В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть VI. Романтика борьбы. Поэзия любви

Глава 22.  Боевая операция.

Новогоднее пожелание Светозара исполнилось быстрее, чем он мог ожидать. В ближайшую субботу января Стелла приехала в Библиотеку раньше обычного и в крайне возбуждённом состоянии.

– Светик, ты даже не представляешь, какая новость! Мы можем купить подержанный станок по дешёвке! – воскликнула она, ещё спускаясь с лестницы.

Светозар выглянул из своего «кабинета»:

– Какой станок?

– Разумеется, печатный. О чём ты всё время мечтал! Подержанный, но вполне исправный. Жаль только, что с ручным приводом…

– Это как раз то, что надо: электричества в подвале нет и не будет.

– Почему – «не будет»? Разве Мастер Генрих не может его сюда провести?

– Наверное, может, но это опасно. Представь себе: что, если вдруг полиция нагрянет в Библиотеку с обыском? Один раз такое уже было, вход в подземелье не нашли и даже не догадались, что под полом хранилища есть ещё помещение. А если бы они обнаружили электрический провод, уходящий в стену неизвестно зачем? Наверное, это навело бы их на размышления, попытались бы разобраться, куда он идёт, и вышло бы… ничего хорошего. Так что лучше оставить всё как есть: меньше удобства, но зато больше безопасности. Так что за станок? Откуда информация? Кто продаёт, какая цена?

– Информация от Катрины. Ты же помнишь, что, когда вы с Жаком уезжали летом в командировку, Жак на свои места курьера в редакциях двух газет устроил нашу новую сестричку? Она там так до сих пор и работает. И вот вчера сообщила новость: в типографию газеты «За справедливость» привезли новый современный станок с электрическим приводом, а поскольку места в помещении маловато, хозяева решили от одного из старых, ручных, избавиться. Думают продать на металлолом.

– Почему на металлолом, если, как ты говоришь, он исправен?

– Да, вполне в рабочем состоянии, но модель устарела – кто сейчас такое купит? Это надо нанимать специально работника, чтобы ручку крутил, платить ему зарплату. Электрический в эксплуатации обойдётся дешевле.

– И сколько за него просят?

– Пока не знаю. Но если на металлолом – то, думаю, недорого.

– Отлично. Так. Сегодня как раз комитет – вот всё и обсудим.

Обсудили. Артур, знавший Иосифа – редактора газеты «За справедливость» – ещё со своих студенческих лет, вызвался переговорить с ним и выяснить, что почём. И вот через день, в понедельник, он отправился в редакцию. Иосиф старому приятелю явно обрадовался, а когда тот намекнул, что не прочь купить у него старый станок – обрадовался ещё больше, и тут же назвал цену – отнюдь не «металлоломную»: полторы тысячи.

– За то, что ты хотел продать как утиль? – удивился Артур.

– Да, но тебе же станок нужен, – хитро улыбнулся Иосиф.

– Не мне – я посредник.

– Значит, кому-то из твоих приятелей. А я, заметь, не спрашиваю, кому и зачем… Ладно, полтысячи сброшу. И гарантирую своё молчание. Мне, понимаешь, с этой покупкой новой машины пришлось залезть в долги…

– Ладно, – согласился Артур. – Но ты уверен, что этот старичок в полной исправности?

– Ещё бы! Последние номера на нём печатали.

– Тогда – по рукам.

– По рукам. Только, извини, шрифт новый – полгода назад куплен – и его я оставлю себе.

– Но что я буду делать со станком без шрифта?

– Раздобудешь где-нибудь… Ладно, сброшу ещё двести пятьдесят…

Узнав, что за станок без шрифта придётся заплатить семьсот пятьдесят, Эдвард возмутился, а Светозар обрадовался:

– Согласен – очень дорого, но такая сумма у нас сейчас есть. А я в ближайшее время закончу оформление сказки про Маленького Жаворонка и Слепого Великана, срок – до конца января, но я управлюсь за десять дней, и мы получим как раз тысячу. И притом продавец гарантирует конфиденциальность сделки – в нашем положении это большая удача.

– А как быть со шрифтом? – спросил Эдвард.

– Его купить всё же легче, чем машину. Заработаю и на шрифт. Впрочем, есть одна идея.

– Какая? – полюбопытствовал Артур.

– Пока не скажу – она только промелькнула в голове, её надо ещё додумать. Дорогой Учитель, выдайте товарищу Артуру, пожалуйста, нужную сумму, и пусть он срочно оплатит покупку. Без станка мы как без рук – газета нужна позарез.

Через сутки глубокой ночью к Библиотеке с чёрного хода подъехала телега, в ней сидели Роланд и Максимилиан, лошадью правил, разумеется, Конрад. В телеге лежало нечто, накрытое рогожами; когда их сняли – обнаружился большой деревянный ящик. Три друга втащили его в дверь и спустили в подземелье, там распаковали покупку. Станок установили в среднем отделении подвального пространства, сдвинув стол с гектографом. Светозар весь сиял от счастья, он радостно ощупал, даже погладил станок, словно живое существо, потом взялся за ручку, с трудом повернул колесо…

– Тяжело? – усмехнулся Роланд. – Поделюсь секретом: если его раскрутить, пойдёт гораздо легче.

– Нормально. Я научусь – тут нужна практика.

– Да, но надо ещё купить шрифт, – напомнил Эдвард. – Я осторожно навёл справки – он стоит не меньше, чем сам станок, а таких денег у нас сейчас нет. И того, кто будет оформлять покупку, полиция может взять под подозрение… Если это не владелец официальной типографии.

– Может, попросить опять Иосифа, чтобы оформил его на себя? Заплатить ему ещё и комиссионные? – предложил Максимилиан.

Эдвард покачал головой:

– Нет, в ближайшее время этого наша казна не выдержит. Притом мы уже за прошлый месяц задержали выплаты нуждающимся на Большом заводе. Товарищи ждут, не жалуются, но им очень трудно. Некоторые болеют. Всё, что получит Светозар… то есть Людвиг за Светозара от детского издательства за его рисунки к сказкам по последнему договору, уйдёт на такую помощь, и этого ещё не хватит. С газетой придётся подождать месяца два… а то и три.

– Ждать нельзя, – возразил Светозар. – Кризисные явления нарастают с каждым днём. Одними листовками мы не управимся. Газета нужна как можно скорее.

– Что тогда делать? – спросил Эдвард. – Ты, вроде, говорил, что у тебя мелькнула идея, которую надо додумать. Додумал?

– Да.

– Доложишь комитету?

– Сначала вам четверым.

– Прямо сейчас?

– Можно и прямо сейчас. Тогда сядьте – разговор будет довольно долгий.

Товарищи разместились на стульях и табуретках. Светозар достал из ящика стола несколько декабрьских номеров «Демократического вестника» и два январских.

– Надеюсь, все ознакомились с этой прессой?

– Того ещё не хватало – тратить время на этакую дрянь! – презрительно скривился Максимилиан.

– Это ты напрасно, – возразил Светозар. – Врага надо знать, его газеты, следовательно, читать. Так вот. В последние месяцы положение простых людей стремительно ухудшается, соответственно настроения их левеют, в общественном сознании происходит глубинный тектонический сдвиг. Республика Равных как идея, даже как идеал, становятся всё более популярной. И вот писаки из «Демвестника» затеяли кампанию клеветы на нашу Родину: из номера в номер публикуют злопыхательские статьи, до такой степени лживые и подлые, что диву даёшься.

– Совершенно верно, – сказал Эдвард. – Но какое это имеет отношение к нашей проблеме?

– Прямое. Не считаете ли вы, товарищи, что клеветников следует наказать и, одновременно, хотя бы на короткое время, лишить их возможности клеветать дальше? Заставить их приостановить выпуск своей вреднейшей газетёнки?

– Как ты их заставишь? – спросил Роланд.

– Отобрав у них типографский шрифт.

– Каким образом?

– Надо нанести ночью визит к ним в типографию.

– То есть ты предлагаешь организовать… ограбление? – уточнил изумлённый Макс.

– Есть другое слово: «экспроприация». Заберём у клеветников из типографии весь шрифт – и подлых писак накажем, и свою проблему решим.

– А как с этической точки зрения? – спросил Конрад. – Это всё-таки уголовное преступление. Чем мы тогда будем отличаться от остальных грабителей?

– Разница качественная, – возразил Светозар. – Чем занимается редакция «Демвестника»? Обслуживает хозяев страны – буржуинов. А чем занимаются буржуины? Много чем, но в первую очередь грабежом: рабочих грабят напрямую, весь остальной народ – более сложным путём, но тоже грабят. Именно они и их обслуга – преступники, после революции всё награбленное у них отберём. Чтобы приблизить этот момент, требуется забрать кое-что у их подпевал немного раньше. Авансом. Вот мы и заберём. Разве это не справедливо? Я думаю, с этической точки зрения такие действия абсолютно оправданы.

– Ты совершенно прав, – значительно изрёк Эдвард. – Но, к сожалению, это так только с нашей точки зрения. С точки зрения общепринятой сейчас морали уголовными преступниками окажемся всё-таки мы, и большинство обывателей будут её придерживаться.

– Вот именно поэтому Комитет должен провести всю операцию исключительно своими силами, не привлекая других членов организации – тех, кто должен повиноваться нам в порядке дисциплины, – очень серьёзно сказал Светозар.

– В принципе, ты опять же прав, – вздохнул Эдвард. – Только, боюсь, это не реально.

– Почему? Товарищ Конрад обеспечит транспорт, а Роланд и я…

– И ты???

– А как же – без меня точно не обойдётся.

– Глупости! Ты должен сидеть в подвале и не высовываться, раз уж ни в горы, ни в Изумрудный Замок не хочешь…

– Ладно, это мы ещё посмотрим, – примирительно сказал Светозар, не желая спорить. – Сначала надо уточнить все подробности будущей операции, провести разведку на месте. И, конечно, получить согласие Комитета. А поскольку до Комитета ещё три дня – это вместе сегодняшним (раз три часа ночи, значит, сегодня уже среда)…

– До Комитета – неделя и три дня, – уточнил Эдвард.

– Придётся провести внеплановый в ближайшую субботу. Роланд, пожалуйста, сегодня же загляни к Стелле, предупреди, чтобы всех оповестила. А заодно попроси, чтобы Катрина зашла ко мне… То есть не сюда, конечно, а в квартиру к Учителю – ну, скажем, в четверг вечером, часов в шесть, и вместе с Жаком: мне надо будет с ними переговорить.

– Ладно, предупрежу обоих. Катрина у Эдварда ещё не бывала, зато бывал Жак – они придут вместе.

В среду Светозар вдвое перевыполнил норму по ходьбе – три часа вышагивал по своей «тропинке размышлений» взад-вперёд между лестницей и лежанкой, обдумывая подробности предстоящей операции. А глубокой ночью со среды на четверг из Библиотеки с чёрного хода выскользнула маленькая фигурка в большой, набитой газетами кепке (и, конечно, в тёплом пальто). С наслаждением вдыхая чистый морозный воздух и радуясь падающим из темноты снежным хлопьям, быстро зашагала в сторону Восточного предместья. Проходя по Вишнёвой улице, обратила внимание на подъезд, возле которого стоял фиакр[1] с поднятым верхом – без пассажира, кучер дремал на козлах; вывеска на двери указывала, что здесь проживает врач. Фигурка двинулась дальше, миновала ещё две улицы и оказалась на Жасминовой: здесь в доме № 10 помещалась редакция «Демократического вестника» – адрес для читательских писем был указан в выходных данных на последней странице газеты. Фигурка обошла дом со всех сторон, обследовала двор и окрестности – и двинулась в обратный путь. Снег толстым слоем облепил уже заборы, подоконники, ветви деревьев. Во дворе Библиотеки ночной гулёна сгрёб со спинки скамьи горсть холодного белого пуха, помыл снегом руки, а заодно и лицо, глубоко вздохнул от удовольствия, нырнул в дверь чёрного хода и запер её за собой. Разведочная «прогулка» завершилась, как и началась, благополучно, без приключений.

А в шесть часов вечера в дверь Эдвардовой квартиры позвонили Жак и Катрина. Девушка ещё не разу не встречалась со Светозаром и, хоть и очень смелая по натуре, сильно волновалась (всё-таки руководитель организации, а главное, человек, выдержавший в тюрьме почти невероятное испытание!) – но, увидев его глаза и улыбку, сразу успокоилась и почувствовала себя хорошо и свободно. Эдвард тоже был здесь – ненадолго покинул свой кабинет под предлогом головной боли; впрочем, в этот день оба его помощника по Библиотеке были на месте, и он вполне мог позволить себе такую отлучку. Двух замёрзших – только что с улицы – ребят напоили горячим чаем, потом Светозар вытащил несколько свёрнутых листов бумаги с рисунками, разложил один на столе.

– Узнаёте? Это десятый дом по Жасминовой – фасад, вид со стороны улицы. Где, собственно, редакция «Демвестника»? Судя по вывескам, здесь только книжный магазин и фруктовая лавка.

– Туда вход через книжный, – сказал Жак. – Здесь у подъезда есть табличка.

– Как же я её не заметил?

– А ты что, там был? – Эдвард подскочил на стуле.

– Этой ночью ходил на разведку.

– Бессовестный! Кто тебе разрешил так рисковать?

– Извините, сбегал в самоволку. Ну, не сердитесь, Учитель – ведь всё обошлось хорошо. Дело в том, что я неплохо знаю эти места: относительно недалеко мой родной дом – где я когда-то жил с первыми родителями, а потом снимал чердак…

– Да я помню, конечно, дом триумвира Светозара, при его жизни бывал там сколько раз – но причём здесь это?

– При том, что я, когда там заново поселился, тщательно изучил все переулки-закоулки, тупики, проходные дворы – на случай, если полиция задумает нанести мне визит и придётся срочно от неё удирать. В этом направлении, в сторону от центра – вплоть до Вишнёвой улицы. Так что Жасминную знаю хорошо. И этот книжный магазин знаю, но таблички что-то не припомню.

– Да она совсем маленькая, – сказала Катрина. – Неприметная такая. Наверное, хозяева не хотят привлекать к редакции внимание. Кому надо – тот знает, а посторонним знать не следует.

– Естественно, если учесть, какую дрянь они печатают, – фыркнул Жак. – Лично у меня с давних пор чесались руки подкараулить главного редактора и намять ему бока. Если бы Комитет не запретил…

– Ну да, помню этот разговор, – усмехнулся Светозар. – Как раз перед нашей командировкой. Жак у нас молодчина – подчинился дисциплине и свой порыв обуздал.

– Да, но каких моральных страданий это мне стило! По-хорошему Комитет должен бы объявить мне благодарность за сдержанность…

Все засмеялись.

– Вернёмся к делу, – продолжал Светозар. – Так что же, получается, книжный магазин тоже принадлежит редакции?

– Ну да, – кивнул Жак.

– То-то я в него никогда не заходил! Вернее, зашёл один раз – когда обследовал местность (примерно полтора года назад). Убедился, что там ничего интересного – примитивная буржуинская пропаганда вместо публицистики и пошлятина вместо художественной литературы – и больше туда ни ногой. Значит, это они свою печатную продукцию продают?

– В основном – да.

– С книжным – понятно. А сама редакция где?

– На втором этаже.

– А типография?

– На третьем.

– То есть чтобы попасть в типографию, надо пройти через магазин и помещение редакции?

– Да.

– А двери между ними на ночь запираются?

– Конечно.

– А какой-нибудь сторож дежурит? В окнах первого этажа был слабый свет.

– Разумеется, охранник – в помещении магазина от закрытия до открытия. Я даже весной и в начале лета пару раз там дежурил – дед Силян попросил подменить. Светик, а зачем тебе это?

– Потом объясню. Телефон в магазине есть?

– Есть.

– Та-ак. Ясно. Теперь посмотрите на этот рисунок – тот же дом, вид со двора. Насколько понимаю, «Демвестнику» принадлежат вот эти окна с правой стороны здания. Верно?

– Да. По три окна на каждом этаже.

– Я так и подумал. На первом два окна забраны решётками и загорожены изнутри книжными шкафами, а крайнее справа заложено кирпичом. Почему?

– Там маленький чуланчик с сейфом, где хранятся, как я поняла, деньги и магазина, и редакции, – сказала Катрина.

– Понятно. Ладно, это нам пока ни к чему. Хорошо бы… гм! Но явно не получится. На втором все окна были тёмные, на третьем одно окно освещено – там, наверное, печатали утреннюю газету. Она ведь выходит через день?

– Да.

– Значит, через ночь типография должна пустовать. И ещё вопрос: у ближайших к углу дома окон на втором и третьем этажах – по вертикали над тем, которое на первом замуровано – были открыты форточки. Это так всегда?

– Всегда. Там туалет, вентиляция плохо работает.

– Понятно. У оконной рамы – где запор? В центре, где ручка? Ручку снизу было плохо видно, я её на разглядел.

– Нет, ручки там на всех окнах не поворачиваются, это просто скоба, а запирается окно на шпингалеты внизу и вверху рамы.

– О, какая вы умница! Даже на это обратили внимание! Так… Ну, кажется, это всё, что я хотел узнать… Нет, не всё. Вот ещё что – чуть не забыл…

Светозар развернул третий лист бумаги.

– Вот это план дома. Допустим, мы сняли с него крышу. Собственно, я мог нарисовать только стены и расположение окон. А что внутри? Кто из вас бывал в типографии, может показать расположение комнат?

– Я могу, – сказала Катрина. – Обычно курьеры получают газеты на втором этаже, но несколько раз случалось, что тираж не успевали приготовить и спустить в помещение редакции, и мне приходилось подниматься на третий.

– Можете нарисовать, что где находится?

– Да.

Она взяла карандаш, уверенно заполнила внутренность нарисованного дома.

– Вот дверь, за ней лестница; вот помещение санузла. Вот две комнаты с печатными станками. Это со стороны двора. И вот большая комната со стороны фасада. Так всё понятно?

– Вполне. Ну, товарищи, огромное вам спасибо. Вы очень мне помогли.

– Но ты не сказал, зачем тебе это нужно, – напомнил Жак.

– Много будешь знать – скоро состаришься… Шучу. Не обижайся. Сегодня объяснить не могу – у меня срочная работа. Как-нибудь расскажу в другой раз…

Внеочередное собрание Комитета состоялось, как обычно, в субботу, в семь часов и, как обычно, в подвале. Светозар доложил о покупке печатного станка, об отсутствии шрифта и предполагавшемся способе его раздобыть. Артур, Патрик, Стелла и Даниэль, впервые услышавшие об этом, от неожиданности испытали что-то вроде шока. Цицерон опомнился первым:

– Это дело, – уверенно сказал он.

– Но что же тогда получится? Мы – грабители? – растерянно спросил Артур. – И Комитет сам возьмёт на себя ответственность за содеянное? А этическая сторона? Моральный ущерб?

– В моральном отношении такое дело будет нам больше на плюс, чем на минус, – возразил Светозар. – Ведь мы таким образом вступимся за честь Республики Равных, на которую «Демвестник» ведёт клеветническую атаку. Убьём сразу двух зайцев: продемонстрируем свою силу (мы не только писать листовки можем, но и проводить боевые операции) и накажем подонков. Ведь их надо наказать – как вы считаете, Аристоник?

– Надо, но … не так же!

– А как? Заклеймить их в очередной листовке? Они плевать на это хотели. Избить главного редактора? Жак весной предлагал, и все были против. Может, убить его?

– Ну нет, это хуже.

– Я тоже так думаю. А мой план чем хорош: и подлецов проучим, и шрифт получим. И, конечно, этому эпизоду следует придать самую широкую огласку. Яркую заметку в первом же номере нашей газеты – с объяснением, за что наказали «демуродов». Они, конечно, скоро шрифт купят и выпуск своей пакости наладят, но все будут знать, что мерзавцев высекли. Кстати, надо предупредить, что, если возьмутся за старое – второе наказание будет серьёзнее.

– Молодец, – кивнул Даниэль.

– Да, отличная идея! – подхватил Патрик.

– Ну что же, и я согласен. – подумав, сказал Артур.

– Жаку и его ребятам работа, – улыбнулась Стелла. – Вот обрадуются! А то они ворчат, что застоялись – одни листовки, никаких серьёзных поручений.

– Нет, – сказал Светозар. – Этот вопрос мы уже обсуждали – с большей частью Комитета. Затея в самом деле сложная – в смысле этики: в глазах большинства населения грабёж – уголовное преступление, и в случае неудачи моральное состояние ребят будет крайне тяжёлым. Мы не можем никого из подчинённых Комитету обязать участвовать в этой операции. Проведём её исключительно своими силами. Достаточно будет, пожалуй, трёх человек: Кентавр с каретой – он останется на Вишнёвой улице с лошадью, и двое носильщиков: Дон Кихот и я…

– Ты? – грозно сверкнул глазами Эдвард. – Ты будешь сидеть здесь и носа на улицу не показывать! Хватит уж в среду ночью нагулялся – хорошо, что обошлось…

– Я в любом случае буду участвовать – я же разработал все детали операции, без меня у вас ничего не получится.

– Но в качестве носильщика ты не годишься, – сказал Максимилиан. – Шрифт – штука тяжёлая, и двигаться надо будет быстро, не исключено, что придётся бежать. Вторым носильщиком буду я.

– Допустим. Значит, нас четверо…

– И я! – воскликнул Патрик. – Возьмите меня тоже!

– А ты зачем нужен?

– Ну… отвлекать полицию, если погоня. Я ведь очень быстро бегаю… И Светика страховать. Он – мой лучший друг. Как же он на такое дело – и без меня! Ну, соглашайтесь! Я ведь всё равно не отстану!

– Он не отстанет, – вздохнул Даниэль.

– Ладно, – подумав, согласился Светозар. – Значит, мы пятеро…

– Погоди, – сказал Артур. – Вы пятеро. А что от комитета останется, если вас… как говорится, загребут?

– Останетесь вы вчетвером. Эдвард – руководитель, это у него получается лучше, чем у меня. Вам, Артур – писать статьи и листовки. Даня – работа с заводчанами, Стелла – связь. И кооптируете в комитет новых товарищей: Лионель, Генрих-отец, Жак – эти уже на подходе. Даня с Лионелем подумают, кого можно ещё… Но, я надеюсь, всё обойдётся благополучно: будем и дальше работать прежним составом плюс те, кого я назвал – Комитет вполне можно уже расширять… Так. Проголосуем за план экспроприации. Кто против? Ни одного. Отлично. Теперь мы – члены боевой группы – займёмся деталями операции, а остальным можно отдыхать. Учитель, вы не пригласите товарищей в гости – на чай с музыкой?

– Разумеется, приглашаю.

– Только я музыку не люблю, – сказал Даниэль. – У меня от неё голова болит.

– Вы просто ещё не научились её слушать – это одно из величайших наслаждений…

– Верю, малыш, поучусь – только не сейчас. Сегодня устал – очень спать хочется.

– Мне тоже придётся уйти, – вздохнул Артур. – хотя я-то очень люблю классику. Но есть срочное дело: завтра в Университете конференция учёных-обществоведов, за мной доклад, надо ещё подготовиться.

– Ну, тогда до свидания, – сказал Эдвард. – Стелла, пошли. Не будем мешать остающимся. Пусть обсуждают свои планы, а как закончат – присоединятся к нам.

– Товарищи, придвигайтесь ближе к столу, – сказал Светозар оставшимся, разворачивая лист бумаги. – Вот, смотрите – это план прилегающих к типографии улиц. Вот Мясницкая, вот ночное кафе «Магнолия»…

– Хорошее заведение, – сказал Роланд. – культурное. Оно не ночное, а вообще круглосуточное. Кормят хорошо, сильно напиваться запрещено, публика в основном приличная. Мы с Мартой там отмечали годовщину свадьбы. Можно использовать как место сбора.

– Даже так? Это просто отлично! Кстати, возле «Магнолии» есть стоянка для такси и коновязь для извозчиков. Здесь Конрад будет нас ждать с четырёхместным закрытым экипажем. Найдётся такой?

– Найдётся.

– Далее: сели и поехали вот в эту сторону. На Вишнёвой дом № 7 – здесь живёт врач, он обязан принимать больных и выезжать по вызовам в ночное время, поэтому стоящий у его подъезда экипаж не должен привлечь внимания. Здесь оставим Конрада с каретой и пойдём дальше вчетвером. Повернём на Лесную улицу, по ней налево, потом в этот переулок – он короткий, без названия, и следующая уже наша цель – Жасминная. Вот здесь дом номер десять. Но с улицы проникнуть в него нельзя – внизу книжный магазин, там дежурит сторож. Обойдём с этой стороны. Вот, – открыл другой рисунок – вот этот дом со двора. Он трёхэтажный, и типография, к сожалению, на третьем этаже. Придётся лезть через окно.

– М-да, – нахмурился Роланд. – И как же до него добраться?

– По водосточной трубе. Вот она, на углу дома.

– А она выдержит вес человека?

– Смотря какого: тебя – нет, меня – да.

– Ты что, сам собрался заниматься этой акробатикой?

– Учитель же говорит, что я – из беличьего рода…. Обратите внимание, у этого окна форточка всегда открыта, и она довольно большая: практически в четверть рамы.

– Тогда нужен мальчишка-форточник, – предложил Максимилиан. – Я поговорю с Лионелем – у него младший брат подходящего возраста. Паренёк смышлёный, справится…

– Ни в коем случае! Мы не имеем права рисковать даже нашими товарищами, которые – члены организации и дали соответствующее обязательство, а уж ребёнком – тем более! Попадётся или сорвётся с трубы и разобьётся – в любом случае это полная катастрофа.

– Тогда нужен алмаз, чтобы выпилить стекло возле ручки, – сказал Роланд. – Макс, ты можешь достать?

– Да.

– Алмаз – это хорошо, – кивнул Светозар. – Для страховки пригодится – если не получится забраться через форточку. Но желательно бы без него обойтись – много возни: шпингалетов там два.

– А ты надеешься, что сможешь в форточку пролезть? – переспросил Патрик.

– Надеюсь: я же сказал – она там большая.

– Но всё-таки не для взрослого мужчины, – продолжал сомневаться поэт.

– Ну-ка, встань, – скомандовал Роланд Светозару. – Выйди сюда, чтобы все тебя видели… Вот он какой на самом деле, когда в тонкой рубашке, без своей широченной блузы, к которой все привыкли. Ну, что ж, товарищи, действительно – чем не мальчишка-подросток? Ни живота, ни зада, за пояс я могу его двумя ладонями обхватить, – продемонстрировал это практически.

– Вот только плечи, – заметил Конрад. – Под блузой в самом деле не разберёшь, а сейчас видно: у него почти идеальная фигурка – если немного мяса на кости нарастить, то будет такой ма-аленький Аполлончик…

– Для дела мне как раз лучше быть тощим. Вот именно для этой операции, в частности…

– Но Конрад прав – плечи у тебя вполне мужские, – сказал Роланд. – Во всяком случае, юношеские. Можешь застрять.

– Ничего, я их вот так сведу – как-нибудь пролезу. А уж если никак не получится – тогда используем алмаз.   Но это – потеря времени.  Так. Теперь дальше. Я влезаю в форточку, открываю окно, складываю весь шрифт в мешки, спускаю их вниз… Вот для этого нужна прочная верёвка.

– У меня есть, – кивнул Роланд. – после побега Генриха осталась.

– И где она?

– Дома.

– И ты хранишь у себя такую опасную улику? Ну, конспиратор! Какой кошмар! Надо было её сразу выбросить в помойку подальше о тюрьмы, или отдать Генриху с Фредериком! В крайнем случае, если уж забыли это сделать, а выбросить жалко – принести её сюда в подвал.

– Ладно, Светик, не кипятись. С побегом всё ведь обошлось благополучно: меня не заподозрили, обысков не проводили. А сейчас верёвка очень пригодится. И что ещё потребуется? Мешок?

– Лучше два, и очень прочных – шрифт, я уже сказал, штука тяжёлая, а забрать надо весь, какой у них есть.

– Мешки организуем, – кивнул Макс. – Этого добра на заводе хватает.

– Очень хорошо. Теперь дальше: я спускаю мешки по верёвке на улицу, Роланд и Макс их берут и быстро идут к карете…

– А ты?

– А я буду спускаться из окна по верёвке. Патрик меня подстрахует – этого достаточно.

– А если дворник заметит, или сторож в магазине вызовет патруль? Две лишние пары кулаков очень пригодятся, – сказал Роланд.

– Нет, пригодятся только наши быстрые ноги. Патрульные ведь вооружены. Борьба с ними бесполезна. Поэтому, умоляю вас двоих – как получите шрифт, сразу уходите, иначе только осложните ситуацию. И вообще – поскольку я руковожу операцией – а я её разработал, значит, и руковожу, и вообще – вы ведь избрали меня председателем ТРК? Вот и извольте подчиняться.

Четверо с кислым видом переглянулись.

– Ну, извините меня за грубость. Но правда, ребята, в таком деле своевольничать недопустимо. Поэтому попрошу вас сейчас твёрдо обещать, что будете действовать строго по плану и подчиняться мне беспрекословно. Дайте честное слово.

Хором тяжкий вздох и, на выдохе, дружное:

– Даём…

Потом предстоящую операцию обсудили во всех деталях, долго выбирали дату для её осуществления. Светозар торопил – уж больно ему не терпелось отпечатать первый номер газеты, но в результате большинство согласилось с мнением Конрада, что надо отложить вылазку на неделю. Раз уж «Демвестник» выходит по вторникам, четвергам и субботам, то самое безопасное время – ночь с субботы (22 января) на воскресенье (23-е). Над очередным номером редакция будет работать в понедельник, печатать его будут в ночь с понедельника на вторник, а две предыдущие ночи в типографии никому делать нечего. Так что, если сама акция пройдёт благополучно – сторож ничего не услышит и полицию не вызовет – тогда есть шанс, что пропажу шрифта обнаружат только в понедельник вечером, а чем позже редакция сделает это открытие – тем лучше.

Неделю отсрочки Светозар использовал с большим толком: он полностью составил макет первого номера новой газеты. Разработал её логотип – назваться газета будет «Республика Равных», с указанием, что она – орган ТРК. На первых порах для быстроты набора и печатания решил ограничиться четырьмя полосами[2]; на этом небольшом пространстве разместил поразительно много статей и заметок: о целях и задачах революционной организации, о мартовской забастовке на Большом заводе (с анализом результатов), о первых успехах Горной Армии, о начинающемся экономическом кризисе и бедственном положении народных масс; четвёртая полоса почти целиком была отведена под письма рабочих корреспондентов – и столичных, и из отдалённых мест. (Одним из самых ярких материалов была статья Олафа о нарушениях охраны труда на Нортбургских шахтах.) На первой полосе, кроме программных заявлений ТРК, отвёл место для небольшой, очень острой заметки о клеветнической кампании «Демвестника» и о том, кто и как его редакцию за клевету наказал. Увидев последний материал, Эдвард покачал головой:

– Торопишься. А народная мудрость гласит: «Не говори «гоп!», пока не перепрыгнешь».

– Я уверен, что у нас получится. А если нет – выпуск газеты придётся отложить на неопределённое время, и вообще…Так или иначе, это место в правом углу первой полосы всегда можно будет занять другим материалом. Зато если всё пройдёт хорошо – мы уже в понедельник сможем выпустить первый номер!

– Ну, ты хватил! За одно воскресенье набрать и отпечатать четыре полосы!

– А что – если очень постараться… Вы же говорили, что в юности, после школы, три года работали в типографии.

– Да, наборщиком – это была моя рабочая специальность.

– Ну вот, теперь вспомните былой навык, и мне покажите, как это делается – я быстро обучаюсь. Главное, чтобы шрифт был у нас в руках!

