В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть I. Зигзаг истории

«Только те могут любить равенство, кого природа создала большими. Другие нуждаются в ходулях и колесницах».

Максимилиан Робеспьер[1]

Глава 1. Республика Равных, Черномаг и Фредерик.

– Ваше величество, посетитель, о котором вы говорили, прибыл.

Король Златорог Десятый (тучный лысоватый мужчина лет пятидесяти, в мундире гвардейского полковника и с орденской лентой через плечо), глава Королевства Золотого Быка, невольно поморщился: предстоящая аудиенция его вовсе не радовала, потому что ожидавшего сейчас за дверью визитёра он в тайне боялся. Вынужденный, необходимый, но очень неприятный шаг… Если бы последняя попытка военного вторжения в Республику Равных не завершилась неудачей – ни за что не решился бы пригласить для консультации так называемого Черномага. Но тщательно подготовленное наступление захлебнулось, агрессор в очередной раз получил по зубам, а захватить и присоединить территорию этой страны было крайне важно по двум причинам: очень соблазнительны были её природные богатства – прежде всего законсервированные золотые прииски – и главное, слишком уж опасен пример социального устройства, который являла собой непокорная Республика…

Они располагались рядом и, соответственно, имели общую границу – Королевство Золотого Быка и Республика Равных. Но трудно представить себе более непохожих друг на друга соседей… О Республике Равных и её героях – и антигероях – и пойдёт в дальнейшем речь.

Однако, прежде чем углубиться в события, которым посвящено это повествование, придётся обрисовать хотя бы кратко ту сцену, на которой они будут происходить – совсем без маленького экскурса в историю и географию, увы, не обойтись. Итак – остров в северной части Атлантического океана, на полпути между Европой и Америкой. Зелёные, в лазурной дымке, горы, полноводные реки, густые леса, плодородные нивы. Климат довольно мягкий, хотя со снежными зимами, но и с тёплым летом. Деревни, посёлки шахтёров, рудокопов, рыбаков; порты, золотые прииски, города. Население – в основном потомки европейцев, когда-то по тем или иным причинам – из-за отсутствия или скудности земельных наделов и голода, из-за национальных, религиозных или политических преследований – покинувших свои родные страны. Согласно легенде, первыми поселенцами здесь были чудом уцелевшие участники разгромленной армии Спартака. И в дальнейшем эта добрая земля давала приют всем побеждённым и гонимым – испанцам и итальянцам, спасавшимся из лап инквизиции, грекам и славянам, бежавшим от турецкого ига или крепостного права, множеству других эмигрантов – вплоть до ирландских католиков и французских гугенотов. Несмотря на различие наций и вероисповеданий, всё это разнородное население в конце концов объединилось и перемешалось; сплочению его в единую нацию очень способствовала постоянная военная угроза – среди мощных государств-хищников было немало желающих завладеть этим куском земли (кстати, немаленьким) из-за его чрезвычайно выгодного географического положения на пересечении морских путей между Старым и Новым Светом, да и богатейшие месторождения природных ископаемых также сыграли немалую роль, разжигая аппетиты агрессоров.

В роли объединителя выступил знаменитый воин по имени Златорог, в период очередного покушения заокеанских соседей на независимость острова разгромивший захватчиков наголову. Его авторитет был так велик, что практически единодушно, всеми группами населения он был избран самодержавным королём. Вместо десятка различных княжеств и герцогств тогда возникло единое Королевство Золотого Быка – потому что именно голова могучего быка с золотыми рогами красовалась на гербе новоиспечённого монарха. Для укрепления королевской власти необходима религия. Вариантов было много, после долгих раздумий его величество отдал предпочтение католической церкви – братья-иезуиты подсуетились, обещав, с одной стороны, поддержку папского престола, а с другой – достаточно мягкую и терпимую политику по отношению к соотечественникам, которых надлежало постепенно перевести в «праведную веру». Даже сам король, получивший при крещении имя Карла, в качестве тронного сохранил своё языческое имя Златорог – оно потом переходило ко многим его царственным потомкам, хотя некоторые государи предпочитали при коронации сохранить обычные христианские имена.

Порядки в Королевстве Золотого Быка были, в общем, такие, как почти везде в Европе: сильные мира сего – старая феодальная знать и разбогатевшая буржуазия – утопали в роскоши, простой народ трудился и голодал. Но за сто десять лет до описываемых ниже событий терпение наиболее угнетённых слоёв населения, жителей восточной части острова – угольщиков, рудокопов, заводских рабочих, беднейших крестьян – лопнуло: они восстали. Возглавили повстанцев герои из тайной революционной организации, возглавлявшейся Ленсталем – философом и воином, который выдвинул лозунг создания общества подлинного социального равенства.

Несколько слов об этом удивительном человеке. Ленсталь происходил из очень бедной семьи, отец его был ткачом – правда, человеком грамотным, что в то время, в конце XVIII века, было среди простолюдинов большой редкостью; он и научил сына читать. Семья жила в Аристонии – «второй столице» государства, где была резиденция королевского наместника, управлявшего восточными областями страны; Аристонию называли также «культурной столицей» – здесь были театры, картинные галереи и крупнейшая Главная Библиотека. Было там и немало книжных лавок, из которых будущий вождь революции, можно сказать, не вылезал: он приспособился читать книги, разложенные там на прилавках; обычно хозяева прогоняли его, но один старенький букинист проникся большой симпатией к любознательному мальчику и не мешал ему таким образом просвещаться.

Оставшись в 12 лет сиротой (родители умерли от оспы), Ленсталь поступил на ткацкую фабрику, проработал там несколько лет, так что он на собственном опыте знал, как тяжёл подневольный труд и голодная, беспросветная жизнь рабочего. Потом судьба неожиданно улыбнулась – его усыновил тот самый старичок-букинист: он был одинок и решил сделать из полюбившегося ему подростка себе помощника и будущего наследника.

Жизнь Ленсталя сразу изменилась к лучшему: вместо тяжёлого физического труда – гораздо более легкая и интересная работа с книгами, сытая обеспеченная жизнь – сейчас и в будущем, а главное, возможность учиться (приёмный отец оплатил и занятия в Университете, и абонемент в Главную Библиотеку). Но юноша был одарён не только сильным творческим умом и разносторонним талантом, но и большим, запредельно добрым сердцем. У него был особый дар – умение чувствовать чужую боль как свою.  Он не забыл, что огромное большинство его соотечественников прозябает в нищете и грязи, надрываясь от непосильной работы, живёт без радости и надежды, и постоянно думал о том, как помочь им вырваться из тьмы, что необходимо сделать для того, чтобы не было обездоленных и униженных, чтобы счастливы были все. Многие часы, складывающиеся в дни (а потом и месяцы), проводил он в Главной Библиотеке, пытаясь в книгах философов найти ответ на этот жгучий вопрос. В конце концов пришёл к выводу, что в основе всех бед лежит неравенство, прежде всего неравенство имущественное, а причина его – частная собственность. Правда, в готовом виде идеального общества в трудах предшественников он не нашёл – в «Утопии»[2] Мора использовался рабский труд, «Город Солнца»[3] напоминал огромный монастырь с такой жёсткой регламентацией жизни, что совсем не оставалось места для личной свободы, в других трактатах находились другие недостатки. Но одно было ясно: собственность, которой владеют немногие, надо сделать достоянием всего общества. Не разделить поровну (землю ещё, казалось бы, можно, но такое равенство – на один день: вскоре кто-то разбогатеет, а большинство разорится; а как разделить, например, мастерскую ремесленника или фабрику?) – нет, её надо сделать общим достоянием, чтобы плоды народного труда были равно доступны всем. Уничтожить право частной собственности, деньги, торговлю. Вот только те, кто владеет собственностью сейчас, добровольно её не отдадут. Тогда значит – что? Революция?

От философских трактатов Ленсталь перешёл к изучению военного дела и народных освободительных движений. Жакерия и Уот Тайлер, Гуситские войны, Томас Мюнцер и крестьянская война в Германии 16-го века, английская революция 17-го, французская – 18-го… Она только что отгромыхала, информация об этих, ещё недавних, событиях была довольно скудной и более чем необъективной. Аналитических трудов историки ещё не написали, из-за моря доходили в основном эмигрантские газеты и книги, рисовавшие это колоссальное историческое явление в самом невыгодном для революционеров свете. Вместо прорыва к свободе – кровавая баня, царство гильотины. Доброе сердце Ленсталя не могло с этим примириться. Ему казалось, что такой итог перечёркивает все его мечты о справедливом переустройстве общества. Ужасов террора он не хотел. Но по доброй воле богатство- и власть-имущие свою власть и собственность народу не отдадут. Что же делать?

Однажды он взял в библиотеке недавно полученную новую книгу о французских событиях. Начал читать – и схватился за голову. Опять кровавые сцены расправ бешеной толпы с несчастными дворянами, опять жестокие людоеды-якобинцы, опять… «Не читайте, это ложь, – услышал он вдруг голос, произносивший слова с лёгким иностранным акцентом. – Здесь нет ни одной правдивой книги о том, что происходило в те дни на моей родине. Хотите знать правду? Я могу рассказать. Я давно наблюдаю за вами, за тем, какие книги вы берёте. Думаю, у вас серьёзное на уме. Готов помочь вам, если хотите». – «Очень хочу. Но кто вы? Как вас зовут?» – «Библиотекарь Себастьян. Но вы называйте меня «гражданин Брут»». Так позднее старший друг Ленсталя и его авторитетнейший биограф описывал в своих мемуарах их первую встречу.

Себастьян был французом, парижанином и активным участником революционных событий. Знал и очень уважал Марата[4], Робеспьера и Шометта[5]. Штурмовал Бастилию и Тюильри, был среди санкюлотов, окруживших Конвент в дни восстания против жирондистов 31 мая – 2 июня 1793 г. и знаменитого «Народного натиска» три месяца спустя, 4–5 сентября. Как многие левые радикалы он, в знак демонстративного разрыва с христианством, отказался от данного при крещении имени и нарёкся Брутом – этот древнеримский республиканец был тогда среди революционеров особенно популярен. После термидорианского переворота в июле 1794 года и казни руководителей якобинского правительства гражданин Брут был арестован как робеспьерист и долго скитался по тюрьмам. Осенью 1795 года в тюрьме Плесси он познакомился с Бабёфом[6] – человеком, который смог объединить остатки робеспьеристов и крайне левых, выдвинув идею «подлинного равенства» на основе уничтожения частной собственности. После освобождения из тюрьмы Брут стал его преданным последователем и участником знаменитого «заговора равных», готовившего свержение правительства и установление справедливой власти плебеев-санкюлотов. Бабёф стремился, чтобы идеи, которые он с товарищами развивал в своих газетах и листовках, доходили не только до парижан, но и до революционеров в провинции, и Брут несколько раз отправлялся в опасные командировки, чтобы доставить газету Бабёфа «Трибун народа», его брошюры и «афиши» по адресам сторонников в других городах Франции. Весной 1796 года он с большим чемоданом, набитым печатной продукцией, выехал на юг, к бывшему аббату Фариа[7]. Ехал долго, с большими предосторожностями, и, тем не менее, пережил немало приключений, а когда добрался до места – узнал, что заговор в Париже раскрыт, Бабёф и его ближайшие соратники арестованы, не избежал ареста и Фариа, которого отправили в замок Иф. У Брута не было ни малейшего желания оказаться в этой страшной тюрьме, поэтому в Марселе он нанялся матросом на корабль, отплывавший в Новый Свет. Однако до Америки не добрался – матросская служба была тяжела для его здоровья, и, главное, кое-кто на корабле стал проявлять недобрый интерес к содержимому его чемодана. Поэтому он сошёл на полпути, в Королевстве Золотого Быка: язык местного населения Брут-Себастьян, в юности увлекавшийся экзотикой и мечтавший о путешествиях в дальние страны, успел изучить, как и ещё полдюжины европейских языков. Именно способности полиглота его и выручили: Главной Библиотеке требовался переводчик, и Себастьяна – тут он назвался своим христианским именем – приняли на работу.

Гражданин Брут сразу пригласил Ленсталя к себе в гости, показал знаменитый чемодан, позволил взять на дом несколько номеров «Трибуна народа» и брошюры, излагавшие содержание учения вождя «равных». Потом хозяин и гость говорили всю ночь: Брут рассказывал о событиях революции, о Робеспьере, который вовсе не был кровавым тираном – напротив, он в 1791 году сделал попытку ввести закон об отмене смертной казни вообще, но депутаты Учредительного собрания его, конечно, не поддержали. Два года спустя, когда Франция была уже в огне гражданской войны и войны с интервентами, когда народ потребовал ввести красный террор против белого террора – для дворян-заговорщиков, готовивших контрреволюционный переворот и убивавших революционных вождей (как недавно убили Марата), для спекулянтов, нарушавших «максимум» (установленные твёрдые цены на хлеб) и моривших бедняков голодом – тогда у Робеспьера хватило мужества и мудрости пойти навстречу требованиям санкюлотов. Иначе вся борьба была бы напрасной – Франция скатилась бы в болото феодального прошлого. С особой теплотой и любовью рассказывал гражданин Брут о Бабёфе – исключительно благородном и самоотверженном революционере, ради «общества совершенного равенства» пожертвовавшем не только своей жизнью, но и счастьем своей семьи. Ленсталь ушёл домой потрясённый. Глубоко изучил газеты и брошюры французских заговорщиков. И понял: выход из тупика найден. Вот она, главная цель жизни: осуществить здесь, на родине, то, что не удалось тем замечательным французам.

Как вскоре выяснилось, так думал не он один: вокруг гражданина Брута уже сформировался кружок романтической молодёжи, тоже мечтавшей превратить свою страну в «Республику Равных». В этом кружке Ленсталь вскоре слал явным лидером. Он обладал удивительным даром убеждения. Через несколько лет, когда, после неурожая, в стране начался голод и толпа измученного народа собралась перед дворцом наместника, умоляя о хлебе, Ленсталь выступил с горячей речью, призвав сограждан не просить, а взять власть и хлеб силой, и его послушались: народ захватил штурмом и дворец, и другие стратегические пункты города, а прежде всего – оружейные лавки, казармы (солдаты сами присоединились к восставшим), и, конечно, склады с продовольствием, которое тут же организованно стали выдавать нуждающимся. Так началась революция. Вскоре она огненной лавой разлилась по всем восточным областям. Ленсталь сформировал революционную армию и сам стал во главе её. Армия была на удивление дисциплинированной – ни погромов, ни грабежей. Ленсталю и назначенным им командирам солдаты-добровольцы подчинялись беспрекословно.

Перекинуться на всю страну революционному пожару не удалось – правивший тогда очередной Златорог (по счёту восьмой из носивших это имя) сумел удержать более богатые западные провинции под своим контролем.  Но и подавить революцию на востоке он не смог. Примерно половина его владений стала независимым государством, оно было объявлено Республикой Равных. Там Ленсталь и его соратники сделали всё возможное для осуществления на деле принципа всеобщего равенства. Пусть не сразу, но довольно скоро граждане новой страны построили новую жизнь, в которой не было социального угнетения, не было обездоленных и униженных, всем был открыт доступом к образованию и сокровищам мировой культуры.

А у соседей всё осталось по-прежнему.

В интересующий нас период Государством Золотого Быка правил вышеупомянутый король Златорог Десятый, он жил в роскошном дворце, окружённый толпой придворных, дома которых тоже больше походили на дворцы. Знать – наследственная аристократия и денежные тузы – как и раньше, в основном проводила время в увеселениях: пиры, балы, охота, азартные игры, цирковые представления следовали одно за другим. Простолюдины, обитатели городских предместий, ютились большей частью в бедных лачугах, они работали и платили налоги.

В Республике Равных нельзя было увидеть ни дворцов, ни лачуг – все её граждане жили в простых, но добротных домах, вместе трудились, вместе защищали свою Родину. А защищать приходилось частенько – воинственные «золотобыковцы» не раз пытались её захватить. Король Златорог никак не мог понять, почему постоянно терпит поражения – ведь его армия была профессиональнее и сильнее, чем народное ополчение его мирных соседей, но те сражались с таким упорством и героическим самопожертвованием, что одолеть их в открытом бою никак не удавалось. Генералы недоумённо разводили руками, учёные тоже не могли этого объяснить и дать дельный совет. Поэтому в конце концов Златорог и решил обратиться к старому чернокнижнику, астрологу и алхимику, который жил в древнем замке на окраине королевства. Этот замок все обходили стороной, никто не селился в его окрестностях – слишком мрачные слухи ходили об его хозяине: говорили, что он – опасный чародей, познавший все секреты чёрной магии (его так и звали – Черномаг, если и было у него когда-то другое имя, то оно давно забылось). Король, как и все, очень боялся Черномага, но желание покорить «равных» оказалось сильнее страха, и вот, наконец, он решился послать за обитателем замка свой автомобиль.

…Златорог Десятый невольно поёжился, когда в тронный зал вошёл высокий сутулый старик с крючковатым носом, мощной гривой спадающих на плечи густых, совершенно седых волос, и с такими же седыми усами и клинообразной бородой-эспаньолкой. На нём было длинное чёрное одеяние наподобие судейской мантии, в руке он держал небольшой плоский портфель.

Обычно король проводил аудиенции, сидя на троне, а гость участвовал в беседе стоя. Но на этот раз протокольный порядок был нарушен: под действием взгляда чёрных пронзительных глаз его величество почти против воли встал, спустился с возвышения, предложил Черномагу кресло и сам сел напротив него; выразил сожаление по поводу того, что раньше не имел возможности видеть при дворе столь мудрого и учёного соотечественника. Черномаг усмехнулся:

– Ваше величество, давайте начистоту. Раньше я был вам не нужен, потому меня ко двору и не приглашали. Теперь потребовался мой совет. Речь пойдёт о Республике Равных, не так ли?

– Но… Как вы узнали?

– Это нетрудно. Недавний военный конфликт кончился для вас безрезультатно. Как и все предыдущие. А желание захватить эту территорию не ослабевает, верно?

– Но это же исторически – наша земля! Пока сто десять лет назад на востоке не произошёл этот бунт…

– Революция, ваше величество. Давайте называть вещи своими именами: это была революция. Её вожди – Ленсталь и его соратники – надеялись, конечно, что она охватит всё королевство, и восстание чуть не перекинулось сюда, на Западные области. Вот тогда-то ваш прадед, Златорог Восьмой, и обратился ко мне за советом. Именно благодаря мне удалось сохранить под властью вашей династии половину страны. Я предложил способ, как успокоить страсти. Были введены демократические выборы в парламент, свобода слова, печати, собраний. Народу в таких случаях можно дать почти всё, что он требует – кроме собственности и реальной власти. А потом излишки свобод нетрудно отнять. Что мы и сделали. К сожалению, ваш предок оказался неблагодарным: вместо того, чтобы достойно вознаградить меня за труды, он удалил меня от двора. Не будь этой его ошибки, Восточные области давно вернулись бы в состав вашего королевства, и не возникла бы проблема, которая сейчас вынуждает вас прибегать к решительным мерам.

– О какой проблеме вы говорите? – насторожился Златорог.

– Об истощении наших природных месторождений золота. Старые прииски давно выработаны, с каждым годом драгоценного металла вы получаете всё меньше. А между тем золотоносные жилы имеют мощное продолжение, но они уходят на восток. Там золота много – «равные» его практически не добывают.

– Почему так?

– Они считают золото «чёрным металлом», причиной множества бед, у них законом запрещено его иметь и хранить. Золото используется только в промышленности и в медицинских целях, а также для международной торговли.

– Но – как же внутренние деньги?

– У них денег вообще нет. Все вместе трудятся на государство, а потом получают бесплатно от него всё, что им необходимо для жизни.

– Очень интересно. Вы там бывали?

– Нет.

– Откуда знаете такие подробности? Ведь они закрыли границы для туристов и даже для журналистов; пускают к себе, в основном, только дипломатов, а всех прочих в исключительных случаях.

– Есть способ… Вот, взгляните.

Черномаг отрыл свой портфель, достал некий плоский прямоугольный предмет.

– Это моё Зеркало. Оно может показать нам нечто интересное. Хотите побывать в их столице, посмотреть, как живёт народ?

– Конечно.

– Сейчас увидите.

Черномаг провёл ладонью по стеклу, оно тускло засветилось, потом появилось изображение – городская улица, красивые чистые дома, зелёные деревья и кустарники вдоль тротуаров, люди – в основном весёлые, оживлённо разговаривающие между собой, что-то обсуждающие, поющие…

– Это их Аристония? – спросил Златорог.

– Раньше она так называлась, после революции Ленсталь переименовал её в Эгалитерию – Город Равенства.

– Странно. Я совсем не вижу автомобилей. Не может быть! Это что – конка?

– Ну да. Основной общественный транспорт – на гужевой тяге. Хотя автомобили есть, но в очень малом количестве.

– И магазинов – то есть витрин – тоже не видно. И рекламы нет…

– Я же объяснил – вместо магазинов у них пункты выдачи, где граждане получают продукты питания и промышленные изделия. А раз нет торговли, то и реклама не нужна. Зато кафе и столовые, обратите внимание – на каждом шагу. Столики прямо на тротуаре. Люди сидят, едят, беседуют.

– Да, и лица в основном – весёлые, беззаботные. Хотя одеты все без намёка на роскошь. Однако дворцы здесь тоже всё-таки есть.

– Это общественные здания: театры – Оперный и Драматический, Консерватория, Картинная галерея, Библиотека. А вот, смотрите – парк. Площадка для танцев. Оркестр играет, пары кружатся в вальсе. Теплый весенний день, кто свободен в эти часы от работы или учёбы – отдыхает.

– Странное дело! Они в нашем понимании явно небогаты, но похоже, что – счастливы.

– Да. Очень своеобразный феномен. В основном их устраивает сложившийся в том обществе образ жизни, потому они за него и сражаются так яростно, что вы уж который раз безуспешно пытаетесь их покорить. И в дальнейшем такого рода попытки, предупреждаю – не принесут успеха.

– Что же нам тогда делать? Как вы предполагаете?

– Я не предполагаю, я знаю. Я вам помогу, и не только советом, а и делом. Но прежде нам надо заключить союз, не так ли? У меня есть ряд условий, и, если вы на них согласитесь, золото восточных областей будет вашим.

– Чего вы хотите?

– Во-первых, гарантий того, что вы со мной не поступите так же, как ваш неблагодарный предок. Я хочу иметь ваше письменное свидетельство о том, что мы сегодня заключили договор о сотрудничестве, в рамках которого мне предоставляется полная свобода действий для борьбы с вашими соседями. Вы обеспечите меня золотом в необходимых количествах. Я, в свою очередь, обязуюсь употребить все свои силы и знания на то, чтобы произвести в Республике Равных контрреволюционный социально-политический переворот и сделать эти области полностью зависимыми от вашего величества. Напрямую присоединять их к вашим владениям нецелесообразно, но сделаем там наместником, например, вашего сына, создадим послушное вашей воле правительство, и, чтобы застраховаться от повторения событий столетней давности, я поселюсь там и буду контролировать ситуацию.

Златорог кивнул:

– Да, я охотно соглашусь на такие условия и подпишу подобный договор. Но не совсем понимаю: вы в этом случае берёте на себя очень большие хлопоты. Вам-то какой в этом интерес?

– Буду откровенен: интерес у меня прямой. От их республики исходит мощный поток светлой энергии, которая меня очень беспокоит. Вы, люди, менее чувствительны к ней, а я ощущаю сильный дискомфорт.

– У них там есть свои светлые маги?

– Светлых магов не бывает. Светлую энергию вырабатывают добрые люди – одни больше, другие меньше, но их там много, вот и образуется сильное излучение. Поэтому я лично заинтересован в том, чтобы вернуть их в нормальное состояние конкуренции – эгоистической войны всех против всех за собственные личные интересы. Ну как, подписываем договор?

– Да. Я сейчас позову секретаря…

– Нет необходимости: я заготовил его заранее.

Черномаг вынул из своего портфеля два листа бумаги.

– Вот, ваше величество – прочтите и подпишите. Моя подпись уже есть.

Король подписал.

– Вам нужно ещё что-нибудь, кроме этого документа?

– Да. Золото – это обозначено в тексте договора. Мои собственные запасы подошли к концу, а без золота тёмная энергия вырабатывается в недостаточных количествах. Приходится постоянно есть кровавые бифштексы – убоина, особенно с кровью, тоже в этом плане полезна – но золото мощнее и надёжнее.

– То есть вы что… его едите?

– Ну да. Хотите посмотреть на этот процесс? Тогда дайте мне золотую монету.

Златорог вынул из кармана несколько золотых монет, протянул Черномагу. Тот положил одну из них в рот и закрыл глаза. Через несколько секунд лицо его преобразилось, помолодело; по белым волосам, усам и бородке побежали зелёные и фиолетовые искры. Прошло минут десять. Шевелюра и растительность на лице Черномага изменили цвет (они стали угольно-чёрными, разноцветные искры погасли), он открыл глаза – их зрачки мрачно светились изнутри, и король невольно отпрянул: ему показалось, что чёрные лучи пронизывают его насквозь. Черномаг усмехнулся и отвёл взгляд.

– Ну вот, теперь я готов отправиться в Республику Равных.

– А каков ваш план действий – вы мне так и не объяснили.

– План очень прост: раз нельзя одолеть противника лобовой атакой извне, значит, надо разложить его изнутри. Если бы их общество просуществовало не сто с небольшим, а лет так триста, это было бы уже невозможно. Но сейчас их режим в действительности не так крепок, как кажется.

– Почему, если большинство он устраивает?

– Большинство, но не всех. Наверняка там найдутся люди, в сердцах которых сохранилось жажда власти, тщеславие, гордость, желание выделиться из общей массы, возвыситься над окружающими. Наверняка есть и такие, кто хотел бы не работать на общество, а открыть собственное дело, разбогатеть, жить в роскоши, иметь прислугу; кто-то, возможно, вопреки запрету нелегально хранит и накапливает золото. Притом система управления у них устроена так, что не может вполне устраивать, например, интеллигенцию.

– Почему?

