопарк. В надежде, что государство так отчаянно гнаться за прибылью не будет.

София Константиновна сказала это тоном пожилой женщины, поучающей молодую, хотя разница в возрасте у коллег была совсем невелика.

Нет, Зинаида Григорьевна не вспомнила, как сказала аналогичную фразу Тоне. Но, если бы и вспомнила, вряд ли догадалась бы, какое сложное — и вместе с тем простое переплетение интересов забастовщиков, владельцев автопарка и городских жителей отразили её слова! Капиталисты, живя в условиях конкуренции, стремятся выжимать из изношенного автопарка как можно больше прибыли. Тем более, в условиях нашей конкуренции, когда прибыль зависит от благорасположения чиновников. Собственник, опасаясь, что благодетеля в чиновничьем кресле снимут (а среди чиновников тоже своя конкуренция есть), стремится как можно быстрее выжать как можно больше прибыли — ещё и потому, что не знает, как долго продержится покровитель.

Безопасность поездок, конечно, в интересах и водителей, и пассажиров. Но те из последних, которые живут сегодняшним днём, солидаризовались с владельцами автопарка, а те, кто думает о будущем – поддержали забастовку.

Зинаида Григорьевна, окончив рабочий день, вышла. Было прохладно, хоть ровный и сильный ветер дул с юго-запада. На одних деревьях листья полностью пожелтели, другие желтизна только тронула, и казалось, на них распустились желтоватые цветы. Под деревьями, хоть до ковров из листьев было далеко, трогательно красовались маленькие кучки опавших пожухлых листьев. А небо затянуло такими мрачными тёмными тучами, что у впечатлительных людей на душе становилось тревожно.

Но Зинаида Григорьевна впечатлительной не была. На небо она даже не глянула, а разговоры попутчиков о будущей сильной грозе восприняла спокойно — что она, мало гроз видела? И сильных, и слабых…

Молния

Поздним осенним вечером Зинаида Григорьевна сидела перед телевизором и смотрела городские новости. Она была одна, Сергей только что поехал за Дашей в роддом на машине, на которую недавно получил права.

— На улице Рыскулова, в частном секторе в шесть часов вечера произошла автоавария, — сказал диктор. — Водитель автобуса не справился с управлением и налетел на остановку. Есть жертвы.

Первой мыслью, пришедшей в голову Зинаиде Григорьевне, было: «Слава богу, моего Серёжика там нет». Но тревога в ней росла и силилась, и через несколько минут она вычислила откуда: Тоня! Она вполне могла быть там, на остановке или в автобусе.

Зинаида Григорьевна схватила сотовый, стала искать Тонин номер. Вспомнив, что удалила его, она села и расплакалась, уткнув лицо в ладони.

Да, она запретила себе беспокоиться о Тоне, с тех пор, как выставила её за порог своего дома. А после истории с Ираидой она о Тоне если и думала, то только в связи со страхом за будущего внука. Страх рос параллельно с количеством в квартире грязи, появившейся через неделю после уборки разбросанных Ираидой бумажек.

Но ребёнок родился абсолютно здоровым, ничего не намекало на будущую слепоту или глухоту. К моменту выписки из роддома он уже реагировал на звуки. «Спасибо Ираиде, постаралась!» — подумала Зинаида Григорьевна, услышав эту новость от Сергея.

Но теперь она поняла, что страх за Тоню никуда не делся, как бы она его ни забивала. Она нашла телефон хозяина «Ирли», позвонила ему. Во время томительного ожидания только одна мысль билась в её голове: только бы не оказалось, что уволили!

Дозвонившись до владельца ресторана, она спросила про Тоню. Узнав, что Тоня работает, как и работала, Зинаида Григорьевна узнала её номер, извинилась и позвонила ей.

Но, услышав её голос, Зинаида Григорьевна успокоилась и положила трубку. Беспокойство за Тоню, оказавшуюся живой и здоровой, растаяло, как дым, она даже подумала: «Как не стыдно за эту дрянь беспокоиться, когда у Серёжика с ребёнком непонятно что! Мало ли что там у него своя машина есть, автобус такой не один ведь, наехать может».

Зинаида Григорьевна набрала номер Сергея. Отключила — он за рулём, ему нельзя. Набрала номер Дарьи. Та ответила не сразу, заставив свекровь от волнения бегать по всей квартире. Узнав, что у Дарьи с Сергеем всё в порядке, и что они подъезжают уже к дому, Зинаида Григорьевна успокоилась. Но тут зазвонил телефон, высветился Тонин номер. Зинаида Григорьевна, не разобравшись, прижала телефон к уху.

— Алло, мама, ты мне зачем звонила?

— Я звонила не тебе, просто в спешке не тот номер нажала. И я тебе не мама, ясно, дрянь?