Круглосуточное кафе «Магнолия» было заведением необычным, потому что очень необычным был его хозяин, господин Гильом. Во времена Республики Равных он преподавал в начальной школе «Основы общей культуры». Эта дисциплина включала элементарные понятия этики и эстетики, первое знакомство с классической музыкой и изобразительным искусством, а также то, что называлось «этикет» – правила хорошего поведения. После контрреволюции «наверху» решили, что теперь изысканные манеры деткам богатых родителей будут преподавать гувернёры и домашние учителя, а детям бедняков культура вообще не нужна, и предмет исключили из школьной программы. Гильом остался без работы. Но ему повезло – выручила вторая, «рабочая» специальность: он был ещё и отличным поваром. Устроился в ресторан, который открыл его друг детства: этот субъект прежде работал судьёй и, как выяснилось, оправдывая за взятки нелегальных золотодобытчиков, сам уже давно втихаря накапливал золото. Гильом был очень талантливым поваром, он знал не только традиционную, европейскую, но и восточную кухню и сам любил экспериментировать – изобретал необычные «фирменные» блюда. Вскоре ему повезло во второй раз: его стряпня понравилась одному из олигархов, членов «Лиги Достойных» – понравилась настолько, что богач пригласил его в качестве домашнего повара и предложил очень большое жалование, благодаря которому экономный Гильом за десять лет скопил достаточную сумму денег, чтобы открыть собственное кафе. Относительно недорогое, не для богачей (его больше посещали представители «среднего класса» – высокооплачиваемой интеллигенции и «рабочей аристократии»), и в своём роде уникальное: сказалась старая закваска его хозяина – «Магнолия» вскоре прославилась как истинно «культурное» заведение. Здесь не было роскошного интерьера, блюд «на заказ» (хотя меню отличалось изысканностью и разнообразием), не было и «живой музыки» – любители танцев довольствовались патефоном, но, что самое главное – здесь не допускалось пьяного разгула. Хотя крепкие напитки имелись в ассортименте, но сильно захмелевшему гостю отказывали в новой порции спиртного и вежливо выпроваживали, вызывая такси. Об этой особенности предупреждало объявление при входе, и желающие основательно напиться обычно в «Магнолию» не совались. Частенько сюда приходили не только перекусить наскоро или выпить чашечку кофе, но и отметить праздник, какое-нибудь важное событие; в дневное время – всей семьёй, с детьми, в ночное – отдохнуть в приятной обстановке и потанцевать. По субботам было особенно оживлённо: после трудовой недели простым людям тоже хочется порадовать себя вкусностями и вальсами Штрауса.

В интересующую нас субботу в «Магнолию» после полуночи заглянула молодая компания. Пять человек – трое мужчин (один постарше, тощий и длинный, как оглобля, другой – здоровяк лет двадцати пяти, среднего роста и богатырского сложения, третий – молодой парень, невысокий, крепкий и коренастый) и две девушки, совсем молоденькие: миниатюрная красавица с тёмно-каштановыми локонами и звёздно-яркими голубыми глазами и высокая зеленоглазая с чуть вздёрнутым носиком и волосами цвета самородной меди. Попросили сдвинуть два столика и заказали ужин на шестерых: пиццу (в том числе две вегетарианских порции), овощной салат, омлет, кофе с булочками. Пока ждали еду, повальсировали – богатырь с маленькой красавицей, юноша с зеленоглазой (которая предупредила кавалера грозным шёпотом: «Жак, только не лапать!»). Получив заказанное, с молодым аппетитом принялись за еду. Маленькая красавица взяла салат и вегетарианскую пиццу, вторая порция осталась дожидаться шестого, отсутствующего.

– Что-то он задерживается, – заметил Жак, справившись с омлетом. – Не случилось ли чего.

– Да что с ним могло случиться, – пожал плечами Максимилиан. – Просто он опаздывает по своему обыкновению.  Сейчас явится… Ага, вот уже и идёт.

Красивый юноша с льняными волосами до плеч подошёл, поздоровался и занял свободное место.

– Сам себя наказал, – сказала Катрина. – Твоя пицца и омлет остыли.

– Омлет я не ем – разделите между собой, а пицца – она точно вегетарианская?

– Точно, – успокоила его Стелла. – Я только что съела такую же порцию. Вкуснейшая, с грибами. Кушай без опаски.

– Вы оба дурью маетесь, – заметил Жак. – Мясная гораздо вкуснее.

– Это их заразил… сам знаешь кто, – подал голос Роланд. – Братик совершенно неисправим, а они ему подражают. Но это уж как хотят. Нам же лучше. Кому ещё омлета? Стеллину порцию я съел.

– Только не мне, – отозвалась Катрина. – Я теперь только булочку с кофе осилю.

– Я тоже сыт, – сказал Макс. – Жак, тебе добавка. А тебе, Патрик, вопрос: почему опоздал?

– Я не опаздывал. Я ходил на разведку.

– И как?

– Всё в порядке: на втором и третьем окна тёмные. Так же было и в прошлые три раза – в ночи на понедельник, среду и пятницу. Наш Све… в общем, он всё правильно рассчитал.

Роланд посмотрел на часы.

– Четверть второго. Ребята, допиваем кофе – и пошли.

Конрад с двумя лошадьми и закрытым экипажем дожидался друзей у коновязи. Погрозил пальцем:

– Опоздали на пять минут. Роланд, Макс, Патрик – быстро влезайте в карету.

– А я? – спросил Жак. – Я что – не при делах? Его, – указал на Патрика, – с собой берёте, а меня нет? А я гораздо лучше умею драться!

– В нашем деле это, надеюсь, не понадобится, – заметил Роланд. – А тебе другое важное задание – проводить Стеллу с Катриной до дома. Вот здесь, если встретятся хулиганы, твои приёмы рукопашного боя как раз и пригодятся. Собственно, тебя затем в Магнолию и приглашали: так мы все вместе, с девушками, выглядели как обычная развлекающаяся компания и ничьего внимания, как я убедился, не привлекли.

Жак обиженно проворчал что-то себе под нос, но подчинился.

Участники операции без приключений проехали по длинной Мясницкой улице, в конце которой, на пересечении с Вишнёвой, их поджидала маленькая фигурка. Захватили её, свернули на Вишнёвую. Остановились у дома № 7. На этот раз возле подъезда никого не было – врач отдыхал, радуясь отсутствию ночных вызовов. Конрад остановил лошадей. Четверо вылезли из кареты и быстро двинулись пешком в сторону Жасминной.

Им повезло – ни на прилегающих к типографии улицах, ни во дворе дома не было ни души. Остановились возле дома с торца. Светозар осторожно заглянул во двор. Сказал шёпотом:

– Всё в порядке. Форточка в окне третьего этажа, как всегда, открыта. Стоим возле замурованного окна ближе к углу, чтобы из тех двух окон, где свет, нас не было ни видно и ни слышно. Где верёвка? Мешки с собой не беру – они большие, будут мешать. Когда влезу, спущу за ними верёвку.

И стал расстёгивать пальто.

– Ты что делаешь? Простудишься! – шёпотом сказал Роланд.

– Я всё-таки не подросток и в пальто через форточку явно не пролезу. Может, и блузу придётся снять, но это там на месте посмотрим.

– Ты на совещании об этом не говорил, – сказал Патрик не без упрёка.

– Конечно. Решил не рисковать: вдруг вы бы не согласились на такой вариант…

Он обвязал конец верёвки вокруг пояса.

– Плохая, но всё-таки страховка. Зацеплю за трубу: если сорвусь – повисну, но не разобьюсь насмерть. Так. И ещё – перчатки. Вот это важно. Отличные, толстые – спасибо, Патрик, я знаю, это ты их раздобыл. Всё. Готов. Поднимаюсь. Ещё раз: когда спущу вам шрифт, ни секунды не медлите – сразу хватайте его, бегите к Кентавру и уезжайте.

– Как? Без тебя? – не понял Роланд.

– Конечно. Я без улик в меньшей опасности, чем вы со шрифтом. Самое худшее, если сцапают нас всех вместе с мешками. Ну, я пошёл.

Роланд и Патрик с замиранием сердца смотрели, как маленькая фигурка лезет вверх по водосточной трубе, опираясь на скобы, которыми труба крепится к стене дома. Второй этаж… третий. Карниз: самое опасное место. К счастью, нужное окно как раз ближайшее к трубе. Зацепил за неё конец верёвки, ступил на карниз.   Три шага совсем без опоры… Есть: ухватился за оконную ручку. Подтянутся к форточке. Нет: опять на карниз. Что он там делает? На голову Патрику упала Светозарова блуза. Когда из неё выпутался, на карнизе уже никого не было, верёвка, отцепившись от трубы, втягивалась в форточку.

– Пролез, – сказал Роланд. – Полдела сделано.

Окно отворилось, из него спустилась верёвка. Роланд привязал на неё мешки. Верёвка втянулась, мешки исчезли в окне, окно закрылось.

Теперь надо ждать…

Ждать было трудно – в таких обстоятельствах секунды кажутся минутами, минуты – часами. А Светозар исчез надолго: видимо, не сразу нашёл в темноте то, что надо, а зажигать хотя бы спички не рискнул. Но вот окно растворилось, на подоконнике появился раздувшийся мешок и медленно пополз вниз по стене; Светозар в окне помалу отпускал верёвку. Вот мешок уже на земле, Роланд отрезал конец верёвки (которая опять поползла вверх), взвалил шрифт на плечо, прошептал:

– А говорили – непомерная тяжесть. Да я один его запросто донесу.

– Тогда уходи скорее, – так же тихо напомнил Максимилиан.

Из окна уже спускался другой мешок, его принял Максимилиан, кряхтя и чертыхаясь шёпотом, взвалил себе на спину.

– Ох и тяжёл, зараза…

– Донесёшь один? – прошептал Патрик. – Или надо помочь? Я-то хотел Светика подстраховать…

– Ты прав, – кивнул Макс. – Лучше подстрахуй. Да, хорош мешочек, с таким не побегаешь… Ладно, допру как-нибудь.

Светозар на мгновенье исчез в окне, потом опять появился, перелез через подоконник, стал медленно спускаться по верёвке, упираясь ногами в стену, но на середине пути отделился от стены, закачался на одной верёвке и быстро соскользнул по ней вниз; в метре от земли вдруг выпустил верёвку, спрыгнул – не совсем удачно: упал. Патрик бросился к другу.

– Ты как?

– Нормально.

– Тогда вставай. Вот, обопрись на мою руку. И одевайся скорее!

– А ты почему не ушёл с ребятами? Я же сказал…

– Ладно, они и без меня с мешками управятся. А я не мог тебя бросить. Да ты весь дрожишь… Надевай скорее блузу – или лучше сразу пальто?

– Нет, всё по порядку. Блузу давай…

Он едва успел просунуть голову в ворот блузы, когда в переулке, противоположном тому, через который ушёл Роланд, раздались свистки и крики:

– Патруль! Сюда! Сюда! Здесь неладно! – и топот многих ног…

– Эх… Сторож в полицию позвонил или дворник что-то заметил. Разбегаемся. Патрик, мчись к карете и сразу уезжайте, я их отвлеку.

– Нет! Я тебя не оставлю!

В глазах Светозара сверкнула молния:

– Беги, или погубишь всё дело! Ну, быстро! Это приказ…

…………………………………………………………………………………..

Через два часа экспроприаторы, сделав для страховки несколько кругов по городу и убедившись в отсутствии погони, благополучно добрались до Библиотеки. Конрад сразу уехал, Роланд, Максимилиан и Патрик втащили мешки через чёрный ход и спустились в подвал. Там их ждал Эдвард – он был очень взволнован, но изо всех сил старался казаться спокойным.

– Ну вот, шрифт прибыл, всё в порядке, – возвестил Роланд, опуская тяжёлый мешок на пол.

– Вас трое? А – где Светлячок? – спросил Эдвард.

– А он разве ещё не здесь? – вырвалось у Патрика.

– Нет.

– Странно, – нахмурился Роланд. – Мы сделали большой крюк, чтобы замести следы. Думали, он успел уже вернуться.

– Та-ак… – Эдвард сердито пнул ногой один из мешков со шрифтом и тяжело опустился на стул. – Дорого нам, похоже, обойдётся эта его затея. Кто видел Светозара последним?

– Я, – откликнулся Патрик. – Роланд и Макс понесли шрифт к карете, а я остался ждать, когда Светик спустится; он соскользнул по верёвке, я стал натягивать на него блузу…

– Так он что, и пальто, и блузу снимал? – мрачно уточнил Эдвард.

– Ну да, видно, она мешала пролезть в форточку. А тут стал надевать, да всё никак в рукава не попадёт. Я начал помогать. Вдруг шум из другого переулка – не из того, куда ребята убежали – топот, крики… Светик сказал, что, верно, сторож в магазине или дворник что-то заметил и позвал патруль… – он остановился.

– Ну? – спросил Эдвард.

– Я говорю Светику – мол, бежим скорее, а он мне: «Беги быстро к карете, а я их отвлеку». И я…

– И ты послушался, – подытожил Роланд.

– Посмотрел бы я, как ты бы не послушался на моём месте! Я было заикнулся – «Без тебя не уйду!» – а он как сверкнёт на меня глазищими: «Беги быстро, или всё погубишь! Это приказ!»

– Ну и что дальше? – безжалостно продолжал Эдвард.

– Дальше… Я добежал до угла дома, оглянулся – из переулка уже дворник в фартуке и трое полицейских выбегают; Светик стоял на месте – явно дожидался, чтобы они его увидели, а тут подхватил своё пальто под мышку и – в дальний угол двора; там была куча пустых деревянных ящиков, он взлетел на неё одним духом, как белка, и спрыгнул на другую сторону. Дворник и патрульные кинулись за ним. Тут я опомнился и тоже помчался…

– Куда? – угрюмо спросил Эдвард.

– Ну, по улице, в сторону, где карета…

– Выполнять приказ, – с горечью сказал Максимилиан.

– Ну да – выполнять приказ. А что бы я мог сделать против четверых? Но как ни быстро я бежал, всё-таки успел услышать грохот и жуткую брань – видимо, ящики обрушились. Светик-то лёгонький, его пирамида выдержала, а четырёх здоровенных мужиков – нет.

Представившееся воображению зрелище было очень забавным, но ни один из четверых даже не усмехнулся.

– Где план этого двора? – спросил Эдвард. – Помните, он рисовал?

– У меня, – сказал Роланд, вытаскивая из кармана смятую бумагу.

Эдвард развернул её, разгладил ладонью.

– Вот стена типографии, верно?  Вот где-то здесь окно. Вот улица, по которой вы уносили шрифт, вот переулок, из которого появился патруль. Правильно я понял?

– Да, – Патрик кивнул.

– А где же эта груда ящиков?

– Вот здесь.

– А что за ней? Глядите, это же тупик: угол дома, за ним стена, а поперёк – забор. Зачем он туда побежал? Прямо в капкан?

– Но он же говорил, что хорошо знает эту местность и все ходы просчитал, – неуверенно возразил Роланд. – Наверное, тут какая-то хитрость.

– Боюсь, мы можем её уже не узнать, – горько сказал Эдвард – и вдруг насторожился: – Слушайте! Что это? Шаги?

Крышка люка поднялась, на верхней ступени лестницы появились ноги в женских резиновых ботах, затем подол тёмной юбки, закутанный в клетчатый плед торс, большой ридикюль и, наконец, – старомодная шляпка с закрывающей лицо вуалеткой.

– Ой, что это?! – вырвалось у Макса.

И прежде, чем знакомый голос ответил: «Это – я!», – Патрик с воплем восторга взлетел по лестнице и бросился странной фигуре на шею. Чудо, что оба не скатились по ступенькам, но через несколько секунд благополучно оказались на полу. Шляпка, ридикюль и плед полетели в разные стороны. Вслед за поэтом Максимилиан и Роланд тоже кинулись восторженно тискать героя дня, который, между тем, продолжал выпутываться из юбки. Под маскарадным одеянием оказались неизменная блуза и подвёрнутые до середины голени брюки.

– Ребята, хватит, вы его задушите, – сказал, наконец, Эдвард, незаметно вытирая мокрые глаза.

– Да ладно, пусть делают, что хотят, только дайте мне сесть и избавиться от этих колодок, – сказал, улыбаясь, Светозар. – Как я в них влез – сам не пойму: всё-таки у мамочки нога была на три размера меньше моей. Хорошо хоть, нашёл именно боты – они больше, чем туфли, и мягкие; туфли бы – совсем безнадёжное дело. Но и эти штуки тоже – то ещё орудие пытки; конечно, не «испанский сапог», но его родственники. Роланд, братик, передай мне, пожалуйста, мой – то есть мамин – ридикюль: вон его куда отшвырнули, а в нём мои ботинки.

Не успели утихнуть первые восторги, как раздался смех. Смеялся Максимилиан. «Ящики рухнули», – только и смог он выговорить в ответ на удивлённые взгляды друзей. И тут уже четверо захохотали неудержимо – разрядка после огромного душевного напряжения. Светозар, ничего не понимая, растерянно хлопал ресницами.

– Что это с вами? – спросил он Эдварда, который первым взял себя в руки.

– Да вот как раз перед твоим появлением Патрик рассказывал, что у вас происходило, и как дворник с полицейскими лезли на кучу ящиков.

– А он что – это видел? – Светозар повернулся к юноше. – Я же сказал тебе – немедленно бежать!

– Не видел, а слышал позади грохот и ругательства – и сделал соответствующий вывод. Кстати, Светик, меня тут уже почти обвинили в том, что я бросил тебя на произвол судьбы.

– Вот это зря, товарищи: Пэтси сделал всё правильно. Надо было поторопить Макса и Роланда, чтобы не мешкали, меня не ждали. Я запланировал себе запасной вариант отступления на случай погони, но этим путём ни Патрик, и никто другой кроме меня не прошёл бы.

– Тогда рассказывай, что было дальше.

– А дальше было ещё интереснее. Пока погоня вылезала из-под ящиков, я завернул за угол дома. Но тут мне не повезло: не заметил замёрзшей лужи, поскользнулся и растянулся на льду. Ударился так крепко, что не смог сразу встать, а когда поднялся на ноги, увидел дворника уже в двух шагах. Пришлось пожертвовать пальтишком: швырнул его дворнику под ноги, тот запутался в нём и тоже грохнулся на лёд. А я в этот момент уже добежал до забора. Забор высокий, из тонких железных прутьев, причём в одном месте расстояние между ними больше, чем везде, и прут выгнут – есть лазейка, которой, наверное, пользовались местные мальчишки. Я, когда ходил на разведку, проверил: если выдохнуть воздух – могу пролезть. Вот я и пролез. Но самое замечательное – полицейский офицер, который успел уже перепрыгнуть через дворника и подбежать к забору, тоже с разбегу сунулся в эту щель.  И…

– Застрял? – в восторге воскликнул Патрик.

– Ну да: плечи пролезли, а живот – нет. Он дёрнулся обратно – плечи не пускают.

Тут опять – взрыв гомерического хохота; смеялись все до слёз, в том числе и сам рассказчик.

– А после-то что было? – спросил, с трудом переведя дух, Патрик.

– Застрявший идиот разразился дикой бранью; тут подбежали дворник и ещё два полицая, один из них стал расстёгивать кобуру. Ну, я, понятно, решил не дожидаться, пока он вытащит пистолет – сделал им ручкой и пустился наутёк.

– Ясно, – сказал, смеясь, Максимилиан. – Но скажи, где ты пропадал столько времени? Мы тут с ума сходили от тревоги. И откуда взялся маскарадный костюм?

– Сейчас объясню. Пока я мчался по ночным улицам, торопясь уйти от места событий, я думал о том, что теперь делать – ведь у дворника осталось моё пальто, и вполне вероятно, что по следу могут пустить собак. Хорошо ещё, что снега не было – один лёд и камень, люди моих следов не заметят, но собаки учуют наверняка. Стало быть, напрямую идти сюда нельзя. К счастью, собаки не лазают по водосточным трубам, и я решил ещё раз повторить этот манёвр. Влез и дальше бежал по крышам домов. Улицы там узкие, в некоторых местах расстояние между крышами меньше метра, вполне можно перепрыгнуть. Вот этот отрезок пути был самым неприятным: крыши скользкие, местами обледенели, да и ветер просто беспощадный… В общем, если честно – натерпелся я страху. Но у меня была конкретная цель: там недалеко – мой родной дом, и с крыши на чердак попасть было удобнее всего. Ключ у меня всегда с собой. Дверь, правда, была опечатана полицией, пришлось печать сломать, ну да снизу это не очень заметно. Собственно, мне нужно было только одно: что-то надеть сверху: близилось утро, на улицах появлялись прохожие, и человек в одной блузе, без верхней одежды, неизбежно привлёк бы внимание. Да и, по правде, холодновато так гулять… Ну и ботинки надо было переменить – опять же на случай розысков с собаками. Вот когда пригодился родительский сундук. Чего там только не было! Сначала хотел надеть отцовское пальто, но оно мне было так велико, что я в этом одеянии выглядел бы, наверное, как клоун, а в папиных ботинках не то, что бегать – и ходить бы не смог. Тогда решил воспользоваться маминой юбкой, шляпкой и пледом. В смысле конспирации это был самый лучший вариант. И что подвернулись боты – просто подарок судьбы: через резину собаки точно бы ничего не унюхали, так что можно было идти сюда, не боясь, что выдам нашу штаб-квартиру, а ради этого стоило помучиться.

– Ты – гений! – в восторге воскликнул Патрик. – Я напишу об этом нашем приключении балладу… или даже поэму. Конечно, изменив время и место действия. И назову её…

– «Экспроприация», – улыбаясь, подсказал Светозар. – Но это, надеюсь, в отдалённом будущем. А сейчас, друзья, где бы мне раздобыть чашку горячей воды? И чем горячее, тем лучше… А то что-то я никак не согреюсь…

Остальные переглянулись.

– Ну, мы хороши, – с досадой воскликнул Эдвард. – Слушаем рассказы о приключениях и не замечаем, что парня бьёт озноб. Патрик, будь умницей, поднимись ко мне в квартиру, там на кухне большой ящик с лекарствами, в нём – склянка со спиртом. Принеси её сюда.

– Я же воды прошу! Спирт пить принципиально не буду. Даже разбавленный.

– Тут, дорогой, уже не до принципа. Считай это за лекарство.

– И всё равно – нет.

– Упрямец! Ладно, тогда хотя бы как наружное средство. Патрик, разотрёшь ему спиртом грудь и спину, покрепче.

– Покрепче – это надо мне поручить. – сказал Роланд.

– Ну уж нет, медведушка: ты с меня кожу сдерёшь, – запротестовал Светозар. – Пэтси для этого дела как раз в самый раз. А тебе с Максом пора уходить.

– Это точно, – согласился Максимилиан. – Я дико устал, после нашей весёлой ночки надо как следует выспаться. У Роланда жена небось переволновалась, надо её успокоить. А здесь теперь и без нас управятся. Вот Патрик, похоже, никуда не спешит.

– Не спешу. С удовольствием помогу, чем надо.

– Тогда всё, до свиданья, – поторопил друзей Эдвард. – В понедельник вечером приходите за газетой – отпечатаю… Конечно, не две тысячи экземпляров, но хотя бы первые две-три сотни. Хотя… я, кажется, осёл – не позаботился о краске.

– Поищите в Роландовом мешке – я краску тоже у «Демуродов» прихватил. – улыбнулся Светозар. – не оставлять же им такое добро.

– Ну, молодчина! – в восторге воскликнул Патрик.

– Хозяйственный, однако, – пробормотал Максимилиан.

– Отлично, – сказал Эдвард. – Значит, отпечатаю, сколько успею. Прежде всего Роланду для завода. А сейчас, как обычно, выходите из моей квартиры через чёрный ход по одному, и потом – в разные стороны. Впрочем, я вас провожу, заодно чайник кипятить поставлю.

Когда Хранитель вернулся в подвал, с растиранием было покончено. Светозар, завёрнутый в шерстяной плед, сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. Вид у Патрика был встревоженный:

– Эдвард, посмотрите, у него на плече рана.

– Не рана, а царапина, – поправил Светозар. – Не от пули. Это в раме форточки был гвоздь.

– А ты что, не заметил его?

– Заметил, но вытащить не смог – тут нужны бы плоскогубцы, а где их взять… А пролезть, не напоровшись на него, было никак невозможно…

Эдвард посмотрел, нахмурился:

– Глубокая борозда. Нет, это всё-таки рана, а не царапина. Надо прижечь ляписом.

– Прижечь? – с ужасом переспросил Патрик.

Вид у него был такой несчастный, что Светозар невольно улыбнулся:

– Не переживай, Пэтси, это почти не больно.

Эдвард хмыкнул:

– Почти не больно? Ну-ну.

Он с неожиданной для его возраста резвостью взбежал по лестнице и очень скоро вернулся:

– Ну, вот он, «адский камень». Жаль, многовато времени прошло с момента травмы, а гвоздь наверняка был не стерильный.

– Ничего, – сказал Светозар, – будем надеяться, что мороз его стерилизовал.

– Будем надеяться, потому что ничего другого нам не остаётся… Вот теперь будет больно. Я тебе советую не перенапрягаться – здесь все свои, можно и постонать: так будет легче.

Светозар покачал головой и крепко сжал зубы. Патрик широко раскрыл глаза, в них заблестела влага. Прошло несколько бесконечных секунд.

– Ну вот и всё, осталось только перевязать. Ты, как всегда, молодец, малыш: ни звука. Пойду приготовлю тебе горячее питьё. А этому неженке – холодное: он, кажется, чуть в обморок не упал, на тебя глядя.

– Ты даже не поморщился! – восхитился оживший Патрик.

Светозар слабо усмехнулся:

– Тренировка.

– В каком смысле?

– В прямом, – он высвободил из пледа другую руку: на её внутренней поверхности от кисти почти до подмышки краснели поджившие ожоговые раны.

– Это что? Ты… сам?

– Ну да. Хотел убедиться, что могу выдержать…

Патрик сел на табуретку напротив друга, заглянул ему в глаза.

– Знаешь, Светик, я давно хотел спросить, но не решался. Как ты думаешь, в случае ареста… применение пыток – это реально?

– Пока такой информации не было. Товарищ Икс говорил, что застенков и орудий пытки ему видеть не довелось. И мне тоже. Карцер, конечно, штука не из приятных, но его выдержать вполне возможно. И побить, наверное, могут, но что касается какой-нибудь изощрённой гадости… Вроде бы этого не практикуют. Златорог с Адульфом дорожат репутацией цивилизованных правителей, чуть ли не либералов и демократов. Но, в принципе, надо готовиться ко всему.

Патрик вздохнул:

– Я должен тебе признаться… Нет, я не боюсь ни тюрьмы, ни смерти – честное слово. А вот боли боюсь. Боюсь не выдержать и… предать.

– Ты не предашь. Даже при самых тяжёлых обстоятельствах. Ты отключишь свою память и скажешь себе: «Надо держаться. Я ничего не скажу». И просто будешь терпеть. Это не так трудно, как кажется. А потом матушка-природа на крайний случай предусмотрела экстренную помощь: когда боль переходит определённый предел, она отключает сознание. И, кстати, если терпеть молча – без стонов, без крика – эта помощь придёт скорее, – он помолчал, подумал немного и прибавил: – Тут знаешь, что, наверное, самое главное и… тяжелое? Придётся последовать совету Данте. Помнишь надпись над вратами ада? «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Если уж попал в застенок – надо оставить надежду на… на жизнь. Искалеченного пытками человека они уж точно не освободят. Поэтому не надо думать, что всё как-то обойдётся, что можно уцелеть. Надо понять и принять мысль, что это – смерть… только, к сожалению, не мгновенная. И постараться, насколько возможно, держаться с достоинством… Впрочем – он вдруг улыбнулся – оставим эту неприятную тему. Лучше всего, дорогой, соблюдать правила конспирации и не попадаться.

По лестнице спустился Эдвард с двумя большими кружками в руках.

– Вот, малыш, пей, только осторожно: почти кипяток. У меня был сушёный имбирь и свежий лимон: это как раз то, что нужно. И для тебя, Патрик, сделал то же самое: тебе тоже полезно прогреться.

Светозар подул на содержимое кружки и сделал маленький глоток.

– Пэтси, попробуй, очень вкусно. Горячо, но, если по чуть-чуть – вполне терпимо.

Патрик поморщился:

– Нет, подожду, пока остынет…

Поставил свою кружку на стол и увидел на нём забытый Эдвардом кусок ляписа. Прежде чем друзья успели среагировать – схватил его и зажал в кулаке. Светозар от неожиданности поперхнулся:

– Патрик! Что ты делаешь!

– Тренируюсь!

– Брось сейчас же! Будет химический ожог!

– Вот и хорошо, проверю себя…

Эдвард с быстротой молнии схватил его за руку:

– Мальчишка! Перестань дурака валять! – вывернул кисть, пальцы разжались, «адский камень» покатился по полу. – Не хватает ещё мне с тобой возиться… Нет, к счастью, обжечься по-настоящему ты не успел.

Патрик удивлённо рассматривал почерневшую ладонь:

– А это что такое?

– Это – ничего страшного: ляпис содержит серебро – оно, кстати, и даёт обеззараживающий эффект – но при этом окрашивает ткани в чёрный цвет. – объяснил Эдвард.

– Тебе лучше, пока чернота не сойдёт, походить в перчатках, чтобы не вызывать у окружающих лишних вопросов, – прибавил Светозар. – Боюсь только, придётся купить новые: те, что ты мне давал, разорвались вдрызг на ладонях, когда я съезжал по верёвке, но зато спасли мои руки. Большое спасибо тебе за них.

Патрик просиял:

– Как я рад, что тебе они пригодились!

Эдвард покачал головой:

– Всё это прекрасно, но будет лучше, если ты порадуешься у себя дома. Пока ты здесь – ты не перестанешь болтать, а вам обоим надо хорошо отоспаться. Кружка твоя остыла, выпей и уходи.

Патрик молча повиновался: осушил кружку, пожал руку Светозару и поднялся по лестнице. Эдвард проводил его. Убедился, что на улице возле двери чёрного хода никого не было, запер дверь и вернулся в подвал. Новоявленный форточник сидел в той же позе и, казалось, дремал. Эдвард дотронулся до его лба: «Температуры нет. Пока. Но, похоже, полный упадок сил… А бледный-то какой!» Светозар поднял голову, вопросительно взглянул на друга.

– Как чувствуешь себя, мой мальчик?

– Нормально. Просто немного устал.

– Рана в плече не такая уж маленькая. Наверное, было приличное кровотечение, а?

– Ну, это в самом начале, я в типографии, действительно, наследил. А потом нашёл в кармане чистый платок, перетянул потуже, и течь перестало.

– И ты ещё после этого по крышам бегал!

– А что оставалось делать? Я так перетрусил, что об этой болячке и вовсе забыл, думал только – как бы не сорваться.

– Н-да… А главное: как долго ты пробыл раздетый на морозе? Полчаса? Больше?

Светозар молча отвёл глаза.

– Ясно… Ох, боюсь, не застудил ли ты себе лёгкие…

Юноша через силу улыбнулся:

– Да ладно, мой добрый друг. Я же в основном не сидел, не стоял, а бегал как заяц, так что не мог сильно простыть. Не тревожьтесь, обойдётся…

Глава 23.  Семь дней горя, пять дней счастья

Однако – не обошлось…

Когда вечером следующего дня Роланд спустился в подвал, чтобы узнать, как дела и готовы ли первые номера газеты, он застал невесёлую картину. Светозар, неестественно румяный, завёрнутый до ушей в простыню, лежал на своей самодельной кровати из картонок с книгами; глаза его были закрыты, на лбу – мокрая салфетка. На тумбочке возле лежанки – мензурка, пузырьки с лекарством, градусник, стерилизатор – металлическая коробка со шприцем, осколки разломанных ампул. Эдвард сидел рядом с таким трагическим выражением лица, что у богатыря подкосились ноги, и он буквально упал на ближайший стул, который под его тяжестью жалобно скрипнул, предупреждая, что может и развалиться.

– Всё-таки он заболел? Что – опасно?

– Очень. Хорошо, что ты пришёл, сейчас мне поможешь.

– А что надо делать?

– Прежде всего – унести его отсюда. В подвале и здоровый заболеет – в сырости, без солнечного света и чистого воздуха.

– Унести – куда?

– В мою квартиру. Я пойду приготовлю постель, а ты пока надень на него ночную сорочку, вот она. Мне пришлось его раздеть и завернуть в мокрую простыню – это немного помогло, он успокоился, перестал метаться. Но теперь простыня уже высохла. А температура, кажется, продолжает подниматься. Так что эта передышка, боюсь, ненадолго. В общем, действуй, а я скоро вернусь и помогу тебе его нести.

– Да я и один справлюсь: что в нём весу-то – пёрышко.