– У них есть законодательный орган – Высший Совет Мастеров, в него избираются представители трудящихся по профессиям. Нет, не лучшие производственники-профессионалы, а те, кого коллектив считает наиболее достойными по их умственным и нравственным качествам. А поскольку простых работяг – разных токарей-пекарей – в обществе (особенно в их обществе) гораздо больше, чем юристов-журналистов, то в таком высшем органе эти работяги имеют значительное преимущество. А исполнительная власть избирается тем же Высшим Советом из его собственной среды. Это так называемые триумвиры[8]: три представителя разных профессий. Каждый год происходит ротация: того, кто уже был триумвиром три года, сменяет новый человек. Бывает, правда, что наиболее выдающихся просят остаться на следующий срок, но это не правило, а исключение. Думаю, интеллигенция чувствует себя ущемлённой – ей больше по душе была бы обычная демократия с выборами по территории, где большинство голосов получает тот, кто умеет красиво говорить и писать. И вообще – интеллигенция любит поболтать, пофрондировать[9], а в Республике Равных это не очень поощряется.

– И вы хотите…

– Я хочу их любимому Равенству противопоставить другой идеал – Свободу. Не свободу от эксплуатации – она у них есть, а элементарную – «делай что хочешь». Более того: «Хочешь быть свиньёй – будь». Те, кто устал от дисциплины, сразу за это ухватятся. Есть и другие приманки – не хочу сейчас вдаваться в подробности.

– И с чего думаете начать?

– С самого верха. Прежде всего надо прощупать нынешних триумвиров – вдруг в ком-то обнаружится гнильцо. Тогда моя задача упростится многократно.

– И когда вы сможете отправиться в Республику Равных?

– Да хоть сейчас. Вот съем ещё пару монет… Кстати, прикажите выдать мне побольше золота – энергия мне очень понадобится.

– Сейчас распоряжусь.

Король позвонил в колокольчик, вызывая дежурного адъютанта, потом встал и отошел к дверям, в другой конец зала – не столько для того, чтобы дать указания, а чтобы не находиться рядом с Черномагом в тот момент, когда тот рассасывает золотые монеты: усиливающееся поле тёмной энергии вызывало у Златорога ощущение внутреннего напряжения и тревоги. Когда он обернулся – издали – к Черномагу, разноцветные искры на волосах гостя уже погасли, морщины на лице совсем разгладились, сутулая спина выпрямилась – теперь в кресле сидел мужчина лет сорока на вид и довольно улыбался.

– Сколько вам нужно золота для успешного исполнения своей миссии? – спросил король.

– Думаю, килограмма хватит. Только не слитком, а монетами – так мне легче будет его употреблять. Остальное добуду на месте.

– Как быстро вы рассчитываете туда добраться?

– После того, как мне принесут золото, я могу быть в Эгалитерии… ну, скажем, через пять минут.

– Но… каким образом?

– Путём телепортации… Замечательная штука. И, кстати, она недоступна их светочам…

– Кому?

Черномаг улыбнулся:

– Ладно, объясню, пока несут моё золото…  Я говорил, что светлую энергию вырабатывают люди. Те, которые вырабатывают её очень много, могут перейти в категорию светочей. Это не волшебники, это смертные, но обладающие особыми свойствами, намного превышающими возможности обычного человека… О, вот золото уже принесли. Не будем терять времени.

– Вы не объяснили, какими свойствами…

– Довольно вредными для меня. К счастью, сейчас в Республике Равных светочей, скорее всего, нет…  Или есть, но очень слабые – я их присутствия там пока не ощущаю. Сто лет внутреннего мира – это не та обстановка, которая способствует появлению сильных светочей: они вырабатываются из самых добрых, попавших в тяжёлые обстоятельства – в сверхнапряжённом труде, борьбе и страданиях. Но – довольно об этом: тема, к счастью, пока не актуальна.

Королевский адъютант положил на стол перед Черномагом мешочек с золотыми монетами; тот убрал его и своё «Зеркало» в портфель (который при этом растянулся до нужных размеров), встал с кресла, любезно поклонился королю и… растаял в воздухе. Златорог несколько мгновений оторопело смотрел на пустое кресло, потом вздохнул, подумал: «Не напрасно ли я отдал ему столько золота?», но тут его взгляд остановился на листке договора. Король перечитал текст, усмехнулся: «Ну, если он выполнит хотя бы половину того, что обещал – потратился я не зря».

Пять минут спустя в укромном уголке тенистого парка на окраине Эгалитерии появился – материализовался как бы из воздуха – некий гражданин лет сорока, черноволосый, с усами и бородкой-эспаньолкой. На нём был приличный, хотя и не роскошный, чёрный костюм-тройка с узким модным галстуком, на голове – шляпа-котелок, в руках довольно объёмистый портфель. Гражданин не спеша двинулся по главной аллее парка, наслаждаясь хорошей погодой и внимательно разглядывая попадающихся навстречу прохожих. Гуляющие горожане были, по большей части, в хорошем настроении – беседовали между собой, улыбались, смеялись. Большинство из них казались молодыми (уже потом Черномаг узнал, что взрослые граждане Республики Равных выглядели обычно лет на 10-15 моложе своих сверстников из других стран). На женщинах были нарядные платья из недорогих тканей, в основном хлопковых и льняных, зато красивых расцветок и замысловатых фасонов; многие дополняли одежду ювелирными украшениями – сверкающими бусами, колье, перстнями, браслетами. Мужчины в классических пиджаках попадались редко, больше носили свитеры и куртки, особенно популярны были своеобразные холщовые кофты, напоминающие покроем рабочую блузу[10]: свободные, на кокетке, с широкими рукавами на обшлаге, с отложным или стоячим воротничком, из-под которого высовывался воротник белой рубашки. «По-видимому, такая у них мода», – отметил про себя Черномаг. Выйдя из парка, направился в центр города.

Мощёная булыжником широкая улица была радостно-зелёной – по краю тротуаров стояли уже одетые густой листвой тополя, цвели белыми свечками каштаны. По центру её блестели рельсы конки. Автомобилей не было видно; вот появился один, с красным крестом на дверце и с надписью: «Медицинская помощь», просигналил, требуя уступить дорогу, быстро пронёсся мимо.  Вскоре Черномага догнала пролётка[11]; он махнул рукой, кучер натянул поводья, спросил:

– Товарищ, куда вас подвезти?

– Ещё не решил. Я, видите ли, иностранец – только сегодня прибыл сюда.

– О, тогда вам надо прежде всего абонировать номер в гостинице. Для иностранцев у нас одна, садитесь, подвезу.

– Но я не знаю, как насчёт оплаты…

– Никак. Транспорт у нас бесплатный не только для наших граждан, но и для гостей. Вы просто должны отметить у меня в дорожном листе своё имя, маршрут, время начала и окончания поездки.

Возле гостиницы оказались через четверть часа.

– Вы останетесь отдыхать, или ещё куда-то поедете?

– Поеду.

– Вас подождать?

– Это было бы желательно.

– Подожду.

Черномаг вошёл в гостиницу. Молодая женщина за столом для регистрации проживающих спросила у него документы, записала данные в книгу, выдала ключи от номера. По поводу оплаты ответила:

– Вам надо обратиться в Управление Иностранных дел. Если вы прибыли для решения вопросов, имеющих общественное значение, вам дадут удостоверение или справку, и будете проживать бесплатно. Если по вашим личным делам – всё оплачиваете в этом Управлении, вам скажут, где и как.

В Управлении Иностранных дел Черномага без проволочек и предварительной записи сразу направили к «дежурному специалисту». «Специалист» – человек лет тридцати пяти с открытым улыбчивым лицом – принял его очень любезно, спросил, откуда и с какой целью прибыл гость, где и как получил визу. Черномаг объяснил, что он – из Уругвая, небольшой латиноамериканской страны, является участником подпольной революционной группы, которая готовит свержение диктаторского режима, и приехал набраться опыта и познакомиться с порядками Республики Равных, поскольку она известна как одна из самых передовых стран: в ней интересы простых людей труда стоят на первом месте. Эта выдумка чрезвычайно воодушевила его собеседника, и Черномаг сразу получил удостоверение «Друга Республики Равных», дающее право на бесплатное питание, проживание и прочие блага, наравне с гражданами Республики. Не менее важен для него был другой документ, выданный в Управлении: рекомендательное письмо в Дом Правительства, подтверждающее желательность встречи его подателя с триумвирами для необходимых консультаций.

Хотя время уже приближалось к пяти часам пополудни, Черномаг отложил обед и сразу отправился в Дом Правительства. Попутно он знакомился с достопримечательностями столицы. В самом её географическом центре была Площадь Революции (бывшая Площадь Девы Марии), самая большая в городе, эллипсообразная, с великолепным памятником Ленсталю в одном из фокусов эллипса и мраморным обелиском погибшим героям революции – в другом. На этой площади в основном располагались здания культурного назначения – Главная Библиотека, Оперный и Драматический театры, Консерватория, Картинная галерея, Музей Революции, Исторический музей. От неё лучами расходились пять улиц; та, что вела на север – улица Равенства – заканчивалась Площадью Равенства (бывшей Королевской), где находились Дом Правительства, Комитет экономики и планирования, Дворец Правосудия и Управление Общественной Безопасности.

Дом Правительства прежде служил резиденцией королевского наместника, управлявшего Восточными областями страны. Это был роскошный дворец эпохи классицизма с колоннадой и сверкающим на солнце, как огромный бриллиант, стеклянным куполом; над ним гордо развевалось знамя Республики Равных: красное полотнище с двумя серебряными параллельными полосами – знак Равенства – посередине. Сразу после Революции горячие головы предлагали дворец снести, но Ленсталь высоко ценил его как произведение архитектуры и осудил эти варварские поползновения. При жизни вождя в этом здании был Музей изобразительного искусства – филиал галереи, что на Площади Революции, а правительство размещалось в скромном особнячке позади дворца. Но когда Ленсталь умер, через некоторое время решили перенести кабинеты Триумвиров и правительственного аппарата во дворец, где имелся большой зал, пригодный для заседаний Высшего Совета Мастеров – прежде они проводились в Драматическом театре, из-за чего во время сессий приходилось отменять спектакли, к огорчению многочисленных заядлых театралов.

Итак, «посланец уругвайских революционеров» поднялся по ступеням портика, вошёл в холл Дома Правительства, предъявил вахтёру своё Удостоверение, узнал, что в этот день дежурит Третий триумвир Фредерик. Хотя его рабочий день заканчивается через четверть часа, но о посетителе ему доложат, и он назначит время для встречи. Черномаг приготовился ждать, но не успел ещё рассмотреть убранство холла и лепнину на потолке, как по мраморной лестнице быстро сбежал молодой человек в отмеченной уже путешественником «модной» среди местного мужского населения блузе серого цвета, радушно протянул руку:

– Это вы – от революционеров Уругвая? Очень рад. Если хотите, сейчас же вас приму.

Черномаг поднялся вслед за ним на второй этаж, вошёл в кабинет, возле двери которого была прикреплена табличка с надписью: «Фредерик». Хозяин кабинета предложил посетителю кресло, сам сел за письменный стол, начал рассматривать переданные гостем бумаги (письмо членов «Уругвайского революционного комитета» маг усилием мысли материализовал с помощью своего зеркала прямо в портфеле). Пока Фредерик читал, гость внимательно его рассматривал. На вид Третьему триумвиру было не больше двадцати трёх–двадцати пяти лет, у него было узкое лицо с большим выпуклым лбом, серые глаза, тёмные выразительные брови, чёрные волосы, усы и короткая бородка, высокая, худощавая, но сильная, жилистая фигура. Пользуясь тем, что молодой человек, поглощённый чтением, на него не смотрел, посетитель устремил взгляд на его лоб, пытаясь проникнуть в мысли, но – нет: луч тёмной энергии наткнулся на препятствие – словно невидимое, но непроницаемое облако надёжно скрывало мозг. «Этот – светлый, – отметил про себя Черномаг. – Нет, к счастью, не светоч – иначе я увидел бы сияние. И не доработается до светоча – чего-то ему не хватает… Наверное, доброты. Жёсткий. Мне повлиять на него не удастся: это честный, волевой и убеждённый субъект».

Фредерик сложил письмо, вернул его посетителю, сказал:

– Рад вас приветствовать в нашей столице. Мы, конечно, будем солидарны с борьбой уругвайских революционеров. Какая помощь вам нужна?

– Для начала – информационная. Мне очень многое надо узнать о вашей замечательной стране, её истории и сегодняшнем состоянии. Нам чрезвычайно важен опыт вашей победоносной революции, а главное, как, на каких принципах вы строили новое общество.

– Что до нашего революционного опыта, то вам лучше обратиться к Хранителю Главной библиотеки Эдварду: это крупный учёный, историк и философ, он порекомендует соответствующую литературу и даст исчерпывающие ответы на все вопросы. Сейчас напишу для него записку о вас. А у меня запас знаний по истории, к сожалению, на уровне средней школы: я ведь по основной профессии – ветеринар и конюх. Триумвиром меня избрали всего два месяца назад. Я должен заочно пройти дополнительный курс истории и социологии, но книги и методическое пособие от Эдварда ещё не успел получить – текущие дела заели. Поэтому смогу ответить, наверное, только на самые простые ваши вопросы. Но скажите сначала: вы только что прибыли и ещё не успели у нас осмотреться. Как на первый взгляд: может быть, что-то в нашей жизни вас уже удивило и заинтересовало?

– Что удивило? Прежде всего то, что вы изъяли деньги из оборота. Как умудряетесь без них обходиться?

– У нас очень чётко отлаженное плановое хозяйство. Вместо рынка – гибкая система распределения. В Комитете Экономики есть отделы статистики, планирования, баланса производства и потребления. Отдел статистики собирает заявки от промышленных и сельскохозяйственных предприятий – какую продукцию и в каком количестве они хотели бы произвести в следующем году, какие ресурсы для этого потребуются, а также анализирует информацию о том, как исполнялся план прошлого года; на основании этих данных отдел планирования составляет план развития народного хозяйства на следующий период, планы производства и распределения, а отдел баланса приводит их в соответствие друг с другом. Конечно, в планы закладываются и резервы – на случай стихийных бедствий, или войны, или неожиданно возникших потребностей в материальных ресурсах для выпуска каких-то новых, только что изобретённых машин, приборов, для научных изысканий по новой тематике и так далее. Хотя отдел Науки и техники тоже разрабатывает свой план, который учитывается в общем плане, но всех результатов научного и технического творчества заранее не предусмотришь.

– И эта ваша система работает как часы, без сбоев?

– Сбои бывают, но незначительные, серьёзных проблем они не создают. Что ещё вас удивило?

Черномаг улыбнулся.

– Раз уж вы – конюх, то второй вопрос – по вашей основной, как вы выразились, профессии. Что мне прежде всего бросилось в глаза – отсутствие на улицах автомобилей. Во всём мире они вытесняют лошадей, а у вас всё по-прежнему…

Фредерик улыбнулся:

– Да, почему-то об этом все приезжие обязательно об этом спрашивают. Дело вот в чём. Во-первых, у нас нет природных запасов нефти, сами производить бензин на своём сырье мы не можем, его пришлось бы закупать за границей, и если бы мы перевели весь транспорт на машины с двигателями внутреннего сгорания, то это грозило бы утратой экономической независимости, а значит, и политической тоже. Во-вторых, такой переход отрицательно сказался бы на здоровье населения в городах, потому что бензиновые выхлопы отравляют воздух. В будущем надеемся, что удастся заменить бензиновые двигатели электрическими, наши учёные этим занимаются, но проблему создания компактных аккумуляторов достаточной ёмкости пока решить не удалось. С электроэнергией особых проблем у нас нет: в непосредственной близости от столицы есть две электростанции – Большого Металлургического завода на юго-востоке и Главная городская на северо-западе, основные производственные и бытовые нужды они покрывают. И уже запланировано строительство ещё одной, более мощной, на севере, за широкой защитной лесной полосой; как и две другие, она будет работать на угле, который доставляем по железной дороге из Нортбурга – это наш главный топливодобывающий район. Так что уже совсем скоро конку у нас заменят трамваи на электрической тяге. А индивидуальный транспорт пока останется на гужевой.   В-третьих… вам самому никогда не приходилось работать с лошадьми?

– Нет.

– Значит, вы даже не представляете, какое это замечательное животное, как общение с ним облагораживает человека! Ухаживать за лошадью – это, конечно, труд, но и огромное удовольствие. Естественно, у них, как и у людей, есть характер, встречаются разные экземпляры, но если она ещё жеребёнком видит в людях умных и добрых наставников, то и сама вырастает умным и добрым помощником человеку. Сохранив в городах в основном гужевой транспорт, мы спасли немало человеческих жизней: бездушный автомобиль переедет человека, но правильно воспитанная лошадь никогда не наступит на упавшего. Далее…

– А навоз? – спросил Черномаг.

– Навоз – ценнейшее органическое удобрение. На поля ближайших к городам сельскохозяйственных организаций мы практически не вывозим химических вредных веществ…

– Но – чистота улиц?

– А разве улицы нашего города показались вам грязными? – спросил Фредерик, улыбаясь.

Гость на секунду задумался, сказал с удивлением в голосе:

– Да, в самом деле: куч навоза на мостовых я не видел. Как вы этого добиваетесь?

– Во-первых, каждый кучер знает, что не должен оставлять за собой «адресов». Как только он заметит, что его лошадка сделала свои дела, он должен остановиться и всё подобрать: вы, может, не заметили, что у многих экипажей сзади привешены ящики? В них вёдра с герметическими крышками, лопатки-совки и метёлки. Или специальные мешки-сборники привешиваются прямо сзади к лошадям, тогда можно не тратить время на остановки – это уже на усмотрение кучера. В конце рабочего дня дары природы свозятся на специальные приёмные пункты, а ночью сельскохозяйственные рабочие приезжают туда, забирают полные бочки и оставляют пустые. А во-вторых, наши молодёжные отряды дружинников следят не только за общественным порядком, но и за чистотой улиц. Для этой цели к ним прикомандированы специальные команды уборщиков, которые состоят из лиц, которым эта работа предписана в воспитательных целях…

– То есть?

– Ну, например, если случится драка, или дружинники задержат сильно пьяного, оскорбляющего окружающих нецензурной бранью, или что-то в этом роде… У нас в каждом квартале есть дисциплинарный судья, который может назначить хулигану наказание по уборке улиц или чистке конюшен и общественных туалетов от одного-двух дней до двух месяцев. Так же воспитываем и недобросовестных работников: решение принимает трудовой коллектив, а дисциплинарный судья его утверждает и назначает срок наказания. Понятно, в случае более опасных преступлений дело рассматривает уже уголовный народный суд.

– Надо же, как всё серьёзно! И как детально продумано!

– Разумеется. Мы ведь должны заботиться о чистоте нравов… и улиц тоже. Да, мы ведь говорили о транспорте… Конечно, и автомобили мы тоже используем, главным образом там, где скорость крайне необходима: на станциях срочной медицинской помощи, например, или в подразделениях пожарной охраны. В Управлении обороны. Для скорой доставки писем и грузов в районы, куда не проведены железные дороги…

– Но в личной собственности граждан автомобилей нет? – уточнил Черномаг.

– Разумеется, нет. И не только из-за причин, о которых я уже говорил. Ведь невозможно было бы, согласитесь, обеспечить автомобилями поголовно всех, или хотя бы каждую семью. Представляете, сколько бы потребовалось бензина? А главное: невозможно было бы проехать по улицам из-за пробок. И где хранить такое количество техники? Пришлось бы строить многоэтажные гаражи, но и это не решило бы проблему. У нас принцип: все должны быть в равном положении. Никто – даже член правительства – не должен владеть тем, чем нельзя обеспечить всех. Зато у нас есть общественные гаражи, где желающий совершить, например, поездку на автомобиле за город, перевезти на новую квартиру вещи, престарелого или больного родственника, может оставить заявку, и в нужный день и час ему будет предоставлен автомобиль, если надо, то и с шофёром. А после поездки машина вернётся обратно в гараж, где за её исправностью будут следить профессиональные механики. Точно так же, кстати, и с лошадьми: в личной собственности ни у кого нет гужевого транспорта. Но взять из общественной конюшни лошадь для верховой прогулки или экипаж для поездки на время может любой. Тоже по заранее поданной заявке. Если поездка предстоит длительная, и у заказчика нет навыка общения с лошадьми, то для управления экипажем выделяется специалист. Например, если наступил очередной отпуск, и гражданин уезжает с семьёй на курорт, в санаторий, в дом отдыха…

– Куда-куда?

– Ну, на природу – к морю, в горы, в живописные места на равнине среди лесов и садов. Там раньше были виллы богачей, сбежавших из страны после революции, а народная власть приспособила эти дворцы для оздоровления трудящихся; потом построили ещё и новые здания, чтобы все, абсолютно все граждане имели гарантированную возможность раз в год в течение месяца отдохнуть не только от работы, но и от городской суеты, от повседневных забот и хлопот, а если надо – и подлечиться. За каждой семьёй закреплено помещение в доме отдыха в местности, которая ей больше нравится. Я, например, больше всего люблю отдыхать в горах, и в одном из горных коттеджей для отпускников мне всегда на месяц предоставляется одноместный (я пока не женат) небольшой уютный номер. А если в этом году захочу поехать на отдых, скажем, к морю – то должен заблаговременно подать заявку, и моё место в горном доме обменяют на аналогичное на побережье. Понятно, люди старшего поколения, которым уже за шестьдесят, а в случае плохого здоровья – 50-55 лет, также и молодые инвалиды – все, кто освобождён от работы и находится на содержании государства – могут выезжать в дома отдыха не на один отпускной месяц, а на гораздо большее время. Для школьников и малышей тоже на период каникул есть специальные пансионаты и лагеря для коллективного отдыха – когда по каким-то причинам родители не могут провести отпуск со своими детьми.

– И это всё – бесплатно?

– Разумеется. У нас денег вообще нет во внутреннем обороте.

– Говорят, что и золото под запретом…

– Да. Есть особое государственное учреждение, которое добывает его в строго ограниченных количествах – только для нужд техники. Даже в медицине для зубных протезов используем не золото, а особый неокисляющийся сплав. А частным лицам категорически запрещено добывать, хранить и накапливать золото, так же, как и драгоценные камни.

– Но сегодня, проходя по улицам, я видел немало женщин в ожерельях, браслетах и диадемах…

Фредерик улыбнулся:

– Это стразы: наши специалисты научились делать из стекла, с помощью разных добавок, имитацию драгоценных камней. По своей эстетической ценности они не уступают натуральным, но коммерческая их стоимость ничтожна.

– А какие меры воздействия предусмотрены для тех, кто нелегально добывает, хранит или накапливает золото?

Лицо Фредерика посуровело, глаза сверкнули стальным блеском:

– Это одно из серьёзнейших уголовных преступлений, так как оно угрожает общественной стабильности, наносит удар по самим основам нашего государства. Тот, кто сегодня накапливает сокровища, может при неблагоприятных для Республики условиях попытаться превратить их в капитал, в частную собственность. Поэтому закон предусматривает для таких людей высшую меру наказания: изгнание из страны без права вернуться или общественную изоляцию. Нет, это не тюрьма – наименее злостные высылаются в отдалённые районы, где под присмотром органов общественной безопасности занимаются сельским трудом. Условия жизни для них вполне комфортные, как для всех профессиональных сельских рабочих, а труд на земле полезен для здоровья. Если провинившийся по истечение установленного судом срока даст клятву не повторять содеянное – он сможет вернуться к нормальной общественной жизни, прежнему месту проживания и своей основной профессии. Но за повторное преступление без вариантов – пожизненное изгнание.

– Лично вы считаете такую меру справедливой?

Фредерик в упор посмотрел на Черномага:

– Нет. Лично я предлагал для таких преступников возродить отменённую у нас смертную казнь. Но старшие товарищи меня не поддержали.

Он украдкой взглянул на стенные часы – они показывали уже без четверти семь. Черномаг, который выяснил всё, что хотел узнать, стал извиняться и прощаться:

– Я отнял столько вашего личного времени – простите великодушно…

– Ничего, я с большим интересом с вами общался. Готов возобновить беседу в другой раз. Правда, не раньше, чем через две недели: на следующей принимать посетителей будет Второй триумвир – Адульф, потом – Первый – Светозар. А я ближайшие шесть дней буду в своей конюшне. Уже сейчас предвкушаю эту радость. У нас такой порядок: одну неделю каждый из триумвиров дежурит в этом здании – занят текущими делами Республики и приёмом посетителей, другую – встречается с учёными и изучает перспективные планы развития народного хозяйства, третью – работает по своей основной специальности, чтобы не забыл, кто он есть, и чтобы товарищи по трудовому коллективу могли сказать ему, довольны они его службой на высоком посту или не очень. По понедельникам в первой половине дня встречаемся все здесь и проводим оперативное совещание, поэтому посетителей дежурный принимает только после обеда.

– А в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств?

– У каждого триумвира в его кабинете есть особый радиопередатчик, у всех троих – портативные приёмники, настроенные на одну волну. При необходимости можем собраться быстро и принять необходимые решения. Ну, а завтра – в воскресенье – выходной. Я пойду в Оперный театр слушать «Трубадура». – Фредерик мечтательно улыбнулся, и лицо его стало совсем мальчишеским. – Вам тоже рекомендую: будет как раз блестящий состав исполнителей. Хотя билеты, наверное, уже все распределены. Но всё-таки зайдите утром к билетёру – вдруг случайно остались. Кстати, и билеты в Драматический и Консерваторию тоже надо заказывать заранее. Когда в Западном районе открыли кинотеатр, в первые дни был ажиотаж, сейчас народ насмотрелся и попасть туда можно свободно. А захотите отдохнуть на природе – зайдите в Гараж или, лучше, в Конюшню: хоть вы не подавали заявку заблаговременно, но по удостоверению Друга Республики вам предоставят коня или экипаж и покажут самые живописные места в окрестностях.

– А Библиотека в воскресенье работает?

– Конечно. Только Эдварда вы там не застанете: у него в воскресенье – выходной, и в субботу он работает только до обеда. В общем, отдыхайте, присматривайтесь к нашей жизни, накапливайте вопросы, и – до новых встреч!