Не дожидаясь, когда Тоня ответит, Зинаида Григорьевна с чувством щёлкнула по «выйти». Но тут зазвонил телефон домашний.

—Алло, Зиночка, у тебя всё в порядке? — услышала она в трубке голос матери.

— Да всё. Сергей сегодня Дашу с ребёнком должен привезти.

— Ну хорошо, я услышала про автобус новости и испугалась. Позвонила, чтобы убедиться, что тебя там не было.

— А я так испугалась, что на Серёжика с Дашей ещё какой урод наедет. Набирают чёрт-те каких, ездить не умеют, а потом им хозяева виноваты, что автобусы старые.

—Ну знаешь, они таких набирают, которые бастовать не будут и требовать повышения зарплаты.

— Вынудили, сволочи, таких набрать, своей забастовкой! — Зинаида Григорьевна выругалась. — Зарплаты им не хватало! Не хватает тебе зарплаты – иди в другое место, что ты людям неудобства создаёшь?

Раздался звонок в дверь. Зинаида Григорьевна, быстро попрощавшись с матерью, пошла открывать. За дверью стояли Сергей с Дарьей. Они прошли в свою комнату, и Зинаида Григорьевна окончательно успокоилась. Правда, она заметила недовольство Сергея, но списала его на усталость.

Но на следующий день всё повторилось. Страх за сына, уехавшего на работу, сжимал её сердце, и она, помимо воли, показывала этот страх невестке, нервируя её. Та, конечно, догадывалась, чего боится свекровь, и не могла сосредоточиться на ребёнке. А тут ещё и София Константиновна с работы позвонила:

— Зина, вы сегодня на работу не пришли, почему? — услышала она обеспокоенный голос.

— Да я отпросилась, у сына ребёнок родился, невестке помогать надо.

— А, понятно, — успокоенно сказала София Константиновна, — просто я испугалась, что вы не доехали, автобусы-то теперь, сами понимаете, какие.

«Ах ты дрянь, — подумала Зинаида Григорьевна, — чего мне желаешь!» Вслух же она сказала:

— Не только автобусы, водители тоже чёрт-те какие.

— Ну да, набирают там, вместо бастовавших, — ответила София Константиновна. — На площади перед акиматом народ собирается, на митинг. Аглая с Лилей уже там, Станислав скоро присоединится. Я по окончании работы обязательно пойду туда!

— Митинг хоть санкционированный?

— Какой там, стихийный митинг.

— Соня, но вы же юрист, понимать должны…

— Знаете, Зина, понятия «крайняя необходимость» и «состояние аффекта» любому студенту-первокурснику знакомы. Думаю, их надо и на митинги распространить.

Окончив разговор с коллегой, Зинаида Григорьевна позвонила Сергею. Телефон оказался отключён. Она посмотрела на часы. «Сергей уже должен быть на работе, что не звонит?» — думала она. В голове нарисовалась страшная картина – автобус наезжает на машину её Серёжика, расплющивает её…

Не помня себя от страха, она позвонила Сергею на работу. Узнав, что у сына всё в порядке, она перевела дух и принялась за домашние дела.

Понадобились кое-какие продукты, и Зинаида Григорьевна вышла в магазин. Там из разговоров покупателей она узнала, что забастовка возобновлена, бросившие работу водители присоединяются к митингующим. «Ну слава богу, теперь моего Серёжика не собьёт», — подумала она успокоенно.

Да, теперь Зинаида Григорьевна желала победы бастующих, не понимая, что эта забастовка – продолжение той. До аварии её возможность была для Зинаиды Григорьевны чем-то призрачным, теперь же катастрофа сверкнула молнией, высветившей всё.

Массовый аффект

Тоня узнала о катастрофе из Интернета. Там же она увидела призыв на митинг и репостнула его. «Надо будет и мне пойти» — подумала она привычно, как о чём-то будничном.

За ужином Тоня сказала о своём решении. Николай Владленович поддержал её, веско и твёрдо заявив, что пойдёт с ней. Валя, узнав время начала, пригорюнилась:

— Жаль, что я в это время на работе буду…

— Да ладно, митинг-то бессрочный, успеем, если с работы пойдём, — решительно сказала Надежда Тимофеевна.

Тоня и Николай Владленович вышли из дома. Скупо светило утреннее осеннее солнце. Небо, белёсо-голубое от следов ночного тумана, выглядело как две тонкие ткани, белая и голубая, на просвет. Одни деревья уже полностью облетели и стояли голые, подрагивая от порывов холодного ветра — казалось, что они мёрзнут и содрогаются. Другие ещё сохраняли остатки листвы, которые болтались на них, как лохмотья и тихо шелестели, падая на землю – казалось, они прощались с жизнью.

На площади перед акиматом было уже полно народу. Люди кричали:

— Смените уже автобусы! Ездим, как на пороховых бочках!