Через пятнадцать минут больной уже лежал на кровати Эдварда. «Передышка», действительно, кончилась – он опять стал беспокоен, тяжело дышал, голова безуспешно искала на подушке местечко попрохладнее.

– Когда это началось? – спросил Роланд.

– Не знаю. Вчера всё было неплохо, я даже надеялся, что, может, пронесло. Малыш проспал до полудня; потом подошёл ко мне – а я как раз успел разложить шрифт по ячейкам кассы и начал набирать газету. Он попросил меня показать, как это делается, и стал мне помогать – у него отлично получалось, особенно для первого раза. Мы сделали пробный оттиск, он его вычитал, поправили опечатки и начали печатать тираж, ручку станка крутили по очереди. Около полуночи я сказал, что на сегодня довольно – завтра у нас ещё будет время. Светик было заупрямился – мол, спать не хочу, можно ещё поработать. Но я настоял на своём: заставил его лечь и не уходил, пока не убедился, что он заснул. А сегодня как назло – в библиотеке проблема: мой помощник, который обычно выдаёт книги, прислал записку, что прийти не может – у него приступ ревматизма. Второй помощник ещё накануне отпросился на похороны: как тут отказать! Вот мне и пришлось самому весь день торчать на кафедре, даже обед Светику не смог принести. Только час назад, когда библиотека официально закрылась, я освободился и сразу побежал в подвал.

– И что?

– Тираж был полностью отпечатан – все две тысячи экземпляров. А Светик лежал на полу: он, наверное, кончив работу, хотел дойти до кровати, но не дошёл. Думаю, он и печатал уже в жару, крутил ручку станка из последних сил…

Роланд ударил себя кулаком по колену.

– И что теперь будет?

– Не знаю. Похоже, это всё-таки воспаление лёгких.

– Так надо же позвать врача!

– Куда? Сюда? Ты забыл, что Светлячка разыскивают, за его голову обещана награда? И библиотеку нельзя подставлять – Светик бы никогда не разрешил. У тебя есть знакомый врач-единомышленник, которому ты можешь доверять, как себе?

– Нет, – признался Роланд.

– Тогда придётся удовлетвориться фельдшером, то есть мной. Ведь мы – старшие дети Республики Равных – вместе с общим образованием получали и начальное медицинское, чтобы каждый умел оказать другому хотя бы первую помощь. А в этой ситуации врач вряд ли посоветует что-то, чего не посоветую я.

– А что советуете вы?

– Ждать. Резко сбивать температуру не будем – организм борется, не следует ему мешать. Холодные компрессы на голову, влажные обтирания, сердечные капли, камфара по кожу раз в три часа – вот, наверное, и всё. Будет несколько очень тяжёлых дней, потом – кризис. Если сердце выдержит, он поправится.

–  А как вы думаете, какие шансы?..

Эдвард вздохнул:

– Про любого другого человека его возраста я сказал бы – пятьдесят на пятьдесят, но… Он слишком много работал, слишком себя не щадил. Я, честно говоря, даже не представлял, до какой степени он надорвался. Так что уж не знаю, как насчёт шансов… Но надеяться всегда надо до последнего. Всё, иди домой, только прежде возьми газеты для завода, сколько требуется. Хотя нет, их можешь взять и завтра: до работы зайдешь сюда, купишь кое-какие лекарства, я тут написал, что нужно, и адрес дежурной круглосуточной аптеки – она здесь недалеко.

– Хорошо, – Роланд взял протянутый Эдвардом листок, пошёл к двери, на пороге остановился: – А как со Стеллой? Сказать ей или нет?

– Скажи обязательно. Мне нужна будет её помощь – у нас у всех работа, а мальчика нельзя ни на минуту оставлять одного. Плести кружева она может и здесь.  И потом… она нам никогда не простит, если он умрёт без неё.

– Вот уж это точно, – сказал Роланд. – Но только он не умрёт.

– Будем надеяться. Стелла сейчас где живёт? Всё еще с Катриной?

– Нет, уже неделя как вернулась домой: похоже, Зете с Иксом надоело встречаться только в парках и кафе, и Стелла не хочет им мешать.

– О! Вот разумные люди. Не то что наш сверхблагородный дурачок. Скажи сестре, что я жду её здесь завтра утром к половине девятого.

Стелла примчалась через полтора часа.

– Ты сошла с ума! – ахнул Эдвард. – Сюда – среди ночи! Конспираторша… А если бы кто увидел!

– А вы как думаете, я могла бы ждать дома до утра? Роланд сказал мне…

Старик тяжело вздохнул. Она выронила корзинку с рукодельем и пакет, потом быстро сбросила туфли и – прямо на пол – своё пальто, кинулась в комнату, подбежала к постели, застыла молча, закусив губу.  Эдвард подошёл к ней сзади, положил ладони ей на плечи.

– Держись, девочка. Сейчас многое зависит от тебя, от твоего мужества. В таких случаях заботливый уход может иметь решающее значение. Ты его выходишь. Мы с тобой.

Она кивнула: в горле стоял ком.

– Теперь слушай, – продолжал Эдвард. – Надо постоянно помнить об осторожности. К окну не подходить, из квартиры не выходить, только в крайнем случае. Роланд провожал тебя?

– До двери. По переулку нёс на руках, чтобы моих следов на снегу не было.

– Ну уж это вы перестарались: снегопад продолжается, он засыплет все следы. Эту ночь будем дежурить по очереди. Для тебя – когда лучше пободрствовать? Сейчас или ближе к утру?

– Сейчас. Я всё равно не засну.

– Хорошо. Тогда я пока пойду в свой служебный кабинет, посплю там на диване. К сожалению, тебя туда приглашать не смогу, тебе придётся пока спать здесь в кресле или на сдвинутых стульях, а дальше что-нибудь придумаем.

– Придумывать ничего не надо – есть подвал с книжной лежанкой. Но это потом. Пока Светик в опасности – я от него не отойду. Что я должна делать?

– Самое элементарное – меняй холодные компрессы у него на лбу. Это действительно помогает, хотя и не на долго. Вот на столе миска с водой и кувшин, вот салфетки. Можно ещё обтирать его влажной губкой – ну, хотя бы грудь и руки. Каждые два часа измеряй температуру. Она сейчас около тридцати девяти с половиной. Если поднимется ещё на полградуса – придётся всё-таки сбивать…

– А лекарства?

– Здесь в чайнике – чай с малиной. Ещё я приготовил питьё – отвар из боярышника, валерианы, мяты и других трав, давай ему с ложечки. Это для поддержания сердца, при такой температуре ему очень тяжело – колотится как бешеное. Да, самое главное: следи за пульсом. Вот здесь, на запястье, или на сонной артерии. Чувствуешь?

–  Да. Очень частый, но вполне отчётливый.

– Правильно. Я минут двадцать назад впрыснул ему камфару – два кубика – поэтому пульс хорошего наполнения. Часа через три надо повторить. А если начнутся перебои, пульс ослабнет – если наступит упадок сердечной деятельности, обморок там или что-то такое – тогда сразу двойную дозу, шприц на кухне в стерилизаторе, я прокипятил… Ты сможешь сама сделать укол – вот сюда, в плечо?

У Стеллы задёргались губы.

– Не сможешь. Тогда плюнь на конспирацию и сразу беги за мной. Утром выйдет на работу мой помощник, и я в основном буду в своём кабинете.

– Поняла.

– Но это уже про завтрашний день, а ночью – часа через три – я приду, сделаю ему инъекцию и сменю тебя до утра. И вот ещё что: малыш пока молчит, но вполне может разговориться; этого не пугайся: бред – естественное явление в начале таких болезней.

«Естественное явление» не заставило себя ждать. Когда Стелла, провожавшая Эдварда до входной двери (он отдал ей ключ и приказал на всякий случай запереться), – когда она, повесив на крючки своё пальто и шляпку, вернулась в комнату, то вдруг услышала отчётливо произнесённое своё имя. Девушку волной захлестнула радость: «Очнулся?» – бросилась к кровати… Нет: глаза по-прежнему закрыты, голова мечется по подушке. Губы шепчут:

– Горячо… Огненная река… Надо преодолеть… Стелла, не бойся… Я с тобой…

Эта тема «огненной реки» возникала в его речах вновь и вновь, но в основном он говорил о другом: о Республике Равных, о равенстве: кого-то убеждал, доказывал, спорил.

– Почему ты говоришь, что равенство невозможно? Невозможно тождество… и не нужно… Да, мы все разные… есть сильные, есть слабые… разные таланты, разные потребности… но… если слабый трудится с полной самоотдачей – он имеет равное с сильными право… Их труд для общества равноценен… Парадокс, но правда… если по существу… Помнишь детскую сказку про репку? Как дед с бабкой, внучкой, собачкой и кошкой вытягивали её из земли. А вытянуть не могли… пока не позвали мышку. Она хоть и самая слабенькая, но её вклад в общее дело оказался решающим… Огонь… Мост сейчас загорится… Туда нельзя… Стелла, осторожнее… Надо подняться выше… выше…

Стелла выжимает лишнюю воду из двух салфеток: одну – на пылающий лоб, другую – на грудь, на область сердца. Несколько минут тишины. Потом опять:

– Уравниловка – это другое… Это когда всего в обрез… Когда общий голод… Тогда – справедливо: нельзя, чтобы сильному – два куска хлеба, а слабому – ни одного… Но такой нехватки не будет… Будет изобилие… Если не надо кормить армию паразитов – слуг, охранников, полицейских… И – прогресс… науки, техники… труд станет легким, интересным… и всего хватит для всех… Да, потребности разные: молотобоец и старик… или малый ребёнок… Если дать им одинаковый усреднённый обед, один его не осилит, другой останется голодным. Уравниловка – это арифметическое равенство, оно не решит проблему… Тут нужен интеграл, высшая математика… Равное удовлетворение разных потребностей… Равная доля счастья… Да, да. Конечно… потребности должны быть разумными. У человека нет естественной потребности в золоте и бриллиантах, в двадцати костюмах, в десятикомнатной квартире на одного… Это низшие потребности… Их надо ограничивать… Как было в прежней Республике Равных… Надо воспитывать самоограничение… Аскетизм? Если осознанный и добровольный, то – что в нём плохого?.. Уход от низшего, животного… От жадности, зависти, корысти… В Республике Равных не будет зависти… Необходима доброта…  прежде всего… Республика Равных – это Республика Добрых… Почему нельзя воспитать? Надо развивать высшие потребности… В познании… в искусстве… в творчестве… Они безграничны, тут не может быть аскетизма… Поэзия… Музыка… океан музыки… это счастье… И погружение в науку… Астрономия, например… это же так интересно… Или геология… строение Земли… океан… горы… вулкан… лава… огненная река… горячо… душно… пить…

Край чашки с прохладным отварим из целебных трав стучит о зубы. Торопливо глотнул раз-другой, произнёс отчётливо и вполне, как будто, сознательно:

– Спасибо…

Пауза. И снова:

– Всеобщее счастье… Это возможно… Если у каждого – огромное духовное богатство… Внутри – цветущий сад. Да. В основе всего – доброта. Стремление дать, а не взять… Счастье… «Сознанье совершённого добра…» – это, кажется, у Шелли… И любовь – как всеобъемлющая жажда общения… Умственного и духовного прежде всего… Три составляющих счастья – любовь, познание, творчество… Человек – творец, а не потребитель… У каждого есть свой талант, надо только найти и развить… Наслаждение творчеством – это величайшее счастье…

В половине четвёртого утра в дверь тихонько постучал Эдвард.

– Ну, что тут у вас?

– Не то лекция, не то диспут – послушайте сами… Я даже записала кое-что… можете прочесть.

Эдвард послушал, прочёл; отвернувшись, стиснул обеими руками виски. Овладел собой, сказал себе самому вслух:

– Нет, только не раскисать. Надо бороться, – обернулся к Стелле. – Какая сейчас температура?

– Около сорока.

– Значит… Попробуем опять мокрую простыню. Но сначала – камфара. Принеси из кухни стерилизатор со шприцем. Где ампулы?.. вот… так… два кубика… Теперь подними ему рукав и придержи руку, чтобы не дёрнулся. Вот, смотри внимательно, как это делается. Протёрли плечо спиртом и осторожно вводим иглу – не глубоко, не в мышцу, а под кожу… И ни в коем случае не в кровеносный сосуд… теперь осторожно надавливаем поршень… Ты что, девочка? Ты смотришь или плачешь?

–  Он закусил губу – ему больно…

– Да, к счастью, это пока ещё не кома, сознание спутанное, но боль он ощущает. Зато теперь дышать ему станет легче, и, главное, для сердечной мышцы поддержка… Ну, вот и всё. Прижали ранку стерильной ваткой со спиртом и осторожно вынимаем иглу. Теперь – влажное обёртывание. Стелла, вот там в шкафу – простыня и клеёнка. Я мальчика приподниму, а ты подстели клеёнку. И намочи простыню в холодной воде… Молодец. Теперь уйди на кухню, я всё сделаю сам.

Она судорожно вздохнула:

– Сколько это может продолжаться?

– Дня четыре-пять, я думаю. Вряд ли меньше.

Это продолжалось семь дней… К жару и бреду вскоре добавились приступы тяжёлого изматывающего кашля, после которых больной на некоторое время затихал в полной прострации, а потом бред и беспокойные движения начинались снова.

Когда наступил кризис, русая голова перестала метаться по подушке, запёкшиеся губы перестали шептать про равенство и огненную реку. Теперь Светозар лежал молча и совершенно неподвижно, только часто и тяжело дышал. Стелла не отходила от него ни на секунду. Она уже не плакала – слёзы запеклись в горле и не могли прорваться наружу; только думала о том, что, быть может, никогда больше не услышит его голоса… И вдруг, в тот момент, когда она меняла подсушенные жаром салфетки на его голове и груди, Светозар, не открывая глаз, тихо, но отчётливо произнёс: «Я… не умру… Не имею… права…» Потрясённая, девушка села на край кровати, сжала обеими руками пылающую руку. Прошло несколько минут, и вновь прозвучал тихий голос: «Стелла… прости… любить… не имею права…» И опять умолк, только хриплое учащённое дыхание в тишине.

Когда – часа через полтора – в комнату вошёл Эдвард, Стелла продолжала сидеть в изножье кровати, погружённая в какое-то оцепенение. Частого тяжёлого дыхания больного уже не было слышно. У Эдварда сжалось сердце: «Неужели?»; он подбежал к ложу страданий, наклонился… «Нет, дышит. Только тихо, как спящий ребёнок. И румянец сошёл с лица. О! рубашка вся мокрая! Испарина… Какое счастье!» – он схватил Стеллу за плечо, встряхнул:

– Ты что, девочка! Не видишь? Кризис миновал, температура упала. Теперь я почти уверен, что он выкарабкается!

Она пришла в себя, взглянула, из глаз хлынули слёзы. Эдвард погрозил пальцем:

– Ну-ну, расслабляться рано: опасность ещё велика. Давай-ка поменяем ему рубашку. И простыню. А потом, если хочешь, иди поспи, я подежурю.

– Нет, я не устала. Спать не могу. Я хочу дождаться, когда он откроет глаза.

Ждать ей пришлось долго: измученный Светозар лежал в забытьи ещё целые сутки. Но это был уже спокойный целительный сон, без сильного жара и бреда. Для Стеллы эти часы были временем большого, немного с грустинкой, личного счастья. Она сидела рядом, не сводя глаз с любимого лица, которое, такое бледное и исхудавшее за эту неделю кошмара, казалось принадлежащим мальчику-подростку, и чувствовала, что её переполняет глубокая, чистая, почти материнская нежность. «Да, ты – не мой. Ты принадлежишь Республике Равных. Мы не можем всегда быть вместе. Но эти минуты – мои. Я могу смотреть на тебя. Ты больше не страдаешь. Ты выздоравливаешь. И мне – хорошо».

И вот настал момент пробуждения: больной глубоко вздохнул, слабо шевельнулся, прошептал:

– Пить…

Ласковые руки приподняли его голову, поднесли к губам чашку с клюквенным морсом. Он открыл глаза – лицо озарила вспышка огромной радости:

– Стелла! Ты?..

– Я, конечно. Выпей ещё хоть немного – это тебе полезно.

Он послушно сделал несколько глотков и откинулся назад, на подушку. Повёл глазами по сторонам: светлая комната, уютная мягкая постель, пианино в углу, солнечный луч на стене; возле кровати большое кресло и столик, на нём стеклянный графин с морсом, пузырьки с лекарствами, несколько книг, газеты… Минуту помолчал, соображая; прошептал:

– Это же комната Эдварда. Как я сюда попал?

– Роланд перенёс, когда тебя нашли в жару и беспамятстве. Оставлять в подвале было нельзя.

– Значит, я был болен?

– Ты и сейчас ещё болен – только начинаешь поправляться. Пожалуйста, лежи спокойно и не разговаривай, а то опять поднимется температура.

Он попытался собраться с мыслями:

– Ну да, наверное, простудился во время моей… форточной эпопеи. Не рассчитал, что придётся так долго быть без пальто на морозе… А что, с нашими всё благополучно? Никто не попался?

– Да, всё хорошо.

– А Эдвард где же? Как неловко: опять я занял его кровать…

– Не беспокойся, ты же знаешь – у него в кабинете есть отличный диванчик.

Помолчали.

– Скажи, который час?

– Около полудня.

– А день?

– Вторник.

– Двадцать шестое?

– Нет, первое февраля, – неохотно ответила Стелла. И добавила, видя недоумение в его глазах: – Да, ты неделю был без памяти. Но теперь опасность позади. Молчи и не напрягайся.

– И… ты всё время была здесь? Ухаживала за мной? Одна?

– Не одна. Эдвард помогал. Вернее, я ему помогала – холодные компрессы меняла – а ухаживал в основном он. Так что можешь не смущаться.

Светозар вздохнул с облегчением и улыбнулся. Он был ещё слишком слаб, чтобы притворяться – устремлённый на Стеллу взгляд светился безграничной любовью.

– Всё-таки это как-то неправильно – что ты здесь со мной остаёшься. Что скажут товарищи?

– Ничего не скажут. Я – твоя сестра… не по крови, но… по детству. Помнишь, как мы когда-то играли в «раненого рыцаря и прекрасную даму»? И я тебе бинтовала то руку, то голову? И кормила с ложечки вишнёвым вареньем? Ну вот, считай, что детство ненадолго вернулось. Только вместо варенья будет кисель. Очень полезная штука; им, говорят, как раз выкармливают после долгой голодовки. Эдвард, правда, очень рекомендовал куриный бульон – хотя бы в порядке исключения, но я настояла на киселе.

Игра в детство продолжалась четыре дня. Четыре дня «прекрасная дама» утопала в блаженстве. Что до «рыцаря», то первый день из четырёх он, в основном, спал: то есть просыпался на несколько минут, когда ему в рот совали ложку с лекарством или киселём, покорно проглатывал содержимое, пытался задавать вопросы, не получал ответов и засыпал опять. Зато второй и третий дни были гораздо приятнее: глубокий сон сменился лёгкой дремотой; Светозар то погружался в неё, то всплывал к действительности и лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь ни с чем не сравнимым ощущением возврата к жизни. Ни говорить, ни думать о делах не хотелось, хотелось радоваться покою, и он сознавал, что имеет на это право. Сквозь полусон он чувствовал присутствие других людей – Эдварда и Стеллы, прежде всего Стеллы: огорчался, если она ненадолго уходила, и радовался, когда возвращалась. И когда девушка, заняв своё обычное место у изголовья постели, брала любимого за руку – тихонько отвечал ей ласковым пожатием. Эдвард, зайдя в комнату и увидев эту сцену, сочувственно улыбнулся:

– Идиллия! – но потом покачал головой и вздохнул: – Хорошо мне с вами, ребятки, но, боюсь, вскоре нам придётся расстаться. Как только он сможет ходить…

– Почему? – спросила Стелла.

– В моей квартире надолго оставаться небезопасно, и в подвал ему теперь тоже нельзя: сырой холодный воздух, мало кислорода. Надо будет увезти его в горы, к Фреду – иначе не поправится окончательно.

– Никуда не поеду, – отозвался Светозар. – Я нужен здесь.

– О, мы не спим! Подслушиваем! Но, хочешь ты или нет, ехать придётся, иначе дело может кончиться чахоткой.

– Ну, это вряд ли. А уезжать мне нельзя. Чувствую, надвигаются большие события, и эпицентр будет всё же в столице. А в Горной армии мне делать нечего. Нет, Учитель, ваш замечательный подвал – самое подходящее для меня место.

– Если так, ты долго не проживёшь, – тихо сказал Эдвард.

Светозар посмотрел на него, улыбнулся, сладко потянулся, как котенок:

– «В наши расчёты не входило преимущество долгой жизни…» – кто из великих это сказал? Кажется, Робеспьер. А гадать заранее, сколько нам отпустит природа… и обстоятельства… – право, не стоит. Надо просто жить и работать, делать, что должно.

В конце четвёртого дня Светозар, проснувшись, наконец-то почувствовал, что отдохнул: физические силы ещё не восстановились (приподняться на локте удалось, а сесть – нет), но голова была совершенно ясной, теснившиеся в ней мысли напрочь прогнали остатки сна. А Стелла спала в кресле, и теперь уже «рыцарь» мог без помех ею любоваться, не опасаясь, что она прочтёт лишнее в его глазах. Бедняжка очень устала, под закрытыми веками легли глубокие тени, но и во сне на губах играла улыбка счастья… Девушка словно почувствовала взгляд Светозара – проснулась, радостно наклонилась к нему:

– Ну, как ты? Лучше?

– Совсем хорошо. Скажи мне, пожалуйста, как наш Комитет… Когда собирались в последний раз?

– Ну… перед вашей вылазкой.

– То есть как? Почти две недели назад?

– Да.

– Почему такой перерыв? Ну, понятно, я болел, но они-то чем занимались? Переживаниями на мой счёт?

– Ещё бы! Теперь уже можно сказать: ты был при смерти, едва выжил. Мы все чуть с ума не сошли.

– И из-за этого прекратили работу?

– Ничего подобного: тираж первого номера «Республики Равных» отпечатан – пять тысяч экземпляров, половину отправили провинциальным комитетам, половину раздаём в столице. Уже большую часть раздали. Особенно много – на Большом заводе.

– И как реакция?

– Завод гудит как улей. Тихо, но вполне ощутимо. Читают, передают друг другу, обсуждают – в основном шепотом, на рабочих местах, в курилках… Большинство соглашается, что газета отличная, в ней всё правда.

– А вот это очень здорово. Завтра собираем Комитет. Ведь, насколько понимаю, как раз суббота?

– Завтра? Как ты это себе представляешь? Встать ты не сможешь ещё неделю; Эдвард говорит – строгий постельный режим, не работать, не читать, не волноваться – или возможен рецидив.

– Нет, рецидива не будет: я точно поправляюсь. Голова в полном порядке.

– Голова – допустим, а всё остальное?

– Остальное – более или менее… Дай мне руку, пожалуйста.

Попытался сесть в постели, но приступ тошноты и головокружения заставил его сразу снова опуститься на подушку.

– Вот видишь! – Стелла вытерла ему лоб платочком. – Лежи смирно.

– Ну, ладно… – он вздохнул. – Комитет отложим на один день. Оповести наших, что собираемся в воскресенье, ладно? А завтра ещё отдохнём… как в детстве….

Этот завтрашний день был для обитателей Эдвардовой квартиры днём абсолютного счастья. Выздоравливающий позволил себе отбросить угрызения совести и откровенно наслаждался заслуженным отдыхом. Стелла, чтобы помешать ему много говорить, сама болтала без умолку, только не о политике – рассказывала обо всех родственниках и знакомых: «Мамочка здорова, только о тебе сильно скучает; отец тоже в порядке; Ролик передаёт большой привет; а наш старший братец – потрясающая новость: Зигфрид служит теперь во дворце, он офицер личной охраны короля! Карлик Златорог неравнодушен к высоким красивым гвардейцам, высмотрел нашего братца на каком-то параде. Тётушка Антония горюет, что у них закончились «Лампиридовы картинки» – последние она продавать не стала, оставила себе на память; Людвиг о тебе спрашивал – его донимает детское издательство заказами на новые иллюстрации к сказкам…». Играть в шахматы Эдвард запретил, но они всё-таки рискнули, и хозяин квартиры застал их за этим занятием, но ругать не стал – сам наблюдал с интересом, как Светозар изящнейшим манёвром свёл выигрышную для него позицию на ничью; но потом старик доску всё-таки отобрал. В качестве моральной компенсации сел за фортепиано, и весь остаток дня был отдан музыке; после каждого номера пианист искоса поглядывал на больного – не устал ли? – но лицо Светозара светилось таким вдохновенным напряженным счастьем, что оставалось только играть дальше. В одиннадцать часов вечера музыкант закрыл было крышку пианино, но Светозар сказал умоляюще:

– Ещё одну только вещь, пожалуйста…

– Ладно, но уже совсем последнюю. Что ты хочешь?

– «Лунную сонату»…

Эдвард вновь опустил руки на клавиши, зазвучали тихие триоли[3], и мелодия, задумчиво-грустная и невыразимо прекрасная, наполнила дивной гармонией их сердца…

Утром шестого дня Светозар, воспользовавшись тем, что его ненадолго оставили одного, рискнул осторожно встать. Голова сильно закружилась, едва не упал, но удержался. Завернулся в одеяло, шагнул к стоявшему у кровати креслу, плюхнулся в него и принялся за газеты. Вернувшаяся через пять минут Стелла замерла на пороге:

– Что это значит?

– Это значит, что детство кончилось, мой дружочек, – он ласково посмотрел на неё поверх газеты и улыбнулся. – Пора приниматься за дела. Ты оповестила наших, что комитет сегодня состоится?

– Да, но… что это ориентировочно – в зависимости от твоего самочувствия. Если ты будешь в порядке, сегодня дам подтверждение.

– Перестраховалась… Ну, что ж – тогда давай, подтверждай. Жаль тебя затруднять, но придётся…

Она поняла, что спорить бесполезно.

– Хорошо, но только с одним условием: ты вернёшься сейчас же в постель. Газеты можешь взять. Я ещё тебе и других принесу. Но вечером «заседать» будешь лёжа.

– Но… это же просто неприлично…

– О чём ты говоришь – какие приличия? Ты ещё болен: температура, хоть небольшая, но держится, кашель даже сильнее, чем был в начале, про слабость я и не говорю. А если спровоцируешь рецидив острого состояния? Второй раз этот кошмар – не знаю, как ты, а я точно не выдержу.

Дальше спорить Светозар не стал – он действительно чувствовал большую усталость, сидеть в кресле явно было рановато – опершись о плечо Стеллы, перебрался опять на кровать.

– Давай сюда все газеты, раз обещала.

– Я тебе приготовила овсянку. Принести?

– О нет, только не сейчас. Неловко тебя торопить, но ты лучше иди – сообщи нашим…Сейчас уже половина одиннадцатого, а сеанс связи – ровно в полдень. Тебе ещё надо добраться до безопасного места.

– Хорошо.

Она надела пальто и шляпку, открыла дверь.

– Стелла…

– Что? Дать что-нибудь?

– Нет… просто… Спасибо тебе за всё. И за заботу, и… За четыре дня счастья – это не так уж мало.

– Пять.

– Не понял.

– Это у тебя – четыре дня, а у меня было пять. Первый – когда ты ещё не пришёл в себя после кризиса. Эти дни останутся со мной навсегда.

Глава 24.  Утрата

Вечером, наконец, состоялось заседание Тайного революционного комитета. Ради этого случая Светозар добился возвращения ему одежды, зашитой, выстиранной и выглаженной Стеллой. Встречал товарищей в своей любимой блузе и в пледе вместо одеяла, полусидя среди подушек. Вид у него был даже праздничный, что очень обрадовало Максимилиана, Артура, Конрада и Даниэля, которые явились, один за другим, ещё до семи часов.

– Вполне живой, – констатировал Макс. – Но уж и худющий! Глаза в пол-лица, и руки насквозь просвечивают. Интересно, что там под блузой – один скелет?

– Не только, – улыбнулся Светозар. – Там рубашка. И сердце тоже при мне.

– Теперь ты не то, что в форточку – в игольное ухо пролезешь, – со вздохом сказал Эдвард. – И ещё от нормальной еды отказывается. Сейчас нужен мясной бульон, кусочек курицы – так нет же, ни в какую! Принципы у него! Гуманист! Кисель да каша – где тут поправиться? И она, – указал на Стеллу, – ещё в этом ему потакает.

Обсуждение диеты было прервано появлением Роланда. Против ожидания, богатырь не разразился бурей радостных восклицаний: крепко обнял брата, пожал руки всем остальным и уселся в дальнем углу комнаты, за спиной у Светозара.

– Ровно семь, – сказал Максимилиан. – Пора начинать.

– Но ведь не все собрались, – возразил Светозар. – Патрик что-то задерживается. Давайте немного подождём.

Роланд и Артур обменялись быстрыми взглядами. Стелла заметила это – резко побледнела, Светозар посмотрел на неё и с усилием обернулся к Роланду.

– Так. Что-то случилось? С Патриком? Товарищи, не надо меня щадить. Говорите правду.

Роланд вылез из своего угла, подошёл и сел в ногах кровати.

– Ну… в общем… когда ты заболел, мы решили, что сюда пока ходить никто не будет, только я – особым путём. Каким – кто знает, тот понял, кто не знает – пока лучше не знать. И я, конечно, каждый день сюда наведывался – выяснить, как дела. А Патрик каждый вечер встречал меня после работы – не у проходной, а на перекрёстке в двух кварталах отсюда. Парень страшно переживал, живой ты или нет… И даже после того, как я его обрадовал, что кризис позади, он всё равно продолжал ежевечерне поджидать меня в условленном месте. Позавчера он не пришёл. Вчера – тоже. Я забеспокоился и решил пойти на разведку. Помните, мы договаривались о сигналах на крайний случай? У нас было условлено, что, если за ним придёт полиция – он поставит на подоконник вазочку с сухими цветами бессмертника, обычно стоявшую на его столе… Так вот: вазочка была на окне.

Стелла ахнула.

– Чем он занимался в последнее время? – спросил Светозар. – На чём мог проколоться?

– Он взял сотню листовок для Университета, – сказал Артур. – И очень активно их распространял. Я предупреждал его, чтобы был осторожнее, он ответил, что, мол, всё в порядке – у него есть группа из пяти товарищей, ребята надёжные, он дал каждому по двадцать штук для работы. Шесть дней назад в Университет нагрянула полиция, прямо с лекции увели троих студентов. На другой день забрали ещё одного. Я встретился с Пэтси после занятий, он признался, что этот последний – один из его пятёрки. На всякий случай назвал мне ещё четверых – чтобы можно было установить с ними связь, если с ним случится беда. Я посоветовал ему скорее скрыться, уехать из города; он сказал, что без решения Комитета не может этого сделать, а главное, вполне доверяет Жерому – это тому парню, которого последним арестовали. Как я ни убеждал его, что медлить нельзя, Комитет задним числом утвердит его командировку к Фредерику или куда он сочтёт нужным – упрямец стоял на своём. «Светик же отказался уехать, потому что нужен здесь. И я как Светик».

Светозар закрыл лицо руками.

– Тебе плохо? – живо встрепенулась Стелла. – Дать воды?

– Нет, я в порядке… – отвёл руки. – Вот что… Стелла, предупреди Зету – надо срочно связаться с товарищем Икс. Здесь, понятно, включать радиопередатчик нельзя. Но сразу после совещания попытайтесь договориться о встрече. Не позднее чем на завтрашний вечер.

Стелла наклонила голову.

Светозар огромным усилием воли сдержал подступившие к горлу рыдания; когда заговорил вновь, голос звучал глухо:

– Уточните все подробности, прежде всего о Патрике: когда привезли, был ли допрос, где камера – пусть нарисует план. Будем готовить побег. Но это потом. А сейчас нужен адвокат. Срочно. Или Мортимер, или я ещё знаю двух, вполне надёжных – в революционную деятельность они сами ввязываться не хотят, но в рамках своей профессии готовы помогать, даже и бескорыстно… Только сначала надо узнать все подробности. Стелла, и о других студентах – тоже… Сразу после встречи, завтра же ночью – увидишься с Роландом, всё в точности сообщи ему.  Дальше… Артур, вы тоже в опасности. Как часто вы общались с Патриком в стенах Университета?