Черномаг, покинув Дом Правительства, зашёл в ближайшее к нему кафе, хотел заказать кровавый бифштекс, но такового в меню не оказалось – пришлось удовольствоваться паровыми котлетами. Вернулся в гостиницу, заперся в своём номере, для восстановления потенциала тёмной энергии не без сожаления употребил золотую монету, вытащив её из своего портфеля. Осмотрелся: комната была просторной и чистой, обставлена очень просто: стол, стул, кровать со стопкой выглаженного постельного белья на подушке, кресло, книжная полка с томиками стихов знаменитых поэтов и с небольшим радиоприёмником. Включил его, покрутил ручку настройки. На одной волне передавали симфонический концерт, на другой – новости, на третьей детскую передачу: сказки перед сном. Четвёртый канал предлагал слушателям радиоспектакль – инсценировку романа Гюго «Труженики моря», на пятом был концерт современных песен по заявкам. Звучали и революционно-героические, и лирические, и песни о людях популярных профессий – сталеварах, геологах, учителях, врачах. Морщась от головной боли, которую вызывала у него такого рода музыка, Черномаг заставлял себя слушать их в течение получаса – знакомился с душой народа. С досадой удивлялся, что многие – диктор называл имена заявителей – заказывали песни гражданской тематики. Наконец не выдержал, переключил приёмник на шестой, последний, как оказалось, общеобразовательный, канал: там была лекция по истории. Ещё покрутил ручку, больше ничего не нашёл, выключил радио. Уселся в кресло и предался размышлениям.

С одной стороны, этот первый день можно считать более чем успешным: удалось легализоваться на новом месте – удостоверение Друга Республики даёт большие права. С другой – беседа с Третьим триумвиром никак не могла порадовать. Расчёт Черномага был на то, что кого-либо из высших руководителей он сможет подчинить своей воле и его руками начать контрреволюционный процесс. Совершенно очевидно, что на этого парня делать ставку нельзя: он фанатично предан Республике Равных. Добивался для хранителей золота смертной казни – ни больше, ни меньше. Это непримиримый враг. Во время беседы – во второй её половине – Черномага так и подмывало обработать его мощным направленным лучом тёмной энергии: это повлекло бы болезнь и смерть в течение ближайших двух-трёх недель. Однако он решил с этим не торопиться. Вторую аудиенцию получить не трудно, тогда можно будет покончить с мальчишкой. Но прежде надо пообщаться с двумя другими триумвирами, понять, что они собой представляют. Фредерик из них – видимо, самый молодой и наименее авторитетный; возможно, Адульф или Светозар окажутся опаснее, а убивать всех троих представлялось в данный момент нецелесообразным: неестественный характер трёх смертей подряд будет очевиден, подозрение может пасть на «посланца уругвайцев», поскольку именно он виделся со всеми тремя непосредственно перед их болезнью, и тогда действовать легально будет уже нельзя. Нужен запасной план на случай, если все трое окажутся без столь необходимой червоточинки. Но чтобы его разработать, следует поближе познакомиться с обстановкой, с политическими деятелями уже второго плана. А для начала – встретиться с Адульфом и Светозаром. С кем сначала? С Адульфом проще – он в следующую неделю будет дежурным. А Светозар должен работать по своей специальности. Он, как Черномаг успел узнать – кузнец, но при этом самый влиятельный из триумвиров – его Высший Совет Мастеров уговорил остаться в этой должности на второй срок. «Простой работяга, – пробормотал про себя Черномаг. – Как говорят, очень добрый, великодушный, абсолютно честный. Таких, как правило, не трудно обмануть. Пожалуй, надо начинать с него. Если удастся подчинить его своей воле – успех мне обеспечен в самое ближайшее время. Если же нет… Именно из таких, запредельно добрых, в кризисной ситуации вырабатываются самые сильные светочи. Этого допустить нельзя».

Следующий день – воскресенье – Черномаг употребил на продолжение знакомства с Эгалитерией. В Консерваторию и в Оперный театр он не пошёл: гармоничная классическая музыка, так же, как и услышанные им накануне по радио песни, подпитывала людей светлой энергией, а у Черномага вызывала, соответственно, головную боль. Он сидел в разных кафе, бродил по бульварам и паркам, всюду вглядывался в лица встречных: какие они всё-таки радостные, не омрачённые тенью печальных дум и неотвязных забот. Да, они искренне счастливы. Справиться с таким народом будет нелегко.

В понедельник утром так называемый «уругвайский революционер» пошёл в Главную библиотеку. (Вообще библиотек, обычно совмещённых с клубами, в Эгалитерии было много – почти столько же, сколько пунктов выдачи продуктов питания, так что каждый житель имел возможность добраться из дома до местного культурного центра пешком, но в них были, в основном, наиболее популярные художественные и познавательные книги широкого спроса; книги редкие, малотиражные, в основном научные и раритетные издания художественных произведений хранились в Главной библиотеке на площади Революции, они на дом, как правило, не выдавались – для знакомства с ними служили читальные залы.) Черномаг предъявил юноше, выдававшему книги, записку Фредерика, тот кивнул, нырнул в дверь с табличкой: «Служебное помещение» и вскоре вернулся с человеком лет сорока пяти, высоким, бледным, с голубыми глазами и заметной проседью в чёрных волосах. Черномаг отметил про себя, что это, пожалуй, пока единственный из встреченных в Эгалитерии людей, лицо которого выражало даже не грусть, а скорбь. Прочесть его мысли, как и в случае с Фредериком, не удалось – мешала защитная завеса, создаваемая светлой энергией – но позднее он узнал причину горя: Эдвард, уже три года бывший безутешным вдовцом, недавно похоронил единственного сына (в марте юноша на реке спасал провалившегося в полынью ребёнка, малыша вытолкнул на крепкий лёд, а у самого выбраться из воды не хватило сил). Записка Третьего триумвира оказала должное действие: прочтя её, Эдвард взглянул на гостя с симпатией, сказал:

– Конечно, я подберу вам книги – дело нужное. Тем более, Фред вас рекомендовал… Вам, наверное, надо соблюдать осторожность, в общем читальном зале сидеть не следует. Но у нас много небольших помещений для индивидуальной работы. Идёмте, я вас провожу.

Проводил, усадил, принёс две книги по истории революции, потом бумагу и письменные принадлежности, потом ещё стопку из шести книг – и оставил «уругвайского революционера» в покое.

В два часа пополудни Черномаг отнёс книги на кафедру (за ней на этот раз сидел сам Эдвард), попросил отложить их на несколько дней.

– Хорошо, они будут вас ждать на полке бронирования, – сказал Хранитель. – Рекомендую познакомиться ещё с двумя изданиями – их здесь, в Главном хранилище, не нашлось, но есть в нашем Восточном филиале. Советую туда зайти. Кстати, очень интересное старинное здание – чудом сохранившийся средневековый замок.

Он дал «уругвайцу» листок бумаги с названиями книг, тепло простился. Черномаг вышел на улицу. Прогулялся по центру города, нашёл-таки столовую, где готовили кушанья на заказ – в том числе и бифштексы, попросил подать их полусырыми, наелся до отвала, ощутил прилив тёмной энергии и отправился искать Восточный филиал библиотеки и триумвира Светозара.

Глава 2. Светозар и Адульф.

Архитекторы, разрабатывавшие городской план Эгалитерии, позаботились о том, чтобы обезопасить население от загрязняющих воздух отходов промышленных предприятий. Различные мелкие мастерские располагались и в жилой части города, окружённой бульварным кольцом, но крупные заводы и фабрики были вынесены за её пределы. Основных промышленных зон было две: северо-западная (с текстильными и прочими фабриками лёгкой промышленности) и юго-восточная – металлургическая. Поскольку роза ветров указывала основное их направление – с запада на восток, именно на юго-востоке, отделённые от города Зелёной защитной зоной, высились трубы теплоэлектростанции и корпуса так называемого Большого завода – «царства» металлистов.

Черномаг «поймал» пролётку, доехал до Бульварного кольца, пересёк защитную Зелёную зону – довольно широкую рощу из лип, тополей и клёнов. Она была пронизана посыпанными гравием дорожками; следуя стрелкам указателей, вышел к филиалу Библиотеки. Да, это был хорошо отреставрированный позднесредневековый замок. Крепостную стену давно срыли, ров засыпали, фасад оштукатурили. Слева поблёскивала река: она огибала заводскую зону, невдалеке от Замка делала поворот и уходила вдоль рощи на запад. Внутри архитектурный памятник обновили и осовременили, частью даже перестроили, приспособив под книгохранилища и читальные залы. Черномаг забронировал рекомендованные Эдвардом книги и отправился дальше.

Кроме основного здания, от древнего замка уцелела ещё колоссальная Сторожевая башня метрах в двухстах от него, над ней тоже развевалось огненно-красное знамя Республики. «Флаг здесь зачем?» – удивился было Черномаг, но тут же понял: «Чтобы издалека было видно: это, наверное, самая высокая точка города».

Непосредственно за Сторожевой башней начинались громады заводских цехов. Зеркало подсказало Черномагу Кузнечнопрессовый цех, но оказалось, что Светозар работает не в нём, а в маленькой мастерской рядом, где вручную ковались уникальные изделия по индивидуальным проектам. Войдя в неё, Черномаг в первую секунду подумал, что попал в предбанник ада – так здесь было жарко. К нему вышел, оторвавшись от работы, высокий мужчина в рабочем полукомбинезоне. Лицо и шея кузнеца блестели от пота, надетая под полукомбинезон хлопковая рубашка с короткими рукавами была явно мокрой. В руке он держал клещи с зажатой в них металлической розой – раскалённый докрасна бутон был изумительно красив.

– Я – Светозар. Это вы хотели со мной говорить?

Черномаг кратко изложил свою уругвайскую легенду, сказал, что уже виделся с Фредериком и очень хотел бы пообщаться с двумя другими триумвирами.

– Я рад, это очень интересно, – ответил Светозар. – Но, видите ли, у меня рабочий день до четырёх часов, я должен закончить сегодняшнее задание. Если бы вы пришли в Дом Правительства – я буду дежурным по приёму посетителей через неделю…

– К сожалению, я не смогу быть гостем вашей прекрасной страны так долго, – возразил Черномаг. – Товарищи по борьбе меня ждут, они подвергаются опасностям. А я здесь прохлаждаюсь…

– Хорошо, – сказал Светозар. – До конца смены ещё час, потом мне потребуется минут двадцать, чтобы принять душ и переодеться. Если вы согласны подождать, то на этот вечер я приглашу вас к себе домой – в гости.

– Буду очень благодарен.

– Тогда поступим так. Вы обратили внимание на старинную башню возле Столярного цеха?

– Какой рядом цех – не знаю, но на башню, конечно, внимание обратил.

– У неё есть пристройка. В последние сто лет там работает наш заводской клуб, где занимаются любители художественной самодеятельности: есть балетный класс, музыкальный и драматической, есть зал для спектаклей, студия изобразительного искусства, спортзал. Есть и читальня – небольшая, в основном для отдыха: кому надо серьёзно поработать, идут в Главную библиотеку, благо филиал рядом. Подождите меня в клубной читальне, я постараюсь не задержаться.

Клуб в основном был пуст, только в балетном классе шёл урок – занимались маленькие девочки и мальчики, видимо, дети рабочих, и в большом зале репетировали «Разбойников» Шиллера. Читальня была открыта, кафедра библиотекаря отсутствовала, стеллажи были в свободном доступе. Научной литературы здесь не оказалось, только художественная. Черномаг поискал готические романы, не нашёл, взял том Бокаччо, сел, открыл книгу, но не столько читал, сколько мысленно выстраивал сценарий предстоящего разговора.

Ровно через полтора часа в читальню вошёл триумвир Светозар. Он сменил полукомбинезон на обычные брюки и, опять же, просторную голубую блузу из плотной хлопчатобумажной ткани; ворот её был расстёгнут, из-под него выглядывал белый воротничок рубашки. Светозару едва исполнилось тридцать лет; он был высок ростом – немного выше самого Черномага – и широк в плечах, но не грузен, стан имел тонкий – это было заметно, несмотря на широкую одежду. Большая голова казалась ещё больше от густой шевелюры светло-русых волос (правда, сейчас, после душа, они ещё не успели высохнуть и распушиться). Сразу поражали огромные, изумительной красоты синие глаза; большой открытый лоб тоже был великолепен. Нижняя часть лица казалась несколько тяжеловатой – назвать Светозара «красавчиком» в обычном смысле было, пожалуй, нельзя – но необыкновенно милая, застенчивая улыбка делала его воистину прекрасным.

Он радостно приветствовал Черномага, как уже старого знакомого, пожал руку, повёл к выходу с заводской территории.

– Отсюда до моего дома – около сорока минут ходьбы. Как хотите – будем ловить пролётку или прогуляемся? Погода прекрасная…

– В самом деле. Давайте – пешком.

– Тогда, пока идём – расскажите, как там у вас в Уругвае, и чем мы можем помочь.

Черномаг был готов к таким вопросам – он заранее сочинил захватывающую историю о борьбе уругвайских революционеров против диктаторского режима. Светозар слушал очень внимательно, то и дело задавал уточняющие вопросы.

– Да, вам трудно, но цель благородная. Вы ведь не ограничитесь свержением диктатуры, попытаетесь перестроить общественные отношение на справедливый лад, иначе зачем сюда приехали? Мы готовы вам помочь, и не только советом. Правда, добровольцев послать не получится – у нас у самих очень беспокойные соседи. Профессиональную армию мы не держим, есть Республиканская гвардия для отпора внешним врагам, в случае крупного конфликта собираем народное ополчение – всё мужское население в юности проходит военную подготовку.

– А для поддержания порядка внутри страны эта ваша Республиканская гвардия не используется?

– Нет. В этом нет необходимости. Есть милиция и отряды добровольцев из Народной Дружины, этого вполне достаточно.

– Но… если начнётся, например, бунт? Если какие-нибудь злоумышленники поднимут народ против власти?

– Это исключено: мы воспитываем граждан в любви к Равенству и Общности, на принципах гуманности.

– А если бы конфликтная ситуация внутри страны всё же возникла, и ваши милиционеры и дружинники с ней не справились, если бы появилась необходимость применить военную силу?

– Использовать Республиканскую гвардию против народа? Стрелять по людям? Это невозможно. Но такой проблемы не возникнет, не беспокойтесь: у нас всё под контролем… Да, так вот, о нашей помощи, на которую вы можете рассчитывать: оружие и военную технику в случае необходимости мы вам пришлём. И в финансовом смысле… Надо собрать внеочередную сессию Высшего Совета Мастеров – попросим его одобрить единовременное повышение квоты на добычу золота, имея в виду именно ваши потребности…

Миновали «зелёную зону» и бульвар, потом два квартала практически одинаковых с виду домов – двух-трёхэтажных, с зелёными деревьями, клумбами, скамейками, детскими качелями и песочницами во дворах. В одном из них находилась домовая кухня, Светозар зашёл в неё и вышел с судками[12] в руках:

– Грибной суп и овощной плов. У меня жена – убеждённая вегетарианка, и за шесть лет брака она меня тоже перевоспитала в этом духе. Гуманизм должен проявляться не только по отношению к людям… Наш сынишка вообще с рождения ни разу не пробовал пищи из убитых животных. Вас устроит такой ужин? Или спросить для вас чего-нибудь мясного?

– Если это возможно…

– Тогда, пожалуйста, подождите ещё пару минут, я возьму для вас отбивную котлету.

Дом Триумвира Светозара внешне мало отличался от соседних, только над вторым этажом был надстроен третий, к нему вела наружная металлическая лестница, прилаженная к торцевой стене здания. Уловив удивлённый взгляд гостя, хозяин улыбнулся:

– Там моя мастерская.

– Вы что, ещё и на дому работаете?

– Это так, для души.

Вошли в дом. Интерьер тоже был далеко не роскошным. Из маленькой квадратной прихожей (в ней помещалась только вешалка для одежды и тумбочка – можно сказать, мини-этажерка для обуви, на верхней полке которой стоял телефонный аппарат), – из прихожей узкая лестница вела на второй этаж – «Там наша спальня и детская», – пояснил хозяин. На первом этаже была кухня, куда он сразу отнёс ещё горячие судки, и большая комната – одновременно столовая и гостиная; она была обставлена очень простой мебелью, такой же, как в гостинице – стол, стулья, два кресла, небольшой диванчик. Были ещё два шкафа с книгами; на одном из них – такой же, как и в гостинице, радиоприёмник. Но один необычный предмет здесь всё же имелся – пианино.

– Это – моей жены Елены: она по основной профессии – музыкант, – пояснил Светозар и указал на висевшую над инструментом картину – живописный портрет молодой, очень красивой женщины с нежным и тонким, словно выточенным из слоновой кости, лицом.

– О! Примите мои поздравления: ваша супруга – редкая красавица, – заметил гость. – Вижу, у вас практикуется исполнение портретов на заказ?

– Как вам сказать… Большинство предпочитает фотографии – они более объективны и не требуют больших затрат времени на позирование. Если кто-то желает получить живописный или графический портрет – обычно обращается в Академию художеств, там охотно берутся за такие работы: для студентов и выпускников это отличная практика. Но с портретом Елены обстояло иначе. Дело в том, что его рисовал… я. Так же как эти цветы, портрет и пейзаж, – Светозар указал на ещё три рамки на других стенах: натюрморт маслом – букет сирени в глиняном кувшине, акварель – солнечную полянку в лесу и карандашный рисунок – лицо женщины в шлеме авиатора: очень привлекательное, хотя и не такое красивое, как лицо Елены, но явно имевшее в чертах что-то общее с ним.

– Неужели? – Черномаг искренне удивился. – Так вот для чего мастерская – вы, оказывается, ещё и художник! И очень талантливый – написано вполне профессионально. Сирень – как живая, и берёзка словно шелестит листочками… А у лётчицы очень выразительное лицо – в нём уверенность, отвага и радость…

– Это Анна, моя первая жена. И первая в нашей стране женщина – лётчик-испытатель. Она погибла восемь лет назад.

– О, простите, что я затронул такую больную тему…

– Ничего, теперь я уже могу почти спокойно об этом говорить.  Когда это случилось – думал, что не переживу. Если бы не помощь друзей… Но, извините, мы хотели говорить о другом.

– Да, но скажите, зачем вы работаете в кузнице, если у вас такой талант художника?

– Кузнец – моя основная профессия, а художник – вторая, не основная. Видите ли, у нас действует такая система воспитания… Расскажу подробнее – вам может пригодиться, когда покончите с буржуазной диктатурой в своём Уругвае и займётесь общественными преобразованиями.

– О да, это очень интересно!

– У нас, в соответствии с законом, образование – равное для всех, но предусматривает специализацию с учётом природных способностей. С шести до четырнадцати лет дети учатся все вместе в общеобразовательных школах. Там они получают базовое образование – изучают основы всех наук. В качестве обязательных предметов также – верховая езда, вождение автомобиля (что ни говори, это – прогрессивный вид транспорта), шахматы и медицина. После окончания школы вместе с аттестатом всем выдаются водительские права и диплом фельдшера – чтобы каждый мог оказать помощь члену своей семьи, соседу или просто первому встречному, если вдруг человеку станет плохо… Для всех детей, независимо от способностей, необходимо также эстетическое воспитание – уроки рисования, пения, танцев, игры на различных музыкальных инструментах и тому подобное. Это в рамках предмета «Основы культуры», он включает также этику и этикет – правила достойного поведения. Затем, с четырнадцати до семнадцати лет, подростки должны овладеть какой-то рабочей специальностью: они заняты физическим трудом на предприятиях промышленности или сельского хозяйства по три дня в неделю, другие три дня слушают подготовительный курс в Университете по выбранной ими научной специальности – физика там, химия, астрономия, история и так далее. Наконец, с семнадцати до двадцати лет – третья специальность уже в области искусства: по три дня в неделю занятия живописью, лепкой, музицированием, актёрским мастерством – у кого к чему больше способностей. Кстати, и шахматами тоже – у нас эту игру очень уважают, хотя профессионалов-шахматистов нет. Из оставшихся трёх дней один посвящается физическому труду – чтобы не забылись навыки рабочей специальности, два других – изучению философии, социологии. Специалисты-эксперты по каждой профессии оценивают успехи выпускников, а потом принимается решение, в какой области труда молодой человек будет наиболее полезен обществу.

– То есть получается, что юноша не имеет права сам выбрать профессию?

– Не совсем так. Специализацию по трём основным направлениям он выбирает по своей склонности, то есть сам решает, обучаться ему на токаря или столяра, историка или физика, художника или музыканта. Кстати, если поймёт, что ошибся – может поменять специальность, ему тогда выделяется дополнительное время на обучение. Но когда учебный курс закончен, уже особый орган Высшего Совета Мастеров – Совет Экспертов – принимает у него выпускной экзамен и решает, какая специальность будет основной. Вот, например, мой случай. Склонность к рисованию у меня была с детства. И на заводе я бывал ещё ребёнком – мой отец тоже был кузнецом. И не только отец – все предки по отцовской линии. Прадед держал маленькую семейную мастерскую. Когда произошла революция и частную собственность упразднили, он принял новую власть всем сердцем и перешёл работать на завод. Поэтому и я в четырнадцать лет выбрал специальность кузнеца. Сначала был Кузнечнопрессовый цех, а когда там освоился, меня, как и других учеников, отправили на месяц в мастерскую ручной ковки. Мне там особенно понравилось – работа тяжелее, чем на прессе, зато выполняешь почти художественные изделия: различные решётки для парков, например, украшения из металла для городских зданий, фонтанов и прочее. У меня получалось неплохо, и старший мастер попросил оставить меня в мастерской для дальнейшего совершенствования по специальности. Из научных профессий я выбрал историю, из художественных, естественно, живопись. Когда пришла пора выпускного экзамена, эксперты долго сомневались, какую профессию предложить мне в качестве основной – рабочую или художественную (о научной вопрос не стоял: историк из меня заведомо не получался – читать книги о героях прошлого я очень любил, а копаться в архивах – не очень). В конце концов решили, что как живописец я состоялся, но вряд ли поднимусь выше среднего уровня, гениальных полотен, скорее всего, не создам, а вот мои работы как кузнеца – букет цветов из стали и флюгер в виде парусника – уникальны, и как кузнец для общества я буду полезнее, чем как художник.

– И вы с этим примирились?

– Конечно.

– А бывают случаи, когда молодой человек не соглашается с решением старших и настаивает, чтобы основной специальностью стала, например, не рабочая, а художественная или научная?

– Да, хотя и очень редко: все знают, что Совет Экспертов практически не ошибается. Но если юноша или девушка решительно настаивает на том, чтобы основной специальностью сделать ту, для которой, по мнению старших, не имеет достаточного таланта – выпускнику идут навстречу: исключение из правила общество может себе позволить. Однако не знаю случая, чтобы такой художник или музыкант добился заметных успехов. Скорее, эти люди окажутся психологически неудовлетворёнными, станут завидовать более талантливым коллегам – а значит, не будут счастливы. У нас достойнее и почётнее быть отличным слесарем или строителем, чем посредственным артистом. Наиболее умные со временем это понимают и переходят к рабочей профессии.

– А как же быть с нереализованными художественными способностями?

– Почему – нереализованными? Я сегодня вечером, когда жена вернётся домой, как раз планирую дописать свою последнюю картину: я ведь уже сказал про мастерскую на чердаке. Мои работы регулярно выставляются, два полотна после очередного ежегодного конкурса взяла Галерея современного искусства для постоянной экспозиции… Это случилось пять лет назад, ещё до того, как меня выбрали триумвиром. Пока я в этой должности – я в художественных конкурсах, естественно, не участвую, даже под псевдонимом. Не то чтобы не доверял объективности жюри, но просто так – на всякий случай. Если мои работы забаллотируют – ничего страшного, но вдруг какое-то полотно выиграет конкурс, и начнутся разговоры, что это не по заслугам, а оттого, что я – один из руководителей государства. Этого, сами понимаете, я не могу допустить… Вообще, у нас очень уважительно относится к народному творчеству, к так называемой «художественной самодеятельности». Вы же видели наш заводской клуб? Такие имеются практически на каждом большом промышленном предприятии. Есть не только ведомственные, но, конечно, и территориальные клубы, обычно это такие культурные центры, совмещённые с библиотеками, они существуют в каждом районе города и каждом деревенском посёлке. Наш – Большого Металлургического – устроили в помещении одного из старых закрытых цехов, он внешне мало отличается от остальных заводских построек. А городские районные и поселковые клубы – как правило, красивые здания, их часто делают в классическом стиле, с греческими портиками, чтобы сразу было видно, что это – учреждение культуры. Там всегда есть классы для занятий музыкой и изобразительным искусством, спортивный зал, театральный, который обычно используется и как танцевальный: ведь граждане приходят туда отдохнуть после работы, пообщаться, посмотреть спектакль, потанцевать. Но главное, конечно, это творчество. У кого есть большое желание, занимается искусством, литературной или научной деятельностью в свободное от основной работы время. Кстати, нередки случаи, когда такой «самодеятельный» художник, актёр или научный работник в результате добивался широкого общественного признания. Например, один мой хороший знакомый, слесарь Флорель – он всю жизнь, до 60 лет, проработал на нашем заводе. А по второй специальности был историком. Так получилось, что он ещё в отрочестве буквально влюбился в Робеспьера и хотел посвятить себя изучению Великой Французской революции. Но вот беда – иностранные языки ему напрочь не давались. А как изучать французскую историю, не зная языка? Вот Совет Экспертов и порекомендовал ему, в качестве основной, рабочую специальность. Флорель с этим решением согласился, но в свободное время продолжал заниматься любимой темой. Работал без устали в Главной Библиотеке, изучил всё, что было написано нашими историками и имелось в переводах. И тут ему помог Хранитель Эдвард, он практически полиглот: знает чуть не 20 языков, а французским, итальянским, английским и русским владеет в совершенстве, на немецком и испанском тоже читает и пишет. Он отобрал нужные книги, кое-что перевёл сам, а потом нашёл среди студентов, постоянно посещающих Библиотеку, добровольных помощников и прикрепил их к Флорелю. В результате наш слесарь стал лучшим специалистом по этой теме, написал несколько статей и две монографии. Научное сообщество избрало его почётным профессором, приглашает на все семинары и даже поручило написать соответствующие главы для школьных и университетских учебников.

– И он не ушёл с завода, не сделал историю своей основной профессией?

– Нет, хотя ему это предлагали. Он сказал, что профессиональный историк не может быть специалистом только по одной теме. Да и привык к заводу, к коллективу, не хочет с ним расставаться.

– Но как для такой второй работы хватает сил?

– У нас для людей физического труда рабочий день всего четыре часа – как для наиболее тяжёлых профессий, для остальных – шесть часов. Правда, рабочие – и промышленные, и сельскохозяйственные – три дня в неделю, после работы, по часу обязаны учиться на курсах управления государством.

– Почему обязаны?

– Потому что большинство из них не очень-то это любит, предпочитает лишний час отдыха на природе, занятий спортом или творчеством. Я тоже не любил, но подчинился дисциплине. Зато, когда меня выбрали членом Высшего Совета Мастеров, а потом и триумвиром – оценил, как важны были эти занятия.