— На особняки, шмотьё да брюлики деньги у вас есть, а на обновление автопарка — нет!

— Мы требуем национализации автопарка!

— Мы требуем освобождения бастовавших!

— Не выполните наши требования — разберём ваше здание по кирпичику!

К низенькому смуглому мужчине, выкрикнувшему эти слова, подошли двое полицейских. Они хотели схватить его, но тут к ним подбежали люди, стали ругать их, угрожать расправой… Один из полицейских взялся уже было за оружие, но другой решительно перехватил его руку:

— Стой, не видишь — народ разъярён! Выстрелишь — они всех нас за горло схватят. Люди реально не в себе. Ничё, мы их всех потом переловим!

— Нас много, всех не переловите, мрази! — закричала подбежавшая девушка, в которой Тоня узнала Аглаю.

Тоня знала Аглаю, как робкую тихоню. София Константиновна однажды при Тоне даже возмутилась трусостью дочери: «Это разве человек? Размазня какая-то, даже за себя постоять не может». И вот теперь – такое преображение! А сколько здесь ещё таких, как Аглая?

«Народ разозлён, раздражён, — думала Тоня, оглядываясь по сторонам. — Хорошо, что понимают полицаи, что с такими людьми связываться опасно. Плохо, что долго это состояние не продлится, люди быстро устанут, остынут, и тогда» …

Мужчина, стоявший близко к Тоне и Николаю Владленовичу, поднял камень, хотел запустить его в здание акимата. Николай Владленович, понимая, чем это может грозить, ухватил его за руку, на помощь пришёл кто-то… Мужчина расплакался:

— У меня жена погибла там, на остановке… Надо что-то делать… Что толку здесь стоять?

— Голову надо включать, прежде чем что-то делать, — жёстко заговорил мужчина, пришедший на помощь Николаю Владленовичу. — Ну что изменится, если ты им окно разобьёшь? Только повод дашь, чтобы боевую технику против нас пустили…

Из-за отросших волос Тоня не сразу узнала Утасина. С упрёком посмотрела она на недавнего постояльца и объясняющим тоном сказала, обращаясь к плачущему:

— Понимаю ваше горе и ваш гнев, но поймите и вы нас. Никому вы этим не поможете, кроме врагов.

«Надо думать, он не один тут такой», — подумала Тоня и стала ещё тщательнее смотреть по сторонам.

На митинг пришли работники автопарка, бросившие работу. Все обрадовались им, а когда они подтвердили готовность стоять до конца, на них обрушился шквал радостных, возбуждённых криков:

— Правильно решили!

— Не подкачайте!

— Мы с вами!

— Только победа!

— Как жаль, что нет с нами Аимена! — задумчиво сказал Утасин. — Он бы точно довёл это дело до победы.

— Жаль, конечно, — ответил Николай Владленович, — но что поделаешь, его не вернуть… Остаётся надеяться, что кто-то сможет заменить его, хоть частично.

Для чиновников митинг у здания акимата не был неожиданностью, они смогли даже вычислить, кто первым кинул такой клич в Интернет. Но что придёт так много народа — они и не думали. И что он, этот народ, будет настолько возмущён.

Нет, уже был дан приказ привести в полную боевую готовность военную технику. Уже вовсю ругались полицейские — и на митингующих, и на рабочих, возобновивших забастовку. И уже потирали руки по всем казахстанским тюрьмам бандиты, в предвкушении расправы над митингующими и амнистии.

Но, с другой стороны, бродили в головах у чиновников и более трезвые мысли. Они понимали, что расправа над митингующими может вылиться в восстание в городе. Что велика вероятность присоединения к восставшим солдат-призывников, среди которых может быть немало их родственников (хоть в чём-то есть польза от отношения к родству, как к святыне!). И что есть, хоть и небольшая, вероятность того, что восстание в городе сдетонирует на всю страну.

Нет, они тоже не хотели ни национализации автопарка, ни освобождения бастовавших рабочих, ни заставить своих личных спонсоров потратиться на новые автобусы. Для них это была жертва, хоть и малоприятная, но необходимая.

Вместе с тем, они уже начали собирать на митингующих досье. Уже было дано поручение спецслужбам – узнать, кто где живёт, кто где работает, кто где учится…С дальним прицелом – чтобы вредить потом этим людям по месту жительства, работы, учёбы…

Победил настрой на переговоры с митингующими. Стал ли причиной этого их боевой настрой, их готовность сражаться до конца, их решимость идти на штурм акимата? Или на нервы сторонников силового решения конфликта повлияло единодушное решение работников автопарка возобновить забастовку? А может быть, действительно, и чиновники тоже боялись, что неисправный автобус наедет на их «лексус» или «кадиллак»?