– Совсем не общался: он – астроном, я – историк. Если встречались случайно – в коридоре там, в столовой – здоровались, и только. Как со всеми, и не более того. Никаких разговоров. Мы облюбовали одну кофейню – это через три квартала от Университета, там, кроме кофе, всегда есть много газет, свежих и не только, специальная металлическая горка возле окна; можно почитать бесплатно. Если надо перекинуться несколькими словами, мы с Патриком заходим туда – предупреждаем условленным знаком о встрече. Кофейня довольно дорогая, студенты в неё не ходят, а преподаватели предпочитают ту, которая совсем рядом с Университетом.

– Вы уверены в том, что вас вместе не видели?

– Абсолютно уверен.

– Тогда у вас ещё есть один-два дня – лучше один – чтобы связаться с ребятами из его пятёрки, предупредить, пусть залягут на дно – никакой деятельности, максимум внимания к окружающей обстановке, при малейшей опасности сразу уезжать. Это приказ.

– Постараюсь увидеться с каждым. К счастью, я знаю их всех – читал у них курс Всемирной истории. Завтра же будет сделано.

– Хорошо. До утра подумайте, есть ли для вас самого необходимость перехода на нелегальное положение. Или хотя бы для отъезда на некоторое время из города – под предлогом нездоровья, например. Сейчас важно не попасть под горячую руку. Недели через две-три интерес к Университету у властей немного спадёт, можно будет вернуться. Дальше… Многие студенты работают в нашей библиотеке. Ею тоже могут заинтересоваться, произвести обыск. Поэтому вы все здесь некоторое время не должны появляться. Стелла уедет к родственникам в деревню…

– Но… – хотела было возразить девушка, однако Светозар так посмотрел на неё, что она осеклась.

– Уедешь на неделю. Вернёшься к следующему комитету. Сегодня 6-е февраля, – правильно? Комитет назначим на 11-е: входим в обычный график, встречи по субботам… (Если, конечно, не возникнет ещё какой-то форс-мажор). До субботы сюда – то есть в подземелье – никто не приходит, кроме Роланда – разумеется, тайным путём. Я сегодня же спущусь обратно в подвал. А наш дорогой хозяин уничтожит все следы моего здесь пребывания. И надо будет тщательно осмотреть всю библиотеку, включая хранилище – нет ли чего крамольного, не забыл ли кто из студентов листовку, например. Ход из хранилища в подвал неплохо замаскирован, при прошлом обыске его не заметили, скорее всего, и теперь не найдут – если не будут знать, что искать. А полицаи не будут этого знать. Так что, думаю, наша типография в безопасности.

– Ты уверен? – спросил Конрад.

Светозар пожал плечами:

– Стопроцентной гарантии, конечно, нет, но студенты не могли знать про подземелье.

– Патрик отлично всё знает, – мрачно сказал Максимилиан.

– Патрик не выдаст, – твёрдо ответил Светозар.

– Пэтси – прекрасный товарищ, смелый и верный, – задумчиво произнёс Эдвард. – Но он очень впечатлителен. Богатое воображение – понятно, поэт. Вот это и может ему – и всем нам – навредить. Угроза тюрьмы, каторги или даже казни его, думаю, не испугает, а вот если пригрозят пыткой…

– Он выдержит, – сказал Светозар.

– Всё-таки я принял бы меры предосторожности, – заметил Максимилиан. – Приглашаю Светика к себе погостить: я пока вроде бы вне подозрений. Если обнаружат его в подвале, не только ему, но и Эдварду не поздоровится.

Эдвард покачал головой:

– Если обнаружат подвал, мне в любом случае несдобровать – печатного станка достаточно, чтобы оказаться в тюрьме. Станок нам перетащить некуда, да и сделать это скрытно едва ли удастся. А Светика вообще трогать нельзя: ходить он ещё не может, главное, не может дышать холодным воздухом, а на улице – приличный мороз. Так что – будь что будет.

– Всё будет хорошо, – уверенно сказал Светозар. – Закрыли эту тему. Переходим к текущим делам. Я просил написать, откуда получены отклики на листовки. Это раз. Следующая задача – надо готовить второй выпуск нашей газеты. Кто принёс готовый материал – давайте. Литературно обрабатывать не обязательно, это я сделаю, можно просто изложить факты. У кого есть вопросы, требующие общего обсуждения?..

Вопросов накопилось много, их обсуждали ещё целый час. Потом стали расходиться по одному: первым ушёл Даниэль, за ним – Артур, следом – Максимилиан. Макс никак не мог расстаться со своей идеей заполучить Светозара «в гости»:

– Поедем на извозчике – тут совсем недалеко. Холодный воздух – а если дышать через платок и тёплый шарф? Завернём Светика в два одеяла… Да, некоторый риск, но у меня хотя бы тепло и сухо, а ваш подвал его просто убьёт…

– Печатный станок ты тоже хочешь забрать? И совещания Комитета тоже предлагаешь у себя проводить? – поинтересовался Светозар. – Провалим всё дело. Подвал заэкранирован книгами, чёртово Зеркало библиотеку прощупать не может. А твою квартиру пришлось бы оклеивать газетами в три слоя. Так что подвалу альтернативы нет. А за меня не беспокойся: я живучий.

В конце концов Макса тоже удалось выпроводить.

– В одном он прав, – сказал Эдвард. – В настоящий момент подвал не только для Светика, но и вообще для жилья не пригоден: его не протапливали и не проветривали с тех пор, как наш парень заболел. Пойду затоплю печку и открою люк, чтобы обеспечить циркуляцию воздуха. Роланд, ты можешь задержаться? В крайнем случае без тебя управимся, но всё же…

– Да, могу. Домой мне желательно попасть до полуночи, на дорогу примерно полчаса, а сейчас только девять. Два с половиной часа у меня есть.

Эдвард вышел, отсутствовал минут пятнадцать и, вернувшись, сказал:

– Всё в порядке. Думаю, часа через два там уже можно будет находиться. Хорошего мало, конечно, но других вариантов, действительно, не просматривается, – внимательно посмотрел на Светозара: – А ты, мальчик, явно устал: первый раз так долго в сидячем положении, да и информация тяжёлая. Поспал бы пару часов.

– Нет уж, какой тут сон. А вот лечь, кажется, надо. Прошу извинить…  – он со вздохом облегчения соскользнул с высоких подушек, переходя в горизонтальное положение, и вытянулся на кровати. – Всем хорош наш подвал, только там нет фортепиано. Я теперь долго не услышу музыки. А, честно говоря, рассчитывал сегодня на продолжение вчерашнего концерта. Стыдно в этом признаваться, особенно после того, как узнали о Патрике…

– Почему же, – спросил Эдвард, поднимая крышку инструмента. – Если послушать что-нибудь, приличное случаю. Бетховена, конечно…

– Да, только не «Лунную», а «Патетическую»… или «Аппассионату»… И помните – кода из «Манфреда» Чайковского, вы сами сделали переложение для фортепиано…

Эдвард играл полтора часа. Без четверти одиннадцать закрыл клавиатуру.

– Ну, теперь займёмся переселением, – сказал Роланд, – а то мне уже через сорок минут уходить.

– Да, – кивнул Светозар. – Пора. Где мои ботинки?

– Они не понадобятся – я тебя отнесу.

– Ну нет, я пойду сам.

– Какое «сам», ты до этой двери не дойдёшь, – возразил брат. – А там ещё длинный коридор, спуск в хранилище, большой зал хранилища, крутая лестница…

– Я – сам. Верните мои ботинки.

– Упрямец. Хорошо, вот они, только не наклоняйся, братишка, я их на тебя надену. Вставай осторожно, не делай резких движений. И обопрись о мою руку. Ну как?

– Хорошо. Вот… кажется… действительно иду…

Однако прошёл он всего пять шагов, потом колени подломились.

– Ну, вот оно – я ж говорил, – проворчал Роланд, подхватывая его на руки. – Ты что? Тебе не дурно?

– Нет, только ноги не держат. Очень стыдно, но…

– Стыдиться тут нечего. Кстати, мне совсем не тяжело. Сюда тебя нёс – подумал: пёрышко, а теперь и вовсе – пушинка. Только обхвати меня рукой за шею, так будет удобнее.

– Стелла, возьми лампу и иди вперёд, – распорядился Эдвард, сворачивая в один рулон матрац, подушки и одеяло. – Я за тобой, а Роланд со Светиком будут замыкать шествие.

Воздух в подвале, действительно, уже успел прогреться. Эдвард расстелил постель на «книжной лежанке», Стелла с самым деловым видом начала наводить порядок.

– Ну, вот я и дома, – сказал Светозар, с удовольствием растянувшись поверх одеяла. – Друзья мои дорогие, просто не знаю, как благодарить вас за всё, что вы для меня сделали! Я так некстати устроил себе каникулы, а вам доставил кучу хлопот… Но теперь – входим в обычный график.

– Прежде чем куда-то войти, тебе бы научиться заново ходить, – заметила встревоженная таким поворотом Стелла.

– О, я быстро восстановлюсь. День-другой потренируюсь, а потом опять буду бегать как заяц. А для начала надо сосредоточить для меня в пределах досягаемости самое необходимое: карандаши – их надо несколько, они тупятся и ломаются, а чернильницу на лежанку брать опасно – вдруг пролью чернила и запачкаю Эдварду простыню или одеяло. Очень нужна бумага – для письма и для рисования. Хорошо бы ещё ровную гладкую дощечку хотя бы в размер бумажного листа… а лучше если побольше… чтобы можно было работать лёжа. Боюсь только, такой здесь не найти.

– Найдётся в Столярном цехе, я забегу туда с утра, попрошу сделать и принесу завтра в обеденный перерыв, – сказал Роланд.

– Спасибо, брат.

– Намереваешься питаться карандашами? – осведомилась Стелла.

– Нет, зачем же! Ты, кажется, сварила очередную кастрюлю киселя? Вот надо налить его в бутылку и поставить на табуретке возле лежанки. Это будет обеденный столик. На него можно ещё горбушку хлеба положить, чашку и какую-нибудь посудину с водой. Да, и лампу: её с таким расчётом, чтобы я и дотянуться мог, и не опрокинул её случайно… Вот и всё. А на другую табуретку – то, что я сказал: бумагу, карандаши, книги (попрошу вас, Учитель, кое-что подобрать), а главное – всё, что наши товарищи принесли для будущей газеты. Пачка бумаг так и осталась в комнате наверху. Стелла, пожалуйста, принеси!

Девушка молча ушла выполнять просьбу.

– Ты действительно будешь настаивать на том, чтобы она вернулась домой? – спросил Роланд.

Светозар тихонько вздохнул:

– Да, так для неё безопаснее. И ещё лучше, если бы после того, как организует встречу Икса с Катриной, сестра уехала на неделю в деревню. Пусть покатается на коньках и лыжах – полезно для здоровья.

– Но ты ещё несколько дней не сможешь обходиться без помощи, – возразил Эдвард. – Я, конечно, буду сидеть с тобой вечерами, зайду утром и в течение дня разок, но…

– Этого более чем достаточно. Если поставите рядом всё, что я сказал – прекрасно управлюсь один.

Эдвард неодобрительно покачал головой. Вернулась Стелла с кувшином киселя в одной руке и пачкой бумаг в другой, поставила кувшин на табуретку, бумаги отдала Светозару. Тот ласково улыбнулся:

– Спасибо, дружочек. Ну, всё. Вам с Роландом пора уходить.

Стелла с решительным видом уселась:

– Я не уйду.

– Уйдёшь. Так надо. До свиданья, брат. До свиданья, сестричка

Он пожал руку Роланду, протянул Стелле – девушка отвернулась.

– До свиданья, Стелла.

Она резко вскочила и стремглав взбежала по лестнице; Роланд крякнул с досады и помчался за ней. Эдвард тоже встал:

– Пойду, провожу. У обоих есть ключи от чёрного хода, но надо напомнить о мерах конспирации, а то девочка так разволновалась – как бы не забыли об осторожности.

Когда он опять спустился в подвал, Светозар лежал, отвернувшись к стене.

– Ну и зачем ты это сделал? – спросил Эдвард. – Стелла плакала навзрыд. И себя оставил без помощи – а она тебе ещё неделю как минимум была бы очень нужна – и бедняжку так обидел.

– Так было надо, – тихо ответил Светозар. – Мы слишком заигрались – и в детство, и в любовь… А я не имею права.

– Ну что за чепуха!  Ох, мой маленький гений, какой же ты ещё наивный ребёнок… Все эти последние дни вы так мило ворковали, держались за руки и прямо излучали счастье. Честно говоря, я вами просто любовался и радовался – думал: наконец-то дело идёт на лад. И вот ты всё испортил.

Светозар тяжело вздохнул.

– Ворковать и держаться за руки тоже не надо было. Но когда только что побывал у смерти в лапах – так хочется радости… Я оказался слишком слабовольным, не смог себе запретить. Нет, тогда всё было чисто, никаких грешных мыслей не лезло мне в голову. Я любовался Стеллой просто как картиной, наслаждался беседой, самими звуками её голоса. А теперь…

– Что «теперь»?

– Теперь… я поправляюсь.

– И что – боишься себя? Напрасно. Во-первых, сейчас ты вообще ещё слишком слаб, даже ходить не можешь, не то, чтобы…

– Боюсь, но не этого. Просто за четыре дня счастья, когда я позволил себе забыть о том, о чём не должен забывать, произошёл некий качественный сдвиг в сознании. И прежними глазами я на Стеллу уже смотреть не могу.

– Понятно: твоя любовь обрела естественную земную составляющую. И слава богу… которого нет. Странно, что это случилось только теперь, а не раньше. Впрочем, при такой адской нагрузке, как у тебя, иначе и быть не могло: вся твоя энергия уходила на работу, на творческий процесс, о личной жизни подумать было некогда. Теперь ты наконец-то подумал. И это прекрасно.

– Это ужасно. Я не имею права. И если Стелла надолго останется здесь… А чем дольше она здесь пробудет, тем труднее мне её отослать. И в этом случае, когда поправлюсь… То есть, конечно, я ничего никогда не сделаю против её воли, но, боюсь, она сама может… Ведь Стелла – она чистейшее существо, и кроме как подержаться за руки и поговорить, ей пока ничего не нужно, но при этом она на что угодно готова, чтобы мне было хорошо, и… в общем… как бы мы случайно не наделали глупостей.

– Глупостей? Это сейчас ты глупость сказал. Жизнь подарила вам чудо, великое счастье – такую огромную взаимную любовь – а ты это счастье отталкиваешь, прячешься от него. Я понимаю – ты целомудренный мальчик, помешанный на чистоте и долге, но имей в виду: в истинной любви чисто всё – и нежность, и страсть! Всё свято: от первого взгляда и рукопожатия до рождения ребёнка. Впрочем, ты ведь толком и не знаешь, от чего отказываешься.

– Допустим, немного догадываюсь… Но я обязан думать не только о себе, но и о Стелле. О ней в первую очередь. Это для меня была бы огромная радость, а для неё… куча проблем. Общество гораздо суровее осуждает женщину за так называемую «незаконную связь», а заключить формальный брак я сейчас не могу.

– Естественно, ты же – нелегал. Но товарищи всё поймут и не осудят. А на мнение общества – то есть обывателей – можно и наплевать.

– А на чувства её родителей? Иоганн будет в ярости. Он не злой человек, но помешан на порядочности и чести, которые понимает как… Ну, в общем, как все обычные люди. Вот мама Элиза поддержала бы нас, если бы узнала, что именно я стал гражданским мужем Стеллы. Но для всех них я – за границей, и там и должен пока пребывать. А если наши отношения будут иметь видимые последствия, то – как Стелла объяснит, от кого?.. Придётся открыть тайну – что я здесь, в городе – а этого пока делать нельзя. И потом, ведь мы – не в Республике Равных, где о детях, о семьях заботилась централизованно вся коммуна. Если будет ребёнок – я сделать для него ничего не смогу, всё ляжет на Стеллу. Да и она тогда должна будет или отдать его на воспитание Элизе, или отказаться от участия в нашей работе. И Революция потеряет её как бойца… А у нас каждый человек на счету. Так что – не время сейчас для семейных идиллий. Вот победим – тогда…

– Опять откладываешь «на потом»? А если этого «потом» – не будет? Если – всё может случиться – ты погибнешь, и от тебя, от вашей любви у Стеллы не останется ничего – ни ребёнка, ни самых дорогих воспоминаний? Ты об этом подумал?

Светозар посмотрел в глаза Эдварду:

– Об этом – да, прежде всего. Неизвестно, как повернётся жизнь, но, я надеюсь, в будущей буре у Стеллы есть достаточно шансов уцелеть. У меня их меньше, и, если честно…

Он запнулся.

– Что?

– Да нет, это вздор.

– Всё-таки – договори.

– Если честно, у меня какое-то странное предчувствие, что ли… Знаете, Учитель, когда я болел… когда было совсем плохо… мне мерещилось много чего, и в основном я всё это забыл, но один момент помню очень чётко. Как будто кто-то предложил мне выбор: или долгая спокойная жизнь, но в этом обществе – меня признают как художника, я даже прославлюсь, но Революции и Республики Равных не будет… Или Революция свершится, Республика Равных будет восстановлена, но я не увижу этого, потому что за нашу победу ещё раньше должен заплатить жизнью. И я выбрал…

– Ты выбрал второе.

– Да. А как же иначе? Вроде как чепуха, горячечный бред, но в душе засело. Так вот… Я очень хочу, чтобы Стелла была счастлива. Если со мной не получится, то – с другим. Время пройдёт, она успокоится, полюбит другого, очень хорошего человека. Наши все её обожают, так что выбор у неё богатый. Тот же Артур… Жак… Мартин… или ещё кто-то. И я не хочу, чтобы моя тень встала между ней и её новой любовью.  Если то светлое, что было в последние дни, не получит реального продолжения – ей легче будет забыть меня… Всё, не надо больше об этом.

Эдвард потрепал его по плечу:

– Не думай о смерти, малыш.  Это самое бесполезное занятие. А Стелла очень сильная. И цельная. Она, как мне кажется, при самом худшем обороте событий не променяла бы даже память о тебе ни на какую другую любовь. Так что выкинь из головы свою сверхблагородную чепуху и следуй голосу сердца. Думается, вам ещё не один раз представится такая возможность. А теперь давай-ка спать: ты сегодня очень устал и поволновался. И лоб опять горячий. Я немного прикручу лампу, но совсем гасить не буду, вот так, хорошо?

– Да, замечательно.

– Тогда – спокойной ночи.

Послезавтра, около полудня, в подвал заглянул Роланд. После яркого зимнего солнца на улице жилище друга-подпольщика показалось ему как-то особенно тёмным и мрачным. Лампа на табуретке отбрасывала светлый круг, в который попадала другая табуретка – с книгами и письменными принадлежностями, часть лежанки и склонённая над бумагами верхняя половина Светозара; всё остальное тонуло во мраке.  Услыхав шаги, юноша поднял голову, улыбнулся. Роланд подошёл к нему и, прежде чем обменяться рукопожатием, коснулся ладонью его лба.

– И этот тоже, – вздохнул Светозар.

– Что? – не понял Роланд.

– Ты третий, говорю. С утра пораньше явился, как вчера, Эдвард и первым делом проверил мой лоб. Два часа назад, откуда ни возьмись – Артур: доложил, что предупредил парней из Патриковой пятёрки, и принёс статью для газеты… А что я просил несколько дней в Библиотеке не появляться – это его будто бы не касается. И в первую очередь он опять же – что сделал? Правильно, это самое. И вот теперь ты туда же. Явно вырабатывается новый ритуал. Чтобы не дать ему окончательно сформироваться, придётся мне перед комитетом налепить на лоб бумажку с надписью: «Температуры нет».

– По-моему, сейчас она у тебя всё-таки есть.

– Может быть, небольшая – до тридцати семи с половиной. Но это уже пустяки: думать и работать она не мешает. Так, остаточные явления, опасности никакой.

– Вот уж не знаю… Эх, всё-таки мы, кажется, поспешили с переездом.

– Нет, это сделали вовремя: Эдвард сказал – утром его предупредили из полиции, чтобы никуда не отлучался, ждал гостей: сам районный начальник пожалует для беседы. Это пока, видимо, не обыск – иначе зачем предупреждать. Вроде как формальный момент, но всё же… Так что хорошо, что я из Эдвардовой квартиры убрался. Ладно, хватит обо мне. Ты с чем пришёл?

– С доской. Как обещал. Макс расстарался. Вот, держи. Не велика?

– В самый раз. Отлично! Очень удобная, теперь я и рисовать смогу. Заказывай темы для карикатур. И передай Максимилиану мою огромную благодарность. Но я-то имел в виду другое – что у тебя нового? Что узнала Катрина?

Роланд замялся:

– Ну… Три дня назад привезли трёх студентов. Гордон их допросил в тот же день. Двое сидят в одиночках, на них заведено дело «о подрывной пропаганде», куда делся третий – непонятно. Товарищ Икс говорит, что первых двух он регистрировал в конторе – уже после допроса, а третьего мельком видел в коридоре. Похоже, его сразу освободили, в тюрьме он как будто даже и не был. Возможно, дал нужные Гордону показания.

– А Патрик?  И тот студент из его пятёрки, которого арестовали после первых трёх?

– О Патрике наш товарищ ничего не знает. Катрина спрашивала конкретно, описала внешность, назвала день, когда его, скорее всего, забрали, но – никакой информации. Похоже, в Центральной тюрьме его нет. А вот четвёртого студента наш друг видел. На другой день после ареста первых. Но тоже не в конторе. Причём не просто видел, а даже сопровождал из тюрьмы… знаешь куда? В королевский дворец.

– Что ты говоришь?

– Представь себе. Гордон сам зашёл поздно вечером в квартиру к нашему товарищу, сказал – есть дело, сугубо важное и сугубо секретное. Наш товарищ на хорошем счету, поэтому он ему доверяет и просит ни в коем случае не разглашать. Велел в половине пятого утра спуститься в тюремный двор и сесть в автомобиль, который он там увидит. И действительно, особый тюремный автомобиль его в полпятого уже ждал. В нём на заднем сиденье был Гордон, и рядом с ним какой-то чернявый парень, он был прикован к руке Гордона наручниками. Товарищ Икс сел на переднее сиденье рядом с шофёром, машина выехала за ворота, поехала в сторону центра города и остановилась возле королевского дворца. Там уже ждали два гвардейца из королевской охраны. Гордон вместе с парнем вылезли из машины, а товарища Икс отвезли обратно в тюрьму. Больше этого студента он не видел.

– Вот оно что… – лицо Светозара омрачилось. – Тогда дело того парня совсем плохо. Помню, где-то я читал о том, что, будто бы, в самом королевском дворце когда-то – ещё до революции – была секретная подземная тюрьма. Может, она опять стала функционировать? Об этом тоже были слухи, но… Но где же всё-таки Патрик? Неужели тоже там? Во дворце у нас своего человека нет, так что вряд ли мы что-то узнаем. Впрочем, Элиза и Стелла знакомы там с гардеробщицей-костюмершей, она заказывает им кружева. Надо бы туда сходить и послушать, что говорят слуги. Ни о чём не расспрашивать напрямую, информация сама просочится. Стелла, я надеюсь, уехала? Если даже нет – ей во дворец соваться нельзя. А вот маму я попросил бы. Поговори с ней, ладно?

– Попробую.

– И вот ещё что: тем ребятам, которые в Центральной, нужен адвокат. Я уже вчера говорил… Вот возьми, здесь фамилии и адреса. Мортимера мама знает, а второй тоже хороший, он нам регулярно оказывает финансовую помощь. Сошлитесь на меня. Лучше бы мне к ним наведаться, но, сам видишь… Я пытаюсь понемногу ходить – вот, с палочкой, Эдвард принёс, но пока максимальное достижение – это семь шагов до конторки и столько же обратно. Пройдёт дней пять-шесть, прежде чем приду в форму… А ждать нельзя. Свяжись с Артуром. Адвокатам скажите, чтобы прежде всего зашли к родителям студентов и действовали от их имени.

– Ладно, всё сделаем, об этом не волнуйся. Мне время уходить. Тебе нужно чем-то помочь?

– Нет, спасибо, я сам справляюсь. Хотя… Если не трудно, посмотри, как там печка, огонь не погас? Что-то мне кажется – холодновато стало.

– Едва тлеет. Я подбросил дровишек, сейчас разгорятся.

– Спасибо, брат. Ну, до свиданья. Теперь – до субботы, до Комитета. Если не случится чего-то экстраординарного.

Случилось.

Тем же вечером Роланд, вернувшись домой с работы, застал там редкого в последнее время гостя – Зигфрида. Он вместе с родителями, Стеллой и Мартой сидел за чаем в гостиной. Зигфриду Роланд не столько обрадовался, сколько удивился, больше всего тому, что вид у старшего брата был какой-то невесёлый. То есть он стремился этого не показывать, подшучивал над сестрой, натянуто улыбался, но глаза были грустные. Увидев Роланда, встал, обнял его (раньше за ним таких нежностей не водилось) и при этом шепнул на ухо:

– Надо поговорить.

– У тебя сколько времени в запасе? – так же тихо спросил Роланд.

– Ещё час.

Роланд кивнул, сел за стол, быстро съел принесённое Мартой жаркое и поднялся:

– Тебе, Зик, пора уходить, как я понимаю? Погода хорошая, я тебя провожу. Хочется пообщаться – мы так давно не виделись…

Они вместе вышли на улицу. Вечер и правда был чудесный – слабый морозец, безветрие, чистый белый снег поскрипывал под ногами.

– Здесь недалеко есть одно местечко, – сказал Роланд. – Там можно поговорить без опаски.

Этим «местечком» была уже известная нам букинистическая лавка дядюшки Мишеля. Зигфрид не был книгочеем и про лавку не знал ничего, зато Роланд частенько сюда захаживал – и за книгами, и когда надо было без помех с кем-то поговорить: набитые разнокалиберными томиками стеллажи вдоль всех стен были надёжной защитой от Черномагова зеркала. Правда, на этот раз он привёл сюда старшего брата не без колебаний, но лучшего места для разговора не было, а Зигфрид, как казалось, хотел поговорить о чём-то очень важном. И главное – он служил в самом королевском дворце, а этот объект был сейчас для Роланда предметом особого интереса.

Поздоровавшись с хозяином и заказав кофе с пирожками для «поддержания коммерции», Роланд провёл брата в дальний угол магазина, где, к счастью, не было ни одного покупателя. Уселись за столик.

– Ну, как у тебя дела? – спросил Роланд.

– Средней паршивости. Нет, по службе всё в порядке – я на хорошем счету, и жалование отличное, но…  Если честно – больше всего на свете мне бы сейчас хотелось оттуда вернуться… даже не в полк – в Общественную конюшню. Дворец – это такое место… Один этот чёрный дьявол с Зеркалом чего стоит. Встретил его как-то в коридоре, он так на меня зыркнул – до сих пор при воспоминании бьёт дрожь. Знал бы заранее – ни за что бы там служить не согласился. Там всё словно пропитано тьмой, самые стены давят…

– Так зачем дело стало? Подай в отставку.

– Не получится. С этой службы не уходят. Разве только в могилу. Таких случаев знаю несколько.

– Почему?

– Я такого там насмотрелся… За разглашение меня тоже ждёт смерть, но ты меня не выдашь, а молчать нет больше сил.

Появилась тётушка Антония с кофейником и чашками на подносе и с тарелкой пирожков.

– Попробуй, – сказал Роланд, – пирожки у неё на диво вкусные. На что наша Стелла мастерица, но до тётушки Антонии ей далеко.

– Ты уверен, что здесь можно говорить без опаски?

– Абсолютно.

– Так вот. Страной правят моральные уроды. Помнишь, ты мне говорил, что Златорог – психопат и садист, а я сначала не верил? Даже когда ты рассказал, как они нашего младшего… тоже как-то не то, чтобы не очень поверил, но подумал – может, преувеличиваешь. Король, понимаешь ли, любит парады, благоволит военным – со стороны такой вроде как добродушный. Это если издалека на него смотреть. А теперь я насмотрелся на него вблизи. Это что-то… Знаешь, какое у него любимое развлечение? Он давит дверьми беременных кошек.

Роланд поперхнулся куском пирожка и закашлялся.

– Другой живностью тоже не брезгует, – продолжал Зигфрид. – Крылатой, четвероногой и… до недавнего времени я не верил, но двуногой – тоже.

– В каком смысле?

– Во дворце есть своеобразный музей. Называется – «Музей инквизиции». Как недавно выяснилось, это – не музей, а вполне действующий застенок.

Роланд насторожился:

– А что случилось?

– Да вот что. Всю прошлую неделю я был дежурным… Порядок там такой: два офицера обычно дежурят у королевского кабинета – стоим в коридоре за дверью круглосуточно, по три часа, сменяемся по очереди. Неделя – дежурство, потом три дня отдыха, когда можем выходить в город, и четыре дня полудежурство «на подхвате» – обязаны находиться во дворце, в особой «комнате отдыха», чтобы в случае необходимости подменить дежурных или выполнять другие поручения. Так вот. Дня четыре назад – я как раз дежурил – привезли одного парня.  Лет двадцати, такой чернявый, вертлявый. Он в Университете какую-то листовку раздавал, и это сочли таким важным делом, что прямо к Адульфу его на допрос. О чём там говорили – не слышал, но смотрю – привели в королевский кабинет. Там же и Адульф, и сам дьявол чёрной тенью. И Златорог припёрся. «О, – говорит, – у нас сегодня интересный вечер. Что, воспитательные меры будем применять?» – «А это, – отвечает Адульф, – зависит от того, какое решение примет сам молодой человек. Я ему уже объяснил: или он чистосердечно раскается в содеянном и подробно расскажет, от кого получил листовки, кому давал, кто как на них реагировал, и вообще всё, что знает об этом деле – тогда он уйдёт отсюда живой-невредимый, будет продолжать учиться в Университете, и более того – карьера ему обеспечена, я лично позабочусь, чтобы на пути к успеху у него не было препятствий. Разумеется, и он, со своей стороны, должен будет оказывать тайной полиции кое-какие услуги – информировать о настроениях, может быть, провоцировать наиболее опасных на рискованные действия… Что, морщитесь? Не нравится? Ничего, привыкните, предавать тяжело только в первый раз… Ну, а если вы откажетесь от моего предложения – дальше с вами будут общаться другие люди. Я уже за ними послал. Вы ещё не поняли, о каких «воспитательных мерах» шла речь? Если до них дойдёт, вы уже не выйдете отсюда живым». Видимо, парень всё понял. Что-то сказал тихим голосом, Адульф ему: «Я рад, что вы так благоразумны. Тогда садитесь и пишите всё, что знаете». Его отвели в «гостевую» комнату. Это она так называется, а на самом деле предназначена для очень своеобразных «гостей». Прямо напротив Златорогова кабинета. Маленькая, уютненькая такая, стол, стул, диван и – решётки на окнах. Тут я впервые её увидел – она всегда заперта, ключ у Адульфа. Парня туда отвели, он очень быстро что-то там написал, отдал бумагу Адульфу, и тот распорядился арестованного отпустить. А на другой вечер – опять я дежурил – привезли другого. Очень красивый мальчик – высокий, стройный, правильные черты лица, льняные волосы до плеч, голубые глаза, светлый костюм, галстук пышным бантом. Опять привели в королевский кабинет, где собралась та же компания. Этот держался уверенно и твёрдо. Заявил, что никаких листовок никому не давал. Тогда ему предъявили бумагу, видимо, написанную вчерашним парнем. Новенький прочёл, пожал плечами: «Ни о каких листовках ничего не знаю, о «Тайном революционном комитете» – уж тем более». Адульф задал ему ещё много вопросов, и каждый раз в ответ одно и то же – «не знаю», «не видел», «не слышал». Один вопрос меня насторожил: «Кто такой «Светлячок», и где его найти?» спросил Адульф. А парень в ответ: «Светлячок – это я, искать меня не надо». Тут заскрипел голос Черномага: «Это неправда, по внешности не похож – тот небольшого роста». Адульф этак с укором: «Ну зачем же врать!» А парень: «Я не вру – мы все «Светлячки». Нас много, в сердце своём присягнувших Республике Равных». Последовала долгая пауза. Потом Адульф сказал: «Значит, отвечать по существу вы не хотите? Напрасно. Вы всё равно будете говорить – не по-хорошему, так по-плохому. Не поняли?  Вот зайдите-ка сюда, полюбуйтесь. Как вам этот набор инструментов? У нас опытные палачи, любому развяжут язык». Тут раздался такой звук – словно от падения чего-то тяжёлого – и Адульф зазвонил в колокольчик: значит, меня требует. Ну, я вошёл. Вижу – парень лежит на полу в обмороке. Адульф велел посадить его в кресло. Я посадил и по щекам похлопал; вижу – вроде, приходит в себя: ресницы дрогнули. А Златорог смотрит на него с такой гнусной плотоядной улыбкой. Тут из-за шторы появился ещё один человек – ух и мерзкая рожа! – и спрашивает: «Ну как, с чего начнём? Плетьми обработаем для начала, как обычно, или сразу – электрошок?» Король не успел ответить – его опередил Адульф: «Не надо со всем этим торопиться: похоже, у мальчишки слабое сердце, как бы не помер. А он нам нужен живой: явно крупная рыба попалась. Много знает, я уверен. Надо запереть его на ночь в «гостевую» – пусть подумает на досуге, авось напишет показания. А поломать кости ему всегда успеем». Король выразил недовольство, но Адульф настоял на своём. Парня заперли в «гостевую». А тут как раз и мой сменщик пришёл. Я отправился спать, но заснуть не смог: всё думал, что с этим несчастным сделают. В шесть утра поднимаюсь на пост – и что вижу? Дверь в «гостевую» открыта, Адульф стоит на пороге, а парень…

Зигфрид запнулся.