– Для рабочих – курсы управления, а для интеллигенции?

– Тоже, но не в таком строго обязательном порядке: эти товарищи могут посещать такие же курсы, как и для рабочих, или осваивать предмет по книгам, самостоятельно. Они гораздо больше, чем работники физического труда, как правило, стремятся участвовать в управлении, поэтому их принуждать к учёбе не надо.

– А скажите честно – вы сами стремились участвовать? Очень обрадовались, когда вас избрали одним из руководителей государства?

Светозар улыбнулся:

– Если честно – нет: заниматься живописью я люблю гораздо больше. Но раз избрали – надо работать, оправдывать доверие.

– Очень интересно. Но вот чего не понимаю: у вас для рабочих –четырёхчасовой рабочий день. Неужели этого достаточно для удовлетворения потребностей населения?

– Вполне. У нас, во-первых, нет целых отрядов людей, которые в странах, где господствует частная собственность, обслуживают правящий класс и для общества в целом не приносят никакой пользы. Я имею в виду наёмную армию, орду чиновников (у нас количество специалистов-управленцев сведено к оптимальному минимуму), домашних учителей, гувернёров, другую прислугу, охранников, продавцов, рекламщиков, участников разных малохудожественных развлекательных представлений и так далее. Общественный порядок охраняют в основном дружинники-добровольцы. Народные суды, конечно, есть, но их немного – по одному в городе плюс Высший апелляционный. Граждане судятся редко – когда все равны, нет споров о наследстве. Нет и почвы для уголовных преступлений: по статистике 95 процентов их совершаются из-за собственности. Соответственно и органы следствия, борьбы с преступностью немногочисленны. С другой стороны, мы с детства воспитываем в гражданах стремление к минимизации низших – материальных, вещественных – потребностей, упор делается на развитие потребностей духовных – то есть интеллектуальных и эмоциональных.

– Любопытно. Да, в этом есть зерно истины. Но не перегибаете ли вы палку? Вот вы на сегодня – один из руководителей страны. И у вас нет прислуги, никто не помогает вашей семье вести домашние дела.

– В этом нет необходимости: помощников по хозяйству предоставляют старикам, инвалидам, многодетным матерям, а мы с женой молоды и здоровы, у нас пока всего один сынишка, и он всё время с матерью: даже на репетиции и концерты она берёт его с собой – он очень любит музыку. Уборку квартиры мы вместе делаем буквально за полчаса, это вроде физкультуры. Комнат мало, площадь невелика, так что вытереть пыль, подмести и вымыть полы труда не составляет. Кстати, именно необходимость содержать жилище в чистоте своими силами и спасает любителей комфорта от желания обзавестись многокомнатными особняками… – Светозар усмехнулся. – А с остальными хозяйственными заботами ещё проще: всё, что надо стирать, сдаём в общественные прачечные, готовую еду получаем в кафе или из домовой кухни: оставляем там заказ сразу на всю неделю… Ой! – он хлопнул себя по лбу: – совсем забыл! Ваша котлета, должно быть, остыла! Сейчас подогрею и принесу: жена с сыном вернутся часов в восемь, тогда и пообедаем по-настоящему, а сейчас – небольшой перекус.

Он ушёл на кухню. Черномаг задумался: во время беседы он попытался мысленно прощупать мозг собеседника, и – как и в случае с Фредериком и Эдвардом – безуспешно, но скрывавшая его светлая завеса на этот раз была отчётливо видимой. «Протосветоч, – отметил про себя Черномаг. – Пока дар не открылся, но при определённых обстоятельствах этот парень может стать светочем, и очень сильным. Крайне опасен. Если не удастся обмануть его, придётся…» Тут как раз Светозар вернулся с двумя тарелками и приборами.

– Вот ваша отбивная с рисом. А у меня – овощной плов. Если хотите, попробуйте тоже – мне дали много, раз у меня гость. Приятного аппетита.

– Благодарю. Да, очень вкусно. Даже странно, что это домовая кухня, а не ресторан. А ваша супруга, вы говорите, вернётся в восемь?

– Приблизительно. У неё сегодня концерт в Консерватории. Шопен, Шуберт, 17-я соната Бетховена «С речитативами[13]» – сын её очень любит. Он обычно сидит на сцене, скрытый от зала кулисой, но мать его видит и вдохновляется – малыш буквально впитывает музыку. Сам, конечно, пока не играет сложных вещей – ручки маловаты…

– А сколько ему?

– Исполнилось пять лет. Знаете, это вообще удивительный ребёнок. Читать научился в два года. Я показал ему буквы, а дальше он уже сам. Так же и с шахматами: я полтора года назад начал его учить, а теперь он меня обыгрывает всухую. И рисует прекрасно – этому я его особенно не учил, это уже от природы. Эдвард, Хранитель Библиотеки – он наш большой друг – говорит, что малыш, возможно, чуть не из универсальных гениев, какие встречались в эпоху Возрождения… Улыбаетесь? Думаете, отцовские чувства не позволяют мне быть объективным? Если после беседы останется время – покажу вам его рисунки, сами убедитесь…

– И что же, такой уникум будет учиться в обычной школе на общих основаниях?

– Не знаю, это как решит Совет Экспертов. У нас есть программы для особо одарённых детей. Но до школы ещё целый год. Там посмотрим… О, сейчас уже почти шесть часов! Концерт начнётся через три минуты. Вы не будете возражать, если я включу радио – выступление моей Елены будет транслироваться по первому каналу?

Черномаг внутренне содрогнулся, предчувствуя приступ головной боли, но ответил с улыбкой:

– Ну, разумеется, я рад буду насладиться её игрой. Кстати, вот интересный вопрос: вы, наверное, знаете, что сейчас уже разработана технология приёма передач не только звука, но и зрительного изображения? Так называемое телевидение. В Европе постепенно входит в обиход.

– Да, знаю. У нас уже начался выпуск телевизионных приёмников. Но их сделано ещё очень мало, работаем в основном на склад. Телеприёмники устанавливаются в общественных зданиях – в холлах больниц и поликлиник, в школах, в приёмных разных учреждений, где граждане вынуждены бывают дожидаться очереди, в клубах, где каждый желающий может прийти посмотреть телепередачу. Но в личном пользовании пока их никто не имеет. Вы ведь уже знаете наш принцип: пока не сможем удовлетворить всех, новинка не выдаётся никому. Чтобы не было обиженных и завидующих.

– Но вы же – один из руководителей страны! Уж вам-то следовало выдать…

– Нет. Никто не должен иметь привилегий. И в этом вопросе тоже. Когда накопим достаточное количество, чтобы обеспечить хотя бы одним приёмником каждую семью, тогда и я получу его на общих основаниях. Не знаю, обратили ли вы внимание – в прихожей у нас есть телефон. Вот это, действительно, пока вещь не всем доступная, но как член Высшего Совета Мастеров я обязан быть на связи с товарищами в любое время суток. Кстати, этим телефоном могут пользоваться все жители моего квартала в случае неотложной необходимости – для вызова врача, например: в каждом доме есть карта, где обозначены дома членов ВСМ с телефонами. Именно поэтому телефон в прихожей, и входная дверь не запирается. Впрочем, дома у нас вообще редко кто держит запертыми на замок. Вот то, что у меня есть своя художественная мастерская – это, действительно, роскошь. Обычно самодеятельные художники занимаются творчеством в студиях клубов или в Академии художеств по вечерам, когда оттуда уходят студенты. Но мой день расписан буквально по минутам, иногда для радости творчества остаются только ночные часы. И главное, я должен быть постоянно на связи – вдруг понадоблюсь кому-то по срочному делу. Для контактов с Фредериком и Адульфом есть радиопередатчик, но – только для них. А что делать остальным товарищам из правительственной службы, если надо срочно со мной связаться, а я в заводском клубе, или в районном, или в Академии? Если они начнут разыскивать меня по всем этим точкам, то будет потрачено много драгоценного времени. И когда я дома, то поднимаюсь на чердак только если Елена тоже здесь и может позвать меня к телефону.

– Вы что, и на прогулку никогда не выходите?

– Выхожу, конечно, и к друзьям в гости, и в театр, но, куда бы ни пошёл, всегда ставлю в известность своего секретаря в Доме Правительства…  Ого! Время-то бежит, концерт уже начался. Так, включаем радио. Елена – пианист-виртуоз, вы получите большое удовольствие…

Из радиоприёмника полилась нежнейшая мелодия «Серенады» Шуберта. У Черномага заныли виски. Он внутренне весь напрягся, устанавливая блокировку, которая позволяла слышать голос собеседника, но отсекала музыкальный фон. Немного помолчал, притворяясь, что наслаждается концертом, потом сказал:

– Всё, что вы мне рассказали о ваших порядках, чрезвычайно интересно и поучительно. Мне нужно время, чтобы освоиться с этой информацией. Но некоторые вопросы возникают уже сейчас.

– Готов ответить.

– Вот вы краеугольным камнем вашей системы сделали равенство. Но ведь результаты труда работников различны. Один работает лучше, другой хуже. А вы вознаграждаете всех одинаково.

– Давайте уточним: равенство в удовлетворении потребностей – это не значит выдача всем по одинаковому куску всего. Потребности в питании у людей различны, это мы учитываем в системе распределения. Но я уже говорил, что мы с детства приучаем граждан довольствоваться тем, что реально необходимо, без роскоши и излишеств. Так же и с одеждой и прочим. А что до разницы в результатах труда, то тут главный вопрос, почему человек недостаточно хорошо работает. Если ленится, то в рабочем коллективе это сразу будет заметно, и лодыря накажут – отправят чистить общественные уборные и конюшни или собирать конский навоз на улицах. Если не исправится – дело передаётся в народный суд: уклонение от общественно-полезного труда у нас является уголовным преступлением. Дальше – вам уже рассказал Фредерик: высылка в отдалённую сельскую местность или изгнание из страны.  Другое дело, когда человеку не хватает физических сил или умственных способностей – природа поскупилась – но он трудится с полной отдачей. Если так, то – честь ему и хвала. Сильному и способному, само собой разумеется, тоже. Но если он работает в три раза лучше слабого, то это не значит, что он может съесть в три раза больше или надеть три костюма сразу. Поэтому практикуем прежде всего моральное поощрение: почёт, слава – очень сильные стимулы.

– Есть стимул гораздо более мощный – конкуренция. Вы его практически исключили. А конкуренция, кстати, один из двигателей научно-технического прогресса. В техническом отношении вы будете отставать от передовых стран. А новая техника позволила бы выпускать гораздо больше продукции для народного потребления, люди стали бы жить гораздо богаче…

– Богаче – не значит счастливее. Расплатой за роскошь и комфорт стала бы жадность и зависть, утрата товарищеских, дружеских, братских отношений между людьми. Нет, таких благ нам не надо! Технический прогресс чрезвычайно важен, но великая трагедия человечества в том, что в большинстве стран он опережает прогресс нравственный. Нас Революция спасла от этого ужаса. А стимулы к борьбе за научно-технический прогресс у нас тоже есть, и первый из них – любовь к нашей Родине. У нас имеются мощные научно-исследовательские и проектные институты почти по всем отраслям производства, на крупных заводах – свои конструкторские бюро. И, что особенно важно – много изобретателей и рационализаторов среди самих рабочих. Вот второй, важнейший стимул – радость творчества. Уж мне ли не знать, сколько счастья даёт сам творческий процесс! Уверен, что людям с техническим складом ума он приносит ничуть не меньше радости, чем художникам, поэтам и музыкантам. Новаторы и изобретатели у нас в большом почёте. И результат – наши разработки ничуть не уступают зарубежным, часто превосходят их. Если бы вы видели наши последние марки автомобилей! Да, на улицах их пока мало из-за проблемы с топливом, но уже есть проекты её решения: электрическая тяга, сжиженный газ… Есть идея подземной газификации угля – её осуществление значительно облегчит труд горняков, а транспорт на таком топливе будет безопасен с точки зрения загрязнения атмосферы. Наши самолёты превосходят зарубежные по всем статьям. И уже есть проекты, как вырваться за пределы земного тяготения, в космос, к другим планетам и звёздам…

– Мечта, – усмехнулся Черномаг.

– Да, но все научные и технические достижения человечества начитались с мечты…

В прихожей зазвонил колокольчик, Светозар встрепенулся:

– Елена, как всегда, не взяла ключ. Я сказал, что обычно мы не запираем двери, но бывают моменты, когда появление гостей нежелательно. Вот и сегодня я не хотел, чтобы нашей беседе помешали, потому и запер. Извините, пойду открывать.

Он вышел из комнаты. «Этот совершенно безнадёжен, – решил про себя Черномаг. – Его не обманешь и не соблазнишь, не стоит даже и пытаться. И он очень опасен, опаснее Фредерика. С ним надо покончить в первую очередь».

Из передней послышались голоса:

– Как вы быстро! Меньше чем за полчаса успели доехать.

– Меня ждала пролётка: кучер – большой любитель музыки.

– Отлично. Светик, ты не устал? Ну, иди к папе на ручки. Да, Елена, не удивляйся – у нас гость. Сейчас познакомлю.

В гостиную первой вошла молодая женщина – красавица с портрета, на редкость миниатюрная, едва достававшая головой мужу до плеча. За ней – Светозар с очень маленьким, прехорошеньким, синеглазым и белокурым созданием на руках.

– Вот, товарищ, знакомьтесь – это моя Елена и Светозар-младший. А это, мои любимые – наш друг из Уругвая, посланец революционной организации…

Черномаг встал. Он хотел изобразить на лице любезную улыбку, но переполнявшая его ненависть оказалась сильнее: почти против воли мощный поток тёмной энергии вырвался из его глаз, ударил в маленькую группу. Обычно в первый момент непосредственное воздействие чёрного луча не ощущалось, оно сказывалось позже, но молодая женщина что-то почувствовала – она вдруг подняла руки и привстала на цыпочки, пытаясь закрыть своим телом мужа и сына. Малыш тоже среагировал:

– Папа, не верь ему! Он плохой, злой!

– Тише, ну что ты, родной! – отец крепче прижал к себе сынишку. – Не бойся!

Ребёнок посмотрел в глаза Черномагу, сказал уверенно:

– Я не боюсь.

Черномаг наконец смог улыбнуться, любезно поклонился:

– Простите, я не хотел никого напугать. Чувствую, надо дать вашей семье отдых, извините великодушно. Всего вам доброго.

На другой день Черномаг с утра направился в Дом Правительства на встречу со Вторым триумвиром Адульфом. К этому моменту он уже знал, что Адульф по основной профессии был юристом, доктором права, и практикующим адвокатом, очень известным, а также одним из лучших в стране ораторов: на различных торжественных церемониях, связанных с революционными праздниками или приёмами иностранных делегаций, именно ему обычно поручали произносить речи от имени Высшего Совета Мастеров, что он и делал всегда блестяще. Совсем недавно, 1-го Мая – а День Международной солидарности трудящихся был здесь двойным праздником: так уж совпало, что сто с небольшим лет назад именно в первый день последнего весеннего месяца была провозглашена Республика Равных – так вот, на торжественном митинге в честь этой даты Адульф произнёс такую пламенную хвалу Великой Революции и её вождю Ленсталю, что овация на площади не смолкала четверть часа, а потом слушатели в едином порыве вслед за Адульфом поклялись отдать жизни за идеалы Равенства и Братства и процветание своей Родины.

Когда Черномаг вошёл в кабинет, на табличке возле двери которого значилось имя Адульфа, из-за стола навстречу ему поднялся благообразный, слегка полноватый мужчина лет сорока, в тёмно-сером костюме и при галстуке. Лицо у него было крупное, белое, со светло-карими глазами (которые, в зависимости от освещения, отливали жёлтым или зелёным цветом) и крупными, необычно яркими красными губами. Волосы густые, золотистые, с каким-то рыжеватым, как лисий хвост, оттенком. Черномаг, однако, без труда разглядел то, чего не видели обычные люди: золотистая шевелюра была очень качественным париком, скрывавшим абсолютно гладкую лысину. Черномаг разглядел и нечто, гораздо более важное: мозг Адульфа не был защищён непроницаемой преградой, как у однозначно светлых, и покопаться в его сознании Черномагу не составляло труда. То, что он там увидел, его чрезвычайно обрадовало.

– Чем могу быть полезен? – спросил Адульф посетителя, жестом указав ему на кресло и усаживаясь сам. – Если не ошибаюсь, вы и есть посланец уругвайских революционеров? Фредерик мне о вас рассказывал.

– Думаю, с вами я могу быть откровеннее, чем с Фредериком, – ответил, улыбаюсь, Черномаг. – Тот – фанатик, а вы – думающий человек.  Нет, я не латиноамериканец. Я послан вашими соседями с целью помочь вашей стране вернуться в семью цивилизованных государств. В глубине души вы тоже наверняка понимаете, что установленные здесь Ленсталем порядки противоестественны, они препятствуют развитию экономики, техническому прогрессу, фактически подчиняют мозг нации – интеллигенцию – диктатуре серых работяг. Таланты не получают достойного вознаграждения, обречены прозябать в рамках всевозможных ограничений и запретов. Вы, один из руководителей страны, живёте как простой рабочий, тогда как заслуживаете гораздо большего. Вы не можете иметь соответствующих вашему положению апартаментов, прислуги, личного автомобиля, даже телевизионный приёмник не можете получить в первую очередь – вынуждены ждать, когда на складах их накопится достаточное количество, чтобы удовлетворить всех. Ваш сын учится в школе, но когда её закончит, вынужден будет три года работать на заводе, а потом, по достижении двадцати лет, Совет Экспертов будет определять его будущее, и если сочтёт, что для интеллигентной профессии у него не хватит таланта – он отправится работать опять-таки на завод, и ваши заслуги как отца ему не помогут…

– Вы меня провоцируете. Придётся вызвать охрану, – сказал Адульф и потянулся к колокольчику, но тот вдруг подпрыгнул, соскочил со стола и улетел (причём совершенно беззвучно) в дальний угол кабинета.

– Не надо, никого не зовите, – сказал Черномаг. – Я желаю вам добра и прошу быть откровенным. Вы ведь давно подумываете об эмиграции, не так ли? Для этого потихоньку накапливаете золото… Нет, конечно, сами не намываете золотой песок. Но защищаете в суде тех, которые этим занимаются, и они делятся сокровищем с вами, правда? Ага, вы подумали про свой клад, теперь и я знаю, где он зарыт. Хотите, скажу?

– Нет, нет, не надо… – белое лицо Адульфа стало серым, на лбу выступил пот. – Вы – не человек. Кто вы?.. Неужели…

– Совершенно верно, вы угадали. Я послан королём Златорогом, чтобы навести у вас здесь должный порядок, и ищу человека, облечённого властью, который бы мне в этом помог… Вернее, которому я бы в этом помог. Думаю, вы как раз тот, кто мне нужен. В самом деле, зачем вам эмиграция – довольно рискованное, должен сказать, предприятие – если удастся провести здесь соответствующие преобразования и устроить жизнь к вашему полному удовольствию? В другой стране кем вы сможете стать, даже и с вашим золотом? Богатым рантье[14], не более того. А может и не очень богатым, если учесть потребности вашего сынка. Здесь же, после переворота, вы могли бы занять самое высокое положение, получить огромную власть. И, соответственно, собственность… роскошь… обслугу… почёт… Чтобы заручиться полной поддержкой Златорога Десятого, можно посадить на престол его сына, который в политике ничего не смыслит, тогда фактическим правителем (и, в условиях монархии – бессменным!) будете вы, а я – вашим надёжным помощником. Что на это скажете?

Адульф уже пришёл в себя.

– Интересно. Но я совершенно не представляю себе, как можно произвести у нас подобный переворот.  Да, я руководитель республики, но – лишь один из трёх. Светозар и Фредерик будут категорически против…

– Светозар… Открою вам тайну: он в ближайшие дни заболеет и через месяц – не позже – умрёт.

– Вы…

– Да, я. Виделся с ним вчера и… Он сам ещё не подозревает, но дни его сочтены. К сожалению – или, может, к счастью – под удар попали его жена и ребёнок; все трое, как будет сообщено, заразились неизвестной, очень опасной болезнью, это напугает их сторонников, друзей и родных, так что умирать они будут в полном одиночестве. А Фредерик… он наименее влиятельный из вас троих. Как я понимаю, когда вас было трое, решение по важным вопросам принималось большинством голосов. Так?

– Да. Но, конечно, мнение Светозара было решающим, Фредерик всегда – кроме одного случая – его поддерживал.

– Теперь допустим, что Светозар вышел из игры. Вас осталось двое. Мнения разошлись. Чьё будет иметь большее значение? Кто фактически будет руководить?

– В этом случае власть временно передаётся Второму триумвиру, как более опытному в государственных делах.

– То есть вам. Ну и отлично. Если Фредерик будет сильно мешать, его всегда можно будет устранить – не обязательно даже физически, достаточно будет оклеветать. А дальше план действий прост: вы объявляете, что в прошлом у нашей Республики было не всё идеально, что обнаружены злоупотребления властью, что во имя равенства зажимались права человека, и, чтобы злоупотреблений не повторялось, необходимо ввести полную свободу информации вообще и печати в частности. Думаю, вы знаете среди журналистов людей, недовольных ленстальскими порядками, не так ли?

– Так.

– Вот и мобилизуйте их всех. Необходима массированная разоблачительная кампания в печати и на радио. Главный лозунг: «Долой равенство, да здравствует свобода!» Ещё важная тема: «Долой всеобщую бедность, пусть достойные живут достойно». Поняли? Так мы привлечём на свою сторону всех сильных, которые недовольны тем, что жили в равных условиях со слабыми. И, конечно: «Долой запрет на золото!» Не сразу, постепенно, вводите в обращение деньги, формируйте рынки, в том числе и рынок труда. Потом главное: легализуете хранителей и накопителей золота, объявите распродажу собственности республики, пусть даже практически за бесценок: так вы получите социальную опору – целый слой, а вскоре и класс, новых богачей-предпринимателей. Это всё не так просто, но я буду рядом, я всегда помогу. Как вам такая перспектива?

– Очень заманчива. Но и очень опасна.

– Опасна. Но – не очень. За много лет спокойной жизни люди разучились по-настоящему бороться за свои интересы. К тому же они не ожидают обмана, привыкли доверять правительству и прессе. Надеюсь, у нас всё получится. Я взял номер в гостинице для иностранцев, если понадоблюсь, пошлите за мной. За представителем уругвайских революционеров, разумеется… Впрочем, дней через пять я навещу вас, оценим, каковы будут первые успехи.

Черномаг встал с кресла, покровительственным жестом протянул Адульфу руку – тот машинально её пожал и содрогнулся: ладонь гостя была холодна, как могильный камень зимой.

Перейдя площадь Равенства, «уругваец» оглянулся на Дом Правительства, на гордо реющее над ним красное знамя Республики, и злобно усмехнулся: «Недолго тебе осталось здесь висеть!»

Глава 3. Катастрофа

Второй триумвир был человеком очень рациональным, достаточно осторожным, но в случае необходимости умел действовать быстро и решительно, способен был даже на участие в авантюре, если считал, что шансы на успех достаточно велики, и выгода в случае этого успеха оправдывает риск. После ухода Черномага он долго размышлял над предложенным планом действий, взвешивал все «за» и «против», учёл и тот факт, что страшному союзнику известно о нём слишком много (о золотом кладе и не только) – в случае, если эта информация станет достоянием общественности, ему придётся распроститься не только с постом триумвира, но и с Родиной, а такой поворот возможен, если он откажется от сотрудничества с посланцем Златорога, и магу придётся делать ставку на кого-то другого. В результате Адульф пришёл к выводу, что «игра стоит свеч», и как всегда в таких случаях, энергично взялся за дело.

Он, действительно, знал немало фрондирующих (в тайне) интеллигентов – журналистов, юристов, писателей, управленцев, артистов и прочих – которые были недовольны своим нынешним положением и, в частности, тем, что своё недовольство могли высказывать только под сурдинку – за чаем на кухнях. В первую очередь его сейчас интересовали журналисты – газетчики и ведущие радиопередач. Пятеро из них, бывшие членами Высшего Совета Мастеров (двое – действующего, трое – прошлого созыва) имели домашние телефоны, чем Адульф и воспользовался, чтобы назначить им на вечер встречи. Встретился (с каждым отдельно), объяснил, что требуется, двое отказались участвовать в опасном предприятии, трое согласились. К открытым действиям решили пока не приступать, подождать, пока не «выйдет из игры» слишком опасный для затеваемого ими дела Светозар, а тем временем готовить тексты «взрывоопасных» статей и привлекать к заговору других коллег, с которыми удастся – понятно, соблюдая все меры предосторожности – об этом договориться.

На другой день после визита Черномага, Светозар и Елена почувствовали лёгкое (пока ещё) недомогание. Елена, как обычно, пошла на урок в музыкальную школу, забрав, опять же как обычно, малыша с собой. Светозар отправился в свою кузницу. На этот раз работать ему было тяжело, он едва дождался конца рабочего дня. На другой день стало ещё хуже, но он всё-таки преодолел слабость, заставил себя доработать смену до конца. На третий день этого ему не удалось: проработав через силу два часа, он уронил молот, отошёл от наковальни на несколько шагов и упал. К нему подбежали, подняли, вынесли на воздух. Послали за медицинской помощью. Приехал автомобиль с красным крестом, врач осмотрел больного, ничего не понял, хотел везти его в больницу, но Светозар, уже успевший прийти в себя, настойчиво потребовал:

– Домой, только домой.