Во всяком случае, переговоры начались именно с этого. Представителями митингующих, как и следовало ожидать, стали возобновившие забастовку водители. Мырзабаев, один из чиновников, отвечающий за транспорт, сказал:

— Говорите, люди возмущены аварией? Боятся, что станут жертвой новой аварии? А мы, думаете, не боимся? Представляете, едете вы на машине – и вам какой-нибудь сорвавшийся с тормозов автобус в зад врезается? Но в частный бизнес мы вмешиваться не имеем права, а в городском бюджете нет денег на национализацию.

— Нет денег на национализацию – конфискуйте! После аварии у вас все основания для этого есть.

— Это так, с наскоку не делается, это делается через суд. Следствие уже собирает материалы, суд определит вину собственников компании…

— Что следствию мурыжиться, всё ведь ясно!

— Вам, может быть, и ясно, а следствию – нет. Надо, чтобы всё было по закону, иначе мы все утонем в таком хаосе, что жить не сможем. И, кстати, ваш митинг – тоже незаконный.

О том, как он, вопреки всем законам, запускал когтистые руки в городской бюджет, Мырзабаев даже не вспомнил. Что это, преступление – миллион-другой из казны увести, это же на развитие частного бизнеса жены! А государство должно поощрять частный бизнес…

— Тогда мы создадим специальную комиссию, чтобы следила за следствием, — сказал один из забастовщиков. — Такого закона, который запрещал бы это, нет.

Мырзабаев опешил от такой наглости. Вторгаться в то, что власть считает своим, нарушать монополию власти на контроль – не много ли берёт на себя этот лох? С каким бы удовольствием он, Мырзабаев, придушил бы этого прямо здесь, на глазах у его друзей! Чтобы понимали, что можно предлагать, а чего нельзя!

Но с улицы всё так же доносились крики, ругань и проклятия доведённых до отчаяния людей. И Мырзабаев, скрепя сердце и скрипя зубами, вынужден был согласиться на создание специальной наблюдательной группы.

— О новых автобусах мы поговорим с владельцем автопарка, — сказал он.

— Какие там могут быть «поговорим», их заставить надо, — сказал запальчиво, еле сдерживаясь от ругани, Авсенев. — Власть вы или кто?

— Это для нас они власть, а для них – так, плюнь-разотри, — раздумчиво сказал Молдагалиев и посмотрел на Мырзабаева с жалостью, перемешанной с брезгливостью.

Вдруг кто-то из митингующих посмотрел в свой смартфон и ахнул от радости. Лица стоящих близ него людей обернулись к нему, и вскоре по массе стоящих людей, как толчок вдоль вагона от удара, пробежала новость: новые автобусы закуплены! Послышались нестройные крики:

— Ура!

— Мы победили!

— Как припёрло —так и нашлись деньги!

— Теперь под суд их!

Это закричал тот самый мужчина, который хотел кинуть камень в окно акимата. Утасин, бросив сочувствующий взгляд в его сторону, выкрикнул:

— Автопарк – государству!

На последнем выкрике из акимата вышел Молдагалиев. Он сложил руки у рта и выкрикнул:

— Договорились!

Бойкий журналист подпрыгнул к нему, поднёс микрофон… Молдагалиев уверенно заговорил:

— Мы, забастовщики, организуем группу, наблюдающую за следствием. Ни от нас, ни от вас ничего они в тайне не сохранят!

Громкое «ура!» прокатилось по собравшимся в ответ.

Да, многие понимали, что следствие обязательно будет пытаться повернуть дело в пользу собственников автопарка. Что придётся ещё помогать рабочей комиссии, и что этот митинг поэтому — не последний. Что надо будет активно помогать забастовщикам и дальше, чтобы они, наконец, победили, и автопарк стал собственностью государства.

Но первый шаг к победе всё же был сделан. Каждый участник митинга понимал, что без массы ничего не получилось бы, так бы и ездили изношенные автобусы, и меняли бы их только по мере прихода их в полную негодность. Но при этом каждый чувствовал себя частицей этой всесильной массы.

Тоня шла с митинга, глубоко задумавшись. Она не слышала даже, как говорили между собой Находкины (Надежда Тимофеевна и Валя пришли на митинг во второй половине, когда представители забастовщиков уже ушли на переговоры). И радостно, и грустно было девушке, и понимала она, как трудно будет распутать этот узелок из чувств. Радостно – конечно, потому, что они победили. Хоть и неполной была эта победа (что для полной надо ещё бороться и бороться – она понимала не хуже других!) А грустно — потому, что слишком высока была цена победы – тридцать семь жизней потребовалось, чтобы люди вышли на митинг! И ведь не сказать, что люди не знали, что может так случиться – знали они об этом, знали – хотя бы из требований первой волны забастовки… И как сделать, чтобы люди не ждали, пока жареный петух клюнет?

Найти ответ на этот вопрос Тоня в тот вечер так и не смогла. Но думать она об этом будет!

Автор Алеся Ясногорцева