– Ну? – не выдержал паузы Роланд.

– Парень лежал на полу мёртвый, в луже крови. Перерезал себе артерию на шее. Как потом выяснилось, у него на ключах был брелок – складной перочинный ножик, маленький, но острый. Его, видно, не заметили при обыске, вернее, не поняли, что это такое – ручка была очень затейливой формы… А ты, братец, даже про свой кофе с пирогами забыл. Ты что, знал этого беднягу?

– Нет, откуда… Но информация такого свойства, что еда в горло не лезет.

– Это точно. А я, знаешь, вот о чём подумал. Они всё там упоминали некоего «Светлячка». Понял, о ком речь?

Роланд пожал печами, показывая, что не понял.

– А помнишь открытку? Фотографию, которую я тебе дал? Портрет нашего младшего.

– Да, что-то было. Я и забыл. Это какая-то ошибка – наш ведь за границей, в Италии.

– Ой ли? А как же он тогда оказался осенью в Вестерленде? Когда плакаты с обещанием награды за его поимку опять появились на стенах домов?

– Плакаты – да, припоминаю. Очень я тогда удивился. Как раз получили очередное письмо из Рима…

– Насчёт письма – дело непонятное, но факт есть факт: его не только видели, но и сфотографировали – в вестерлендской газете был репортаж о том, что некий юный шахматный гений давал сеанс одновременной игры, и портрет соответственно. Вот тогда вся полиция и всполошилась. Так вот, о чём я хотел спросить: надеюсь, он тебя ни в какие конспирации не втягивал?

– Нет, что ты. У меня семья – жена, ребёнок.

Зигфрид кивнул:

– Да, у тебя есть все основания быть благоразумным. Таким и оставайся, особенно теперь, когда знаешь про… особенности королевского дворца. А если вдруг встретишь малыша-коротыша…

– Каким образом, если он за границей?

– Говорю же, я уверен, что он где-то здесь. Тем более, тут недавно произошло одно событие… Ты не слыхал про ограбление типографии «Демократического вестника»?

– Нет.

– Совсем не следишь за новостями. О нём говорил весь город. Эта газета публиковала цикл статей про Республику Равных – якобы исторических. Берутся какие-то факты, эпизоды и выворачиваются на изнанку.  В последние месяцы интерес общества к той эпохе заметно оживился, всё больше людей прямо заявляют, что хотели бы в неё вернуться – и вот эти якобы независимые, а на самом деле оплачиваемые правительством, журналисты из «Демвестника», видимо, задались целью доказать, что всё тогда было – хуже некуда… Месяц назад опубликовали особенно злобный опус. И тогда некие её – то есть Республики Равных – горячие сторонники решили наказать клеветников. В одну прекрасную ночь из типографии украли весь шрифт, причём оставили записку, что это – в наказание за клевету. И вот что интересно: дверь не вскрывали, в типографию проникли через форточку – у них в туалете форточка всегда открыта. Она довольно большая, но взрослому мужчине – мне или тебе, например – не пролезть.

– Ну и что удивительного? – пожал плечами Роланд. – Обычное дело: наняли какого-нибудь подростка, чтобы влез и открыл окно для остальных.

– Остальных в типографии не было – действовал он один, который в форточку пролез.

– Откуда ты знаешь?

– У меня приятель в полиции – как раз ему поручили расследовать это дело. Так вот, представь: этот некто напоролся на торчавший в раме форточки гвоздь – не заметить его было нельзя, выдернуть – тоже, так что форточник вполне сознательно решился нанести себе рану: на подоконнике и на полу в типографии осталось много пятен крови. Ты можешь представить себе нанятого за деньги мальчишку, который на такое пойдёт? На то, чтобы гвоздь вонзился в его живую плоть и пропахал в ней борозду? А вот Светик вполне на это способен. Кстати, приметы парня, который, по словам дворника и патрульных гвардейцев, отвлёк на себя погоню, чтобы дать время сообщникам унести шрифт – вполне совпадают: и небольшой рост, и светло-русая шевелюра, и блуза – его любимая одежда. Я, как об этом услыхал, сразу о нём подумал.

– Ну, не знаю, – Роланд уже вполне овладел собой и взялся за второй пирожок. – Попробуй вот такой, с яблоками – это просто шедевр кулинарии! А то, что ты говоришь – это очень странно, просто не верится. Надеюсь, тем не менее, что ты не поделился своими мыслями с приятелем-следователем?

– Оскорбляешь, братишка.  Я не доносчик. Так вот, к чему я речь веду: если ты вдруг встретишь нашего малыша – разумеется, случайно: допустим, ты идёшь по улице, а он – тебе навстречу… гм! Бывают же такие совпадения… Так вот: во-первых, расскажи ему про королевский… как его? – музей инквизиции, а во-вторых, передай от меня, что если он втянет в какие-нибудь рискованные противозаконные дела кого-то из нашей семьи – тебя, родителей, Стеллу… Не дай бог Стеллу! Она за ним хоть на плаху пойдёт! Тогда я его найду… из-под земли достану… Нет, в полицию не сдам – придушу своими руками!

Вернувшись домой и войдя в гостиную, Роланд постарался надеть на лицо самую беззаботную улыбку.

– Проводил? – спросила Стелла.

– Да. И по душам поговорили – так давно не виделись.

– У мальчика на сердце какой-то камень, – сказала Элиза. – Смеётся, шутит, а глаза-то грустные, тревожные. Говорит, жалованье хорошее, но чувствуется – не очень он этой службе рад.

– Мне тоже так показалось, – согласился Роланд. – А на улице – благодать. Погода прекрасная, воздух чистый, морозец лёгкий, только чтобы щёки разрумянить… Стелла, ты так весь день и просидела за коклюшками?

– Да. Срочный заказ.

– Тогда тебе надо проветриться. Пойдём, погуляем.

– И я с вами, – сказала Марта.

– Нет, ты уж, пожалуйста, лучше останься: сына пора укладывать спать.

– Опять что-то… – встревожилась жена.

– Нет, ничего опасного, не беспокойся. Но нам с сестрой надо поговорить.

Стелла ни о чём не спросила, быстро надела пальто, шляпу, ботинки. По улицам тоже шли молча. Только когда она поняла, что идут к Библиотеке, взглянула на брата встревоженными и радостными глазами:

– Сегодня только понедельник. А он мне велел уехать до субботы, и вам всем тоже на неделе туда не приходить. Нарушаем? Сердиться будет.

– Ничего, перебьётся. Есть повод – важная информация.

– Какая?

– Придём, на месте расскажу.

Они прошли, как обычно, через чёрный ход, сначала заглянули в квартиру Эдварда – он только что вернулся из своего кабинета и грел на примусе кисель, собираясь в подвал. Увидев брата с сестрой в неурочное время, удивился:

– Это что за явление на ночь глядя?

– Надо срочно поговорить. Вы же сейчас в подвал пойдёте?

– Ну да.

– А как там Светик? – спросила Стелла.

– По-прежнему – температурит, кашляет, работает. Самых худших осложнений, которых я опасался – плеврита, отёка лёгких – к счастью, не случилось, но очень боюсь, как бы в сырой и холодной атмосфере подвала недолеченная крупозная пневмония не перешла в хроническую. Сейчас перелью кисель в кувшин, и пойдём к нему.

– Кисель – не тот ли, который я ещё позавчера варила?

– Тот самый. Остатки.

– О, тогда… – обрадовалась Стелла – …я после того, как поговорим, сварю ещё кастрюлю.

Крышка люка была, как всегда, открыта, снизу доносилось характерное «мурлыканье».

– Рисует, – тихо сказал Эдвард. – Пишет он обычно молча. А творческий процесс – наслаждение, стало быть – поём.

– Тсс… что это? – прошептал Роланд. – «Брюнетка Звёздочка, мой идеал античный» – это откуда?

Эдвард пожал плечами:

– Его любимый Каварадосси[4] – он ведь тоже был художник. Ария из первого действия. Он только Флорию заменил на Звёздочку.

Пение смолкло.

– Эй, там есть кто-нибудь?

– Это я, Светик, – откликнулся Эдвард. – И с хорошей компанией.

Светозар рисовал, полулёжа на высоких подушках и положив доску с листами бумаги на согнутые в коленях ноги; услыхав про «хорошую компанию», он быстро сел не лежанке. Первым по лестнице спустился Эдвард, за ним – Роланд, последней – Стелла; при виде её затворник хотел сделать строгое лицо, но не сумел – оно осветилось счастливой улыбкой… только на мгновение, потом нахмурилось, но Стелла успела улыбку заметить.

– Не ругайся, – сказал Роланд, предупреждая вопросы, – у нас важные новости.

– О Патрике? – догадался Светозар.

– Не только, но о нём прежде всего. Мужайтесь, друзья – главная новость плохая.

Светозар весь напрягся:

– Говори.

Роланд подробно, ничего не упустив, пересказал то, что узнал от Зигфрида. У Светозара захватило дыхание, горло словно стиснула невидимая холодная рука. «Патрик! Добрый, смешной и милый друг, такая родная душа! Его нет, ему больше ничем не поможешь… Нет! Не хочу! Не хочу!..»

Страшное известие было встречено гробовым молчанием.

– Светик был прав, Макс ошибался, – сказал, наконец, Эдвард. – Пэтси никого не выдал.

– Да, – с трудом справившись с собой, тихо сказал Светозар; он встал и торжественно поднял руку: – Патрик, ты погиб как герой. Народ, рабочий класс тебя не забудут. Мы доведём до конца дело, за которое ты боролся. Мы возродим Республику Равных. Клянёмся тебе!

И трое в один голос повторили:

– Клянёмся!

– Теперь давайте сядем, – сказал Эдвард, с тревогой взглянув на Светозара, лицо которого было белее рубашки. – И обдумаем ситуацию с другой стороны. С Патриком всё ясно. А вот то, что каждый из нас рискует оказаться не просто в тюремной камере, но и в пыточном застенке – это новый аспект.

– Патрику повезло – у него был нож, – сказала Стелла. – И было время, чтобы им воспользоваться. Очень прошу обеспечить меня чем-то подобным в первую очередь.

– Это почему? – спросил Роланд.

– Неужели не понятно? Я – девушка. Могут надругаться. Боль я готова терпеть, позор – нет.

– На это тоже надо смотреть как на пытку особого рода, – тихо сказал Светозар. – И, в принципе, надругаться могут над кем угодно. И что считать надругательством? Если человека насильно раздеть догола – это тоже позор и бесчестье.

– Ну, ты хватил, – усмехнулся Роланд.

«Опять он об этом. Всё никак не забудет», – подумал Эдвард, а вслух сказал:

– У каждого свой порог болевой чувствительности. Как физической, так и нравственной. Бывает, человек может снести страшнейшую физическую боль, но готов застрелиться от незначительного, казалось бы, морального унижения. Так что на будущее вы все, молодняк, запомните простую истину… кое-кому из вас я уже об этом говорил, но раз он опять за старое – повторю: человека не могут обесчестить никакие действия других людей по отношению к нему. Лишить его чести может только он сам – если совершит подлый поступок. Зарубите это себе на носу, и, что бы ни случилось, не делайте глупостей.

– Тем не менее, вопрос Стеллы требует ответа. – вздохнул Светозар. – Дело в том, что, судя по сказанному Зигфридом, выйти живым из королевского застенка в принципе невозможно – если не стать предателем. Мы с Патриком говорили как-то об этом – в, так сказать, общетеоретическом плане: раз уж попал в подобное место – нельзя надеяться выжить. Иначе будешь себя жалеть по мелочам – зубы, глаза там и всё прочее – и это саможаление может кончиться скверно. Теперь вопрос стоит конкретно: что делать, если туда попадёшь. Видимо, действовать по примеру Патрика: если нет надежды на жизнь, то незачем терпеть лишние страдания. Тем более, что, как бы ты не был уверен в себе, всегда есть опасность проговориться – в бреду, под действием гипноза, наркотика… Короче, нам нужен цианистый калий или синильная кислота. В ампулах, чтобы было легко раскусить. Учитель, у вас были связи в аптечном мире. Можете достать?

– Попытаюсь. Сколько надо?

– На всех членов Комитета и молодёжную группу, хотя бы, и несколько в запас. Узнайте срочно, можно ли получить и сколько это будет стоить. Тебе, Стелла, тоже будет задание: купить чёрный шёлк и сшить всем нам галстуки разного фасона…

– Почему – чёрный? В память о Патрике? И почему – разного фасона?

– Да, в память о Патрике… И ещё потому, что чёрный галстук подойдёт к одежде любого цвета. А разные фасоны – чтобы не было похоже на униформу и нас не могли по ним вычислить. Впрочем, в этом смысле, пожалуй, безопаснее разноцветные. Чёрный бант, какой был у Патрика – пожалуйста, для меня. Только у наших галстуков будет одна особенность: застёгиваться они должны сзади, лучше, если на крючках. Я тебе нарисую примерные выкройки – несколько вариантов. Ну, кажется, с этим вопросом – всё.

– Если – всё, – сказала Стелла, – то я пойду варить кисель тебе на завтра. И гречневую кашу.

– Спасибо. Только после этого пойдёшь с Роландом домой. Не обижайся – так надо.

Она грустно улыбнулась:

– Пока не добились всеобщего счастья, на своё личное не имеем права. Помню и не обижаюсь. Пойду на кухню. Помощники мне не нужны, можете пока ещё пообщаться.

– Вот это правильно, – сказал Роланд, когда звуки её шагов над их головами затихли. – Мне ещё кое-что надо вам рассказать, но это лучше без неё.

Он пересказал ту часть разговора с Зигфридом, которая касалась Светозара.

– Кстати, насчёт гвоздя я ничего не знал, – прибавил Роланд. – Что ты себе поранил?

– Плечо. Уже зажило, не беспокойся.

– Точно, я ведь видел, что оно забинтовано, когда…

– Когда – что? – переспросил Светозар.

– Ну, когда рубашку на тебя надевал, прежде чем нести наверх. Ещё хотел спросить Эдварда, зачем эта повязка, да потом из головы вылетело…

– Это всё пустяки. И давайте не будем больше про мои болячки – ужас как надоело. А Зигфрид – умница, практически всё угадал правильно. Я вообще-то скучаю по нему, частенько думаю: как жаль, что он – не с нами. А теперь оказалось – оно даже к лучшему: такой источник информации в королевском дворце! Братец, ты уж постарайся поддерживать с Зиком контакт. Стелла не выдержит, сорвётся. Мне бы очень хотелось тоже с ним повидаться, поговорить начистоту…

– А как насчёт его обещания тебя придушить? – усмехнулся Роланд.

– Это ладно. Главное – в полицию не сдаст. Эх, бедный наш Патрик…

– У нас не осталось даже его фотографии, – сказал Эдвард. – Светик, можешь нарисовать по памяти?

Светозар молча потянулся к пачке листов, которые вместе с доской передвинул, когда услышал голоса друзей, на край своей лежанки.

– Ого! – удивился Роланд. – Целых семь… Это когда ж ты успел?

– Вчера и сегодня. Я всё время думал о нём, как он там… Уверен был, что живой. Но сердце так щемило… Похож?

– Очень, – сказал Эдвард. – Даже удивительно, что рисунки не с натуры.

– Какой лучше всего?

– Вот этот, пожалуй… Нет. Этот – самый романтичный.

– Надо вставить в рамочку и повесить здесь у нас. Братик, попроси Максимилиана…

– Сделать рамку? Да, конечно. Дашь мне один из рисунков?

– Нет, нельзя. Отсюда выносить опасно. Возьми чистый лист бумаги, чтобы Макс знал размеры. Пусть наш Патрик присутствует на комитетах хотя бы портретом, чтобы мы… – договорить Светозар не смог – сильно закашлялся и уткнулся лицом в подушку.

Роланд вздохнул, похлопал брата по спине и встал.

– Пойду посмотрю, как там дела у Стеллы. Может, чашкой киселя угостит. И заберу сестру сразу домой. Сюда ей спускаться больше не следует. Дверь на улицу запру сам, провожать не надо.

Пожал руку Эдварду и поднялся по лестнице.

Эдвард присел на лежанку в ногах у Светозара, помолчал, вытер глаза, спросил глухо:

– Ты плачешь?

– Нет. Не могу.  Сердце разрывается от боли, хочется кричать, а слёз нет. Бедный наш Пэтси…

– Да, бедный мальчик. Он так любил всех нас… Особенно тебя.

– Я его – тоже. Очень. Мы были так близки духовно… Хотя иногда он меня ужасно раздражал. Кто хочешь взбесится от этого нелепого обожания и вечного подражания. От его неизменного ответа на все вопросы: «Я как Светик». Ух… Я в душе злился, старался это скрывать, но, боюсь, иногда прорывалось… Теперь кляну себя за то, что мог сделать ему больно…

– Полно, он никогда на тебя не обижался. Наш благородный восторженный романтик. Астроном и поэт…

– Да… А ведь это я вовлёк его в нашу конспирацию. Если бы не я, он и дальше бы изучал свои звёзды, писал стихи, может, всё-таки влюбился бы… И вот теперь я жив, а он… Я во всём виноват.

– Глупости. В нашем деле потери неизбежны. Собираешься теперь себя казнить за каждую жертву?

Светозар поднял голову: глаза его были сухи, но в них читалось такое страдание, что Эдвард содрогнулся.

– Учитель, я не готов к этому.

– К таким потерям? Конечно, ты хотел жертвовать только собой. Но так не бывает. Кроме тебя и раньше тебя погибнут многие из тех, кого ты позвал на борьбу. А тебя мы будем прятать, беречь, охранять всеми возможными способами: твоя голова политика и мыслителя, твой талант журналиста, твои руки художника слишком нужны Революции и Республике Равных. Так что тебе ещё не раз придётся оплакивать погибших товарищей. Это очень жестокая участь, но прими её как данность. Какими бы тяжёлыми ни были потери – надо жить и работать дальше.

В субботу первым, ещё в половине седьмого, в подвал явился Максимилиан. К своему крайнему удивлению, он в первый момент не обнаружил там Светозара: на лежанке, где ему полагалось быть, его не было, лежанка была аккуратно застелена покрывалом и превращена в подобие дивана (подушки и свёрнутое валиком одеяло – всё это было сдвинуто к стене, образуя нечто вроде спинки). Рядом был сооружён своего рода столик – две коробки с книгами, на них – доска для рисования, на ней – лампа и стопка бумаг. Из-за перегораживающей подвал стенки из стеллажей доносились отзвуки какой-то возни.

– Светик, ты где? – спросил Макс.

– Я здесь.

Из-за стеллажей появилась маленькая фигурка: одной рукой Светозар опирался на Эдвардову трость, другой держал за ножку табуретку, которую волок по полу. Три таких уже стояли возле самодельного столика. Макс бросился к другу, отнял табуретку, крепко ухватил его под руку и помог дойти до лежанки. Тот не сопротивлялся – он действительно слишком устал.

– Ого, какой ты навёл порядок, – сказал Максимилиан.

– Готовился к Комитету.

– Не рано ли тебе так трепыхаться? Мы бы всё сделали в один миг.

– Ничего, я в норме.

– Гм… Впрочем, выглядишь ты неплохо. И прифрантился – ишь, какой бант! Как у Патрика… Кстати, интересно сочетается с блузой. Тебе бы ещё бархатный берет и палитру с кистями – помнишь, ты показывал мне книгу с портретами художников? – было бы самое оно.

– Галстук ты тоже сегодня получишь.

– Чтобы я ходил в галстуке? Да ни в жизнь. Они мне горло давят.

– Придётся привыкнуть… Что ты делаешь?

– Поправляю твой бант – он немного перекосился.

– Осторожнее, узел не трогай… Ты принёс рамку?

– Да, вот она.

– Надо вставить этот лист. Тебе ведь Роланд рассказал?.. О Патрике?

– Да. Бедный парень. Я был дурак, недооценивал его: слишком уж он был… интеллигентный. Я и считал его неженкой. Каюсь. Он настоящий герой.

Максимилиан ловко вставил портрет в рамку. Светозар подал ему чёрную ленту:

– Вот это надо – косо, на правый нижний угол. И повесить здесь, над диваном. Пожертвую карандашом: вставь его в щель на стене между кирпичами. Нет, чуть пониже, чтобы был освещён лампой. Да, вот так, хорошо.

Ближе к семи один за другим явились Роланд, Стелла с корзинкой рукоделья, Эдвард, Артур, Конрад и Даниэль. Трое последних ещё не знали о гибели Парика, но увидели портрет с чёрной лентой и поняли, что товарища нет в живых.

– Светик, что… как это случилось? – спросил Артур, с трудом проглотив комок в горле.

Светозар покачал головой:

– Я не могу… Пусть Роланд расскажет – информация была от него.

Роланд рассказал. Все встали – необъявленная минута молчания… И потом, уже сев на свои места (Светозар, Эдвард и Роланд – на книжный диван, остальные – на табуретки), они ещё долго не могли начать разговор. Наконец Светозар собрался с силами:

– Товарищи, прежде чем перейти к текущим делам – газета и прочее – надо решить один вопрос. Из рассказа Роланда вы поняли, какая возникла новая проблема. В случае провала каждому из нас грозит опасность угодить не в Центральную тюрьму, где всё-таки соблюдаются элементарные нормы закона и есть шансы на выживание (и, благодаря товарищу Икс, даже на побег), а в королевский застенок, где таких шансов нет, и, соответственно, нет смысла терпеть возможные издевательства. На этот случай необходима страховка – средство, дающее возможность быстро и практически безболезненно уйти из жизни. Нам удалось достать несколько ампул с синильной кислотой. И самое удобное место для такой штуки – да, вы поняли: галстук, до которого можно дотянуться зубами, без помощи рук – если руки, например, связаны за спиной. На мой бант, кажется, все обратили внимание. Ампула – в узле, поэтому узел не развязываем, застёжка сзади. Теперь посмотрите на Стеллу – какая милая сиреневая косынка на шее, не правда ли? Смысл тот же самый. Стелла, открой корзинку… вот, пожалуйста, страховочные галстуки всех цветов и форм, на любой вкус. Ампул в них ещё нет, когда выберите, Стелла вошьёт.

Корзинка пошла по рукам, каждый выбрал галстук по вкусу – даже Максимилиан ни слова не возразил, долго копался, пока не отыскал ярко-красный. Эдвард положил на стол коробочку с ампулами, и Стелла принялась за работу. Пока обсуждали содержание газеты и другие текущие дела, она успела «зарядить» ампулами все страховки.

– Есть ещё один вопрос, – сказал Максимилиан, когда повестка дня была исчерпана. – Что будем делать с предателем? Патрика выдал некий Жером, а этого Жерома – ещё какой-то студент. В дальнейшем такие случаи тоже возможны. Надо карать предателей, и не только ради мести за погубленных ими товарищей, но – и чтобы другим неповадно было.

– Жерома я знаю, – сказал Артур. – Того, кто его назвал – нет. Но этот второй – случайный человек, он просто взял у Жерома листовку, в организацию не входил, никаких клятв не давал. А Жером – другое дело: ребята из Патриковой пятёрки говорили, что Патрик их всех принял в организацию, каждый клялся быть верным Республике Равных и не выдавать товарищей. К тому же предатель, как я понял, согласился сотрудничать с тайной полицией и может в дальнейшем играть роль провокатора.

– Удар кинжалом он вполне заслужил, – подытожил Максимилиан. – Могу взять это дело на себя… Никогда прежде не приходилось, но справлюсь, рука не дрогнет. В память о Патрике.

– Всё не так просто. – сказал Светозар. – Его надо судить, вынести официально приговор. То есть нужен Тайный революционный трибунал. Не месть, а кара, по справедливости. Сейчас мы к этому не готовы. Есть, правда, опасность, что негодяй спровоцирует и выдаст ещё кого-то – надо установить за ним наблюдение и в случае такого подозрения, ничего не поделаешь – согласиться на предложенное Максимилианом. Наблюдение, мне кажется, логично было бы поручить тем четверым, кого Патрик принял в организацию. Артур, вы возьмёте их на себя?

– Уже взял.

– Вот и отлично. Стелла, я вижу, закончила работу с галстуками. Берите каждый, кто какой выбрал. Надо его приладить таким образом, чтобы можно было легко дотянуться губами до узла с ампулой: в нашем распоряжении при самом худшем обороте событий может оказаться всего одна-две секунды. Там сзади несколько крючков, подберите сами, на какой застёгивать…

– А что – даже красиво, – заметил Роланд, надевая свою страховку.

– Да, то ещё украшеньице… – пробормотал Максимилиан.

– Спасибо, – просто сказал Артур.

– Да, полезная вещь, – согласился Конрад. – Молодцы, что обо всех позаботились.

Даниэль, по обыкновению, промолчал.

– Грустный подарок, – вздохнул Эдвард, – Но необходимый. Кстати – постоянное напоминание об опасности. Чтобы не расслаблялись. Будьте осторожны, мальчики… и девочка тоже.

– Будем надеяться, что страховка никому из вас не понадобится, – улыбнулся Светозар.  – Вы уж, друзья, постарайтесь… дожить до победы.

Глава 25.  Первая демонстрация.

Заглушить горе можно только одним способом – работой до изнеможения. Светозар с головой ушёл в подготовку второго номера газеты – «Республики Равных».

Через три дня макет был готов. Комитетчики его одобрили. С набором немного помог Эдвард: листовки Светозар давно уже набирал самостоятельно, но здесь слишком сложным был материал. Распечатал весь тираж затворник уже без чьей-либо помощи. Едва закончив со вторым номером, стал готовить материал для третьего. Попутно писал и печатал листовки, рисовал карикатуры и размножал их на гектографе. Составлял инструкции для дочерних комитетов, которые возникали один за другим и в столице, и в провинции. На сон оставалось, как правило, не больше трёх часов. То есть Эдварду он говорил, что для отдыха у него – шесть, и не врал, потому что в понятие отдых включал ещё и часы для чтения и приёма пищи, который осуществлялся тоже, естественно, с книгой в руках. Просто удивительно, что при этом режиме он всё-таки поправился: температура и кашель ушли; слабость, правда, держалась долго, но на то и воля, чтобы её преодолевать.

– Не могу понять, – сказал как-то Эдвард, – как при такой нагрузке, на киселе с кашей и в этом подвале, ты умудрился выжить.

Светозар засмеялся:

– Я же говорил, что живучий.

Сверхнапряжёнными были шесть дней недели, но в пятницу Светозар, как и до болезни, позволял себе вечерний отдых. В пятницу он, если не было чего-то очень срочного (а если было – отдых переносился на воскресенье) около шести часов вечера поднимался в квартиру Эдварда. Хозяин находился ещё в библиотеке, и два часа до окончания его рабочего дня употреблялись на то, чтобы всласть помурлыкать в ванне, а потом блаженствовать в кресле, обложившись томиками стихов. Ближе к восьми вечера Светозар вылезал из кресла, кипятил на примусе воду и заваривал чай. Элиза передала с Роландом для доброго шефа библиотеки большую банку вишнёвого варенья, которое стало украшением этих вечерних чаепитий. За чаем, конечно, велись интересные беседы, а после начиналось самое приятное: Эдвард садился за пианино, и оба наслаждались музыкой. Изредка играли в шахматы, но теперь уже Светозар старался от этого дела уклоняться, потому что Эдвард взял с него слово – не играть в поддавки, в результате неизменно проигрывал и огорчался, а победитель огорчался его огорчению больше, чем сам проигравший. Эдвард в тайне мечтал, чтобы участницей таких вечеров стала также и Стелла, но опасался даже заикаться о этом. Один раз он в субботу, провожая девушку до дверей после комитета, шепнул ей, что вчера вечером Светозар к нему не приходил, и, стало быть, должен прийти завтра. Обрадованная Стелла не замедлила воспользоваться подсказкой: в воскресенье около семи вечера явилась навестить Эдварда и очень натурально удивилась, застав там Светозара, блаженно-томного после ванны и от воды кудрявого, как барашек. Сразу объяснила, что пришла не просто так, а с банкой варенья из айвы – для разнообразия, чтобы не одна вишня на каждый раз. Айвовое варенье всем понравилось, вечер в целом получился чудесный – Эдвард играл со Стеллой в шахматы и радовался победам, потом была, конечно, музыка, потом девушка собралась уходить.

– Уже поздно – около одиннадцати, – заметил Эдвард. – Может, переночуешь здесь? Я могу устроиться в рабочем кабинете.

Стелла посмотрела на Светозара – тот изучал узор на скатерти – и сказала с усилием:

– К сожалению, не получится: срочный заказ, надо закончить к утру. Да не беспокойтесь, я прекрасно доберусь до дому одна.

– Зря сбегаешь, – шепнул Эдвард уже в коридоре. – Он тебе явно обрадовался.

– В первый момент – да. И потом весь вечер смотрел на меня, но… глаза были очень грустные. Не могу понять, почему.

– Похоже, он вбил себе в голову одну глупость и никак не может с ней расстаться.

– Какую?

– Ну… что ему не суждено увидеть победу, и он не должен портить тебе дальнейшую жизнь.

– Действительно глупость.

– Ну, будем надеяться, что этот комплекс у него скоро пройдёт. Приходи в следующую пятницу – ещё в шахматы поиграем.

– Нет. Шахматы – это хорошо, но без крайней необходимости мне ходить сюда не надо – это неконспиративно. В субботу комитет – увидимся…

– Ты обиделась… Не мудрено. Но всё-таки…

– Всё-таки – мне надоели эти его комплексы. Сначала из-за роста…

– Кстати, ты не заметила – он немного подрос. Вы теперь вровень, но он – в тапочках. а у тебя – туфли на небольших, но всё-таки каблучках. Я даже спросил, не летает ли он во сне – действительно, летает.

– Да дело не в этом… Получается, я всю жизнь за ним бегаю. А ему ничего не нужно, кроме Республики Равных. Но у меня тоже есть гордость.

– Ну да, – проворчал Эдвард. – Гордость, самолюбие… И ты туда же. А парня надо бы просто пожалеть – ему очень трудно.

– Мне тоже нелегко. Если он позовёт – я сразу приду. Но навязывать своё присутствие больше не буду.

Эдвард только вздохнул. Вернувшись к Светозару, сказал сердито:

– Ну вот, ты своего добился. Она обиделась всерьёз. Теперь придёт только по делу. Или если ты её сам позовёшь.

Светозар резко побледнел, отвёл глаза, помолчал. Потом сказал с усилием:

– Это правильно. Она приняла разумное решение. Для дела так лучше.

– Для дела! А для тебя? Опять одно «дело» в голове. А у меня лишняя проблема: что ты теперь будешь есть? Завтра утром, например? Кисель твой кончился.

– Кусочек хлеба найдётся?

– Конечно. И даже с маслом.

– Тогда проблемы нет.

– Сухомятка вредна для желудка.