Так, на медицинском автомобиле, его и отвезли до дома. А там у сопровождавшего его врача оказалось сразу двое больных: Елена, крепившаяся изо всех сил и скрывавшая от мужа своё состояние, после его ухода слегла в постель и уже не смогла подняться. Сынишка, по-видимому, чувствовал себя неплохо, но не мог понять, почему мама с ним не играет и не подогрела ему обед. Растерянный и испуганный, он сидел возле неё, гладил её руку и с тревогой заглядывал в глаза, поминутно спрашивая: «Мамочка, что с тобой? Что у тебя болит?» У неё ничего не болело, она только ощущала крайнюю слабость и дурноту. Через силу улыбалась мальчику: «Не волнуйся, Светик, всё хорошо…»

Не прошло и получаса – к дому Светозара примчались ещё трое врачей. Как и первый, они не смогли поставить диагноз. Вызвали по телефону бригаду лаборантов, чтобы сделать экспресс-анализ крови. Сделали, но ничего необычного его результат не показал (дело было в том, что Черномаг, посредством воздействующего именно на кровь луча своей тёмной энергии, заблокировал в организмах своих жертв светлую жизненную энергию, но обычные методы исследования такую энергетику уловить не могли, а приборов, анализирующие биополе человека, медики в своём распоряжении не имели…) Все сошлись на том, что семья заразилась где-то неизвестной инфекционной болезнью, которая может вызвать в столице опасную эпидемию. Настойчиво предложили отвезти обоих заболевших, а заодно и мальчика (для профилактики) в больницу, в инфекционное отделение, чтобы предотвратить распространение заразы. Светозар заявил, что о больнице речи быть не может, потому что там он будет совершенно изолирован от информации о том, что происходит в столице и вообще в стране, и никак не сможет влиять на происходящее, а это политически недопустимо. Он останется у себя в квартире, но должен быть установлен жёсткий карантин, возле дверей надо выставить пост дружинников, чтобы не пускали в дом посторонних – то есть вообще никого, общение будет осуществляться только по телефону. Готовую пищу, лекарства и газеты пусть оставляют на пороге у входа.

– Но так вы останетесь совсем без помощи, – сказал старший из врачей. – Болезнь может оказаться опасной, не исключён и летальный исход.

– Тем более нельзя допустить её распространения, – глухо сказал Светозар. – Супругу и сына отвезите в больницу, а я останусь здесь.

– Я тоже никуда не поеду, – слабым голосом отозвалась Елена. – Ни за что не оставлю тебя одного. Отдохну – и мне будет лучше… А сыночка, наверное, правильнее поместить в больницу: он ещё не болен, и не надо, чтобы общался с нами. Пусть будет там под постоянным наблюдением врачей… – голос её дрогнул, она смахнула со щеки слезинку и закрыла лицо рукой.

Однако увезти Светозара-младшего оказалось не так-то легко: он обеими ручками вцепился в мать и, плача, упрямо мотал головой:

– Я буду с мамой и папой! Никуда не поеду!

– Это совсем кроха, – сказал старший врач. – Надо просто взять его и унести.

– Нет, – возразил отец. – Насилие над ребёнком недопустимо. Но – не беспокойтесь, я сейчас его уговорю. Светик, подойди ко мне…

Мальчик подошёл. Размазывая кулачком слёзы на щеках, упрямо мотнул головой:

– Всё равно никуда не поеду!

– Послушай меня, родной… Есть такие очень важные слова: «Так надо». Помнишь, два месяца назад, когда ты болел, тебе прописали горькое лекарство, и ты не хотел его пить? Я тебе тогда сказал: «Так надо. Если будешь его принимать, то скоро поправишься, и сможешь гулять и играть как прежде». Ты мне поверил, послушался и выздоровел. Помнишь?

– Помню, – кивнул малыш.

– Вот и сейчас я тебе говорю: «Так надо». Надо ехать в больницу. Это не на долго. Сейчас пойди в свою комнату, выбери одну-две любимых игрушки, книжки, карандаши, краски, бумагу. Всё это возьмёшь с собой, и тебе не будет скучно. А через несколько дней, я верю, ты вернёшься домой, и мы опять будем вместе.

Светозар-младший послушался. Пошёл в детскую, собрал самое необходимое – для чтения, игры и рисования, медсестра сложила его багаж в наволочку. Всё ещё плача, но уже внутренне примирившийся с необходимостью, Светик позволил санитару взять себя на руки. И медики ушли.

Вскоре возле дверей дома Светозара появился пост дружинников. Обычно в течение дня много кто заходил в эту дверь – позвонить по телефону, пообщаться с Еленой, когда она была дома, а по выходным, естественно, и со Светозаром. И в этот день поток посетителей, знакомых и незнакомых, не иссякал, и все, получив от дружинников разъяснения, уходили, глубоко огорчённые несчастьем. Поэтому по «сарафанному радио» известие о болезни триумвира Светозара распространилось быстрее, чем об этом было официально объявлено.

На другой день, ещё рано утром, к дому подошла молодая (ей было 35 лет, но на вид – не больше тридцати) женщина, чуть полноватая, кареглазая, с волосами цвета тёмного шоколада. Это была Элиза – ближайшая подруга Елены и, как любил говорить Светозар, добрый гений их семьи. Когда-то она училась в одном классе с Анной, будущей знаменитой лётчицей и старшей сестрой пианистки, и девочки дружили втроём. Анна с детства мечтала летать, она рвалась в небо, не боялась риска. В четырнадцать лет, когда надо было выбирать рабочую специальность, решила обучаться на механика – специалиста по авиационным двигателям.  В двадцать лет, окончив полный курс обучения, настояла на том, чтобы её приняли в отряд авиаторов, и скоро доказала, что справляется с профессией не просто хорошо, а лучше коллег-мужчин. Ей принадлежали все рекорды по высоте полёта и исполнению фигур высшего пилотажа, по затяжным прыжкам с парашютом, длительности свободного падения. Она бесстрашно испытывала новые машины и всегда благополучно справлялась с самыми сложными ситуациями.  Очень быстро пришла к ней слава лучшей лётчицы страны.

Элиза тоже была смелой, но это была смелость другого рода. Она не любила риск ради риска, не мечтала о славе, но, когда возникала необходимость, могла проявить мужество и отвагу. Так однажды, проходя мимо детского садика и увидев, что из его окон вырываются клубы дыма, она без колебаний бросилась в горящее здание и помогла растерявшимся воспитательницам вывести из него всех детей ещё до того, как подоспела пожарная команда. Полёты в небо Элизу не привлекали, она избрала для себя спокойную художественную профессию кружевницы.

Элиза рано вышла замуж – красивый молодой пекарь Иоганн быстро покорил её сердце. Анна отговаривала подругу – «Он симпатичный, но, по-моему, не очень умный». – «Зато очень добрый, такой ласковый и нежный», – ответила на это Элиза. Сама Анна замуж не собиралась – её влекло только небо. Поклонников у неё всегда было предостаточно – ещё бы: звезда, знаменитость! Но эта сильная, гордая, независимая девушка быстро отпугивала своим властным характером даже самых упорных. Пока не появился юный Светозар. Этот был влюблён по-настоящему и готов был за свою любовь бороться до конца. Даже когда Анна поставила ему условие – предупредила: «Никогда не выйду замуж за человека, ни разу не прыгавшего с парашютом!» – Светозар не смутился, записался в парашютную секцию и совершил не один, а десять прыжков. И сердце гордой девушки дрогнуло. Правда, её смущало одно обстоятельство: претендент на её руку был на четыре с лишним года моложе будущей супруги. «Как-то неловко – он восторженный мальчишка-романтик, юнец безусый!» – поделилась она сомнениями с Элизой. (Что правда – то правда: у двадцатидвухлетнего Светозара усы и борода ещё не росли, сказывалась наследственность: в их роду мужчины обзаводились пышной растительностью на лице обычно к 25 годам). Но Элиза её убедила: меньше пяти лет – это совсем пустяки, супруги и с гораздо большей разницей в возрасте живут прекрасно, таких примеров полным-полно.

В конце концов Анна сдалась. Свадьбу отпраздновали и зажили, в самом деле, очень счастливо. Только это счастье длилось, увы, недолго – меньше полутора лет. Анна как раз обрадовала супруга известием, что он вскоре станет отцом, и Светозар стал настаивать, чтобы она до рождения ребёнка прекратила полёты, работала на земле как авиационный механик; Анне, конечно, такая перемена, даже временная, не улыбалась, но в конце концов ей пришлось сдаться. «Ладно, сегодня мой полёт – последний до родов», – объявила она супругу утром рокового дня. Он оказался совсем последним: в воздухе один из моторов загорелся. Надо было катапультироваться, но под крылом самолёта мелькали дома пригородного посёлка, Анна стала уводить машину подальше, в сторону леса, а когда опасность для тех, кто на земле, миновала, лётчице спасаться было поздно.

Сказать, что Светозар был в отчаянии – значит, ничего не сказать. Весь следующий год он жил и работал как в чёрном тумане. Живопись забросил, отрастил наконец-то пробившуюся бороду, сильно исхудал: еда «не лезла» ему в горло. Все вечера просиживал перед портретом Анны. Юная Елена, жившая вместе с сестрой и до, и во время её замужества, теперь вела хозяйство вдовца и очень беспокоилась, что депрессия может привести к самым тяжёлым последствиям. Элиза, которая после гибели Анны всю свою нежность к подруге сосредоточила на её младшей сестре, тоже тревожилась; хотя собственная семья – муж и двое маленьких сыновей – требовала много внимания, она всё-таки выкраивала время, чтобы не меньше двух-трёх раз в неделю навещать безутешного друга. Вскоре она, правда, заметила нечто, что дало ей надежду найти для него утешение. Не без колебаний решилась задать Елене один щекотливый вопрос. Девушка сначала отказалась отвечать, но, в конце концов, призналась – да, она любит Светозара с того самого для, как впервые увидела его – любит тайно и безнадёжно. Он не должен об этом знать, иначе им придётся расстаться. А так она, как член семьи – сестра покойной жены – может заботиться о нём, видеться с ним каждый день. Ей достаточно и этого.

Со дня катастрофы исполнился год. После того, как близкие самым тесным кругом – втроём – отметили это печальное событие, и Елена пошла на кухню мыть посуду, Элиза достала и отдала Светозару запечатанный конверт, на котором рукой Анны было написано: «Если погибну – передать моему супругу, но не ранее, чем через полгода», и пояснила: «У неё была очень опасная профессия, она заранее написала тебе это письмо на крайний случай». – «Но почему ты не отдала раньше? Там же сказано – через полгода!» – «Не ранее, чем через полгода. Я не отдавала его, пока чувствовала, что ты к этому ещё не готов». – «Так ты знаешь, о чём там речь?» – «Знаю. Она мне сама сказала. И думаю, что она права». Светозар распечатал конверт. Прочёл: «Любимый, если это письмо у тебя в руках – значит, меня уже больше полугода нет в живых. Зная тебя, уверена, что ты меня не забыл, ты всё ещё страдаешь. Так вот: я не хочу, чтобы ты жил только прошлым. Я не хочу, чтобы ты продолжал и дальше меня оплакивать. У тебя впереди большая жизнь, ты ещё встретишь новое счастье. Не прячься от него, не отказывайся. Ты должен найти вторую любовь, создать вторую семью. Ты должен. Такова моя последняя воля». Светозар бережно сложил бумагу, сказал: «Очень благородно. Но – нет. В смысле личного счастья для меня всё кончено». – «Она и оставила эту записку из опасения, что ты будешь так рассуждать. Пойми, ей этого не было нужно – твоей вечной верности умершей. Она очень любила тебя и хотела, чтобы ты был счастлив – пусть и без неё». – «Нет. Не из упрямства – я просто не смогу. Да и кому я теперь нужен – моральная развалина…» – «Жизнь покажет», – сказала Элиза, немного обнадёженная этими последними его словами.

Действительно: письмо ли тому причиной или слова Элизы, но в состоянии Светозара произошёл положительный сдвиг. Через несколько дней вдовец взобрался, наконец, на чердак, в свою мастерскую, и сделал попытку рисовать. Сначала – только Анну по памяти. Но живописный портрет как-то не получался, графических набросков сделал чуть не сотню, почти все забраковал, оставил один – который и повесил на стену в гостиной. Потом обнаружил, что пришла весна – солнце светит, птицы поют, сирень цветет. Потом, с наступлением лета, почувствовал, что от бороды слишком жарко – и сбрил её вместе с усами. Потом внезапно заметил, что Елена, которая присутствовала в доме как бы незримо (еда готовилась, посуда мылась, уборка производилась – всё это будто само собой) – заметил, что маленькая свояченица-полуребёнок[15] стала взрослой девушкой и замечательно расцвела – сделалась такой красавицей, что прохожие, и мужчины, и женщины, на улице оборачивались ей вслед, чтобы полюбоваться. Также выяснилось, что она успела с блеском окончить консерваторию и сделалась уже известной пианисткой – после её концертов дом весь утопал в цветах. А ещё выяснилось, что она успела отказать чуть не десятку поклонников. Последним из огорчённых был ученик Светозара – юный кузнец Даниэль, он даже обратился к наставнику с просьбой о содействии. Он так просил, что Светозар, не без колебаний, согласился взять на себя эту деликатную миссию. Расхвалил своего протеже[16]: «Даня – парень просто замечательный. Лицом, может, и не красавец, но очень хороший: честный, добрый, серьёзный, а главное – умный. Ты же, я знаю, очень ценишь в людях именно ум».  Ответ Елены его поразил: «Мне жаль огорчать вас обоих. Даниэль, я убеждена, очень достойный юноша, но я никогда не буду ничьей женой». – «Почему так?» – удивился Светозар. – «Потому что не могу выйти замуж без любви, а я никого не полюблю». – «Это – чепуха, – возразил Светозар. – Придёт время – встретишь свою судьбу и полюбишь обязательно». – Она покачала головой: «Нет, – подумала и добавила, чтобы положить конец разговорам на эту тему: – Я уже встретила и полюбила – безответно. И этой любви буду верна всю жизнь». Светозар не понял, о ком речь, но очень встревожился и побежал за советом – ну, конечно, к Элизе. Та подумала-подумала и решилась-таки открыть секрет подруги, взяв со Светозара слово, что он никак не даст понять Елене, что знает её тайну. И, действительно, он ни словом об этом не обмолвился, только стал с удвоенной заботой, вниманием и нежностью к ней относиться. А потом как-то само собой получилось, что попросил свояченицу позировать ему для портрета, и она, поколебавшись немного, согласилась. А потом… короче, ещё через полгода состоялась вторая, тихая и скромная, свадьба. Она, конечно, не обошлась без самого деятельного участия Элизы. Поздравляя молодых, старшая подруга вытерла слёзы и сказала: «Я счастлива. Если бы Анна могла узнать – она была бы ещё счастливее меня».

Потом тесное общение между двумя семьями продолжалось. Елена частенько забегала к подруге, чтобы посидеть с её маленькими сыновьями, когда мать была занята или нездорова (у Элизы обнаружились проблемы с сердцем); хотела учить мальчиков игре на фортепиано, но увы – старший, Зигфрид, был непоседой и музыку вообще не любил, а младший, Роланд – любил, но был начисто лишён музыкального слуха. Элиза тоже постоянно опекала своих молодых друзей – а помощь её особенно стала нужна, когда на свет появился Светозар-младший.

И вот теперь, узнав об обрушившемся на семью Светозара несчастье, Элиза явилась в закрытый на карантин дом с твёрдым намерением остаться и ухаживать за больными. Перед этим ей пришлось выдержать тяжёлый разговор с мужем Иоганном: он был добрым и ласковым человеком, очень любил жену и детей, потому теперь, понимая, что решение Элизы ставит под угрозу её жизнь и благополучие семьи, страшно занервничал и, что называется, сорвался:

– Ты с ума сошла! – кричал он. – Ты же сама заразишься и умрёшь! Если меня не жаль – подумай о сыновьях, о нашей малютке-дочери! Кто о них будет заботиться?

– Елена мне тоже – как старшая дочь! – горько плача, отвечала Элиза. – Я не могу оставить её в беде. И вспомни, как много они со Светозаром нам всегда помогали, сколько для нас сделали!

– Помню, но это не значит, что ты имеешь право ради них осиротить наших детей!

– Наши дети будут ухожены – моя мама в добром здравии… Она переедет к нам и позаботится обо всех. Замолчи, не спорь – мне самой тяжело. Я даже не пойду с детьми проститься. Но чтобы бросить друзей без помощи – нет, никогда себе этого не прощу!

Элиза взяла корзину с рукоделием – с нитками, валиком, булавками и коклюшками – и пошла, как ей это представлялось, на верную смерть. Дружинники не хотели её пропускать, она решительно настаивала; её предупредили, что если она войдёт в этот дом, то не выйдет из него, пока его обитатели не поправятся… или не умрут.

Элиза была непреклонна. Её пропустили. Светозар сначала возмутился – вполне искренне – тем, что дружинники нарушили его приказ, но нет слов передать, какой благодарностью светились его глаза…

И ещё один человек рвался разделить с больными их «домашний арест» – Хранитель Библиотеки Эдвард. Он узнал о случившемся раньше всех – Светозар сам первый позвонил ему по телефону: Эдвард был не только одним из самых близких ему людей, но и членом Высшего Совета Мастеров, а, кроме того, в Библиотеке по определению требовалось установить телефонный аппарат. Первый триумвир сообщил другу о случившемся, попросил ни в коем случае к нему не приходить.

– Сейчас же приду, – отозвался Эдвард. – У меня после смерти сына только ты один и остался. Ещё и тебя потерять? Ну, нет! Гори всё огнём – и Библиотека и всё прочее…

Они долго спорили, в результате Светозар привёл самый серьёзный аргумент:

– Если ты сюда войдёшь, то обратно уже не выйдешь. Я здесь лишён информации о том, что происходит в городе, а боюсь, что может произойти что-то нехорошее. Эта странная эпидемия неспроста. Что-то надвигается, я чувствую. Ты должен остаться на свободе и быть моими глазами и ушами. Будем созваниваться не реже трёх раз в сутки. И ты мне будешь сообщать… Только правду! Ни в коем случае меня не щадя. Это очень важно. Может быть, речь пойдёт о самом существовании нашей Республики.

Эдвард на другом конце провода долго молчал, потом тяжко вздохнул, сказал:

– Ну, хорошо. Но при условии, что и ты мне будешь сообщать, как у вас там дела. И тоже – только правду.

Предчувствие Светозара не обмануло. Уже на другой день после того, как обществу официально сообщили о его болезни, в популярной газете «Справедливость» появилась статья о том, что некоторые принципы, на которых основана политическая система Республики Равных, явно устарели, и надо их менять, поскольку они тормозят прогресс в науке, технике и экономике. Тему подхватили и другие издания. Стали обсуждаться варианты выхода из «кризиса», в котором, якобы, оказалась экономика страны, учёные заговорили о необходимости конкуренции, введении рыночной системы как автоматического регулятора экономики. Другим злободневным вопросом стало ущемление политических свобод – при Ленстале и в настоящее время; как из рога изобилия посыпались «разоблачительные материалы», от которых у добросовестных историков волосы встали дыбом, но опровержений в прессе не появлялось – одни боялись идти против «мусорного ветра», другие, как Эдвард, не могли пробиться в печать: он всё свободное время убивал на беготню по разным редакциям, везде его материалы обещали напечатать и – не печатали.

Светозар в первый же день затворничества потребовал, чтобы вместе с продуктами питания к его дверям приносили все выходящие газеты. Он читал – и сердце его разрывалось от боли. Что он мог поделать сейчас – он, едва живой, уже прикованный к инвалидной коляске? Он даже не мог спуститься со второго этажа, из спальни, в прихожую к телефону, с Эдвардом трижды в день говорила Элиза. Правда, память у неё была хорошая, она всё пересказывала Светозару дословно.

Элиза постоянно прислушивалась к себе, к своему организму, ожидая обнаружить первые симптомы болезни, но ничего необычного не ощущала. И с каждым днём у неё крепла уверенность, что дело не в инфекции, болезнь друзей вызвана чем-то другим. Эту мысль подтверждало косвенно и неофициальное расследование, которое предпринял Эдвард: он почти ежедневно заходил в больницу, куда, кроме маленького Светозара, поместили в карантин рабочих из кузницы, где работал Светозар-отец, и коллег Елены по Филармонии, – тех, с которыми заболевшие общались в последние, перед болезнью, дни. К счастью, ни один из этих товарищей в течение первой недели пребывания в инфекционном отделении не заболел. Для перестраховки их продержали в карантине ещё неделю и потом благополучно выписали. Это навело Эдварда на мысль, что причиной несчастья его друзей была не таинственная инфекция, а что-то другое – раз люди, бывшие в контакте с заболевшими, не заразились.

А вот со Светозаром-младшим дела приняли неблагоприятный оборот. Эдварду не позволяли навещать ребёнка, но в первые дни сообщали, что всё в порядке, за исключением того, что малыш очень грустный и много плачет – тоскует по родителям – но никаких признаков болезни пока не обнаруживается. Они обнаружились на шестой день – мальчик сделался вялым, играть и рисовать перестал, с трудом ел, о потом и вовсе отказался от пищи, всё время хотел только спать. Сын двух очень добрых светлых людей, и, к тому же, по настоянию матери никогда не пробовавший пищи из убитых животных, маленькой Светозар отличался чрезвычайно высоким уровнем светлой энергии, на порядок выше, чем даже у протосветоча-отца, и на первых порах его биополе нейтрализовало действие тёмной энергии Черномага, позволило организму долго сопротивляться. Но всё-таки полученная им доза облучения была слишком большой, защитные силы истощились, и болезнь начала брать своё.

И родителям, увы, не становилось легче. Елена, принявшая на себя основной удар Черномагова тёмного луча, таяла на глазах. Есть она не могла – впрочем, и Светозар – тоже, Элиза поила их компотом из яблок и отваром боярышника и шиповника. Светозар день и ночь просиживал у постели жены, здесь же читал газеты, здесь дремал в кресле и, просыпаясь, с ужасом думал о том, что ей становится всё хуже, надежды на выздоровление всё меньше, и неотвратимо приближается день, когда он потеряет любимую. Очень боялся он и за сына: ему, конечно, не сообщали, что мальчик тоже заболел, но сердце отца чуяло беду. Светозару казалось, что вся боль – и физическая и душевная – сосредоточилась у него в сердце: личное горе и тревога за общество сплелись в один клубок, как две змеи, сжимая и жаля его всё сильнее.

А в городе развёртывалась политическая вакханалия. Ленсталя и его соратников обвиняли теперь во всех смертных грехах, прежде всего в жестокости – якобы они организовали гражданскую войну, унёсшую неоправданно много жизней.  Апрельскую Революцию и последовавший за ней период рисовали самыми чёрными красками. Триумвир Фредерик требовал от Адульфа принять решительные меры против клеветников, запретить публикацию материалов, порочащих вождей революции и пропагандирующих рынок и конкуренцию. Адульф возражал: нельзя зажимать свободу печати, это будет похоже на установление диктаторского режима, а такие обвинения могут нам дорого обойтись. Фредерик стал настаивать на созыве внеочередной сессии Высшего Совета Мастеров: по закону для этого требовалось согласие двух триумвиров из трёх. Адульф возражать не стал, но не стал и торопиться: оттягивал время, ждал, чтобы страсти накалились до предела. Между тем по городу поползли слухи, что триумвир Фредерик, якобы, уличён в том, что стремится ограничить свободу информации, более того – жаждет установить единоличную – свою – диктатуру. На улицах кто-то расклеивал листовки такого содержания, заканчивавшиеся требованием предать Фредерика суду по обвинению в государственной измене. Наконец Адульф, долгое время сам лично не высказывавший своего мнения по обсуждавшимся в обществе вопросам, выступил по радио с большой речью. Он поддержал – хотя и в осторожных выражениях – мнение о том, что политический и экономический курс надо менять. Надо постепенно переходить к более прогрессивным и более способствующим развитию технического прогресса рыночным отношениям.  Поддержал – опять же очень аккуратно – мысль, что многие оценки событий и деятелей прошлого – Апрельской Революции и Ленсталя – надо пересмотреть, отказаться от их однозначной героизации, проявлять больше уважения к противникам «апрельского переворота» (так теперь стало модно называть Революцию) – они ведь тоже сражались за свои идеалы… В заключение своей речи Адульф выразил сожаление о том, что триумвир Фредерик, увы, оказался неспособным понять необходимость перемен, не пересмотрел свои прежние заблуждения и пытается старыми методами подавить инакомыслящих, требует установления диктатуры. Чтобы разрешить противоречия, через неделю, 10-го июня, будет созвана внеочередная сессия ВСМ, которая и решит судьбу и Фредерика, и самой страны – двинется ли она новым курсом прогрессивных демократических перемен или останется в плену былых предрассудков, продолжая цепляться за постулат Равенства и недооценивая значения Свободы.

Светозар слышал эту речь. Он был потрясён. По выступлениям газет и рассказам Эдварда он понимал, что общественное сознание, в начале контрреволюционной кампании впавшее в своего рода ступор – люди просто не могли ничего понять – теперь буквально бьётся в истерике, и он напряжённо ждал, когда же его коллеги-триумвиры скажут своё веское слово. Он не мог сам добраться до телефона, но поручил Элизе позвонить Фредерику и Адульфу и поговорить с ними от его имени. С Фредериком ей удалось связаться, юноша просил успокоить Светозара: уж он-то со своей стороны будет бороться с контрой до конца. Светозар через Элизу посоветовал ему обратиться к гражданам по радио. Однако на радиостанции до микрофона его не допустили, сославшись на распоряжение Адульфа; напечатать своё обращение в газетах ему также не удалось. Элиза позвонила Адульфу, тот ответил, что вопрос слишком важен и он не может вести переговоры через третье лицо: когда Светозару будет лучше, пусть позвонит ему сам – хоть в три часа ночи, он рад будет с ним пообщаться; другие попытки Элизы дозвониться до Второго Триумвира успехом не увенчались. И вот он сказал своё слово… Светозар скрежетал зубами: «Предатель! Ты же совсем недавно клялся в верности идеалам Революции и Равенства! А я, полумёртвый инвалид, ничего не могу сделать!»

Следующая неделя была самой жестокой в жизни Светозара. Республика постепенно сползала к пропасти: на улицах столицы стали появляться сначала группы, а потом и толпы людей, выкрикивавших антиправительственные лозунги. Стены домов пестрели листовками, призывавшими граждан выйти на демонстрации в защиту «свободы и демократии». Самое страшное – никто не давал отпор контрреволюционерам; честные люди, всю жизнь так любившие свою Революцию и Равенство, теперь словно оцепенели. Республика Равных ещё не умирала – её ещё можно было спасти… Но никто, кроме отдельных энтузиастов – вроде Фредерика и Эдварда – этого сделать не пытался…

А Елену спасти было уже нельзя: жизнь вытекала по каплям из её измученного тела. Она улыбалась мужу, пыталась подбодрить его, но он понимал – надежды нет, и с ужасом ждал, когда она угаснет. Сердце его разрывалось от боли, от предчувствия, что вот-вот он потеряет самое дорогое: любимую жену и любимую Родину…

Настал чёрный день 10-го июня. С утра на улицах собирались и двигались к Дому Правительства возбуждённые толпы. Над головами людей плыли плакаты: «Да здравствует свобода и демократия!», «Долой Равенство!» «Достойную жизнь достойным!», «Долой Высший Совет!» и даже: «Смерть Фредерику!» Часть демонстрантов прошла мимо дома Светозара, он слышал, как они скандировали: «Сво-бо-да!» и другие свои лозунги. Он не повернулся к окну – продолжал сидеть возле постели Елены и держать жену за руку. Умирающая, лежавшая как бы в забытьи, в десять часов утра вдруг открыла глаза, сказала с грустной улыбкой:

– Прости, любимый. Я ухожу. Мне очень тебя жаль, но я ничего не могу поделать…

Потом повернулась к Элизе, которая стояла у её изголовья и тихо плакала, прошептала с последним усилием:

– Элиза, спасибо за всё… Прошу, не оставь моих Светиков…

– Клянусь, – ответила с прорвавшимся рыданием Элиза.

– Вот и хорошо… – едва слышно промолвила Елена.

И закрыла глаза. Навсегда.

Из груди Светозара вырвался крик нестерпимой боли… Вся боль была в сердце. И вдруг случилось непонятное: на мгновение перед его глазами вспыхнул ослепительный свет. Боль отпустила. Словно огненный поток вырвался из сердца и разлился по всему организму. В это мгновение внизу, в прихожей, зазвонил телефон. Ещё сам не сознавая, что делает, Светозар, минуту назад почти совершенно беспомощный, вскочил с инвалидной коляски и сбежал по ступенькам на первый этаж, схватил трубку. Услышал голос Эдварда:

– Говорю из Дома Правительства, из кабинета Фредерика. Открывается заседание Высшего Совета. Кворум есть. На улице толпа требует роспуска ВСМ, демократических выборов по территории в новое Законодательное собрание и… предания Фредерика суду. В зале Адульф и Фредерик. Депутаты возбуждены, многие повторяют требования толпы, некоторые против, дело чуть не до драки. Сейчас будут выбирать президиум. Я возвращаюсь в зал.

– Я еду к вам, – коротко бросил Светозар и, не слушая изумлённых восклицаний друга, бросился к дверям, выскочил на крыльцо.

Трое дружинников, дежуривших, как обычно, у входа, оторопело уставились на него.

– Ребята, слушайте: никакой эпидемии не будет. Никто из моих коллег на работе не заболел, из коллег жены в Филармонии – тоже. Вот Элиза, которая заботилась о нашей семье во всё время болезни – она ничем не заразилась, совершенно здорова. Я, как видите, тоже здоров. Мне надо ехать в Дом правительства. Срочно. Помогите достать экипаж.

Один из молодых людей побежал выполнять поручение и вскоре вернулся с пролёткой. Светозар вскочил в неё:

– Товарищ, к Дому Правительства. Гоните во весь дух.

Возница покачал головой:

– Не надо вам – очень опасно. Там большая толпа, все орут как бешеные. Ко входу не проехать. Вы не войдёте в здание.

– Это уже моя забота. Едем скорее!

Толпа на Площади Равенства бушевала. Размахивала транспарантами, скандировала лозунги, вопила: «Долой Совет! Смерть Фредерику!». Светозар встал в пролётке во весь рост. Он почему-то знал, что именно сейчас надо делать. Устремил взор на толпу. Сказал:

– А ну – тихо! Всем – молчать!

Он не кричал, сказал вроде бы не очень громко, но все услышали, обернулись как один – и наступила тишина.

– Вы что здесь делаете? Чего хотите? Чтобы опять, как до революции, люди разделились на богатых и бедных? Чтобы опять одни лопались от жира, а другие пухли с голоду? Чтобы кучка паразитов сосала кровь народа? Вы этого хотите? Где ваша совесть? Где ваша верность? Где ваше гражданское мужество? Кто гражданин Республики – пусть немедленно покинет площадь!

Невероятно, но факт: словно загипнотизированные, крикуны молча свернули свои плакаты и всё увеличивающимся ручейком потекли с площади на улицу Равенства. Через десять минут перед Домом Правительства было пусто.

А в Большом зале Дома Правительства бушевали страсти. В президиуме – Адульф, Фредерик и ткач Рустам, старейший по возрасту член ВСМ: он вёл заседание. А в дальнем конце зала, в большом окне-фонаре, притаилась, скрытая шторой, зловещая фигура: Черномаг приготовился оказать воздействие на депутатов, если ситуация начнёт выходить из-под контроля. Но пока события развивались в полном соответствии с его планом. Один за другим депутаты поднимались на трибуну, говорили о «прогрессе», о «необходимости обновления», о «демократии», о «свободе». Эдвард одним из первых послал в президиум записку с просьбой предоставить ему слово, но почему-то оказался в конце списка выступающих. И других депутатов, не разделявших новомодных мнений, постигла та же участь. В начале заседания выступали, задавая тон происходящему, сплошь противники Равенства. Звучали, и всё более настойчиво, критические выпады против Фредерика – «главного врага свободы и демократии». Наконец один из ораторов произнёс давно ожидаемое Адульфом и его чёрным наставником:

– Фредерик злоупотребил нашим доверием, он стремился запретить свободу печати, установить диктаторский режим, и сам, несомненно, рассчитывал стать диктатором. Я требую отрешить Фредерика от должности триумвира, вывести из состава Высшего Совета и предать суду.

Зал на секунду замер, потом начался невообразимый шум. Рустам пять минут отчаянно звонил в колокольчик, прежде чем смог восстановить тишину. Фредерик встал:

– Я прошу слова для объяснений.

– Вам предоставят его позже, – сказал Адульф. – Ваша очередь дальше по списку.

– Но я должен ответить на обвинения!

– Успеете. В любом случае, Третий триумвир не может выступать раньше Второго. Прошу предоставить слово мне.

Рустам послушно кивнул. Адульф подошёл к трибуне.

– Настало время больших перемен, и кто не понял этого – не достоин звания депутата. Равенство сковывает частную инициативу, препятствует промышленному прогрессу. Лучшие люди – элита – прозябают на общих основаниях. С этим надо кончать. Надо ввести частную собственность, свободу торговли и все прочие свободы. Надо уважать права человека – прежде всего, умного и сильного человека. Достойные должны жить достойно. Слышите – этого требует народ! – он картинным жестом показал на окна, выходившие на площадь Равенства.

И тут с другого конца зала, от дверей, прозвучал голос – не очень громко, но его услышали все:

– Народ этого не требует.

Зал – единым выдохом:

– Светозар!

Первый триумвир вышел на середину зала. Ему, с его высоким ростом, не требовалось даже подниматься на трибуну – он был и так прекрасно виден ото всюду. Все заметили, как он изменился – наполовину поседел, страшно исхудал, но глаза сверкали таким пламенем, словно не отражали свет, а излучали его. Он обвёл взглядом депутатов – и наступила глубокая тишина. Взглянул на Адульфа – тот отшатнулся, оступился и скатился по ступеням с трибуны. Потом Светозар обернулся в дальний угол, к окну-фонарю, полоснул взглядом по шторе – Черномаг за нею слабо взвизгнул и поспешил телепортироваться в коридор: «О, дьявол! Он успел, в нём открылся дар светоча… Мощнейшего… Как бы не испортил мне всю игру. Впрочем, сейчас он, чтобы держать в повиновении зал, отдаст всю свою энергию без остатка и, скорее всего, умрёт. Наверное, сам чувствует это. Так что, как бы ни завершилось сегодняшнее заседание, игра на этом не кончится…»

Светозар обернулся опять к депутатам и дружески всем улыбнулся.

– Товарищи, не бойтесь – я не заразный. Самоотверженная женщина, три недели ухаживавшая за нашей семьёй, совершенно здорова, и в кузнице, где я работал, никто не заболел. Так что ни вам, ни другим жителям города эпидемия не угрожает, а что случилось со мной и с моими близкими – в этом должны разобраться учёные. Теперь о деле. Адульф сослался на требования народа. Сейчас на площади никого нет – кто сидит ближе к окнам, может в этом убедиться – а то, что бушевало на ней полчаса назад – это совсем не народ. Это подонки, подкупленные золотом подпольных богачей – да, у нас такие есть, и, прости меня, Фред – ты был прав, когда настаивал на смертной казни для них. Так вот: требуют рыночных перемен подкупленные преступниками подонки и дураки, обманутые этими подонками. Они – не народ. Народ пока в шоке от той горы лживой информации, которую на него недавно обрушили. Он ещё не сказал своего слова. Он его скажет. Он тоже может обмануться, высказаться против своих коренных интересов. А его подлинный, коренной интерес – Равенство. Ведь Равенство есть тот предел, к которому стремится справедливость. Да, мы привыкли обходиться без роскоши, но жизненно важные потребности каждого – сильного и слабого, здорового и больного, молодого и старого – были обеспечены, надёжно гарантированы обществом. И каждый имел доступ к главной ценности и радости жизни – к сокровищам мировой культуры. Имел гарантированное право на знания и творчество. Сохранить все эти преимущества при том рыночном порядке, за которые ратуют клятвопреступник Адульф и его сторонники – не обольщайтесь, не удастся. Или равенство, или господство элиты над угнетённым большинством. Третьего, компромиссного – не дано. Поэтому вы сейчас вспомните, что вы здесь – для того, чтобы отстаивать интересы народа, и примете следующее решение. Первое: Высший Совет Мастеров подтверждает незыблемость принципов Республики Равных. Второе: предавший свой народ Адульф лишается поста Второго триумвира и депутатских полномочий, он должен быть арестован и предан суду. Третье: временно исполнение обязанностей главы государства и вся полнота власти передаются Третьему триумвиру Фредерику…

– Нет, тебе! – воскликнул сам Фредерик, и его поддержали многие голоса.

– Я не смогу. Это не от меня зависит. Меня просто… не будет… Повторяю: временно все полномочия – Фредерику… Кто за эти три пункта?

Руки поднялись почти единодушно.

– Кто против? Никого? Удивительное дело! Кто воздержался? Пятеро… Секретарь, зафиксируйте в протоколе… Абсолютное большинство – «за»… Спасибо…  Рустам, закрывайте заседание… и подпишите протокол… Товарищи, берегите Республику Равных…

– Заседание закрыто, – объявил Рустам. – Все свободны.

Адульф исчез из зала – и из дворца – ещё до голосования. Остальные потянулись к выходу. Светозар стоял, прислонившись к трибуне, и провожал их глазами. Многие товарищи, проходя мимо него, пожимали ему руку и удивлялись, почему ладонь такая холодная и так слабо отвечает на пожатие. Эдвард остановился рядом, заглянул в глаза:

– Друг, тебе плохо?

– Нет, мне хорошо. Просто я… умираю. Елена умерла… Я иду к ней… Не от болезни… просто кончились силы. Я отдал всё, что имел…

Подбежал Фредерик, подставил стул.

– Спасибо, Фред… Ты – настоящий… Держись. Эдвард поможет. Вам будет трудно. Это – только начало… Народ могут обмануть. Даже рабочих. Это самое страшное. Но обман не может быть вечен. Мрак рассеется. Боритесь. Вы должны сохранить… а если не удастся – то возродить… Республику Равных…

Глаза Светозара закрылись, голова упала на грудь. Эдвард обнял его за плечи, поддерживая, Фредерик побежал к телефону – вызывать медицинскую помощь. Приехал автомобиль с красным крестом, врач констатировал смерть.

Фредерик остался в Доме Правительства, Эдвард помчался в дом Светозара. Там никого не застал, возле телефона в прихожей лежала записка Элизы: тело Елены увезли в морг, сама Элиза поехала в больницу к маленькому Светозару. Эдвард отправился туда же. Не без труда, но добился, чтобы его пропустили к ребёнку; впрочем, Элиза, час назад сумевшая убедить врачей на своём примере, что эпидемии явно нет, облегчила ему задачу.

Малыш лежал в отдельной палате. Состояние напоминало кому; поставили капельницу, но улучшения не наблюдалось. Элиза сидела рядом, вытирая набегавшие слёзы.

– Где его отец? – спросила она Эдварда. – Надо ему сообщить…

Эдвард опустил голову и развёл руками.

– Как? Он – тоже?

– Да.

Элиза отошла в угол палаты, долго беззвучно рыдала. Потом, немного взяв себя в руки, вернулась к постели. Эдвард сидел у изголовья и, держа мальчика за руку, пытался нащупать пульс.

– Да, дела неважные. Элиза, скажите, Елена или Светозар не говорили, с чего началась болезнь?

– Нет. Вот только… Елена вспоминала, что накануне к ним приходил гость… Какой-то странный, тёмный…Чёрные как смоль волосы. Чёрные глаза… И взгляд такой страшный. Когда она вошла в комнату, он в упор смотрел на них, на неё и Светозара со Светиком на руках. И ей показалось… что его глаза словно пронизывают её насквозь… Она инстинктивно попыталась загородить собой мужа и сына… А потом гость ушёл. На другой день ей и Светозару-старшему стало плохо.

– Вот как? – Эдвард задумался. – Неужели… Я читал про некоего Черномага из Страны Золотого Быка, это действительно страшное существо. Он, якобы, много чего может, в том числе и облучать какой-то тёмной энергией, которая действует на кровь человека… Я считал это сказкой, но, кто знает… Вдруг любезные соседи додумались заслать к нам это чудовище? И вся распроклятая политическая кампания развернулась как раз сейчас. Очень подозрительно… Это необходимо обдумать. Но прежде всего – малыш. Надо попытаться ему помочь. Подождите меня здесь, я должен поговорить с лечащим врачом.

Лечащий врач – очень серьёзный молодой человек, узколицый, сероглазый, в больших роговых очках – представился:

– Доктор Дункан, врач широкого профиля, дополнительно специализируюсь на летаргии, коме, коллапсе и подобных случаях, – и печально вздохнул: – Наблюдаю мальчика три дня – после того, как палатный врач сообщил, что малыш отключился окончательно и привести его в сознание не удаётся. Ребёнок в очень тяжелом состоянии. Я поставил капельницу – глюкоза и сердечные средства – только потому он ещё и живёт. Но из комы, скорее всего, не выйдет. Еще несколько часов, а потом… Как сказал принц Гамлет – дальше тишина.

– Извините, доктор, что вмешиваюсь, – я не врач, всего лишь фельдшер, но школьных уроков не забыл. И много читал всякого-разного… Так вот, у меня есть одно соображение. Не попробовать ли сделать переливание крови?

– Но анализы не выявили никаких отклонений…

– А что, если есть какой-то нюанс, которого нельзя уловить нашими методами? Ничего доказать не могу, но интуиция подсказывает… Возможно, какие-то проблемы с биополем.

– Не понял.

– Вы не интересовались биоэнергетикой?

– Насколько понимаю, такой науки нет.

– Официальной науки нет, но… Вы ведь слышали легенду о светочах?

– Что-то припоминаю… Люди с необыкновенными способностями – этакие полу-волшебники, которые могли подчинять своей воле отдельных людей и даже толпу, общаться на расстоянии с помощью телепатии, лечить наложением рук и прочее… Но это же сказка. Вы сами сказали – легенда.

– Легенды обычно возникают не на пустом месте. Скорее всего, народная память сохранила таким образом информацию о чём-то реальном. А сегодня я увидел живого светоча своими глазами. Вот как вас сейчас.

– Где?

– На пленарном заседании Высшего Совета Мастеров.

– О! Кстати, расскажите, что там происходило? Я знаю, что готовилось что-то серьёзное – мимо больницы всё утро шли толпы с такими лозунгами…

– Да. Готовилось серьёзное. Доктор, вы… скажите честно: вы друг Республики Равных или… или с теми, кто против неё, за контрреволюционные реформы?

Дункан улыбнулся:

– Друг. Если осуществится то, что задумали эти горлопаны, всем честным людям будет плохо. Так что произошло? Чем кончилось заседание?

– Горлопаны разбежались. Полнота власти передана Фредерику.

– Прекрасная новость. Но каким образом…

– На заседание явился триумвир Светозар. Он разогнал толпу у дома Правительства, подчинил себе Высший Совет и добился принятия решений в пользу Республики Равных и Фредерика.

– Но как же ему удалось? Разогнать толпу безумцев одному человеку – это просто немыслимо! И ведь он был тяжело болен…

– Да: в последние дни был прикован к инвалидной коляске, ногами совсем не владел. А тут вдруг встал и пошёл. И приехал на заседание как раз вовремя… Я думаю, в нём сегодня открылся дар светоча, иначе никак не объяснишь. Считалось, что этот дар открывается в момент тяжелого душевного потрясения. А что Светозар был явным протосветочем, это несомненно: запредельно добрый, самоотверженный, и к тому же он уже шесть лет как не употреблял в пищу вино и мясо убитых животных. Если верить легендам, то это было одним из условий. В древности этот дар чаще всего обретали очень добрые люди, щедро помогавшие бедным и давшие обет вечного поста. Кстати – опять же по легенде – помимо концентраторов светлой энергии есть ещё и носители тёмной: чёрные маги. Они могут своим биополем – направленным лучом – воздействовать на кровь жертвы и блокировать светлую жизнетворную энергию. Может быть, мы столкнулись как раз с таким случаем….

Дункан потёр затылок:

– Как-то в голове не умещается. И совсем не укладывается в рамки современной науки. Но очень интересно. Надо осмыслить. Пожалуй, я этим займусь.

– Но сейчас давайте займёмся ребёнком: сделаем переливание крови. Чем мы рискуем? Если, по вашему мнению, положение безнадёжно, надо хвататься за всякую возможность…

Врач кивнул головой:

– А что, это мысль. В любом случае мы ничего не теряем. Надо проверить у него группу крови…

– У его отца была первая, – сказал Эдвард. – И у меня тоже. Есть шанс, что совпадёт. Да первую вообще, кажется, дают всем подряд. Тогда можно сделать прямое переливание.

– Вы на это согласны?

– Да.

– Ну что ж, посмотрим…

Через пятнадцать минут Эдвард лежал на больничной каталке рядом с кроваткой маленького Светозара. Элизу послали в буфет за горячим сладким чаем и бутербродами. Когда она вернулась с подносом, процедура была закончена, донор уже сидел на стуле и нюхал ватку с нашатырным спиртом.

– Я в порядке, это так, доктор дал для подстраховки, на всякий случай, – ответил он на встревоженный взгляд Элизы.

– Самое интересное, что мальчик – который Светозар-младший – тоже, как будто, в порядке, – сказал врач. – Пульс выравнивается, дыхание почти в норме. Кома переходит в обычный сон. Будить не надо, пусть проснётся сам. Капельницу тоже пока не сниму. Кто-то из вас здесь останется, или прислать сиделку?

– Не надо, – сказала Элиза. – Я-то уж точно от Светика не отойду.

– Отлично. А вы, уважаемый товарищ – который донор – тоже пока посидите, раз уж лежать отказываетесь. И давайте-ка, пейте чай, ешьте, не стесняйтесь, это вам сейчас необходимо… Я пойду в свой кабинет, если потребуется – зовите. Но, надеюсь, всё будет хорошо. Удивительно живучий малыш.

Застывшее личико ребёнка постепенно оттаивало, прозрачно-бледные щёчки и губки чуть-чуть порозовели. Элиза и Эдвард смотрели на него, трепетно следя за этим возвращением к жизни.

– Вот всё, что осталось от наших любимых друзей, – грустно сказал Эдвард. – Никак не пойму, на кого он больше похож. Мне кажется, на Светозара.

– Нет, конечно, на мать, – возразила Элиза. – Маленький красавчик. От отца – только лоб и волосы: он сейчас совсем беленький, но, когда подрастёт, станет светло-русым. А всё остальное – Еленино: носик, ротик, подбородок. Профиль точёный, как камея[17]. Излом бровей – они тёмные… А ресницы-то какие длинные, тоже тёмные, пушистые – ну точно Елена.

– Допустим. Но вот вопрос, товарищ Элиза: как мы с вами будем его делить? Я лично намерен усыновить парнишку.

– Ну, нет! Я поклялась Елене, что воспитаю его вместе со своими детьми.

– Да ведь у вас и так уже трое. Не многовато ли будет?

– Нет, в самый раз. Вы вдовец, вдруг женитесь… неизвестно, как мачеха…

– Никогда, – глухо сказал Эдвард. – Я буду верен Алине до гроба.

– А если так – то как будете его воспитывать без женской заботы? В детский сад отдадите? Елена говорила, нельзя – он часто болеет. Да и вообще он… особенный.

– Раз особенный – тем более мне надо им заняться.

– Вы и займётесь – будете приходить к нам хоть каждый день.

– А ваш супруг не станет возражать?

– Пусть только попробует… Ага, Светик просыпается…

Мальчик глубоко вздохнул, пошевелился, открыл глаза – огромные, синие, бездонные… Эдвард улыбнулся:

– А мы ещё спорили, на кого он больше похож. Ну – вылитый Светозар!

12-го июня Эгалитерия прощалась с двумя прекрасными людьми: Елену и триумвира Светозара хоронили в одном гробу. За катафалком первыми шли Эдвард и Фредерик. За ними следовала огромная толпа – рабочие Кузнечного цеха и других цехов, друзья Елены из Филармонии, знакомые и соседи, члены ВСМ, просто люди, очень уважавшие покойных. И казалось даже, что граждане столицы, охваченные общим горем, забыли политические разногласия и вновь стали единым народом. Но уже на другой день стало ясно, что это далеко не так.

Адульф исчез: его искали, но так и не нашли. «Посланца уругвайских революционеров» – тоже. Однако созданные ими подпольные структуры продолжали действовать. Вернее – готовились к решительным действиям, ожидая, когда обстановка созреет.

Фредерик стал наводить порядок: запретил публикацию в прессе клеветнических материалов и всего, что расшатывает политическую ситуацию, запретил временно митинги и демонстрации. Однако проблему этим не решил. По рукам стали ходить листовки и нелегально изданные брошюры именно с такими материалами, которые было запрещено печатать в газетах. Люди возмущались «диктаторскими» запретами, нарушением свободы печати и митингов. В часы приёма, когда обычно к Фредерику приходило много людей, поток посетителей заметно уменьшился: у обывателя уже стал формироваться образ «страшного диктатора», от которого лучше держаться подальше. Эдвард, конечно, встречался с ним каждый вечер, и каждая новая встреча была менее оптимистична, чем предыдущая. Общественное сознание, несколько недель бившееся в истерике, не находя выхода из кризиса, теперь нашло его – и в самую худшую сторону.  В Государственной Библиотеке не было обычной тишины – теперь люди шли сюда не столько чтобы читать, сколько чтобы спорить, и дискуссии между сторонниками и противниками равенства доходили чуть не до драки. Похожая ситуация была и в Университете. Юный студент первого курса Исторического факультета Артур пришёл к Фредерику на приём, чтобы предупредить об опасности: Университет весь бурлит, преподаватели и студенты возмущаются зажимом демократии.

– Вы не могли бы назвать провокаторов? – спросил Фредерик.

Юноша покраснел:

– Нет. Я не доносчик и не знаю, провокаторы они или добросовестно заблуждаются. И таких слишком много. Я – за Равенство, я глубоко чувствую правоту Светозара, который говорил, что равенство есть тот предел, к которому стремится справедливость. Но я там такой, кажется, один, а если кто-то ещё тоже так думает, то боятся вмешиваться, молчат. Я пытался спорить, но на меня навалились все скопом. Это – как настоящая эпидемия, только не медицинская, а психологическая. Они буквально помешались на «свободе» и «прогрессе», которым, якобы, мешает равенство.

О том же говорил и столяр из Большого Завода Максимилиан, пришедший к Фредерику на приём двумя днями позже. (Максимилиана Фредерик знал давно, хотя и не близко: они учились о одной школе, только Макс тремя классами младше. Впрочем, его знали все – он был центровой школьной баскетбольной команды). Очень высокий, тощий, сутулый, столяр пожал руководителю государства руку своей огромной мозолистой лапищей, сказал:

– Фред, привет. Ты вообще молодчина. Но имей в виду: дело принимает дурной оборот. У нас на заводе тоже такие пошли разговоры! «Достойную жизнь достойным», понимаешь. То есть если я работаю хорошо, то и имею право жить гораздо лучше, чем слабак или инвалид. Пусть будут деньги, зарплата, в общем, рынок всего – и продуктов, и труда – как в «цивилизованном» обществе. И вообще какая, мол, мне разница, на кого работать – на государство, на общество или на хозяина? Тут главное, кто больше заплатит. Вчера один рассказывал, что был в гостях у приятеля, причём их там собралась целая компания, и пригласили какого-то мужика, такого странного – одет как рабочий, но повадки не наши. Так у него была такая штука – вроде зеркала, которая показывает, как в других странах люди живут. Показали столицу наших соседей. Ну, говорит, там и здорово! Автомобили свои чуть не у каждого. А магазины! Большие, с зеркальными витринами, а главное – чего там только нет! И фрукты разные заморские, и одного сыра – пятьдесят сортов, а колбасы чуть не сто. Не то что у нас на пунктах выдачи – десятка сортов не наберётся. Я ему говорю: «А цены там какие? На что тебе заваленные сыром прилавки, если этот сыр тебе не по карману? А раз всего так много, значит, для большинства он слишком дорог. И зачем тебе личный автомобиль, если можешь взять в гараже общественный и кататься сколько хочешь, а ремонтировать его будет профессиональный механик, и тебе не надо часами под ним пролёживать и его чинить, да ещё о деталях заботиться». Он почесался, не придумал, что ответить, но остался при своём: «Всё равно свой автомобиль – это сила!» Я ему: «А далеко ты на нём уедешь? Там, небось, на улицах пробки!» – он опять почесался и сказал, что я – отсталый болван и против прогресса. Этот парень был дурак простой, без претензий. А есть дураки хитроумные – то есть считающие себя хитрыми и умными, а на самом деле ослы, которые поверили пропаганде адульфовых лжецов, вещающих, что стоит только вернуться к рыночной системе, и каждый сможет стать миллионером. С одним таким я тоже недавно сцепился в столовой – Сесил из Токарного корпуса, противный такой мужичонка. Столько времени потратил, но так и не смог переубедить. Главное, говорю ему: «Если каждый может стать миллионером, то почему там, где этот чёртов рынок, так мало миллионеров и так много бедняков? Они ведь тоже, наверное, хотели бы стать миллионерами!»  А он в ответ: «Бедняки – это дураки и неудачники, им не хватило ума, чтобы пробиться. А я – умный, я пробьюсь». – «Чтобы пробиться наверх в рыночном обществе, – отвечаю, – нужен не столько ум, сколько беспринципность и жестокость, умение добивать конкурентов, идти к своей цели по трупам». – Морщится: «Ну, это ты преувеличиваешь. Но, так или иначе, прозябать и дальше в нашей серой богадельне я не желаю. Я хочу выйти в люди». Возражаю: «Вот для этого у тебя именно в нашей, как ты сказал, «богадельне» есть все возможности. Будешь хорошо работать – станешь мастером, потом войдёшь в заводской Совет Мастеров, потом – в столичный. А там, возможно, и в Высший Совет – если ты и взаправду такой умный». – Он даже засмеялся: «Ага! Чтобы вкалывать день и ночь и жить как все, не имея никаких привилегий!» – «Уважение народа, – отвечаю, – это высшая привилегия». Тут он перестал смеяться, побагровел от злости: «Ты мне ещё про почёт и славу расскажи! – говорит. – К чёрту! Славу на хлеб не намажешь! Я хочу роскошный дом, мебель в стиле барокко, одежду от лучших кути… в общем, портных, хочу толпу слуг, чтобы мне самому не работать, а чтобы на меня работали! И чтобы такие, как ты, мне кланялись!» – «Вот поклонов от нас ты точно не дождёшься», – ответил я ему. Видишь, как всё скверно.   Боюсь, и в других цехах обстановка не лучше. Старина Генрих из Электромеханического тоже в ужасе. Он сам за нас, ругается с придурками, но слишком многие несут эту ахинею. Уже поговаривают о забастовке с требованием призвать к власти Адульфа и спешно провести все преобразования…

Когда вечером Фредерик пересказал этот разговор Эдварду, тот лицом почернел, как беззвёздная ночь.