– Допустим. Но чтобы его испортить, нужно некоторое время. Возможно, я просто не успею.

– Опять за своё. Ты бы хоть меня пожалел, не болтал этой супервредной чепухи.

– Хорошо, не буду.

Опасения Эдварда оказались напрасными: ранним утром понедельника его разбудил Роланд, представший перед сонным Хранителем библиотеки с бидоном в одной руке и завёрнутой во фланелевую пелёнку кастрюлькой – в другой.

– Это что? – спросил Эдвард.

– Кисель и пшёнка с тыквой. Вкуснющая штука – я попробовал ложечку. Чуть сам не захотел перейти в вегетарианство. Это всё вам от Стеллы на два дня. В среду принесу ещё.

– Спасибо. Ох, горе мне с этими детьми…

– Да, малыш явно дурит в личном вопросе. Ну и сестричка тоже хороша. Хотя её можно понять – с нашим упрямцем у кого хочешь лопнут нервы…

– Удивительно, как у него самого они не лопнули – на улице уже почти весна, она ранняя в этом году: солнце, капель, снег начал подтаивать, скоро побегут ручьи. А Светик ничего этого не видит, сидит день и ночь в тёмном подвале. И это, кстати, тоже проблема. Я стал замечать – он явно тоскует по солнечному свету. По солнцу и небу. Вчера пришёл ко мне пораньше, ещё засветло, и, смотрю – уселся у окошка. Я ему говорю – опасно, хоть и загородился шторой, но всё равно тебя могут увидеть с улицы, так что лучше пересядь за стол. А он мне: «Оттуда неба не видно…»

– Да, – согласился Роланд. – Я сам тоже об этом всегда думаю, когда к нему в подпол слезаю. Темно, мрачно, сыро.

– Зато – свобода.

– Очень своеобразная свобода, если на улицу выйти не можешь. Скорее – добровольная тюрьма.

– Лучше такая добровольная, чем государственная Центральная или, не дай бог…которого нет, – королевский застенок. Так что пусть уж сидит в подвале и не высовывается.

В действительности, Светозар изредка «высовывался», только, конечно, не для прогулок, а исключительно по делу и в случае крайней необходимости (например, ради встречи с адвокатами перед судом над двоими студентами, продолжавшими сидеть в Центральной тюрьме, или для участия в учредительном собрании какой-то новой ячейки их Тайной революционной организации – таких в конце зимы образовалось несколько, что особенно важно – одна была в комплексе текстильных фабрик на западе столицы). Выбираясь «на волю», затворник пользовался, как правило, «длинным» подземным ходом, который кончался на берегу реки. В этом случае приходилось делать большой крюк по предместью, зато не было – или почти не было – опасности «провалить» Библиотеку. Начинались эти вылазки обычно поздним вечером или ночью; если нужная встреча предполагалась в светлое время суток, то, пройдя по спящему городу, Светозар добирался до квартиры Максимилиана и там дожидался нужного часа. Внешность менял практически до неузнаваемости с помощью грима и нескольких маскарадных костюмов, которые Роланд притащил из бывшего заводского клуба. Особенно нравился ему костюм монаха – длинная ряса (её даже приходилось укорачивать, подбирая навыпуск поверх пояса) и плащ с капюшоном, почти закрывавшим лицо, что позволяло минимально использовать грим. Вот только с ростом поделать ничего было нельзя. Кто-то из товарищей, припомнив эпизод с ограблением типографии, предложил ещё раз пустить в дело материнскую юбку и шляпку, но от этого варианта Светозар категорически отказался.

Размолвка между влюблёнными вскоре была забыта – Стелла не могла подолгу обижаться ни на кого из друзей, а уж на своего «духовного близнеца» – тем более. К тому же необходимость регулярной совместной работы никто не отменял, а дело – прежде всего. Как и раньше, каждую субботу в первой половине дня девушка появлялась в подвале с большой пачкой писем в ридикюле и корзинкой, полной выпечки и других вкусностей. Общались совсем по-прежнему, как до болезни – Светозар тщательно следил за тем, чтобы новая «земная составляющая» его чувства не проявлялась ни словом, ни жестом, и только – единственная разница в поведении – он теперь ловко (но, в то же время, и деликатно) уворачивался от невинных сестринских поцелуев в щёку. Стеллу это скорее удивляло, чем огорчало, но в глазах любимого светилась такая глубокая восторженная нежность, что юной «товарищ невесте», в сердце которой «земная составляющая» ещё не проснулась, этого вполне хватало для счастья.

Третий номер «Республики Равных» вышел через две недели после первого и разошёлся гораздо быстрее, чем два предыдущих: потенциальный читатель газету уже «распробовал» и хотел ещё. Теперь главным делом было – не обмануть ожиданий. Светозар засел за четвёртый номер, но столкнулся с проблемой – не хватало корреспонденций с мест. То есть они были, но недостаточно яркие и интересные. Полноценных статей на таком материале не напишешь, везде одно и то же – штрафы, увольнения, задержка зарплаты, придирки мастеров. Можно ограничиться перечислением мест, где творятся однородные безобразия. Стало быть, надо было ждать, когда сообщат что-то новенькое и интересное. Но чем накормить читателя в этот невольный перерыв? Светозар предложил выпускать приложение к «Республике Равных», но не агитационно-актуального, а просветительского свойства: с материалами по истории, политике, даже по философии и политэкономии, конечно, адаптированные для не очень знающих читателей. Тут-то материала у него было сколько угодно – во-первых, того, что хранилось и варилось в его собственной голове, а во-вторых – все сокровища Библиотеки были в его распоряжении. Комитет дал «добро», и приложение к основной газете, названное «Светоч», в первых числах марта отправилось в рассылку по столичным заводам и провинциальным комитетам.

Между тем весна вступила в свои права. Снег в основном растаял. Сидя за работой, Светозар своим тонким музыкальным слухом уловил однажды характерное «кап-кап». Пошёл на звук – так и есть: в дальнем углу подвала по стене из трещины текла талая вода, на полу образовалась целая лужа. Нашёл тряпку, заделал кое-как щель, вытер лужу, свалил на её место кучу старых изорванных бумаг – бывших черновиков, которые, к счастью, не успели сжечь: их накопился уже целый мешок. «Кап-кап» прекратилось. Друзьям Светозар ничего не сказал: побоялся, что Комитет по настоянию Эдварда сочтёт подвал уже совершенно непригодным для проживания местом и отправит его обитателя в горы.

Но радостей весна несёт всегда больше, чем неприятностей. Как-то ночью, возвращаясь после очередной вылазки (надо было поучаствовать в собрании сторонников, у которых накопилось много вопросов о будущем устройстве Республики Равных №2 и пути перехода к ней) Светозар проходил мимо решётки сада Академии Художеств. Не удержался, остановился на минуту посмотреть на такие знакомые с детства места – и увидел в двух шагах от решётки клумбу. Из земли уже вылезли тюльпаны – совсем маленькие, с плотно закрытыми венчиками. Светозар никогда, даже в детстве, не позволял себе рвать цветы на клумбах – расценивал это как присвоение общественного достояния, что недопустимо – но тут ему вдруг так остро, до боли, захотелось унести один тюльпанчик к себе в подвал – чтобы потом смотреть, как он вырастет и расцветёт… ведь увидеть цветущую клумбу во всей красе, при свете дня, ему не удастся…  Иногда даже очень серьёзные люди поддаются безрассудным порывам: ограда была невысокой – чуть выше его собственного роста, и притом узорной – в виде переплетавшихся чугунных растений, перелезть через неё такому «родственнику белок и зайцев», как Светозар, было не трудно. Он и перелез. Только подошёл к клумбе – из кустов появилась здоровенная псина. Подошла, понюхала и… лизнула пришельца в щёку. «Зорька, ты? Жива, старушка? Как я рад!» Светозар почесал собаку за ухом, потом вспомнил про кусок пирога, который дала ему с собой мамаша студента, на квартире которого происходила ночная сходка – добрую женщину очень впечатлила бледность и худоба ночного гостя, который, к тому же, не смог остаться с остальными на чай, и она дала ему его порцию с собой, «сухим пайком», завернув её в кусок пергаментной бумаги; отказаться Светозару не удалось. Теперь пирог пригодился. «Зорька, бедная! Тебя опять не покормили? Ну, ничего, сейчас мы это дело исправим. Вот, смотри, это пирог с капустой. Разделим по-братски: вот твоя половина…» Зорька слопала её в один момент и покосилась на ту, от которой Светозар только что откусил небольшой кусочек. «Ещё хочешь?» Собаченция ответила своеобразно – она вдруг плюхнулась на спину, подставив старому другу живот. Ничего не поделаешь – пришлось её чесать. Почесал. «Ну, все, дружочек. Доедай пирог, а я пошёл». Светозар сорвал ближайший тюльпан, сунул его за пазуху, благополучно перемахнул через ограду и уже без приключений вернулся домой – в подвал. Утром Эдвард, заглянувший, как обычно, до работы к своему подопечному с тарелкой овсянки и кружкой неизменного киселя, увидел, что надышавшийся кислородом ночной путешественник спит «без задних ног», а на табуретке под лампой в стакане воды стоит маленький и весь абсолютно зелёный тюльпанчик.

Тюльпан, несмотря на отсутствие солнечного света, вырос и расцвёл – он оказался ярко-красным. А Эдвард сделал соответствующие выводы. Когда лепестки тюльпана облетели, не его месте появился другой – уже не с клумбы, а из корзины цветочницы. «Учитель, ну зачем вы потратились? Спасибо, только, пожалуйста, больше не надо.». – проворчал Светозар, но видно было, что рад. Когда и этот цветок завял, появилась бутылка с веточкой, покрытой ещё не распустившимися почками. С каким удовольствием Светозар наблюдал, как проклёвываются и раскрываются клейкие зелёные листочки! Весна – значит, всюду жизнь, и в подвале тоже.

А на воле необычно тёплый апрель окрасил весь город в зелёный цвет. Жители сменили демисезонные пальто на плащи и куртки, а ближе к концу месяца избавились и от них. В апреле произошло одно событие, в общем-то незначительное, но из числа тех, которые люди склонны торжественно отмечать: Светозару исполнилось 20 лет. Хоть и маленький, но всё-таки «юбилейчик».  «Юбилярчик», правда, заранее предупредил, что это никакой ещё не юбилей и он сам ни о каких отмечаниях слышать не хочет, просит тех, кто в курсе, эту информацию среди товарищей не распространять. Но, конечно, Эдвард не был бы Эдвардом, если бы упустил случай порадовать своего любимца. Отметили как обычный день рожденья – скромно, в самом тесном кругу: кроме постоянных обитателей библиотеки участвовали только Роланд и Стелла. Девушка заранее припасла вкуснейший лимонад, попросила тётю Антонию испечь торт без яиц – он получился великолепным. Уютно посидели вечером в квартире Эдварда, брат и сестра померились ростом с юбиляром – спина к спине, поиграли в шахматы, послушали музыку. Потом приглашённые ушли, а Светозар остался ещё послушать игру Эдварда. Когда пианист окончательно устал, решили выпить ещё по чашке чаю с любимым вишнёвым вареньем.

– Всё-таки двадцать лет – это хоть и маленький, но юбилей, — сказал Эдвард, намазывая варенье на хлеб. – Первый, скромный такой, юбилейчик. А значит – повод для подведения итогов. И в твоём случае итог просто великолепен: ты к двадцати наработал столько, сколько другие не успеют и к сорока… Да что к сорока – бывает и за всю жизнь. Так что ты должен быть собой доволен. А глаза у тебя почему-то не очень весёлые. Что беспокоит?

– Да так, пустяки.

– А всё-таки?

– Даже говорить неудобно.

– Для моих ушей ничего неудобного нет. Что беспокоит – если начистоту?

– Вы будете смеяться.

– Ни в коем случае. Ну?

– Да вот… Я надеялся к двадцати годам прибавить в росте – да не очень-то получилось. Даже Роланду только до плеча достаю, а он у нас больше растёт не вверх, а вширь.

– Зато – и это главное – Стеллу ты обогнал. Ты уже явно выше её – как я тебе и обещал.

– Ну да – сантиметра на три, не больше. Если наденет туфли на высоких каблуках…

– Не бойся, не наденет. У неё туфельки очень изящные, но каблучки как раз около трёх сантиметров. А у тебя ещё пять лет, чтобы подрасти. Утешился? Ещё какой-то камешек на душе? Говори честно.

Светозар смущённо улыбнулся, провёл рукой по гладкому подбородку:

– Не растёт.

– И что в этом плохого?

– Не солидно. Выгляжу как какой-то… молокосос. Когда был на севере у Олафа, лазили с ним в шахту, проводили там собрание с углекопами. И кто-то из них так прямо и сказал – мол, совсем мальчик.

Эдвард рассмеялся:

– Нашёл, о чём горевать! Во-первых, это у тебя, похоже, наследственное. Когда я впервые увидел твоего отца (а он был даже чуть постарше, чем ты теперь – двадцать один иди двадцать два года, наверное), то никаких признаков растительности у него на лице тоже не наблюдалось. А года в двадцать три вдруг полезла – он такую бороду отрастил… В знак траура по Анне… гм. Потом, правда, сбрил её. Так что потерпи немного – и у тебя вырастет. К двадцати пяти уж точно.

– Опять – в двадцать пять…

– Ну да. Так вот, это – во-первых. А во-вторых – для конспирации отсутствие бороды даже на пользу – гримироваться легче. Накладную бороду и усы можно приклеить или снять в один момент – и ты сразу стал другим человеком. Если надо удирать от полиции или шпика – очень удобно. А от настоящей бороды так сразу не избавишься. Согласен?

– Пожалуй.

– Ну что? Ещё остались проблемы?

Светозар улыбнулся:

– Вроде бы нет… Просто – весна…

Да, приближался май. И впереди был уже настоящий, Большой Юбилей. День 1-е Мая в этом году для друзей Республики Равных был особенным – исполнялось 125 лет со дня её провозглашения после победы Великой Революции. Так получилось, что это событие совпало с Днём Международной рабочей солидарности. Этим двум делам был посвящён второй номер «Светоча», вышедший и разосланный в конце апреля. Однако только газетой ТРК ограничиваться не собирался. Ещё с февраля друзья-товарищи обсуждали вопрос о том, что надо, наконец, провести в столице настоящую политическую демонстрацию. Формально закон не запрещал митинги и шествия: король, Адульф и правящая верхушка продолжали играть в «свободу и демократию», время от времени правые силы устраивали выступления под патриотическими лозунгами. В последние годы было и несколько случаев, когда рабочие разных предприятий выходили на улицы, требуя повышения зарплаты. Но митинга или демонстрации с политическими лозунгами левого направления не было ещё ни разу.

– Когда-то надо начинать, – резонно заметил Светозар ещё на первом в апреле совещании Комитета. – А уж такую дату надо отметить на всю катушку. Думаю, теперь – если учесть, сколько новых групп у нас прибавилось за последнее время – мы вполне можем провести эту акцию достойно.

И предложил уже детально разработанный план действий:

– За две недели до юбилея начинаем клеить по городу листовки, приглашающие всех желающих прийти на Центральную площадь 1-го ровно в полдень. Нам очень повезло, что 1-е Мая – как раз воскресенье, народ большей частью не работает, кто не в церковь – тот к нам на митинг. Вот проект листовки, пожалуйста, давайте обсудим, внесём поправки, и я постараюсь к завтрашнему дню её отпечатать. Она – для просто-граждан, которые за Республику Равных, но с нами пока никак не связаны. Теперь для тех, кто вступил в организацию, независимо от того, кто где работает – все собираемся в 11 часов на площади перед Центральной проходной нашего Большого Завода, там построимся в колонну и организованно пойдём в центр города. Других рабочих, кто не вступил, накануне оповестим по цехам – разложим на рабочих местах листовки. Основной костяк наших предупредим, что форма одежды – любая, но обязательно кепка или шляпа, которую можно надвинуть на глаза, и шарф, которым прикрыть лицо до носа. Основной митинг – на Центральной площади. Потребуется звукоусиление – а то половине собравшихся речей не будет слышно. Я вчера ночью заходил к дяде Генриху, он обещал с рупором помочь.  Ещё вот что: нам потребуются лозунги и знамя. Лозунги я напишу, но нужны для них рамки на палках. И древко для знамени. Макс, за тобой?

– Да, конечно.

– А само знамя – за Стеллой, не так ли?

– Какого размера?

– Пожалуй, не очень большое, метра полтора в длину, чтобы удобнее было нести и потом спрятать под одеждой. Красное шёлковое полотнище с двумя серебряными параллельными полосами – знак равенства – посередине. Эдвард сохранил подлинное знамя Республики Равных, но оно – слишком велико, и это – историческая реликвия, которой нельзя рисковать. Он тебе покажет, сделаешь уменьшенную копию.

– Как это здорово – впервые пройдём открыто! А знамя понесу я, – заявил Роланд.

– Нет. Ты вообще не будешь участвовать, – возразил Светозар. – Ни ты и ни один из членов Комитета, кроме меня.

– Это ещё почему? – возмутится Макс.

– Потому что вы пока имеете возможность действовать легально, а это большое преимущество, его надо сохранить как можно дольше. Роланда с Максом никакие кепки и шарфы не спасут – их сразу узнают по фигурам, а Конрада и Артура заводчане пока не знают вообще; у Даниэля особо важный участок работы; Эдвардом тем более нельзя рисковать. Так что колонну поведу я – мне терять нечего, я всё равно нелегал. Потом, на Центральной площади надо будет сказать маленькую речь, у меня в этом есть некоторый опыт – вроде как получалось всегда убедительно.

– А если тебя схватит полиция? – спросила Стелла.

– Нет, в колонне рабочих я буду в полной безопасности – как дитя под сердцем у матери. А потом исчезну – не в первый раз. Да, ещё надо бы набрать и отпечатать тексты песен – не молча же нам идти. Гимн Республики Равных кто помнит? Признавайтесь честно? Неужели только Эдвард, Артур и я? Ай, как нехорошо… А старые революционные песни – те, что пелись первыми героями сто двадцать пять лет назад? Ладно, сделаю ещё одну листовку – со стихами, двухстороннюю: не на поклейку, а для нас и на раздачу нашим заводчанам.

Листовку с призывом на митинг обсудили и одобрили практически без поправок, Светозар за ночь отпечатал весь тираж; основную часть взяла Стелла, чтобы отвезти в Зелёный замок для группы расклейщиков во главе с Жаком, остальное понемногу получили кураторы групп на предприятиях: Макс и Роланд – для Большого Завода,  Артур – для Университета, Мартин – для Текстильной фабрики, Виолетта – для Хлебозавода, Конрад – для Общественных конюшен и Трамвайного депо; две группы остались за Светозаром – Кирпичный и Стекольный заводы, в ночь на понедельник он совершил очередную вылазку, передав по пачке листовок руководителям тамошних ячеек. Вместе с листовками расклейщики получали… по пачке табака: испытанное средство для бросания в физиономию шпику или полицаю, который попытался бы расклейщика задержать. Хотя по настоянию самого же Светозара своим членам Комитет запретил заниматься расклейкой, его председатель всё-таки не удержался: на обратном пути прилепил несколько листовок на видных местах: на Центральной площади, на воротах Академии художеств и Университета.

Через два дня Роланд, утром притащивший очередной двухсуточный кисельно-кашный паёк, не ограничился общением с Эдвардом – спустился в подвал. Несмотря на ранний час, Светозар работал – заканчивал макет второго номера «Светоча».

– Я тебе кое-что принёс, – сказал Роланд.

– Ох, братец, наверное, с киселями надо кончать, тем более, я уже могу есть то, что Эдвард покупает в кафе. Я не хочу дальше объедать вашу семью.

– Не говори глупостей: наша семья – это и твоя семья. Готовит всё Стелла; Марта, кажется, о чём-то догадывается, но молчит, только как бы невзначай подсовывает ей что-то нужное – крахмал, крупу, если кончилась, варенье. Родители по-прежнему ничего не подозревают, думают, что ты за границей. Мама по тебе ужасно соскучились, всё вздыхает: «Как там мой младшенький? Хоть бы разок на него поглядеть…» Но речь не об этом. Вот, посмотри.

Он протянул Светозару узкую полоску бумаги.

– Что это? Похоже на кусок нашей листовки.

– Вот именно. Я оторвал полоску снизу, где оставалось пустое место. Полюбуйся, что там написано.

– Да, странное дело. Приписка карандашом: «Одобряю и присоединяюсь. Красный мститель».

– И вот ещё посмотри – здесь печать штемпельной краской: гербовой щит, в нём наискось – меч и… в правом верхнем углу знак равенства, а слева внизу, под мечом – гривастый и когтистый лев. Это обнаружилось вчера: я прошёлся после смены по городу, хотел посмотреть, как у наших расклейщиков дела. Ничего, порядок, здорово поработали: правда, большинство листовок сорвано – остались только следы, но наверняка до того, как сорвали, их успели прочитать несколько человек; а этой ночью появятся другие. Но кое-где вчерашние сохранились, и представь – в нескольких местах я видел на полях такую же надпись и печать. Что бы это значило?

– Очень интересно. Похоже, мы не одни – у нас есть союзник. И, скорее всего, он не один. Надо бы установить контакт.

– Да, но как это сделать?

– Подождём до 1-го: он же написал, что присоединяется? Скорее всего, на митинге мы его увидим.

1-го мая ранним утром – точнее, ещё ночью, в четыре часа – Светозар вылез из подземного хода; около пяти, ещё до рассвета, маленький монашек в длинной рясе и плаще с капюшоном добрался до дома № 10 по улице Печатников, где жил Максимилиан, и тихонько отпер своим ключом дверь его квартиры. В глубине души он надеялся, что столяр сегодня работает в ночную смену, и можно будет додумать кое-что, что не успел, или просто отдохнуть в тишине, но – не тут-то было: друг был дома и в предвкушении приятного времяпрепровождения: это ж такая радость – впереди целых пять часов беседы на разные интересные темы. Он очень любил такие Светозаровы вылазки именно за эти часы общения: его молодой друг знал так много и так охотно делился своими знаниями, так увлекательно умел рассказывать, о чём ни спроси, что «листать» эту «живую энциклопедию» было одно удовольствие. Макс, хотя учился в школе при Республике Равных, но учился плоховато (больше увлекался спортом – он же был центровым городской баскетбольной команды!), а потом – так уж сложилось – не заполнил пробелы в знаниях путём самостоятельного чтения, он больше любил слушать лекции, а главное – задавать вопросы. Выдерживать натиск этого взрослого «почемучки» больше получаса не мог никто, за исключением Светозара, который умел и любил рассказывать и объяснять – так что из этих двоих получился своеобразный взаимодополняющий тандем. Вот только пообщаться вволю им удавалось нечасто.

В прихожей гость освободился от плаща и рясы, оставшись в любимой блузе с теперь уже неизменным бантом.

– Эти маскарадные тряпки оставлю пока у тебя.  В следующую субботу – когда пойдёшь на комитет – занеси их в библиотеку, ладно?

Максимилиан кивнул. Как обычно во время таких ночных визитов, разговаривали они очень тихо, чтобы не услышали соседи, и лампу не зажигали, чтобы свет в окне в такой ранний час не привлёк внимания прохожих. Но читать лекции – как они давно уже убедились – можно и шёпотом. На этот раз Макс попросил рассказать поподробнее о событиях и героях Великой Русской революции, о героях-подпольщиках, погибших за народное дело, и о тех, кто создавал новое справедливое общество. Слушал с огромным вниманием, не перебивая, почти не дыша, и Светозар время от времени делал паузы, чтобы проверить, не заснул ли его друг, но каждый раз из темноты раздавалось нетерпеливое: «Ну, что дальше?».

Мрак за окном постепенно редел, превращался в зеленоватые сумерки, потом стало уже совсем светло. Гость устало замолк, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Какой же ты все-таки бледный, – заметил Максимилиан. – Прости, я тебя совсем замучил.

– Ничего, я ещё могу продолжать. А что выгляжу неважно – это, наверное, от волнения: сегодня предстоит трудный день.

– Нет, это не столько нервы, сколько подвал. Говорил же я, что тебе нельзя там всё время находиться. Давай поделим неделю: допустим, три дня ты будешь жить в подвале, а четыре – у меня. С понедельника по четверг. Чем плохо? Четвёртый этаж, с улицы в окнах ничего не видно, зато из окон смотри на здоровье: солнце тебе, небо, облака… Рисовать и писать ты можешь и здесь. Спать есть где: там у стены кушетка; для меня она мала, но ты вполне уместишься.

Светозар усмехнулся:

– Не пойдёт: ты мне вечерами работать не дашь. И вообще это было бы неконспиративно – мне бегать постоянно от тебя в Библиотеку и обратно. На эту тему вообще бы не желательно сейчас говорить…

– Хорошо, тогда пойду готовить завтрак.

– Ради меня не хлопочи: я поужинал поздно и есть ничего не хочу.

– Ничего? И даже жареной картошки с луком?

– О! Ну, это роскошь. От неё не откажусь.

– Я – быстро: всё с вечера готово, надо только разогреть.

Макс ушёл в чулан, служивший ему кухонькой, и вскоре оттуда очень вкусно запахло; вернулся с двумя тарелками благоухающей золотистой картошки.

– Красотища, – сказал Светозар.

–  Приятного аппетита. А ты, вижу, опять за работой – что-то пишешь.

– Уже написал – тезисы моего предстоящего сегодня выступления.

– А тезисы – это что?

– Основное содержание по пунктам.

– Понятно. Ну, давай, ешь, пока не остыло. Вкусно?

– Очень. Спасибо.

После картошки был чай; Максимилиан припас для друга миндальное пирожное, но Светозар решительно отказался от этого «баловства».

– Не капризничай, ты же любишь сладкое, – настаивал хозяин.

– Мало ли что я люблю. С какой стати ты вздумал меня баловать?

– Ну, потому что… – Макс поискал подходящее слово. – Ну, просто ты – наше любимое дитя.

– Не понял. Почему – дитя? И наше – то есть чьё?

– Ну… Завода. То есть рабочего класса, – выдал столяр самым торжественным тоном. И сам смутился. – Прости. Кажется, глупо. Но – искренне. А что дитя ты – дитя и есть, хотя очень умный.

Светозар смутился, опустил голову:

– Да, ну ты и сказанул… – прошептал он, справившись с волнением, и попытался обратить всё в шутку: – Это сколько же у меня отцов получается? Первый – понятно, который дал жизнь. Второй – Иоганн, который усыновил, когда я остался сиротой. Третий – Эдвард… вот он, пожалуй, действительно мой духовный отец… И не только духовный: дважды спасал мне жизнь. Сначала, в детстве, я бы умер, если бы не переливание крови… это он дал мне свою кровь, и этой зимой благодаря ему я второй раз родился – он буквально вытащил меня из могилы. Когда я попытался благодарить его за то, что он меня выхаживал во время болезни, он так и ответил: «Я сделал только то, что любой отец сделал бы для сына, а я тебя усыновил давным-давно…» А теперь, ты говоришь, ещё некий коллективный отец объявился. Так что по количеству папаш я точно – абсолютный чемпион мира.

– Смеёшься…

– Нет. Я очень тронут. Но ты уж слишком как-то… пафосно выразился. А для пафоса лучшая приправа – юмор… Так что же будем делать с этой миндальной лепёшкой? Ладно. Давай её – пополам, хорошо?

Потом ещё полтора часа «почемучка» наслаждался, «листая энциклопедию», а «энциклопедия», сидя у окошка (которое, к счастью, выходило на восток), блаженствовала, греясь на весеннем солнышке. В десять с четвертью Светозар засобирался на выход.

– Макс, а древко для флага – где?

Максимилиан сунул руку под свою одежду на вешалке:

– Вот.

– Такое толстое?

– Нет, извини, ошибся: это – моя дубинка. А древко – вот оно.

– Отлично… Кстати, хоть и не дубинка, но для обороны тоже сгодится.

– А само полотнище где?

– Под рубашкой. Спрятал поближе к сердцу, но шёлк скользкий – оно и съехало к поясу. Теперь через ворот не достанешь. Да и галстук снимать нельзя. Придется снизу под блузу лезть и рубашку расстёгивать.

– А! То-то я смотрю на тебя и думаю: вроде как появился животик. А вчера его не было. Странное дело! Не мог же парень потолстеть за одну ночь, да ещё в одном месте: руки и щёки-то по-прежнему прозрачные…

– Я надеялся, что блуза широкая – под ней будет незаметно. А оказалось, не совсем так. Ну, ладно. Мне пора.

– Кстати: а где твоя кепка и шарф?

– А мне, Максик – впрочем, как и тебе – прятать лицо бесполезно: нас и заводчане, и шпики сразу узнают по росту, – усмехнулся. – Ну, я бы ещё мог, допустим, исправить положение, надев котурны…

– А котурны – это что?

– Это у древних греков была такая обувь – сапоги или сандалии на толстенной подошве, точнее даже на скамеечках сантиметров так в десять – пятнадцать, а иногда и больше, до локтя длиной – вроде как маленькие ходульки. Трагические актёры надевали их для особой торжественности, когда играли богов и героев.

– Да, тебе бы эти штуки не помешали – прибавить хоть вот столько, – Макс показал руками, сколько, – это было бы в самый раз. Только где их взять?

Светозар засмеялся:

– Да я же шучу… Никогда в жизни я не надел бы эту гадость. Во-первых, в древности котурны носили не только актёры, но и некоторые знатные господа – чтобы подчеркнуть своё высокое положение. Представляешь себе этих идиотов? А во-вторых, в такой обуви от полиции не убежишь, а это для меня – важнейшее дело. Нет, сегодня кепку не надену – пусть товарищи меня узнают, а то ведь думают, что я за границей. А я не за границей, я здесь. Ну, я пошёл.

– Я тоже – провожу тебя.

– Ни в коем случае! Вчера же договорились, что ты не высовываешься. Тут до завода пройти всего ничего – улица и два переулка. В крайнем случае, у меня есть древко – от шпиков отобьюсь. А на месте сбора буду в полной безопасности.

Максимилиан спорить не стал. Но, выждав, когда быстрые лёгкие шаги гостя на лестнице стихли, он взял свою дубинку и тоже вышел из дома. На улице Светозара уже не было. Макс быстро добежал до ближайшего переулка, повернул за угол дома. Впереди маленькая фигурка с большой палкой вприпрыжку скакала по булыжной мостовой. «Радуется свободе, – улыбнулся Макс. – Ребёнок и есть…»

Так они и двигались в сторону завода – Максимилиан шагах в пятнадцати позади друга, готовый в случае нападения шпиков или полицейских сразу прийти на помощь. Однако помощи не потребовалось. Благополучно выйдя после второго поворота на финишную прямую, Светозар увидел впереди, на площади перед заводом, уже большую толпу рабочих. Над ней возвышались поднятые на шестах деревянные рамки с лозунгами. Издали текста и рисунков не было видно, но Светозар отлично знал, что там такое, потому что сам передал листы бумаги с надписями два дня назад Максу: «Да здравствует Республика Равных!», «Слава Ленсталю!», «Равенство и братство», «Долой власть богачей!». Перестал скакать (несолидно!), пошёл быстрым шагом. Помахал рукой. Его заметили издали, несколько человек побежали навстречу.

Общая радость давно не видевшихся друзей: Светозар едва успел забрать в горсть узел галстука с ампулой, как очутился в крепких объятиях; даже не сообразил сразу, кто первый его сцапал: голова товарища была хорошо замаскирована, как и договорились, кепкой и шарфом; судя по фигуре и знакомому костюму – конечно, Лионель. Но уже подоспели и другие любители пообнимать, пошлёпать и потискать, добычу буквально передавали из рук в руки, пока она не взмолилась:

– Товарищи, хватит… Дайте отдышаться…

Выпустили и засыпали вопросами:

– Светик, ты откуда взялся?

– Говорили, ты за границей или в горы подался.

– Ходили слухи, что на курорте…

– Это Сесил, начальничий лизоблюд, их распускал, а мы никогда не верили…

– Ребята, да вы посмотрите на него – какой тощий и бледный! Точно: с курорта!

Общий смех.

– Нет, я здесь был. Скрывался.

– А что сегодня вылез? Неужели с нами на митинг?

– Ну да.

– Тебя же ищут!

– Ничего. Я не один, я среди товарищей. Если и найдут – не возьмут.

– Это точно: не отдадим.