– Вот это уже совсем плохо. Это то, о чём предупреждал Светозар: народ поддался на обман.

– Если начнётся забастовка, что будем делать? – спросил Фредерик. – Попытаемся подавить её силой? Республиканская гвардия у нас невелика, и трудно сказать, как она сейчас настроена. А ополчение собирать бесполезно – в нём будут те же люди с заражёнными мозгами. Остаются органы безопасности – там, как говорят, пока нет нарушений дисциплины и опасных разговоров не ведётся – и мальчишки-дружинники. Они, как ни странно, на нашей стороне, но…

– Но против своего народа воевать нельзя, – сказал Эдвард. – Одно дело – подкупленные провокаторы, другое – ребята с Завода, которым эти мерзавцы промыли мозги и толкают выступить против их собственных интересов.

– Да, против них оружие применять мы не можем, – согласился Фредерик. – Значит, будем готовиться к худшему.

– Если забастовка начнётся и убедить рабочих прекратить её нам не удастся, тогда… – Эдвард помолчал, прошёлся несколько раз по кабинету. – Возможно, придётся предоставить событиям развиваться своим ходом. Видишь ли, после практически всех великих революций наступали периоды контрреволюции. Потом был реванш в той или иной форме – политическая и экономическая ситуация возвращалась к достигнутому во время революции уровню. Я надеялся, что нас эта беда минует, но, возможно, и нашей стране предстоит пройти этот цикл. Помнишь, что сказал Светозар перед смертью? Если не удастся сохранить Республику Равных, то – возродить… Возможно, он провидел будущее. Мне кажется, в тот день, 10-го июня, с ним произошло нечто… Ты слышал что-нибудь о светочах?

– Очень мало. Но это же – сказка!

– Да, и Черномага мы тоже считали сказкой, а похоже, что это реальность, и та самая, с которой нам пришлось столкнуться. Это зеркало, показывающее, как живут люди в другой стране… И поток тёмной энергии, погубившей Елену и Светозара. И способность к перевоплощению. Очень на него похоже. Но мы говорили о другом. Так вот, мне так кажется, что в последний день жизни у Светозара открылся дар светоча: то, что он смог тогда сделать, рассеяв толпу на Площади Равенства и образумив наших депутатов ВСМ, ничем другим не объяснишь.  А это значит, он был способен не только воздействовать на толпу, но и немного заглядывать за горизонт… И предупредил нас, что, возможно, придётся нашу Родину возрождать. Так или иначе – мы не должны падать духом. Помнишь мудрую максиму[18]? «Мужество потерять – всё потерять».

– Да, – кивнул Фредерик. – Мужества мы не потеряем.

Мужество верным сторонникам Республики Равных было тогда более чем необходимо. Через три дня после посещения Максимилиана рабочие Большого Металлургического Завода объявили забастовку с требованием передачи власти Адульфу и немедленного проведения рыночных реформ. Фредерик поехал туда, хотел выступать перед рабочими, но в цех его не пустили: откуда-то набежали странные типы уголовного вида, освистали, хорошо, что не избили – к счастью, Максимилиан привёл верных людей из своего Столярного и из Кузницы Светозара, они окружили «диктатора» живым кольцом и вывели за пределы Завода. А ещё через день в канцелярию Дома Правительства поступил по почте документ, подписанный Адульфом, который предлагал Фредерику добровольно сложить с себя полномочия и явиться в здание Дворца Правосудия, чтобы в арестной камере дожидаться суда и приговора, а власть передать Адульфу, как Второму триумвиру, который организует выборы в новое Законодательное собрание. В случае отказа Адульф оставлял за собой полную свободу действий, предупреждая, что вина за тяжёлые последствия ляжет на Фредерика. Тот, разумеется, ничего не ответил.  Ещё через три дня на домах и заборах Эгалитерии появились листовки, призывающие граждан 30-го июля выйти на улицы и провести демонстрации в поддержку требований бастующих рабочих.

– Я не думаю, что это будет просто демонстрация, – сказал Эдвард Фредерику, принеся ему сорванную с фонарного столба листовку. – Скорее всего, готовится что-то серьёзное – вплоть до погромов и штурма Дома Правительства. Что будем делать?

– А что вы посоветуете?

– В зависимости от обстоятельств: от того, насколько массово примут участие в этом рабочие. Если ударной колонной окажутся в основном подкупленные богачами подонки – тогда можно применить силу. Если на штурм пойдут одураченные заводчане – тогда нет. Вообще ситуация, будем смотреть правде в глаза – со всех сторон проигрышная. Каждый день забастовки наносит тяжёлый урон общественному хозяйству, скоро начнётся нехватка всего, мы не сможем обеспечить население даже самым необходимым. А с учётом того, что общественное сознание врагам Республики Равных удалось вывернуть на изнанку и её сейчас ненавидят те, кому она больше всего дала… Боюсь, пролитая кровь не только не поможет укрепить её, а наоборот – ускорит крушение.

– Вы предлагаете сдаться без боя?

– Не знаю, Фред. Решать должен ты. Речь, конечно, не может идти о явке во Дворец Правосудия – но, возможно, тебе бы следовало уехать за границу. Я понимаю, для этого нужны деньги, а ты для себя золото из хранилища не возьмёшь. Хотя это надо бы сделать, пока ты у власти – взять побольше и спрятать, пригодится на будущее…

– Нет, на это я не пойду. Нас не должны обвинять в воровстве.

– Чистоплюйство такого рода в своё время погубило Парижскую Коммуну. Не следует повторять её ошибок.

– Я сказал – нет. Впрочем, сейчас, если бы захотел, я, скорее всего, уже не смог бы этого сделать: в Банке и Внешнеторговом ведомстве в основном – сторонники Адульфа.

– Это плохо. Но у меня есть золото, и не так уж мало: для твоего путешествия хватит с лихвой.

– Откуда?

– Ещё месяца четыре назад, до начала всей этой заварухи, я собирался в командировку во Францию для закупки некоторых изданий об их Великой революции 18-го века и получил некую сумму на приобретение книг и дорожные расходы. Уехать не успел – начались, сам понимаешь, какие события… Вот теперь тебе пригодится, чтобы добраться до побережья и нанять лодку. Надо выйти в море и сесть на иностранный корабль – здесь оживлённая судоходная трасса.

– Нет. Я не буду спасаться бегством. Я останусь на своём посту до конца.

Утром 30-го июля на улицах Эгалитерии стали скапливаться возбуждённые люди. У многих были плакаты с уже известными, а также и новыми, лозунгами: «Свобода и демократия!», «Даёшь реформы!», «Да здравствует рынок!», «Долой равенство!», «Достойную жизнь достойным!», «Власть Адульфу!», «Смерть Фредерику!». На каждом углу вспыхивали импровизированные митинги.

В 10 часов утра в Дом Правительства явились верные Фредерику подразделения госбезопасности и отряды добровольцев-дружинников: не только те, кто в этот день нёс постоянное дежурство по охране здания, но вообще все имеющиеся в городе. В половине одиннадцатого подошла рота стрелков Республиканской гвардии. Её командир – совсем ещё молодой, с каштановыми кудрями и тонкими усиками – отдал честь Фредерику, представился:

– Лейтенант Феликс. Готов умереть за Республику Равных.

Ровно в одиннадцать зазвонил телефон. Эдвард сказал, что ему только что сообщили – также по телефону – из Восточного филиала библиотеки, что большая колонна идёт со стороны Завода по направлению к центру столицы, и судя по плакатам, они – не на стороне правительства. С вершины Сторожевой башни сбросили флаг Республики, сломали флагшток. Впереди – явно подкупленные богачами-накопителями золота подстрекатели, разного рода антиобщественные элементы, а также истерически взвинченные фрондирующие интеллигенты, но им удалось увлечь массу обманутых рабочих. Много пьяных. Надо готовиться к худшему.

Фредерик положил телефонную трубку. Подумал несколько минут. Потом вызвал к себе в кабинет управляющего делами и командиров всех отрядов, собиравшихся защищать Дом правительства. Распорядился:

– Всем немедленно покинуть здание и рассредоточиться.

– А как же вы? – спросил Феликс.

– Обо мне не думайте. Уходите. Это приказ.

Приказу подчинились – большинство с охотой, Феликс – с очевидной досадой. Фредерик прошёлся по обезлюдевшему зданию – как гулко звучат в пустых залах и коридорах шаги! – вернулся в свой кабинет, сел за стол, достал пистолет, вытащил из магазина все патроны, кроме одного, положил оружие перед собой. На лестнице раздался топот быстрых ног – в кабинет вбежал подросток лет пятнадцати.

– Конрад? – удивился Фредерик. – Откуда ты и зачем здесь?

Конрад был его подопечным: год назад, окончив общеобразовательную школу, он в качестве рабочей специальности выбрал профессию конюха-ветеринара, и Фредерика прикрепили к нему в качестве наставника.

– Товарищ Фред, я привёл лошадей. Двух, осёдланных: основную и на замену, для пересадки. Они привязаны во внутреннем дворе.

– Но… я об этом не просил.

– Зато я вас прошу, очень прошу – садитесь и уезжайте. Там такое… Они безумны. Они растерзают вас.

– Успокойся, мальчик. Я не покину свой пост. И живым им не дамся. А с трупом пусть делают что хотят. А ты уходи: тебе не надо этого видеть. Тем более – ещё и сам попадёшь под горячую руку.

– Я не уйду. Без вас – не уйду.

– Уходи, я приказываю!

Шаги на лестнице. Пока что – одного человека. Этот человек – запыхавшийся Эдвард.

– Я так и знал, что ты здесь. Фред, пора уходить.

– Я остаюсь.

– Не глупи. Прислушайся… Слышишь?

Да, издалека доносился глухой рёв толпы.

– Фред, они уже на Площади Революции. Ломают памятник Ленсталю. Через пятнадцать минут могут быть здесь. Уходи.

– Я остаюсь.

– Тогда я – тоже.

Эдвард уселся на стул.

– О, нет! Уходите! Они расправятся и с вами!

– Без тебя не уйду. Ты, вижу, приготовил себе пистолет? С одним патроном, наверное? У меня такого нет, меня растерзают заживо. И мальчика тоже.

– Уходите, вы, оба! Не рвите мне сердце! Я обязан умереть на своём посту!

– Нет: ты обязан выполнить завещание Светозара – возродить Республику Равных. Сейчас её уже не спасти. Это – дело будущего. Ты уедешь за границу. Но ты вернёшься. Когда придёт время. Оно обязательно придёт – наше время. А сейчас – уходим.

В дверях возник лейтенант Феликс.

– Они идут. Быстро все – на чёрную лестницу. Я прикрою отход.

Фредерик ещё медлил; Эдвард и Феликс подхватили его под руки, буквально вынули из кресла и потащили к двери, Конрад схватил со стола пистолет и патроны. Через две минуты все были на чёрной лестнице. Здесь Феликс остановился, пропустил остальных вперёд:

– Уходите быстро. Возможно, я вас ещё догоню.

В маленьком внутреннем дворике Дома Правительства две осёдланные лошади мирно объедали клумбу. Эдвард и Конрад почти силой заставили Фредерика влезть на одну из них. Мальчик отдал ему пистолет, Хранитель Библиотеки – тяжёлую кожаную сумку с ремнём через плечо, крепко пожал руку друга.

– Здесь всё золото, которое я получил на несостоявшуюся командировку. Бери вторую лошадь за повод. Всё. Пошёл. И помни, Фред – ты должен сохранить свою жизнь для будущего. Ты вернёшься. Мы ещё встретимся. Мы будем вместе бороться. И, в конце концов – победим!

Во двор выбежал Феликс, он держал в руках полотнище из алого шёлка.

– Вот, я снял наше знамя – лучше самим его спрятать, чем допустить, чтобы над ним надругалась орда подонков. Чёрт их подери! Но мне сейчас возвращаться в казарму. Кто возьмёт знамя?

– Я. Давайте его сюда, – протянул руку Эдвард. – Вы – молодчина.

– Держите. Я запер все двери. Погромщики пока бьют стёкла. Ну, пусть развлекаются, канальи чёртовы. Фредерик ускакал?

Эдвард, засовывая полотнище за пазуху, кивнул головой:

– Да, только что.

– Будем надеяться, эти черти его не догонят. И нам тоже пора уходить. Сейчас наступают чёрные дни.

– Неужели всё погибло навсегда? – тихо спросил Конрад.

– Нет, мой мальчик. Тьма рассеется. Но должно пройти время, – Эдвард положил руку подростку на плечо. – В истории никто и никогда не возвращался обратно по своим следам. Развитие движется по спирали. И на новом её витке Республика Равных должна воскреснуть. Если мы её воскресим.

– Что ж, тогда – до встречи, товарищи, – очень серьёзно сказал Феликс.

– Да, – кивнул Эдвард. – До встречи… На новом витке!

Глава 4. Реформы и последствия. Семья Элизы.

Итак, временным правителем Республики стал Адульф. Он сразу объявил о немедленных выборах в Законодательное собрание – Высший Совет Мастеров был им объявлен утратившим свои полномочия ввиду противодействия политике реформ.

Ещё выборы не успели состояться, а Большие Перемены уже начались. Плановую систему объявили тормозом экономического развития (Комитет Экономики, само собой разумеется, упразднили), а рынок – естественным регулятором производства. На первых порах это означало хаос во всех областях жизни.

Из подполья повылезли хранители золота. Не дожидаясь созыва новых законодателей, Адульф издал указ, разрешающий распродажу собственности Республики Равных фактически по бросовым ценам. Обладатели золотых сокровищ её скупили и стали фабрикантами, землевладельцами, домовладельцами; одним из крупнейших буржуинов стал, разумеется, откопавший свой клад Адульф. Помимо Законодательного собрания и ещё раньше него была сформирована Лига Достойных (сначала хотели назвать этот орган «Советом Достойных», но первое слово, напоминавшее прошлую власть, слишком резало ухо новым владыкам), в которую вошли крупнейшие промышленники-олигархи. Те из квалифицированных рабочих, которые носились с лозунгом «Достойную жизнь – достойным», жестоко просчитались: под «достойными» авторы этой идеи подразумевали отнюдь не их.

В страну потоком хлынула продукция соседей – олигархи из страны Золотого Быка торопились захватить новообразованный рынок. Соответственно наиболее мелкие заводы и фабрики восточных областей, не выдерживая конкуренции, стали закрываться, население познакомилось с новым грозным явлением, которое называется «безработица».

Без устали трудился печатный станок, выпуская бумажные деньги, не обеспеченные золотым запасом страны: платить рабочим и мелким служащим зарплату золотом Адульф не собирался. Деньги стали стремительно обесцениваться. Ошеломлённые граждане впервые узнали ещё одно новое слово – инфляция.

В сентябре прошли сугубо «демократические» выборы. В результате их в новое Законодательное собрание не попало ни одного рабочего, все места поделили между собой сами капиталисты и их слуги – юристы, артисты, журналисты… Для себя Адульф сначала думал о посте Президента, но Черномаг посоветовал, ради укрепления дружеских отношений с соседом, перейти от республики к монархии и пригласить на королевский трон сына Златорога Десятого – тоже Златорога. Дело в том, что этот принц страдал некоторыми психическими отклонениями, и его отец давно ломал себе голову над проблемой, как отделаться от первенца, чтобы в будущем передать власть младшему сыну. Теперь решение было найдено: посадить психопата на трон формально независимого, а, по сути, вассального соседнего государства. Адульфа это тоже вполне устраивало, поскольку обеспечивало ему фактическое правление не только на время регентства (Златорог-младший был ещё несовершеннолетним, ему исполнилось всего десять лет), но и в последующий период: в соответствии с новой конституцией премьер-министр должен назначаться королём, и понятно, что молодой монарх, совершенно не способный к государственным делам и думающий только о своих развлечениях, позаботится о том, чтобы важнейший государственный пост остался за бывшим регентом. Никакой мороки с президентскими выборами. Вину за все отрицательные явления в общественной жизни можно будет при этом сваливать на царствующую особу, а самому иметь и, фактически, полную власть, и отсутствие серьёзной ответственности.

Законодатели безропотно проштамповали это решение. То, что было раньше Республикой Равных, стало называться Королевством Золотого Рога.  А чтобы население скорее примирилось с такой переменой, задействовали церковь. Она во времена расцвета Республики сильно скукожилась и пребывала как бы в полу-спячке. Её деятельности, при условии лояльности к властям, никто не запрещал, священники могли отправлять свои службы, но прихожан было очень уж мало – население, воспитанное в принципах атеизма и материализма, в услугах попов не нуждалось. К тому же после того, как деньги были изъяты из обращения, и всё необходимое граждане стали получать по системе распределения, верующие лишились возможности жертвовать церковникам более или менее щедро.  Пришлось попам открыть при церквах мастерские. Изготовлявшие религиозные картины, распятия и нательные кресты работали себе в убыток, зато пекарни и кухни, производившие постные (то есть вегетарианские) продукты питания, помогали выжить – излишки произведённого (понятно, не «освящённые» обрядами) сдавали по договоренности в государственные пункты распределения, а взамен получали муку и всё прочее по необходимости. При новой власти, после переворота, церковь не только сразу ожила (кстати, в восточные области тут же двинулись попы с запада, целое нашествие), но и вошла в большую силу: ей была возвращена монополия на регистрацию актив гражданского состояния – теперь ни родиться, ни жениться, ни умереть без участия католических попов было невозможно (то есть незаконно). Посещение богослужений стало свидетельством лояльности новому режиму, игнорировать их – значило демонстрировать опасное свободомыслие. Началась спешная постройка «храмов шаговой доступности». Попы сразу пролезли в школы, в армию, в больницы. На проповедях во всех церквях прихожанам внушали, что королевская власть – непосредственно от бога, что сам бог руководит действиями помазанника, который есть наместник всевышнего на земле, особа священная и неприкосновенная. Проповедники превозносили монархическое устройство государства также и потому, что только оно, якобы, одно способно обеспечить народное единство, а значит, мир и покой в стране. Адульф ещё и озаботился провести через новоиспечённый парламент особый закон, который – несмотря на декларируемую свободу слова – запрещал под страхом тюремного заключения ругать власть и церковь, а также новую элиту – сверхбогачей-олигархов, поскольку неконтролируемая сверху критика может привести к дестабилизации общества. Понятно, стало общим местом поносить Республику Равных ещё и за то, что при ней, якобы, церковь и её служители подвергались жестоким гонениям.

Дом Правительства стал Королевским дворцом; кроме самого юного Златорога и регента Адульфа, там поселился, конечно же, и Черномаг. Площадь Равенства переименовали в Королевскую, Площадь Революции – в Центральную, находившийся на ней обелиск «Павшим Героям Апрельской Революции» снесли (памятник Ленсталю сломали ещё 30 июля). Исторический музей, помещавшийся в здании бывшего монастыря, выселили оттуда, архитектурный памятник вернули монахам. Консерваторию, Оперный и Драматический театры не тронули (хотя посоветовали руководству театров несколько изменить репертуар, в Оперном давать большей частью оперетты и водевили, в Драматическом – комедии разного рода).

А вот Главной Библиотеке не повезло: её тоже выселили с Центральной площади – здание купил некий богач-олигарх с намерением переоборудовать под ресторан. Счастье, что в Восточном филиале имелись большие площади, которые можно было занять под хранилища. Адульф распорядился создать комиссию, которая пересмотрела бы фонд[19] Главной библиотеки и порекомендовала к списанию «морально устаревшие» книги – труды Ленсталя, других революционеров, отечественных и зарубежных, художественную литературу, рассказывавшую о жизни Республики Равных. Комиссия долго трудилась, составила длинный список подлежавшей уничтожению литературы. Эдвард – он остался в своей должности Хранителя, просто потому что другого такого знающего и авторитетного специалиста не нашлось – упаковал «крамольные» книги в ящики, коробки и мешки. Ночью к дверям Библиотеки с чёрного хода подъехала большая, запряжённая двумя тяжеловозами, подвода, которой правил Конрад. «Осуждённые» книги погрузили на неё, Эдвард сел сверху, и телега поехала в сторону Восточного филиала. На другую ночь повторилось то же самое, и так продолжалось до тех пор, пока все «морально устаревшие» издания не были спасены. Днём точно такие же мешки и коробки с малохудожественными любовными романами и кровавыми детективами из не подлежащего учёту «безномерного» фонда отправились, вместо «морально устаревших», в крематорий на сожжение. Тем временем и весь основной фонд перебазировался в Восточный филиал, Эдвард стал обустраиваться на новом месте. Чтобы не тратить много времени на дорогу от дома до работы – а теперь этот вопрос стал для него актуальным – он решил оборудовать себе квартиру прямо в здании библиотеки: там оказалось несколько небольших комнат, вполне пригодных под жилое помещение, ванную и кухню.

«Реформаторы», между тем, продолжали трудиться в поте лица. Первым делом реформировали систему образования по образу и подобию традиционных европейских: никаких трёх специальностей, обычная школа для простых смертных. Для детей «элиты» – закрытые учебные заведения. Обучение стало платным даже в средних школах, а уж цены за учёбу в высших учебных заведениях задрали так высоко, что детям рабочих и мелких служащих о продолжении образования не приходилось и мечтать.

Автомобили из общих гаражей распродали в частные руки; учитывая проблемы с бензином, количество их пока не увеличили, а чтобы удовлетворить спрос «элиты», распродали также и те, что находились в ведении медицинских и прочих учреждений, кроме пожарных: богачи боялись, как бы не сгорела их собственность. Понятно, крупные государственные чиновники, наряду с толстосумами, тоже обзавелись собственными автомобилями; кроме того, им были положены служебные машины с шофёрами. Все же остальные – даже медики и полицейские – должны были довольствоваться гужевым транспортом. На окраине столицы выделили место для строительства крупного нефтеперерабатывающего завода, сырая нефть для которого должна будет поставляться цистернами от соседей-золотобыковцев, но его строительство – дело будущего; пока же соседи обещали продавать своим вассалам бензин, дизельное топливо и керосин, но  в небольших количествах: мощностей их единственного завода едва хватало для того, чтобы удовлетворить собственный спрос.

Одними из первых почувствовали на себе прелести новой системы заводские рабочие (те, кому повезло, кто не перешёл в категорию безработных). Власти, с согласия «Лиги Достойных», опасаясь слишком уж разозлить население, официально длину рабочего дня менять не стали: для рабочих основное рабочее время составляло по-прежнему 4 часа, для исполнительских служащих – шесть. Но зарплата начислялась из расчёта проработанных часов, и была такой, что те, кто ограничивались только основным рабочим временем, едва могли сводить концы с концами. Поэтому практически никто на это не шёл, все работали сверхурочно, добавляя к основным четырём кто ещё четыре, а кто и шесть или даже восемь часов. Только те, кто работал часов по 10–12, могли позволить себе покупать в открывавшихся один за другим роскошных магазинах «заморские фрукты» и сыры 50-ти сортов. Остальные довольствовались магазинами для бедных, где можно было относительно дёшево приобретать продукты, у которых истекал или только что истёк срок годности. Понятно, ни о каком дополнительном научном образовании или художественном творчестве при такой нагрузке не могло быть и речи: после рабочего дня «заморские фрукты», необыкновенные сыры и колбасы просто не лезли в горло, хотелось одного: лечь, где стоишь, и спать. Большой Завод в Восточном предместье (все корпуса, включая старинную башню с пристройкой – бывшим клубом, который теперь закрыли) обнесли высокой стеной с колючей проволокой по верху. В стене было три проходных; войти на заводскую территорию теперь можно было только по особым пропускам, а выйти – предъявив для осмотра сумки и карманы, чтобы вахтёры убедились, что рабочие не выносят хозяйской собственности.

Сильно пострадали научно-исследовательские и проектные институты – их программы значительно урезали, количество работников сократили. А потом они (институты) стали закрываться один за другим. Первыми, конечно, ликвидировали конструкторские бюро, разрабатывавшие проекты, связанные с любимой мечтой Республики Равных – освоением космоса: эту идею новые хозяева жизни сочли утопической и бесполезной. Вообще на большинстве научно-технических проектов Республики теперь поставили крест: не только на проектах первых космических ракет и новых сверхскоростных самолётов, но даже от замены конки трамвайными линиями и строительства новой сверхмощный Северной Электростанции решено было отказаться. Движение новаторов и изобретателей тоже быстро сошло на нет. Причина проста: бывшая республика стала теперь полу-колонией соседа, который был заинтересован в ней как в рынке сбыта своей продукции, источнике сырья и дешёвой рабочей силы, и вовсе не собирался способствовать развитию её промышленности. Уже существующие производственные мощности частично приспособили под выполнение заказов из-за рубежа, частично даже уничтожили, освободив место под коммерческую застройку. Не всех местных олигархов обрадовал такой поворот событий, но делать нечего – примирились.