– Ты бы хоть оделся как-то по-другому, а то про твою блузу всем шпикам известно: меня тут один подозрительный тип так прямо и спрашивал – не видел ли я на заводе такого маленького в серо-голубой блузе. Сегодня день особый – наш первый праздник, многие принарядились.

– Он тоже решил пофорсить – гляньте, какой бант!

– Бант – это в память о нашем погибшем товарище. Буду теперь носить всегда.

– Ну да, чёрный…

– Кто погиб?

– Вы его не знаете. Патрик. Попал в лапы к хищникам. Никого не выдал. Умер как герой.

Повисло молчание, все склонили головы, сняли кепки и шляпы. Потом разговор продолжался уже в серьёзном ключе.

– Ребята, пошли к остальным, – сказал Светозар. – Пора выступать.

– А это что за палка у тебя?

– Древко знамени.

– Со знаменем пойдём? Ух, здорово!

– А где полотнище?

– На мне. Сейчас достану. Только отвернитесь… Вот оно.

– Какое красивое!

– Да, – сказал Лионель, – точно: копия знамени Республики Равных. Дай сюда, я надену на древко.

Ветер развернул красное полотнище, солнечный луч осветил его, и все, кто был на площади, повернулись к нему.

Светозар поискал глазами Генриха, нашёл – он оказался рядом, за спиной.

– Здравствуйте, товарищ мастер. Как со звукоусилителем?

– Да вот он, – Генрих показал на мешок, висевший у него на плече. – Аж с тремя раструбами, аккумулятор в порядке и мощность вполне приличная.

– Оральник что надо! – усмехнулся Лионель.

– Спасибо огромное. Товарищи, строимся в колонну. По пять человек в ряд.

– Светик, ты давай в середину, – заботливо предложил старый Генрих.

– Нет, я пойду в первом ряду. И флаг мне дайте. Пусть видят. Мне нечего терять – я всё равно нелегал.

– Тогда, хоть и в первом ряду, но в центре, – сказал кто-то, и Светозар почувствовал, что друзья крепко взяли его под руки с двух сторон.

Слева и справа встали ещё по фигуре боевого вида и крепкого сложения. И все, кто был на площади, стали поспешно строиться за ними, смыкая ряды.

– Флаг понесу всё-таки я, – сказал Лионель. – Я поведу колонну, а знамя должно быть впереди. Светик, уж извини – в знаменосцы ты не годишься: ростом не вышел.

Зато сам Лионель в этом смысле очень годился: высокий – хотя и не такой долговязый, как Максимилиан, – стройный, крепкий, с круглым весёлым лицом и неизменной обаятельнейшей улыбкой, которую в данный момент скрывал надвинутый до носа шарф.

– Тогда тебе придётся тоже уйти в подполье, – предупредил Светозар. – Готов на это?

– Там посмотрим… Дик, а ты откуда взялся? – (это относилось к его брату – рыжему вихрастому озорному мальчугану двенадцати лет, который неожиданно вынырнул из-за спин рабочих и встал рядом с ним.) – Я же сказал тебе – сидеть дома! А ну – пошёл отсюда!

– Ну нет. Я тоже хочу с вами. И тоже под знаменем.

– Ладно, оставь Кузнечика, – сказал Генрих. – Пусть привыкает. Пошли, ребята.

Колонна двинулась.

– Что молчим? – спросил Светозар соседей справа и слева. – Давайте петь. Гимн Республики Равных помните? – вытащил из кармана пачку листков с текстами песен. – Кто забыл – будет петь по шпаргалке. Здесь и другое песни: две старых революционных и одна новая, – повернувшись, передал листки шедшему сзади.  – Возьмите, сколько нужно, остальные – дальше…

У Светозара был лирический тенор – приятный, но не сильный, зато у Лионеля – могучий бас. Голова колонны запела, сначала не очень дружно, но вскоре дело наладилось, а там и остальные, получив листочки с текстом, подхватили знакомый мотив. И вот уже пела, отбивая ритм шагами, вся повеселевшая демонстрация. Так исполнили три известных песни, добрались до новой – текст её написал ещё Патрик, а Эдвард подобрал мелодию. Запев, правда, звучал жидковато, но припев все быстро освоили, и вскоре по улице уже перекатывалось мощно:

«За Республику Равных, друзья,

Все – вперёд, подтянись, не робей!

Все твои мы, Ленсталь, сыновья,

Все мы внуки твои, Прометей!»

Квартал проснулся. В домах стали открываться окна, люди выходили на улицы. Большинство стояло на тротуарах и смотрело, но некоторые пристраивались в хвост колонны.

Пока всё шло по плану. Светозара удивляло одно: отсутствие полицейских. Скорее всего, их сосредоточили на месте митинга, которое указывалось в листовках – то есть в районе Центральной площади. О том, что предполагается ещё и шествие от Завода в центр города, никого, кроме самих его участников, не оповещали. Но с тех пор, как эти участники стали собираться на площади перед Заводом, прошло уже полчаса. Неужели полиция до сих пор не сориентировалась? Странно!

Ну вот уже и центр, фешенебельные кварталы. Здесь жители не выходят на улицы – наоборот, поспешно прячутся по домам и затворяют окна. Закрываются магазинчики и кофейни. Боятся сытые обыватели. Боятся мирного шествия. А ведь никто ничего не громит, колонна просто идёт и поёт революционные песни, одну за другой.

Вот и Центральная площадь: мощёный брусчаткой эллипс, окружённый прекрасными зданиями: с северной стороны – Художественной Галереи, Оперного и Драматического театров, с южной – Консерватории и роскошного ресторана «Центральный». Восточным краем он (эллипс) упирался в тёмную кирпичную стену, окружавшую мужской монастырь (во времена Республики Равных здесь был исторический музей; ещё Ленсталь предлагал эту стену сломать, чтобы в бывший монастырский сад легче было попасть прямо с площади, но у его преемников слишком много было других дел, и до этого так и не дошли руки). В восточном фокусе эллипса, ближе к монастырской стене, высился постамент памятника Ленсталю. Саму статую, как уже говорилось, уничтожили во время контрреволюционного переворота, а постамент оставили: хотели на нём установить памятник Златорогу, но тот браковал предлагаемые ему проекты один за другим (и не мудрено: придать величественный вид бочкообразному коротышке было невозможно).

Колонна заводчан вступила на площадь, которая уже была полна народа: листовки сработали. Перед колонной все расступились, давая дорогу знамени Республики Равных. Раздались аплодисменты, радостные возгласы, крики «Виват!». Знамя двинулось в сторону естественной трибуны – бывшего памятника: его чугунный пьедестал находился на цоколе – маленькой круглой площадке, к которой вели семь гранитных ступеней. Светозар, успевший взять у Генриха футляр со звукоусилителем, Лионель и его маленький брат поднялись на неё. Светозар обвёл взглядом площадь – люди стоят плотно, головы подняты, обращены к пьедесталу; полиции нигде не видно, но… вот слева, возле закрытого сейчас ресторана – какая-то странная группа: на головах что-то вроде металлических шлемов – как у средневековых рыцарей, на лица опущены забрала. Что это? Какое-то новое полицейское подразделение, или…

– Отсюда будешь говорить? – спросил Лионель Светозара.

– Да.

– А может, влезть повыше?

– Памятник изображать? Нет уж, спасибо. Это место принадлежит только Ленсталю… Впрочем… Он бы не обиделся, если бы мы подняли туда знамя.

– А это идея! – обрадовался Лионель. – Кузнечик, братишка, вот ты и пригодился. Хочешь совершить подвиг?

– Ещё бы!

– На это штуку не побоишься влезть?

– Да запросто.

– Ну тогда давай я тебя подсажу…

Мальчик в миг оказался на пьедестале. Брат подал ему знамя, оно алым пламенем заплескалось на ветру. Площадь взревела от восторга. Лионель вытащил из футляра трёхрожковый электрический громкоговоритель, Светозар поднял руку, призывая к тишине. И тишина наступила – такая, что, кажется, муха пролети – услышат.

– Товарищи! Сегодня двойной праздник: день солидарности рабочих всех стран и важнейшая для нас годовщина – исполнилось ровно сто двадцать пять лет с того дня, как на этом самом месте Ленсталь и его соратники провозгласили создание нового общества и нового государства – Республики Равных.  Эта Республика – наша настоящая Родина – была доброй и гуманной, в ней осуществился великий принцип равенства: каждый, отдавая свои силы и способности труду на общее благо, получал не только всё необходимое для жизни, но и доступ к величайшему достоянию человечества – мировой культуре. Каждый имел возможность учиться, развивать свои способности, наслаждаться познанием, искусством, творчеством. Республика была коммуной, общей семьёй, заботившейся обо всех своих детях, защищавшей каждого из них от разных ударов судьбы. Но равенство устраивало не всех – ведь оно требовало подчинения личных интересов общему благу. Для добрых и честных не могло быть порядка лучше. Но злые и жадные эгоисты хотели иметь больше своих сограждан – богатства, власти, почестей, хотели быть господами и превратить остальных в слуг. Им это удалось. Они обманули людей, противопоставив равенству лозунг «свободы» – не свободы от эксплуатации, не свободы развития своих способностей, стремления к совершенству, а свободы грабить других, наживаться на чужом труде, свободы быть свиньёй, если охота. И люди из братьев стали конкурентами, место любви занял разврат, место высокого искусства – примитив и пошлость, место общего дела – забота о своём собственном преуспеянии. Большинство наших граждан лишилось смысла жизни, лишилось той общей цели, которая больше и дольше во времени, чем наша отдельная маленькая жизнь. Вместо свободного труда у нас – нещадная эксплуатация рабочих и других тружеников; люди вкалывают с утра до ночи, не имея свободного времени, терпят оскорбления и унижения, и от бессмысленности такого существования заливают мозги алкоголем. Те, кто уже не может много работать – инвалиды, старики, больные – просто голодают, полностью безработные буквально умирают от голода. Но рано или поздно обманутые прозревают. Мы – прозрели. Мы говорим – довольно! Нам не нужна ваша свобода – свобода конкуренции и ненависти, свобода грабежа и разврата! Нам нужна наша свободы – свобода от эксплуатации, унижения, страха перед завтрашним днём! Свобода развития и познания, свобода от умственного убожества и духовной нищеты! Свобода, основанная на доброте, которая невозможна без равенства! Нам нужна наша Республика Равных! И мы её возродим! Клянёмся!

И огромная площадь откликнулась: «Клянёмся!» А потом обрушилась буря рукоплесканий. Светозар хотел предоставить слово Лионелю, да где там – овация гремела нескончаемо.

…Если бы Светозар знал, кто ещё слушал его выступление! В королевском дворце, в кабинете Адульфа, его хозяин и Черномаг, не отрывались от зеркала, наблюдая за происходящим.

– Да, наш расчёт был верен – он действительно вылез из своего тайника, – заметил Черномаг. – Светлячок… Не побоялся. Рисковый парень.

– Светозар-младший, – задумчиво произнёс Адульф. – Очень хорош. И какой он оказался сильный оратор! Да, зря мы позволили ему говорить – надо было брать раньше.

– Ничего, и сейчас не поздно. Там королевская гвардия наготове. Майор ждёт приказа: помимо рации, у меня с ним телепатическая связь по лучу тёмной энергии, – сказал Черномаг. – Как будем действовать?

– Приказывайте: толпу разогнать – и обывателей, и заводчан. По возможности без жертв, огнестрельного оружия не применять, но припугнуть как следует.  И любой ценой взять оратора. Постараться – живым. Но в крайнем случае… как получится. Главное, чтобы с площади он не ушёл.

– А эту группу рабочих с завода, которые вокруг него?

– Не надо. Это, скорее всего, рядовые – он вряд ли вытащил сюда свой Тайный комитет. Чем даром есть тюремный паёк, пусть лучше работают: ожидается большой военный заказ из-за границы, мастера нужны на рабочих местах. Если возьмём этого парня – его комитет тоже будет в наших руках: мои специалисты кому угодно развяжут язык. А остальные нам не опасны: без закваски тесто не поднимется.

…Площадь продолжала неистовствовать. Но вдруг маленький Дик на пьедестале замахал флагом, показывая рукой в сторону Улицы Свободы:

– Глядите! Там полиция!

Не просто полиция, а конная полиция: отряд верховых врезался в толпу, осыпая людей ударами – били шашками плашмя по головам и плетьми направо и налево. Раздались крики ужаса и боли, участники митинга шарахнулись в разные стороны, устремились в соседние улицы, началась давка.

– Уходим, – сказал Светозар. – Отступаем в сторону Завода. Дик, дай сюда знамя и быстро спускайся.

– Я спрыгну.

Кузнечик благополучно соскочил с постамента. Лионель взялся за древко знамени:

– Светлячок, снимай полотнище. А палка мне пригодится для другой цели… Уходим.

Трое сбежали по ступеням, смешались с толпой заводчан.

Вслед за конной полицией на площадь вступил пеший отряд королевских гвардейцев. Людей стали вытеснять с площади. Группа заводчан, уже успевшая сократиться больше чем на половину, стала отступать в сторону Деловой улицы, которая после перекрёстка переходила в Рабочую, но из неё им навстречу тоже вышел отряд гвардейцев. Товарищей Светозара оттеснили обратно к памятнику и дальше – к стене монастыря, зажали в полукольцо. Стена была высокая – выше четырёх метров, по верху – острые железные прутья как острия пик. Через такую не перелезть… Где же выход? Неужели – конец?

Заводчане, оказавшиеся в первом ряду против гвардейцев, сцепились локтями, образовали живую цепь, ощетинившуюся палками, на которых крепились лозунги. Майор Королевской гвардии, помня полученный приказ, сказал миролюбивым тоном:

– Граждане, расходитесь. Мы не будем задерживать вас. Нам нужен только оратор, который сейчас говорил речь.

– Так, – тихо сказал Лионель, который вместе с братом, Светозаром и Генрихом оказался прижатым к стене. – Две задачи: спасать Светлячка и знамя. Светик, отдай полотнище Дику. Брат, тебе важнейшее задание – спрячь знамя понадёжнее и давай дёру

– Я не трус! Я хочу с вами!

– Да пойми, ты должен спасти не себя, а знамя. Потом отдашь его мне или дяде Генриху, только скрытно. Это – тайна. Понял?

Что может быть интереснее для мальчишки, чем тайна! Глаза Дика блеснули:

– Понял. Всё сделаю.

– Молодец. Иди.

Майор выждал пару минут и заговорил снова:

– Граждане, повторяю – немедленно расходитесь. Репрессий не будет. Вы беспрепятственно покинете площадь и вернётесь домой – все, кроме одного. В противном случае вам придётся плохо.

Началось движение: шесть заводчан, среди них маленький Дик, понурив головы, вышли из строя. Передовая цепь разомкнулась, пропустив их, и тут же сомкнулась вновь. Гвардейцы тоже раздвинулись, освободив проход.

– Вот видите, – выдержав паузу, сказал майор. – Я держу слово: они ушли свободно. Кто ещё готов проявить благоразумие? Решайте быстрее, я ждать не намерен. Кто уйдёт – будет свободен, кто останется – пеняйте на себя.

– Вариантов нет, – тихо сказал Светозар. – Я выйду к ним, сдамся. Иначе здесь будет побоище.

– Не дури, – возразил Лионель. – Я пойду поговорю с этим типом. Генрих, возьми у меня мешок с оральником. И – вот что: держи Светика покрепче, чтобы не дёргался.

Вооруженный древком от знамени, Лионель стал пробираться в первый ряд.

– Это бессмысленно, – вздохнул Светозар, почувствовав, что руки Генриха крепко взяли его за плечи. – Будут напрасные жертвы. Пустите меня.

– Подождёшь…

Светозар понял: «Живым они меня не отдадут. Значит… Выход один – раскусить ампулу. Значит… Смерть – сейчас?» Только в эту секунду, а не две минуты назад, когда он принял решение сдаться, чтобы спасти товарищей от избиения – только в этот миг неизбежность смерти здесь и сейчас реально дошла до его сознания. И он содрогнулся всем своим существом. «Я ещё не готов. Столько дел не доделано… Как Эдвард переживёт? А мама? А – Стелла?.. Нет! Не думать об этом! Нельзя! Просто исполнить свой долг. Просто раскусить ампулу…» Но это оказалось совсем непросто: молодое тело сопротивлялось, оно не хотело умирать. Борьба между разумом и инстинктом самосохранения ещё продолжалась, когда он услышал голос майора:

– Ваше время истекло. Я считаю до трёх: кто ещё хочет…

– Эй, ты, буржуинский холуй! – заглушил его мощный бас Лионеля. – Заткнись! Мы своих не выдаём. Ребята, вы, которые в мундирах! Вы кому служите? Богачам-кровопийцам?

– Замолчать! – взревел майор. – Или я навсегда заткну тебе глотку!

Но Лионель продолжал греметь:

– Гвардейцы! Вы против своего народа идёте? Мы никаких преступлений не совершали, просто мы – за Республику Равных…

Раздался выстрел. Голос рабочего прервался. Толпа охнула. Светозар схватился за грудь и осел на землю, словно пуля попала не в Лионеля, а в его собственное сердце… (Да, сердце вдруг пронзила почти нестерпимая боль. И –мощная вспышка света перед глазами. И – огненная волна, разлившаяся по всему телу. И…)

– И так будет с каждым! – послышался голос майора. – С каждым, кто осмелится… Чёрт! Это что такое…

А произошло следующее: пока майор и заводчане выясняли отношения, пришла в движение необычная группа людей, которую заметил Светозар ещё в начале митинга. Тогда он увидел только странные головные уборы – что-то вроде металлических рыцарских шлемов. Оказалось, что кроме шлемов у этих средневековых оригиналов были ещё большие длинные деревянные щиты и нечто вроде железных пик, на кожаных куртках нашиты широкие металлические полосы. Странный отряд при появлении полицейских не подумал покидать площадь, полицейские их не тронули: руководивший этой группой мужчина лет сорока (рыжеволосый и рыжеусый, тоже в кожаной куртке с нашивками, но без шлема, щита и пики), когда полицейские подошли к нему, объяснил, что они – артисты, изображающие рыцарей, которых хозяин ресторана нанял для привлечения публики. Полиция могла бы задуматься над тем, что для такой цели «рыцарей» было слишком много. Но – не задумалась: у неё были другие задачи. Пока она очищала площадь, «рыцари» стояли на прежнем месте и наблюдали за происходящим. Когда группу рабочих зажали в кольцо у стены, рыжий вождь счёл, что пора вмешаться, и вся группа быстрым шагом двинулась к месту главного действия. Раздавшийся выстрел заставил её перейти на бег, причём на ходу она перестроилась и разделилась на две части: одна вклинилась между цепью рабочих и полицейскими, и крепкий парень, у которого кроме пики была ещё в другой руке дубинка в виде палицы, со всей силы треснул этой палицей майора по голове; «рыцари», встав плечом к плечу пред шеренгой рабочих, заслонили их своими щитами и выставили вперёд пики. Гвардейцы растерялись, не зная, что делать: приказ «не стрелять» по рабочим был всем известен, отдать другой майор не мог – он валялся без сознания на земле, а оставшийся теперь за старшего офицер – капитан со шрамом на щеке – почему-то медлил… Может быть, вспомнил вопрос, когда-то ему заданный: «сын рабочего, будешь ли стрелять в рабочих?» А может быть потому, что за плечами «рыцарей» увидел, среди лиц других заводчан, и лицо старика Айвена?.. А если огнестрельного оружия не применять, то исход борьбы весьма сомнителен: лезть грудью на «рыцарские» пики было едва ли разумно.

Вторая часть «рыцарской» колонны, между тем, пробивалась к стене.

– Ребята, пропустите, – уговаривал рабочих рыжеусый, – Мы же помочь вам пришли. Где этот парень, за которым они охотятся?

Светозар, которого Генрих поставил на ноги и хорошенько встряхнул, уже успел взять себя в руки. Человек с рыжей львиной гривой и зелёными глазами хлопнул его по плечу:

– Ты и есть – Светлячок? Здорово говорил. Всё правильно. Молодец. Я – Феликс, Красный мститель. Сейчас тебя отсюда вытащим. Эй, ребята, к стене – строим пирамиду.

Сложив на землю щиты и пики, трое «рыцарей» встали рядом, прислонившись спиной к стене, ещё двое влезли им на плечи; увенчал «пирамиду» сам рыжеусый, взобравшийся на плечи этой паре с ловкостью акробата. Его голова теперь возвышалась над гребнем стены.

– Рауль, – приказал он одному из своих парней, – быстро на ту сторону – примешь мальчишку.

Молодой атлет, к которому он обратился, сбросил кожаную куртку, по живой «пирамиде» взобрался на стену и спрыгнул на территорию монастыря.

– Теперь, – скомандовал Феликс, – давайте парня сюда.

Светозар почувствовал, что его схватили за пояс, подняли в воздух и передали, как эстафету, «рыцарю» из среднего звена «пирамиды», а сверху уже тянулся рыжеусый:

– Дай руки, малыш, быстро! И не бойся!

Светозар поднял руки, его тут же схватили за кисти, рванули… И в следующий момент он почувствовал, что летит по воздуху. В немыслимым сальто-мортале перелетел через стену, зажмурился, думая, что сейчас хрястнется с высоты о землю, но нет – угодил прямо в объятия Рауля, который, правда, не устоял на ногах – и оба вполне благополучно свалились на клумбу с отцветающими нарциссами. Через секунду на гребне стены появился Феликс, прыгнул, приземлился пружинисто на ноги, сразу бросился к Светозару:

– Ну, как ты, Светлый? Не сильно ушибся? Не сломал себе чего?

– Целёхонек, – усмехнулся Рауль, поднимаясь. – Ошеломлён немного – такие выкрутасы без подготовки…

– Да, кажется, ничего не сломал, – удивлённо пробормотал Светозар.

– Тогда вставай.

Феликс схватил Светозара за руку и выдернул из клумбы, как свёклу из грядки.

– Теперь бежим. Ты бежать-то можешь?

– Надеюсь, что да. Ноги целы, только дыхание сбил. Ну ничего, сейчас справлюсь…

Не дожидаясь этого «сейчас», рыжеволосый и Рауль подхватили Светозара под руки и бросились бежать по монастырскому саду, пригибаясь за живой изгородью из жёлтых акаций. Так добежали, крадучись, до монастырских ворот. Они были закрыты. Феликс заглянул в окошко привратницкой-проходной: увидел спину дежурного монаха, который, склонившись над столом, в этот момент интенсивно угощался какой-то снедью. Рауль по знаку старшего товарища бесшумно отворил дверь; привратник крякнул от неожиданности, когда большая ладонь атлета зажала ему рот.

– Святой отец, тихо! Не пугайтесь, ничего плохого вам не будет. Только не рыпайтесь и молчите.

Феликс сделал из салфетки кляп и запихнул его в рот монаху, другой салфеткой завязал глаза, длинным полотенцем прикрутил пленника к спинке стула:

– Вот так и сиди; мы скоро уйдём, твои тебя найдут, тогда и доешь свой обед. А кстати, что ты тут лопал? Жареную курицу. А пост ещё не кончился, как раз впереди страстная неделя. Ай-яй. Надо бы спасти тебя от греха, но тогда нас обвинят в грабеже, а это нам ни к чему… Теперь, ребята, главное дело – хоть немного изменить внешность. Светлый, сначала займёмся тобой. У тебя под блузой есть что-нибудь, кроме тебя?

– Конечно – рубашка.

– Тогда блузу снимай – она слишком примелькалась, все шпики за ней будут охотиться.  Галстук тоже – очень заметный.

– Галстук – нельзя. Потом объясню, почему.

– Как знаешь. Ну и вид, однако: белая рубашка и чёрный бант. Романтика. Прямо артист какой-то. Оперный тенор. А голову надо бы прикрыть. Рауль, сними шлем и отдай ему кепку.

Рауль повиновался: действительно, под «рыцарским» шлемом обнаружилась надетая козырьком назад кепка, а под кепкой – светловолосая, коротко остриженная голова с кудрявым чубчиком над большим красивым лбом. Феликс тут же нахлобучил кепку на голову Светозара, надвинув козырёк пониже, на самые глаза. Потом он стащил с себя кожаную куртку с металлическими полосами: она, действительно, выглядела очень необычно и могла привлекать внимание. Самое интересное произошло дальше: рыжий вождь «рыцарей» ухватил себя за волосы, дернул – и… львиная шевелюра, оказавшаяся париком, осталась у него в руке, другая рука сорвала с лица приклеенные усы. В действительности он был не рыжим, а шатеном, высокий лоб ещё увеличивали залысины на висках.

– Вот это надо бы… жаль, мешка нет! Святой отец, придётся всё-таки вас немного пограбить. Возьмём только эту скатерть. Рауль – шлем, куртку, парик и блузу нашего парня завяжи в узел и тащи в фургон с реквизитом.

– А вы как же, отец?

– А мы сначала воспользуемся нашим особым экипажем – так безопаснее, полиция с ним не любит связываться. Я приказал, чтобы его поставили здесь недалеко. Встреча с тобой примерно через три часа в Большом Сарае. И постарайся узнать, как остальные мальчики – все ли ушли благополучно. А сейчас выходи первым и посмотри, как обстановка.

Рауль с узлом в руках открыл дверь проходной (она выходила на тихую улицу с противоположной от площади стороны монастыря, который занимал большую территорию), вышел, огляделся, обернулся:

– Всё спокойно, отец: вкруг ни души.

– Иди.

Шаги Рауля на мостовой через минуту смолкли.

– Мы тоже выходим, – сказал Феликс. – Я пойду первым; Светлый, ты пойдёшь за мной в пяти шагах.

– Погодите, – сказал немного пришедший в себя Светозар. – Я что-то не понимаю: вы собираетесь меня куда-то везти, не поинтересовавшись, какие у меня самого планы?

– Вот именно. Этот квартал, а потом и весь город будут прочёсывать частым гребнем, всю полицию поднимут на ноги. Ты слишком хорошо им известен и без моей помощи до своего тайника не доберёшься… вообще далеко отсюда не уйдёшь. Так что считай, что я тебя похищаю для твоего же блага. А кроме того, нам надо о многом поговорить.

– Вот это точно, – кивнул Светозар. – Мои друзья, правда, будут волноваться. Но делать нечего – подчиняюсь.

– … Чёрт! – воскликнул Адульф, глядя в зеркало. – Что с майором? Умер, что ли?

– Живой, но без сознания. Похоже на сотрясение мозга, – ответил Черномаг.

– Проклятье! Пока он тут валяется, его подчинённые стоят как идиоты, а тем временем рабочие ушли, и эти ряженые, которые прикрывали их отход, тоже уходят, их никто не пытается задержать… Ну, это ладно: главное, чёртов Светляк опять удрал!

– Ну, ещё не совсем, он где-то там поблизости, на территории монастыря… или недалеко от его стен.

– Так надо ж его искать, а то опять спрячется в своём тайном убежище, которое мы столько месяцев не могли обнаружить! Надо оцепить весь квартал! Как теперь передать приказ гвардейцам и полицейским?

– Да не волнуйтесь, майор сейчас очнётся. Я послал ему мощный импульс тёмной энергии, и вместе с ним – ваш приказ…

Майор, действительно, зашевелился, охнул, схватившись за темя, потом сел, повёл вокруг ошалелыми глазами: площадка возле стены была уже пуста.

– Где все эти… работяги и которые со щитами?

– Ушли, – ответил капитан со шрамом.

– Что их не задержали?

– Они были вооружены – пиками, не обошлось бы без кровопролития – пришлось бы стрелять, а это вы нам запретили. Был приказ задержать только мальчишку-оратора.

– И где он? Почему не взяли?

– А его здесь уже не было: его эти ряженые перебросили через стену монастыря.

– Так чего вы стоите, как дураки? Искать его! Обшарить весь парк! Оцепить квартал!

– Этого явно недостаточно, – сказал Адульф и позвонил в колокольчик, вызывая дежурного офицера. –  Поднять по тревоге всю полицию и королевскую гвардию. Обыскать тщательнейшим образом окрестности монастыря, прилегающие к нему кварталы.  Найти и арестовать вот этого… – достал из ящика письменного стола и передал офицеру пачку листовок и портретом Светозара. – Он маленького роста, в серо-голубой блузе, светло-русые волосы, синие глаза. Опаснейший государственный преступник. Несколько минут назад был в монастырском саду, вряд ли ушёл далеко.

Офицер вышел.

– Да, не повезло, – констатировал Черномаг. – Не будь этого рыжего с его командой, мальчишка был бы уже у нас в руках.

– А где он сейчас? Можно его увидеть в зеркале?

– Пожалуйста.

В зеркале появилась фигурка, быстро удаляющаяся по узкому переулку.

– Это не он, – сказал Адульф. – Он был без головного убора и в блузе, а этот в кепке и в рубашке.

– Значит, снял блузу.

– А кепка откуда? Нет, я хочу видеть его лицо.

– Пожалуйста.

В Зеркале сверкнули синие глаза, затем последовала ослепительная вспышка – и экран погас.

– О, чёрт!.. – вырвалось у Черномага. – Он – светоч? Неужели? Не может быть! В этом возрасте?.. До тридцати лет дар не проявляется, одно исключение не в счёт…

– Что это? – пробормотал потрясённый Адульф.

– Зеркало получило мощный удар светлой энергии и разрядилось. А насчёт парня… Убедились, что это он?

– Да. А Зеркало можно опять включить?

– Увы, пока нет: у меня у самого сейчас не хватит сил, чтобы его зарядить. Пойду отдохну и подкреплюсь кровавыми бифштексами. Золото даёт больше чёрной энергии, но это процесс более медленный. В любом случае раньше, чем через три часа, Зеркало задействовать не удастся.

Глава 26.  Рыцари справедливости.

Светозар шёл в нескольких шагах позади Феликса, когда тьма вдруг словно ударила его по глазам, сильно закружилась голова. На секунду мелькнуло какое-то страшное лицо, потом он опять увидел солнечный день и спину Феликса впереди.

Феликс ещё не дошёл до конца переулка, когда ему навстречу из-за угла выскочил подросток лет четырнадцати и отчаянно замахал руками, призывая остановиться. Феликс остановился, Светозар ускорил шаги и догнал его. Мальчик никак не мог отдышаться, он едва вымолвил три слова:

– Туда… нельзя… полиция…

–  Томми, я же тебе говорил – не пропускай тренировки, – строго сказал Феликс. – Работа в огороде не заменяет гимнастики и других упражнений. На что это похоже – задохнулся от бега, как старик… Ну, что там? Полицейский патруль?

– Посты на каждом углу… Проверяют документы… Ищут вот его… У всех бумажки с портретами… Кто хоть немного похож – хватают и куда-то тащат. Меня вот тоже… чуть было… Хорошо, офицер сообразил: «Нам, говорит, нужен парень лет восемнадцати-двадцати, а этот совсем сопляк». И меня отпустили.

– Наш особый экипаж где? Я приказывал, чтобы был наготове.

– Это выполнено, отец. Стоит там, где вы и велели, отсюда в двух шагах. Только напрямую туда теперь не пройти из-за полицаев, надо проходными дворами. Я покажу.

– Давай, веди.

Трое нырнули в подворотню, пересекли двор. Томми подбежал к одному из подъездов, открыл дверь – как оказалось, там был чёрный ход, через который выбрались на другую улицу. К счастью, она была безлюдна. Пересекли её, проскочили через арку во двор другого дома и… Светозар остановился на бегу, словно наткнувшись на невидимое препятствие: возле одного из подъездов стоял катафалк. Классический: чёрный постамент, чёрный гроб, сверху на столбах – черный балдахин. Две лошади в чёрных попонах и с траурными плюмажами. Возница в чёрном плаще и чёрной шляпе, ещё трое молодцов, явно из Феликсовой команды, с траурными повязками на рукавах. Завидев Феликса, возница щёлкнул лошадей вожжами, катафалк заехал под арку и остановился, молодые люди приветствовали своего вождя и Светозара, подняв сжатую в кулак правую руку.

– Я думал, Светлый, что мы с тобой присоединимся к этим парням и будем все вместе изображать траурное шествие, – сказал Феликс. – Но, похоже, сегодня этот вариант не прокатит: тебя узнает первый же встречный патруль. Поэтому… Ты не суеверный?

– Нет. И не слабонервный. Предлагаете залезть в этот… футляр?