О нетрудоспособных новоявленное буржуазно-полуфеодальное государство заботиться сначала вовсе не собирались, потом все-таки законодатели издали закон о пенсиях, но размер их оказался таков, что прожить на них не было никакой возможности, и старые рабочие трудились на производстве до самой смерти – это если им повезло и их не сократили за то, что производительность их труда уменьшилась; а если не повезло – то пока не выгонят. Выброшенные «на улицу» – в переносном смысле – безработные вскоре оказывались на улице в прямом смысле, потому что не могли оплачивать своё жильё, и влачили мучительное существование бездомных… большинство – до ближайшей зимы. Те, кто в решающий момент поддались на провокацию и организовали забастовки против Республики Равных, теперь кусали локти – они никак не ожидали таких перемен.

Изменился и внешний облик городов. Площадь городских парков стала сокращаться – их уничтожали, чтобы строить доходные дома. Потрясающей новостью для большинства небогатого населения стала необходимость платить за квартиру: государственные дома продавали частным владельцам вместе с жильцами, из которых новые хозяева старались извлечь наибольшую прибыль. Квартирная плата в центральных частях города была запредельно высока, не только ради прибыли, но и для того, чтобы отселить рабочих и мелких служащих и освободить место для особняков «элиты»; а для «простых» построили «человейники» на местах, где раньше была защитная зелёная зона: рощи вырубили, пни выкорчевали и в непосредственной близости от заводских корпусов возвели многоквартирные сооружения из низкокачественных материалов; квартиры в них были малогабаритные, с низкими потолками и великолепной тепло- и звукопроводностью: когда на третьем этаже забивали гвоздь, слышно было и на первом, и на пятом. Летом в них было жарко и душно, зимой холодно, и во все времена года о чистом воздухе, не отравленном промышленным выбросами в атмосферу, можно было только мечтать.

Особая тема – уничтожение памятников эпохи Республики Равных и кампания всеобщих переименований: улицы Равенства, Братства, Справедливости, улицы, названные в честь благородных героев революции, обороны и труда, в честь прогрессивных мыслителей и писателей прошлого, исчезли с карты Эгалитерии, вместо них появились Королевская, Торговая, Банковская, Денежная, Деловая, Элитная и т. п., да и сама Эгалитерия исчезла – её переименовали опять в Аристонию…

От почившей Эгалитерии Аристония отличалась ещё и наличием крикливой рекламы на каждом шагу и куч навоза на улицах: былая система сбора удобрений руками лентяев и хулиганов, осуждённых на такую исправительную меру дисциплинарными судьями, больше не работала. Идея приспособить для этого дела новоявленных безработных, согласных на самую мизерную зарплату, также оказалась мертворожденной, потому что платить за чистоту даже гроши муниципальная власть не собиралась.

Но гораздо опаснее грязи физической была душевная грязь.

Свобода печати в новых условиях обернулась, как и следовало ожидать, свободой выпуска пошлых изданий, потакающих самым низменным человеческим инстинктам – свободой на пропаганду полу-порнографии или даже прямой порнографии, свободой смаковать всякие ужасы и гадости, вплоть до садизма, мазохизма, гомосексуализма и прочих половых извращений: во время Республики Равных эта тематика была под запретом, и теперь публика, жаждущая новизны, с жадностью накинулась на антиэстетический, мягко говоря, навоз. В театрах благородную классику сменили фривольные водевили, из радиоприёмников лились в основном пошлые, бездумные песенки или надрывался джаз. В обиход стало входить телевидение: ещё при Республике Равных на складах скопилось некоторое количество телевизионных приёмников; они поступили в свободную продажу, но стоили баснословно дорого. Подавляющее большинство «простых граждан» не имели возможности их купить, и это к лучшему: кроме официальных передач, восхваляющих Златорога и Адульфа, псевдоисторических бесед, поливающих грязью Апрельскую Революцию и Республику Равных, антихудожественных полупорнографических или кроваво-детективных фильмов и низкопробной эстрады они не нашли бы в телепрограммах ничего.

Общественная нравственность, захлебнувшись в море лжи и пошлости, вскоре скатилась до низшего за все последние сто лет уровня, но дна ещё не достигла и продолжала падать. Надежды некоторой части буржуинских идеологов на религию, которая должна была способствовать, как им казалось, моральному оздоровлению населения, совершенно не оправдались: параллельно с новыми храмами открывались – ещё нелегально или полулегально – и новые публичные дома. Если раньше предметами восхищения и образцами для подражания молодёжи были революционеры, отдавшие жизнь за счастье народа, или воины, самоотверженно защищавшую Родину, или герои труда, то теперь кумирами стали поп-звёзды, а то и братки-уголовники. Бескорыстие, честность, жертвенность, верность долгу у многих стали вызывать насмешку, несчастные даже не верили, что существует любовь. Бескрылые стремились принизить крылатых до своего уровня, доказать самим себе, что ничего лучше их собственного болота нет и быть не может. Собственно, этого хозяевам жизни и надо было: превратить эксплуатируемых работников в тупых потребителей, озабоченных погоней за сиюминутной выгодой, забывших о своём творческом начале – а если не забывших, то не имеющих возможности его реализовать и от тоски и безнадёжности заливающих мозги алкоголем. Не народ, а обывательская биомасса, тупая и покорная – вот во что превратили население бывшей Республики Равных проведённые Адульфом рыночные реформы.

*                                *                                  *

Но, конечно, от былых принципов, от доброты и справедливости, даже от шельмуемого в газетах и теле- радиопередачах равенства, отреклись далеко не все. В море пошлости встречались прекрасные островки. Одним из них была семья Элизы и Иоганна, усыновивших осиротевшего Светозара. Иоганн был пекарем, работал на хлебозаводе в Западной промышленной зоне, и в своём деле считался хорошим специалистом. Особыми художественными талантами и остротой ума он не отличался, но был честным, глубоко порядочным и по-своему добрым человеком, жену и детей он бесконечно любил и всегда (почти всегда) был с ними нежен и ласков; при Республике Равных его доброта щедро изливалась и на всех окружающих (именно это качество когда-то особенно пленило его будущую супругу). Правда, после контрреволюционного переворота, когда в силу вступил закон всеобщей конкуренции, быть добрым по отношению к посторонним людям стало накладно, и в характере Иоганна стала проступать незаметная прежде прижимистость – не то чтобы он очерствел душой, а просто опасался, как бы щедрость по отношению к другим людям не отразилась отрицательно на благополучии его родных. Поэтому, когда Элиза объявила, что заберёт из больницы маленького Светозара, и заберёт «насовсем», эта новость её супруга не очень обрадовала. Он поворчал несколько дней – «Куда нам лишний рот?» – но, когда мальчик появился в доме, быстро с этим фактом примирился. Да, пекарь искренне считал себя главой семьи и относился к этой роли с полной ответственностью. Но, конечно, неформальным семейным лидером была Элиза: умная, смелая, энергичная, запредельно добрая и самоотверженная. Одна из лучших кружевниц не только в городе, но и в стране – её творения (можно даже так их назвать!) не раз попадали даже на международные выставки. Работала она, в основном, на дому. Ещё до появления маленького Светозара у неё на руках было трое ребят; по закону Республики Равных такая семья уже считалась многодетной и имела право на приходящую помощницу по хозяйству, однако Элиза от неё отказалась и со всем управлялась сама. Теперь детей стало четверо, но она не жаловалась на лишние хлопоты: говорила, что один малыш или два – это чувствительная разница, а три или четыре – разницы почти никакой.

Старший, Зигфрид, как и маленький Светозар, тоже был приёмным ребёнком: его мать скончалась во время родов, а отец незадолго до того погиб от несчастного случая; Иоганн и Элиза, бывшие на тот момент бездетной супружеской парой, усыновили новорожденного, а через год с небольшим родился их собственный сын, Роланд. На момент появления в их семье Светозара Зигфриду было двенадцать лет, Роланду – одиннадцать, дочурке Стелле – всего четыре года. Малютка Светозар скоро привык к новой семье, но отца и мать не забыл; мальчиков он называл братьями, Стеллу – сестрой, но Иоганна и Элизу – дядей и тётей.

Прокормить семью с четырьмя детьми в новых условиях, когда общество перестало заботиться о бедных и многодетных, когда явилась необходимость оплачивать обучение старших сыновей в школе, не говоря уж о новом расходе – на наём квартиры – было непросто, но Иоганн был хорошим пекарем и трудился изо всех сил, а Элизе неожиданно повезло: принц Златорог, любивший всякую старину, особенно старинную моду в духе 18-го века – рубашки, украшенные кружевными воротничками, жабо и манжетами – увидел на выставке её кружева и пришёл в полный восторг; в результате жену Иоганна пригласили стать официальным поставщиком двора. Принц, впрочем, щедростью не отличался.

Зато очень щедрым был другой источник помощи: Эдвард, который заявил, что тоже считает себя как бы «неофициальным усыновителем» и готов даже полностью оплачивать расходы на маленького Светозара. Он не ставил в качестве условия право постоянно общаться с ребёнком и участвовать в его воспитании, но это подразумевалось, как бы, само собой, Элиза была всецело за такое общение, и Иоганн тоже не возражал – да и возразить было нечего: Эдвард был энциклопедически образованным человеком и имел явный педагогический талант, так что от занятий с ним и Светозару, и другим детям была только польза. Не говоря уж о том, что его денежная помощь на содержание Светика была для семьи очень кстати, тем более, что от родителей никакого наследства малыш не получил: так сложились обстоятельства, что после семейной катастрофы он долго, практически всё лето, пролежал в больнице – хотя угроза жизни миновала, но выздоровление шло крайне медленно – а за это время вошёл в силу декрет Адульфа о распродаже имущества Республики Равных, и единственный дальний родственник Светозара-старшего, оказавшийся чрезвычайно предприимчивым субъектом, успел предъявить права на наследство покойных – якобы, других родных у них не осталось. В царившем тогда всюду хаосе никто не стал выяснять, жив сын Светозара или нет; ходили слухи, что скорее умер – и Элиза по совету Эдварда не стала их опровергать: опасались тайных врагов Первого триумвира, которые в обществе, складывающемся после Адульфовых реформ, могли быть опасны для его сына. (У Главного Библиотекаря были и дополнительные причины стремиться сохранить в тайне факт, что мальчик остался жив: сопоставив всю полученную с момента гибели своего друга информацию, он сделал для себя вывод, что полумифический Черномаг в действительности существует и, скорее всего, он и есть тот неожиданно появившийся, а потом так же неожиданно исчезнувший «уругваец», который приходил к нему в Библиотеку, потом в гости к Светозару и так напугал – и, скорее всего, погубил – несчастную Елену. Возможно, теперь у него не будет причины расправляться с ребёнком, но лишняя предосторожность не повредит.) В результате имущество покойных – мебель, пианино и вообще всё, представлявшее коммерческую ценность – распродали с молотка, а дом приобрёл один из новоявленных богачей, чтобы сдавать его внаём.

В новой семье Светозар сразу стал почти общим любимцем, и не удивительно: другого такого доброго и ласкового существа, казалось, не могло существовать в природе. И – такого обострённо чуткого к чужой боли, так искренне и так мучительно переживающего чужое страдание, так самозабвенно наслаждающегося чужой радостью. Что совершенно удивительно, особенно для такого маленького ещё ребёнка – стремление дать очевидно преобладало в нём над желанием взять.

– Интересный феномен, – сказал как-то Эдвард Элизе. – Хоть он и сам – сладкоежка, но, похоже, ему на самом деле приятнее скормить свою конфету Стелле или кому-то из мальчиков и наблюдать, как они получают удовольствие, чем съесть её самому.

– Зик считает, что это он так к ним подлизывается.

– Он не прав: малыш совершенно искренен, просто хочет, чтобы другим было хорошо. А Зигфрид не понимает Светика и ревнует – считает, что вы с ним слишком носитесь: мол, подумаешь, вундеркинд. Светик, действительно, не только в интеллектуальном, но и в эмоциональном, так сказать, в духовном развитии намного опережает свой возраст… Да и кое-кого постарше.

– Зато в физическом, к сожалению, отстаёт, – вздохнула Элиза. – Боюсь, ростом и сложением он будет не в отца, а в мать.

– Да, что-то уж слишком… миниатюрный. Ну, ничего, подрастёт – выправится.

– Вот в этом не уверена. Он категорически отказывается от мясной пищи. Это Елена его так приучила. Во всём остальном такой послушный, лучше и желать нельзя: редко проказничает, никогда не вредничает, ничего не делает «на зло», но в этом – твёрд как кремень. Мол, нельзя есть убитых животных, и всё – мама так говорила. Коровке, птичке и рыбке больно, когда их убивают. «Но не мы же их убиваем, – я ему говорю, – они всё равно уже убиты другими людьми». А он мне: «Вот если никто не захочет их есть, то их и не будут убивать».

– Логично, – усмехнулся Эдвард. – Раз так – не настаивайте, не пытайтесь его ломать.

– Я и не пыталась. Это муж с Зигфридом сначала предпринимали усилия, но всё без толку. Теперь отстали. Но ведь и Стелла тоже начала капризничать – тоже одни овощи ест. Дочка нового братика обожает и копирует – что он делает, то и она. Не всё получается, но старается очень. В шахматы с ним играет, проигрывает, конечно, но не прекращает попыток. И читать уже научилась. Но разве за ним угонишься! Он, знаете, как быстро читает? И, главное, помнит всё, что прочитал!

– Да, уж я-то знаю. Все мои задания выполняет «на отлично». Вот думаю, стоит отдавать его в школу или нет. Может, сразу в третий класс… Да и то ему там скучно будет. И… пожалуй, слишком опасно.

– Почему?

– Нравы в обществе так быстро снижаются, и дети портятся быстрее всего. Если взрослые стали злыми и жестокими, то дети – тем более… А злые талантливых не любят. Наш малыш даже сверстникам уступает в физической силе, что уж говорить о ребятах постарше. Ваши Роланд и Зигфрид учатся со своими ровесниками, и обоих мальчиков природа силушкой не обидела, они могут постоять за себя. А Светик… нет, не стоит рисковать. Буду по-прежнему с ним заниматься – пока, а там посмотрим. В рамках средней школы я могу подготовить его практически по всем предметам. Ну, кроме высшей математики – там только самые азы. Но она ему вряд ли понадобится: ясно, что он по своему складу гуманитарий.

– А как вы думаете, Эдвард, к какой профессии его надо готовить? Елена учила его играть на фортепиано, говорила, что у мальчика абсолютный слух. Но у нас нет инструмента…

– Он есть у меня, я ведь по второй своей профессии – пианист. В молодости даже участвовал в концертах. Конечно, не могу сравниться с Еленой, но, когда приходил к нашим друзьям в гости, мы частенько играли в четыре руки.  Так что немного поучить Светика смогу. Но, конечно, если обнаружится выдающиеся способности и в этом направлении, то потребуется профессиональный учитель. Далее, что мы ещё имеем…

– У него богатое художественное воображение. Такие истории сочиняет для Стеллы – заслушаешься, – улыбнулась Элиза. – Может, из него получится писатель?

– Вот об этом говорить пока рано, это покажет будущее. И здесь лучший учитель – книги. Он очень любит читать, это прекрасно, пусть развивается самостоятельно. А вот чем ему надо заниматься с раннего возраста, кроме общего образования и музыки – это шахматы и художественное творчество. В обоих направлениях у него явно выдающийся талант.

– Да, его рисунки просто изумительные, это все признают. Отец говорил, что сам почти не учил его и своей рукой работы сына не правил.

– Тем более интересно. Я очень внимательно их рассматривал: удивительно точные линии.  Изящество и гармония. Этому, действительно, не научишь, это от природы. Но алмазу нужна огранка. При училище Академии художеств есть подготовительный класс, но туда отдавать малыша пока не стоит – по той же причине, что и в обычную школу. Ну ничего, найдём выход. Сами понимаете, в библиотеку приходит много народа, я с читателями общаюсь, так что у меня имеются хорошие знакомые самых разных профессий, есть и художники… Попытаюсь найти для Светика учителя, который согласился бы давать ему частные уроки. Не у вас на квартире, конечно – здесь места нет, но в здании Библиотеки много помещений самого разного размера и назначения, посмотрим, какое можно занять под студию. И, наконец, шахматы.

– Но это же не профессия…

– Они в Республике Равных не были в числе основных профессий, но теперь особо талантливые зарабатывают деньги участием в турнирах и матчах. Юный принц Златорог тоже увлекается этой игрой и объявил себя покровителем шахматистов, так что турниры с приличным призовым фондом проводятся регулярно. Я даже собираюсь в них поучаствовать – лишние деньги нам не повредят.

– Да, я помню, Эдвард – вы раньше были одним из лучших шахматистов Республики Равных… Одним из самых знаменитых.

– Ну уж, вы скажете… Хотя в турнирах побеждать случалось, и не один раз. Так вот что интересно: Светик уже играет со мной на равных. Очень быстро считает ходы, а главное – прекрасная память и великолепное логическое мышление. Конечно, я давно не занимался шахматами всерьёз: просто не до них, и тренера нет, и тренироваться некогда. Тем не менее, удивительно, что наше маленькое чудо мне почти не проигрывает, в основном партии кончаются вничью. Иногда выигрывает даже. Позавчера поставил мне мат. И такой красивый…

– Неужели?

– Представьте себе. Я сначала не поверил своим глазам, долго изучал позицию, но убедился – всё правильно, вариантов спасения нет… Ну-с, и какой вывод из нашей сегодняшней беседы? Я думаю, надо приступать к более серьёзным занятиям, чем мы вели до сих пор. Ему уже скоро шесть лет, так что пора. Недельку пусть ещё поотдыхает в прежнем режиме, пока я подберу помещение под класс и студию, а потом милости прошу ко мне в Библиотеку, прямо к девяти утра. Или даже к восьми – в зависимости от того, в какое время вам удобнее его приводить: его же пока нельзя отпускать одного. Я дам ключи от чёрного хода и от моей квартиры.

И началась у Светозара-младшего новая жизнь. Рано утром кто-то из старших братьев, прежде чем самому идти в школу, отводил его в Библиотеку к Эдварду. Чаще это делал Роланд: он, как и Стелла, всей душой полюбил нового члена семьи. Зигфрид относился к «малышу-коротышу», как он его называл, несколько прохладнее – возможно, и в самом деле немного ревновал, думал, что родители уделяют вундеркинду слишком большое внимание. Впрочем, Зик и по натуре был не сентиментален, он считал, что мужчине приличествует твёрдость характера, а всякие эмоции – это чепуха, это только для женщин.

Утренние занятия начинались с обычных школьных предметов. Эдвард отводил воспитанника в специально выделенную для него классную комнату (она же художественная студия), где уже были приготовлены учебники и письменные принадлежности (правда, игрушки – собачки и зайки – тоже сюда допускались), объяснял урок, давал задание и уходил к себе в кабинет или в читальный зал. У него в Библиотеке было двое помощников, которые обычно выдавали книги. Если оба были здоровы и на рабочем месте, присутствия Эдварда на кафедре не требовалось, и он в течение дня не раз выбирал время, чтобы проверить, как у Светика идут дела. Помощники Эдварда очень его уважали и даже по-своему любили, он вскоре доверился им: показал классную – как место, где его надо искать в случае необходимости, если не найдут в кабинете – и они его ни разу не подвели.

После обеда начиналось самое интересное. Сначала – шахматы, тоже как обязательный предмет. Здесь развитие шло семимильными шагами: к большой радости – а может быть, и к небольшому тайному огорчению Эдварда – наставник теперь проигрывал всё чаще. К четырём часам пополудни приходил Людвиг, знакомый Эдварда, молодой, но уже известный художник, один из преподавателей Академии. Светик так его очаровал, что через два месяца он сказал Эдварду, что готов снизить плату за уроки вдвое, а если у Хранителя настанут трудные времена и тот вообще не сможет платить – будет заниматься с мальчиком бесплатно. Последним уроком был музыкальный. В квартире Эдварда имелось пианино, и очень хорошее. У Светика, действительно, оказался абсолютный слух, но играть гаммы и упражнения ему было скучно, он гораздо больше любил слушать, как играет Эдвард, чем совершенствоваться в этом отношении самому. В конце концов учитель над ним сжалился, сказал:

– Ну ладно, дружочек, не мучайся. Специализироваться по этой части не будем. Лучше используй дополнительное время для рисования. И запоминай на слух то, что я тебе буду играть.

Вечером, часов около восьми, за братом заходил Роланд. Поднимался прямо к Эдварду в квартиру, садился в уголочек и тоже слушал, как Учитель доигрывает очередную пьесу. Светик обычно просил поиграть ещё – оторваться от музыки ему было трудно – и приходилось напоминать, что Стелла его ждёт и, пока не увидит, спать не ляжет.

Вот для кого учебный режим Светозара стал большим огорчением – это для Стеллы. Малышка уже привыкла весь день общаться с новым братиком, и теперь ужасно скучала, а по воскресеньям не отходила от него ни на шаг. В конце концов она стала просить, чтобы её брали в Библиотеку тоже. Эдвард сначала категорически отказал – он справедливо опасался, что сестрёнка будет отвлекать мальчика от учёбы. Сопротивлялся целый год, но в конце концов уступил, и у него вместо одного стало два ученика. Быстро сделав своё задание, Светик помогал сестре, объяснял непонятное – с большой пользой для обоих. В шахматах Стелла тоже делала немалые успехи. А вот к рисованию никаких способностей у неё не было, и, пока брат занимался с Людвигом, девочка сидела в сторонке и плела кружева – выполняла заданный матерью урок.

Так прошли шесть очень, в общем-то, счастливых лет. Хотя и нельзя сказать, что ничем не омрачённых. Мрак был снаружи этого маленького доброго светлого мирка, и Светик остро ощущал его внешнее присутствие – проходя по улицам, он не мог не замечать нищих и бездомных. Раздавал им все карманные деньги, которые Элиза давала ему на конфеты, но уже понимал, что этим беду не исправишь… Однажды – ему шёл тогда восьмой год – спросил Эдварда:

– Почему стало так много нищих, бездомных, голодных? А раньше – я помню – их не было.

– Потому, что сейчас мы живём в Королевстве Золотого Рога, а раньше у нас была Республика Равных.

– Учитель, расскажите мне про неё.

Эдвард рассказал. Мальчик выслушал очень внимательно, потом произнёс:

– Когда нет богатых и бедных, нет господ и все братья – это так прекрасно! Если равенство, то некому завидовать, всем легче быть добрыми. Республика Равных – это Республика Добрых… Почему её разрушили?

– Об этом расскажу, когда ты ещё немного подрастёшь. А сейчас запомни одно. Твой отец…

– Я знаю, что он не уехал. Он умер. И мама тоже. Вы говорили, что они уехали по важному делу… Вы меня жалели. Но я уверен – они бы не бросили меня.

– Ты прав, малыш. Надо было раньше сказать тебе правду. Но ты должен знать и вот что: они не просто умерли – их убили. Потому что твой отец не хотел, чтобы убили Республику Равных. И в последнюю минуту жизни он нам, своим друзьям – Фреду, которого ты не знаешь, мне, всем, кто за всеобщее счастье – нам он завещал её возродить.

– Я – тоже его друг, – очень серьёзно сказал Светозар. – И тоже за всеобщее счастье. Значит, мне он тоже это завещал – возродить Республику Равных. И я выполню его завет. Клянусь.

[1] М. Робеспьер – знаменитый деятель Великой Французской революции XVIII века, лидер якобинцев.

[2] «Утопия» английского мыслителя Томаса Мора – первая в истории попытка изобразить идеальное общество, построенное на принципе общественной собственности и социального равенства (не считая «Государства» Платона и законов Ликурга в Спарте, но там равенство не было всеобщим: у Платона оно распространялось только на высшие сословия, в Спарте, кроме полноправных спартанцев, были ещё неполноправные полурабы-илоты).

[3] «Город Солнца» – произведение итальянца Томмазо Кампанеллы, также рисующее проект идеального общественного строя без частной собственности.

[4] Марат, Жан-Поль – знаменитый якобинец, ярый враг аристократов, издатель газеты «Друг народа», сам получивший прозвище «Друг народа». Убит натравленной жирондистами роялисткой Шарлоттой Корде.

[5] Шометт, Анаксагор (Пьер-Гаспар) – видный левый якобинец, прокурор Парижской Коммуны 1792-1794 годов, отстаивал интересы парижских низов, плебейства, казнён весной 1794 г.

[6] Бабёф, Гракх (Франсуа-Ноэль) – выдающийся деятель Французской революции, самого левого её фланга. Пришёл к выводу, что для всеобщего счастья необходимо равенство на основе уничтожения частной собственности, для чего нужна новая революция. С целью её осуществления организовал знаменитый «Заговор равных», но был выдан предателем. Героически держался на суде. Был казнён в 1797 году.

[7] Фариа, политик и гипнотизёр, кстати, вполне реальный прототип известного персонажа из романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо», был арестован и заключён в замок Иф как участник движения «равных».

[8] Триумвиры – три соправителя; триумвират – такая форма правления была в Древнем Риме.

[9] Фрондировать – выражать недовольство, в основном на словах.

[10] Блуза – популярная в XIX веке и начале ХХ века одежда рабочих и художников, описание дано в тексте.

[11] Пролётка – легкий экипаж (повозка) на рессорах для быстрой езды.

[12] Судки – контейнеры для переноски готовой пищи в виде сделанных из алюминия или нержавеющей стали кастрюлек с плоской крышкой, которые ставятся одна на другую. Обычно их бывало от 2 до 4 штук, объединённых длинной ручкой в форме буквы «П», «ноги» которой, заканчивающиеся внизу крючками, пропускались с двух сторон этой конструкции через специальные «ушки» на боках каждого судка, а верхняя перекладина предназначалась для руки несущего.

[13] Речитатив в музыкальном произведении, в опере, например – это напевная речь (не пение), входящая составной частью в это произведение. Здесь имеется в виду, что в 17-й сонате два голоса фортепиано – высокий и низкий – как бы ведут между собой диалог. Настоящего, словесного, речитатива, конечно, никто не произносит.

[14] Рантье – человек, живущий на ренту, проценты с капитала.

[15] Свояченица – сестра жены.

[16] Протеже – тот, кому оказывают протекцию, то есть покровительство.

[17] Камея – украшение с выпуклой резьбой из слоистого разноцветного камня.

[18] Максима – афоризм, то есть мудрая мысль в краткой концентрированной форме.

[19] Библиотечный фонд – совокупность состоящих на учёте в библиотеке документов: книг, журналов, нот, рукописей и т.д.