– Угу. Неприятно, зато надёжно. В смысле защиты и от полиции… и от Черномагова Зеркала, кстати. Мне рассказывали, что крышка от него экранирует – у неё своя чёрная энергия. Правда, для того, кто под крышкой, это не очень полезно. Но не смертельно – мы с ребятами проверяли на себе. Ну что? Согласен?

– А что мне ещё остаётся? М-да… Смесь мелодрамы и готики – вот уж чего никогда не любил. Ладно. Возьмите кепку – там она не нужна. Я пошёл. То есть полез.

– Ребята, подсадите мальчика… Ну как там тебе?

– Ничего. Тут даже подушечка есть. А я не задохнусь?

– Нет, в крыше просверлены дырки для воздуха. Только, уж прости – придётся забить в крышку несколько гвоздиков. Так у полиции будет меньше желания заглянуть внутрь. Если станет совсем невтерпёж – постучи. Только сначала послушай, нет ли поблизости посторонних.

– Ладно. Заколачивайте.

Крышка опустилась на гроб – настала полная тьма. Не простая тьма – зловещая, давящая. Она словно освободила связанные волей темные инстинкты подсознания, глубинный, не подвластный разуму страх. А когда раздался стук молоточка, забивающего гвозди, накатил такой тёмный ледяной ужас, что Светозар чуть не вскрикнул. Но воля всё же была сильнее страха. Воля сказала: «Включаю разум. Возьми себя в руки». Разум сказал: «Ну и чего ты испугался? Феликс не для того тебя спасал, чтобы похоронить заживо. Ну да, ты его совсем не знаешь, доверился человеку, которого увидел впервые в жизни. Но у него честные глаза, а потом… другого выхода всё равно не было. Вряд ли он затеял всю эту возню, чтобы сдать тебя Адульфу и получить награду… Фу, какая гадкая мысль! Впрочем, при самом худшем повороте событий всегда есть ампула…» Он вспомнил об ампуле второй раз за этот день. И так же, как в первый раз, там на площади, когда раздался выстрел – боль, безумная, удушающая, на секунду остановила сердце. Лионель! И теперь, лёжа под гробовой крышкой, он вновь ощутил эту дикую боль в сердце – и его накрыло обжигающей волной стыда. Лионель погиб! А он даже не думал об этом последние полчаса – занимался собственным спасением… Но эта же, почти нестерпимая, боль в груди подсказала разуму: сейчас, в эти минуты, о трагедии думать нельзя – иначе, соединившись с тёмной гробовой энергией, она разорвёт сердце, а умирать он не имеет права – он должен работать. За себя – и за Лионеля, который и погиб ради того, чтобы Светлячок продолжал светить – продолжал жить и бороться, выполнять задачу, которая не под силу другим… Значит – стоп. О Лионеле пока не думать. Пока… Расслабиться. Дышать. Осторожно. Спокойно. Глубоко. Ну вот… ледяные когти боли начали понемногу разжиматься…

Занятый своим внутренним состоянием, Светозар не заметил, как «особый экипаж» двинулся с места и выехал из-под арки на улицу. Когда боль отпустила и в глазах прояснилось, увидел в полной тьме над собой пять звёздочек – пять лучиков света: дырки для воздуха, проделанные в гробовой крышке. Сразу стало как-то легче. Он смотрел на эти звёздочки, слышал шаги людей и стук копыт, поскрипывание колёс, катафалк медленно катился, катился, катился… И вдруг остановился. Раздались голоса.

Властный голос:

– Эй, вы! Кто такие?

Голос Феликса:

– Похоронная команда. Фирма «Добрые проводы».  Обеспечиваем достойный ритуал для тех, кого не могут проводить родственники. Вот моя визитная карточка. Если понадобится – обращайтесь. Всё сделаем в лучшем виде. Недёшево, конечно.

Первый голос:

– Сержант, проверьте у всех документы. И сверьтесь с портретом. Нет похожих?

Третий голос:

– Вроде нет… Да они тут все рослые, а тот был маленький…

Первый голос:

– Куда направляетесь?

– На кладбище Божьей милости.

– На окраине? Это хорошо, в центре всё закрыто – не только магазины, и кладбища тоже. А кого везёте?

– Да одного беднягу. Скончался от какой-то новой болезни – вроде чумы: другие симптомы, но такая же заразная и убивает так же верно. Говорят, всё имущество пришлось сжечь. Хорошо, что жил один – родственники не пострадали, с нами было кому расплатиться. Но провожать не отважились. Да и смысла в этом для них нет – хороним в закрытом гробу.

Первый голос:

– Открой его.

Феликс:

– Хотите посмотреть? Подышать заразой? Тогда открывайте крышку сами, как хотите. Вытаскивайте гвозди – клещей у нас с собой нет. И заколачивайте сами. Чем хотите – молотка тоже нет. А я дважды рисковать не нанимался, мне за это не платили.

Первый голос:

– Ладно, чёрт с вами. Проезжайте.

Катафалк опять медленно тронулся с места. Мерное покачивание, звуки шагов, стук копыт… Огненно-золотые круги перед глазами – всего на долю секунды. Всё в порядке – на данный момент. Можно расслабиться. Надо расслабиться. И подумать о чём-то хорошем. Нет, не о Стелле и не о товарищах – это пока отодвинуть. Вернуться в детство… Из глубокого тайника памяти всплыло незабвенное дорогое лицо: мамочка. Светозар помнил себя и окружающих с очень раннего возраста – с полутора-двух лет. И теперь мамочка была перед ним как живая – наклонилась над кроваткой сына, поцеловала его перед сном, отошла – конечно, спускается в гостиную и идёт к пианино. Будет музыка… музыка… музыка… И чёрные волны колышутся, качаются, укачивают… затягивает чёрный водоворот…

…Ещё два с лишним часа «особый экипаж» колесил по городским улицам. Участники «похоронной команды» по очереди отдыхали, садясь на место кучера. Один Феликс не позволял себе поблажек и всю дорогу прошагал пешком. Еще пять раз их останавливали патрули, проверяли документы, но открывать гроб больше никто не предлагал: напуганные известием о новой страшной болезни, торопились отпустить «опасно-заразное» поскорее. Городскую заставу миновали тоже благополучно, но, когда она скрылась из виду, свернули не направо – к кладбищу, а налево, на просёлочную дорогу. За берёзовой рощей, весело зеленеющей первой листвой, обнаружился большой сарай и ещё какие-то деревянные постройки, обнесённые крепким забором. Феликс постучал в ворота – два удара, потом ещё два. Через минуту ворота открылись. «Похоронщиков» встретил Рауль.

– Ты уже здесь? Молодчина, – похвалил Феликс. – Где остальные? Без потерь?

– Да, всё благополучно, все здесь. На рынок никто не пошёл – сегодня базар закрыли.

– А Томми не прибегал? Я велел ему двигаться сюда.

– Тоже здесь, притопал минут двадцать назад.

– Ты возьми над ним шефство по части физкультуры, потренируй, а то парень бегать совсем разучился.

Двери сарая открылись, из них выбежали ещё несколько молодцов.

– Хорошо, займусь. А где Светлячок? Неужели в…

– Ну да, сам понимаешь – нам ничего другого не оставалось.

– Сколько он уже там? Больше двух часов?

Феликс кивнул:

– Да, надо скорее вытаскивать. Только сначала ворота запри. Эй, ребята, – кто шёл за катафалком – тем отдыхать, кто пришёл сюда раньше и уже отдохнул – идите ко мне. Снимите этот ящик и поставьте на землю… Только осторожно, не уроните: он не пустой.

– Отец, кто у тебя там? – спросил юный Геракл двухметрового роста, белобрысый и румяный. – Никак Белоснежка? Или Спящая красавица?

– Спящий красавец, – пошутил Рауль.

Гроб поставили на землю, вытащили гвозди, сняли крышку.

– Ого! – удивился двухметровый. – Действительно, красавец. Ресницы как у девушки. И действительно – спит.

– Но какой бледный, – заметил другой парень, смуглый как цыган. – И не просыпается. Может, в обмороке?

– Сам ты был в обмороке, когда напросился на Испытание, – сказал Феликс. – Закис через пятнадцать минут. А этот, точно, спит – дышит, как надо, и руки… – потрогал, – да, руки тёплые. Но что ещё не проснулся – в самом деле странно. Эй, парень, ты что там? Просыпайся! Ну, открой глаза… Чёрт возьми! Чёрная энергия проклятого ящика тебя, что ли, засосала… Давайте-ка вынем его из коробки… и посадим… вот на ту скамейку.

Океан свежего воздуха, ветер, доносившиеся как бы издали голоса – Светозар полусознательно воспринимал всё это, но никак не мог совсем вырваться, выплыть из чёрного омута. Прикосновение дружеских рук и движение разбудили его окончательно. Почувствовал, что сидит, и кто-то поддерживает его за плечи. Открыл глаза – увидел улыбающиеся молодые лица, незнакомые – хотя нет, вот этот, кажется, Рауль, у него в руке фляжка:

– На-ка, дружище, глотни…

Судя по запаху – спиртное.

– Нет, спасибо. Извините, товарищи – этого я не пью.

Тот, кто поддерживал, наклонился – Феликс:

– После такой встряски – надо. Ты на ноги не сможешь встать.

– Смогу. Посижу пять минут – и встану.

– Тебе бы сейчас крепкого сладкого чаю, но это потом, на базе. Ребята, у кого-нибудь конфет не найдётся? Нужен сахар, а ещё бы лучше – шоколад. От завтрака ни у кого не осталось?

Протянулось сразу несколько рук.

– Шоколадка – отлично.  Спасибо, Луис… На-ка, Светлый, ешь.

– Ещё чего – я не ребё…

Феликс очень ловко засунул кусок шоколада Светозару в рот:

– Ты не ребёнок. Ты вообще уникум. Извини, что я – своей рукой, но тут не до церемоний. Жуй и слушай. Когда я купил этот… гм… экипаж, ребята надумали устроить испытание нервов – кто дольше пролежит в гробу. Только не думай, что мы тебя тоже испытывали, наше Испытание – это дело сугубо добровольное, а в случае с тобой просто не было другого выхода.

– В этом я не сомневался…

– Проглотил? На ещё кусочек, ну, не ломайся… Так вот: у каждого получалось по-своему. Большинство не выдерживало больше получаса, некоторые уже через десять минут начинали стучать в крышку.  Причём, заметь – мы её не заколачивали, как в случае с тобой… Трое не постучали, заупрямились, в результате потеряли сознание, пришлось с ними потом повозиться. Дольше всех продержался Рауль – час с четвертью. Я – ровно час. Но чтобы там заснуть – нет, такого случая не было. Ну и нервы же у тебя!

– Какие нервы – я просто очень устал. А сначала здорово перепугался. Потом успокоился, расслабился и… да, отдохнул, в общем, неплохо. – Светозар улыбнулся. – Даже с удобством. Подушка имелась. Матрасик, пожалуй, не помешал бы, но я привык спать на жёстком… Вообще, если регулярно недосыпаешь – кажется, и на дыбе уснёшь.

– Ну нет, – засмеялся Феликс. – Потому что спать и орать одновременно не получится.

–  А орать что – обязательно?

– Хотел бы я посмотреть на человека, который не заорал бы, когда его вздёрнут… Ну, хорошо, побалагурили – и хватит. Что, теперь можешь встать?

– Вполне. Вот, встал. Куда идти?

– В сарай. Там ждёт другой экипаж. Пересадка.

Другим экипажем оказался большой фургон с надписью «Цирк». Кроме него, в сарае находилась ещё телега, нагруженная мешками, похоже, с картошкой. Светозар влез в фургон. Внутри оказались две длинных широких скамьи вдоль стенок; проход между ними завален «рыцарским» реквизитом – щиты, пики, куртки и прочее. Там же он увидел и не распакованный узел из монастырской скатерти.

– Ты пока присядь, отдохни, а я пойду распоряжусь, – сказал Феликс и опустил кожаную занавеску, закрывавшую вход.

Через неё было прекрасно слышно, как он «распоряжается»:

– На рынок пока не суёмся – переждём пару дней, картошка не пропадёт.   Сейчас двигаемся на базу. В фургоне поедем я со Светлым – нам надо поговорить без свидетелей. Запрягайте быстрее. Гектор – на козлах, остальные – верхом. Трое задержатся здесь – катафалк в сарай, всё прибрать, запереть. Рауль, проследи, чтобы был полный порядок – потом нас догоните.

Светозар, присев на скамью, устало закрыл глаза, слушал доносившиеся снаружи звуки и улыбался. Какая симпатичная оказалась компания! Весёлые, смелые, дружные ребята. Едва ли они – наёмные служащие Феликса: не та атмосфера. И называют его не «господином», а «отцом»… Неужели живут коммуной? Очень интересно! Какое полезное приключение! «Да, – промелькнуло в голове, – тебе интересно, а Стелла дома, наверное, с ума сходит. Вот если бы можно было передавать мысль на расстоянии! Утешить любимую, успокоить…» Он вызвал перед своим внутренним взором лицо девушки, сосредоточился на этом милом видении, и… картинка вдруг ожила: Стелла стоит у окна и плачет, закрыв лицо носовым платочком. Жалость пронзила всё его существо, он рванулся к ней, крикнул мысленно: «Любимая, не бойся за меня!» – Чудо? Она как будто услышала – вздрогнула, оглянулась и… Огненно-золотая вспышка. Следующее, что увидел – сочувственно-встревоженное лицо Феликса:

– Ты что, сынок? Тебе плохо?

– Ужасно тошнит. Отчего – не пойму…

– Быстро ложись на лавку. Что бы подсунуть тебе под ноги? Они должны быть выше головы.

– Так не надо… Стыдно…

– Ты помолчал бы, а? Это необходимая первая помощь; хуже, если сомлеешь окончательно… Ага – вот наш узел с вещами; кстати, надо бы вытащить оттуда твою блузу. Но это – потом, а сейчас используем как подушку. Вот так и лежи, пока не пройдёт дурнота… И ещё: надо освободить горло, так что уж извини, твой роскошный бант придётся развязать.

– Нет, пожалуйста, не трогайте узел. Там сзади застёжка на крючках…

Феликс расстегнул крючки на галстуке и две пуговицы на вороте Светозаровой рубашки, потом стал внимательно рассматривать бант.

– Понятно: в узле что-то зашито. Ампула. Вот как всё серьёзно… Цианистый калий?

– Синильная кислота. – Светозар слабо улыбнулся. – Я сегодня чуть её не разгрыз. Там, на площади, у стены. Когда понял, что выхода нет – надо сдаваться, иначе будет побоище… и что товарищи меня живого не выдадут… Так что вы подоспели вовремя.

– Выходит, сегодня ты дважды посмотрел смерти в глаза. Пусть второй раз как бы понарошку, но всё-таки – слишком много для одного человека в один день. И после этого чего ты хочешь от своего организма? Держался напряжением нервов, сейчас расслабился, вот тебе и пожалуйста – естественная реакция.

– Всё равно стыдно. Не говорите ребятам, что я такой слабак.

– Ты не слабак. Но я не скажу. Сейчас выйду ненадолго – принесу тебе воды – а ты без меня не дёргайся, смирно лежи, сюда никто не заглянет.

Однако, когда Феликс вернулся, Светозар уже не лежал, а сидел и застёгивал на шее свой «страховочный» галстук.

– Ай-яй! Это что? Здесь меня все должны слушаться, а ты…

– Простите, но я уже в порядке.

– Не очень верю, но… да, глаза ожили, и лицо больше не походит на гипсовую маску. Водички всё-таки выпей, вот бутылка.

Да, вода была очень кстати, Светозар с наслаждением сделал несколько глотков. Феликс участливо за ним наблюдал.

– Ты быстро справился, молодец. Но всё-таки очень бледный.

– Это моя обычная окраска. Я ведь – подпольщик в прямом смысле слова: постоянно сижу взаперти. На улице бываю очень редко, а днём, когда солнце – практически никогда.

– Чёрт возьми! Не жизнь, а кошмар. Беру тебя в плен. Будешь дышать свежим воздухом, копать грядки в огороде, отъедаться, а когда погода позволит – то купаться в речке и загорать…  этак с месяц, или больше – пока не примешь человеческий вид.

– Прекрасная идея, но мне надо работать. Над следующим номером газеты прежде всего. И других дел хватает… Хотя день-другой погостить я бы не отказался, если удастся как-то передать весточку моим товарищам, чтобы не беспокоились…

– День-другой? Ты раньше, чем через неделю, в город не сунешься – забыл, то ли, про облаву? Надо убедиться, что всё успокоилось, на тебя махнули рукой – тогда и думать о возвращении. А пока едем ко мне на базу.

И, действительно, фургон в этот момент тронулся с места, заскрипели колёса, застучали копыта. Феликс отдёрнул закрывавшую вход занавеску, чтобы было больше воздуха, и Светозар увидел убегающую назад пыльную дорогу, по бокам – рощи в зелёной дымке первой листвы, а сзади – конный отряд… синяя форма, блестящие стальные каски с плюмажами: королевские гвардейцы. Испугаться не успел, потому что в одном из них узнал смуглого парня, угостившего его шоколадкой.

– Ну да, – усмехнулся Феликс, – это ещё один маскарадный вариант: среди наших цирковых представлений есть номер – бой рыцарей с гвардейцами. Анахронизм[5], но публике в провинции нравится. Все, конечно, болеют за рыцарей, они в итоге всегда и побеждают. Народ ревёт от восторга, когда гвардейцев бьют – хотя бы и понарошку.

– Так цирк у вас и взаправду действующий?

– Конечно. Даёт немалые сборы. В столице мы, правда, не выступаем (нужно специальное разрешение), колесим по стране, но в этом для дела есть свой плюс. Между прочим, случалось распространять в других городах твои газеты и листовки… в небольших количествах, к сожалению.

– Где же вы их брали?

– Да на рынке. Там один из твоих людей приспособился их раздавать. Удивительно, как его ещё не забрали – может быть, потому что появляется всегда в разное время и в разных местах. Вот мои ребята, которые ездят продавать овощи, и вынуждены там дежурить: один сидит в нашей лавке, а остальные ходят между рядами, пока на газетчика не наткнутся. Но он больше одного экземпляра в руки не даёт, поэтому за каждым номером охотимся по нескольку дней, да ещё нанимаем мальчишек, чтобы у него брали и нам приносили. Я уже как-то попытался поговорить с ним, наладить контакт, но он перестраховался и от меня сбежал. А тут подоспела ваша листовка о предстоящем митинге. И мы решили воспользоваться случаем. Получилось удачно.

– Более чем… Но послушайте, Феликс, ничего, что мы так напрямую об этом всём говорим? Нас не подслушают? Я имею в виду пресловутое Зеркало. И, кстати – если оно меня сейчас обнаружит, могут выследить вас всех, и ваш цирк, и вашу базу…

– Не беспокойся: фургон обклеен со всех сторон нашими старыми афишами, и не в один слой, зеркало их не пробьёт.

– Вы тоже знаете?..

– Да, сопоставил кое-какие сведения и понял, что лучшая защита от всевидящего ока – избыток не относящейся к делу информации. У меня на ферме весь чердак нашего дома завален книгами и газетами, так что и на втором, и на первом этаже можно общаться свободно. И все наши знают, что в кухне, в конюшне и других незащищённых местах говорить о наших особых делах нельзя. Так что пока мы вне подозрений – полиция ни разу к нам не наведывалась.

– Будет досадно, если там обнаружат меня – когда буду выходить из фургона.

– Не обнаружат: я сейчас сделаю тебе шляпу из старых газет. Единственный опасный момент был, когда мы тебя вытаскивали из гроба. Но это всего несколько минут. Не может же Черномаг сутками сидеть, не отрываясь от своего зеркала. Как тебя укладывали в гроб, он точно не видел, иначе нас бы давно задержали, – ни Феликс, ни Светозар не знали, как им невероятно повезло: Черномагово Зеркало, разрядившееся от удара лучом Светозаровой энергии,  отключилось на четыре часа, а когда хозяину удалось его, наконец, опять запустить – так и не сообразило, информацию о каких-таких «рыцарях», «ряженых» и «акробатах» у него запрашивают, так что Феликс был совершенно прав, когда завершил свою тираду утешительным: – Так что девяносто девять шансов из ста, что сегодняшние приключения обошлись для тебя благополучно.

– Да, благодаря вам. Спасибо.

– На здоровье. Но я старался не только ради лично тебя, но прежде всего ради дела, которое… А что ты опять так побелел? И глаза застыли?

– Вспомнил о том, о чём не имею права забывать: сегодня погиб замечательный человек.

– Твой близкий друг?

– Друг и товарищ. Погиб из-за меня: не хотел выдавать полиции… А другой близкий друг погиб в конце зимы. Попал в королевский застенок.

– Куда?

– А вы не знали? Во дворце его величества оборудована камера пыток. Те арестанты, кто, по мнению Адульфа и полиции, могут много знать, попадают не в официальную тюрьму, а туда. И если не предают – живыми оттуда не выходят.

– Ясно. Теперь понял, зачем тебе ампула. Мне бы тоже такая не помешала. Мне и Раулю – он, как и ты, рисковый парень.

– Я попытаюсь… Кажется, у нас оставалось несколько в запасе. И галстуки вам сошьём – скажите, какого фасона и цвета.

– Любого, только не такой бант, как у тебя.

– Мой бант – в память о Патрике, друге, который погиб первым. Он всегда повязывал такой же. Поэт, романтик… Он нам казался излишне восторженным… мелодраматичным, пожалуй. Но когда пришло испытание – выдержал с честью, умер как герой. И вот теперь – Лионель… – Светозар помолчал минуту и прибавил доверчиво: – Когда не стало Патрика… когда мы узнали… было страшно тяжело, мне хотелось кричать от душевной боли. И от физической – в сердце. И сейчас болит. Как подумаю…

Феликс накрыл своей ладонью его руку:

– Значит, не надо пока об этом думать. У тебя какой-то умный организм – предупреждает об опасности. То-то смотрю – за грудь рукой держишься… Если сейчас углубишься в переживания, это может кончиться плохо. Я не буду тебя утешать банальщиной – тем, что жертвы в нашем деле неизбежны, что каждый из нас может в любой момент… Ты сам сегодня был на волоске. Это всё не утешает, хотя и справедливо. Но подумай вот о чём: точно ли твой товарищ убит? Может быть – ранен? Ребята говорили, что заводчане уносили кого-то на руках, несли бережно. Может быть, мёртвого, но не исключено, что живого.

– О, если бы так!

– Сейчас, во всяком случае, себя не казни. Ты провернул отличное дело – впервые после победы контрреволюции прошёл митинг сторонников Республики Равных, впервые было открыто поднято её знамя! А народу-то собралось сколько: площадь – битком! И выступил ты отлично: такая короткая и такая сильная речь. Молодчина.

– Спасибо…

– Не за что: просто констатирую факт… А сейчас мы с тобой сделаем вот что: распакуем этот Раулев узел, – Феликс развязал монастырскую скатерть. – Так-с, что там у нас? Его шлем, моя куртка, парик, твоя блуза – держи… Ба, он и курицу прихватил!

– Какую курицу?

– Жареную. Ну, Рауль! Гуманист!

– Почему – гуманист?

– Ну как же – спас монашка от наказания. Великий пост ещё не кончился, впереди страстная неделя, а он скоромное жрал! Представляешь, придёт его сменщик, увидит – страж ворот сидит привязанный, а перед ним жареная курица! Нет, монахам сегодня лопать кур не положено. А нам – в самый раз. Грудку святой отец уплёл, зато конечности все на месте. Тебе что дать – ножку или крылышко?

– Ничего. Спасибо, но я никакого мяса вообще не ем, кстати, и рыбу и яйца тоже, независимо от того, пост или нет.

– Час от часу не легче. Мало того, что вина не пьёт – ещё и мяса не ест. Ну, ты действительно – уникум. Чем же питаешься?

– Ну, хлебом, овощами… Да вы на меня не смотрите, ешьте…

– Я не голоден. Хотел тебя покормить – для подкрепления сил. Ну, ладно. Поужинаем со всеми на базе. Да, как там твоё сердце? Отпустило?

– Почти.

– Н-да. Рано ты, дружок, стал за него хвататься. Но чего ещё и ждать при твоём образе жизни.

– Не надо больше обо мне. Давайте поговорим о деле.

– Да мы о нём и говорим. Думаю, ты уже понял, что дело у нас с тобой одно, общее: вернуть Республику Равных. Так?

– Так.

– Главный вопрос – как это сделать. Я сам искал, но не нашёл ответа. Ты – нашёл. Если я правильно понял из твоих газет, брошюр и листовок. Организация рабочих – Всеобщая политическая стачка – восстание. Верно?

– Верно.

– Как додумался?

– Я же сам – рабочий.

– Ты??

– Ну да.

– А я думал – ты политик, художник и журналист.

– И это тоже. Последние время только этим и занимаюсь. Но по основной специальности я – токарь-фрезеровщик, проработал на заводе около четырёх лет. До того учился в Академии художеств, откуда меня выгнали за атеизм… Но это к делу не относится. Так вот, рабочих я знаю. Вижу недостатки. Молодёжь, в большинстве, невежественна, серьёзного душевного багажа не имеет, думает в основном о том, чтобы побольше заработать. Старшее поколение было так крепко отравлено контрреволюционной пропагандой пятнадцать лет назад, что яд до сих пор полностью не выветрился. Есть исключения, передовой авангард – вы их сегодня видели на площади. Это лучшие люди нашего времени по своим душевным качествам, среди интеллигентов таких мало, среди рабочих – наверное, пятая часть. Но даже у самых тёмных и отравленных есть два преимущества перед всеми остальными согражданами: во-первых, равенство им выгодно, они в нём органически заинтересованы, хотя многие – даже большинство – этого пока и не понимают. Во-вторых, они по определению – коллективисты. Они работают на общий результат и знают, что только вместе они чего-то стоят… А наша задача – объяснить им и другое: что вместе они – сила, с которой все будут считаться. Кстати, коллективизм сегодня проявился очень ярко: меня не сдали, несмотря на угрозы.

– Да, это факт, – подтвердил Феликс.

– И вот ещё что, – продолжал Светозар. – Вспомните, что именно решило судьбу Республики Равных? Демонстрации с лозунгами «Долой равенство!», «Да здравствует свобода!»? Нет, хотя они и были тогда мощными, многотысячными. А вот когда под этими же лозунгами начались забастовки…

– Ты прав. Я хорошо помню – всё так и было.

– Ну вот, а теперь мы тем же оружием будем бороться за правое дело. Силой полиции и армии можно разогнать демонстрантов, можно подавить восстание, но нельзя заставить людей работать. Если, конечно, забастовка будет правильно организована…

Тут фургон вдруг остановился, эскорт нагнал сопровождаемых, верховые встали полукругом возле «дверного» проёма – так близко, что одна любопытная лошадь даже сунула морду внутрь. Светозар сразу воспользовался этим, чтобы её погладить.

– Осторожнее, – сказал Феликс. – Может укусить – наша Ласточка с норовом.

– Ещё ни одна животина меня ни разу в жизни не укусила… Привет, Ласточка. Хорошая… Извини, угостить тебя нечем. А почему стоим? Что-то случилось?

– Нет, но… Дело в том – впереди, через десять минут ходу, будет развилка.

– И что же?

– Видишь ли… – Феликс замялся. – У нас такое правило: если к нам привозим кого-то новенького – кто, может, останется с нами, а может и нет – то перед развилкой ему завязывают глаза – чтобы не знал, по какой из четырёх дорог дальше поедем. А потом уже коллектив решает, можно на обратном пути без повязки или нет. Здесь у нас только четверть коллектива. Но твои глаза завязать – у меня просто рука не поднимется…

– Не надо завязывать, – сказал смуглый юноша. – После всего, что сегодня было. Он так нам доверился…

– Да что говорить – это наш, парня видно насквозь, – поддержал ещё кто-то.

– И не бывает правил без исключений, – ввернул третий.

Светозар засмеялся:

– Э, нет! Закон для всех один, исключений, привилегий ни для кого быть не должно… Дайте мне повязку, я сам завяжу. Ну вот, вопрос исчерпан. Можно ехать дальше?

Голос Феликса:

– Можно. Ребята, двое верховых – впереди, остальные – следом, метрах в двадцати. Луис, ты давай, дуй галопом до базы, предупредишь, что мы скоро будем – пусть разогревают ужин.

Голос смуглого парня:

– Хорошо, отец.

Голос Феликса:

– Гек, давай, трогай… Светлый, а ты умница – правильно среагировал, теперь тебя ребята ещё больше зауважают.

– Я об этом не думал – просто поступил как должно… Нам сколько ещё ехать?

– Около получаса.

– Тогда не будем терять времени. Феликс, давайте так. Если есть ко мне вопросы – задавайте, на какие смогу – отвечу. А потом вы мне расскажете, что можно – про вас и вашу организацию: чем занимаетесь, с чего всё началось и кто такой вы сами. Согласны?

– Идет. Собственно, про тебя мне почти всё ясно.  Ты ведь сын триумвира Светозара, правильно?

– Да.

– Революционер, журналист, художник, токарь и… шахматист, если не ошибаюсь? Это ты ведь лет десять–двенадцать назад прославился как шахматный вундеркинд?

– Да, было такое дело…

– Отлично, шахматы у нас уважают. Вечером сразимся. Теперь – этот ваш ТРК – Тайный революционный комитет. Ты ведь его возглавляешь? Можешь не отвечать.

– Отвечу. Выбрали председателем, но это… как бы сказать… на крайний случай. А так у нас в основном коллегиальное руководство.

– Сколько в нём членов и кто входит – не спрашиваю, сколько дочерних ячеек – не спрашиваю, в каких городах – не спрашиваю: что надо будет для дела, сам мне расскажешь. Забастовку организовать сможете?

– На отдельных заводах, если будет подходящий повод – да, всеобщую – пока нет. И для этого необходима особая ситуация – резкое обострение политической обстановки.

– Понимаю… Оружие есть?

– Вот с этим проблема. Правда, есть связь с… Нет, об этом пока рано.

– Чем я и мои ребята могут быть вам полезны?

– Это надо подумать… Но прежде всего я должен узнать, что вы собой представляете и на что способны.

– Скоро узнаешь – вот с нашими пообщаешься… А пока расскажу о себе, и как всё началось. В Республике Равных я был офицером. Отец тоже был военным, погиб во время одного из конфликтов с «золоторогими». И меня отдали в военное училище. Я сам так хотел – рвался отомстить «золоторогим» за отца… Не успел: началась контрреволюция. Я, как и многие, в первый момент растерялся, но довольно быстро понял, что происходит. 30-го июля привёл свою роту в Дом Правительства – на защиту Фредерика и Республики… Но было уже поздно, нам пришлось уйти. Начальство, конечно, узнало, меня уволили в отставку. Ещё дёшево отделался: это наш полковник Роберт постарался, как-то с кем-то договорился, чтобы дело не передавали в трибунал. Я ни о чём не жалел, тем более, что после переворота всех заставили присягать Златорогу, я на это бы ни за что не согласился: я присягал Республике, а знамя целуют один раз… И в результате я оказался без средств к существованию: рабочей специальности не получил, торговать не умел и не любил, стать слугой богачей, охранником, как некоторые мои бывшие коллеги – не хотел. Моя матушка тоже оказалась без работы: она прежде была учительницей в младших классах, но теперь стали требовать, чтобы она рассказывала детям, как плохо было при прежней власти и как хорошо стало сейчас, когда страну возглавил король Златорог. Она не могла пойти против совести, и её уволили. Стала работать уборщицей, мыть полы в богатых домах. Я подрабатывал грузчиком, от беспросветности начал пить. Когда понял, что спиваюсь и могу скатиться совсем на дно, решил – баста. Пьяница для матери только обуза. Лучше умереть. Выбрал самый приятный способ, благо была зима, и довольно морозная: сел на скамеечку в парке и заснул. Меня разбудил замечательный человек – хозяин бродячего цирка. Разбудил, заставил встать и идти за собой – пригрозил, что иначе в полицию сдаст. Привёл сюда, в этот фургон, отогрел, накормил. А утром, когда я выспался – предложил работу: ему нужен был помощник – гимнаст, атлет, акробат. Я ничего не умел, но был молод, силён, гибок и хорошо сложён. Он стал меня тренировать и в результате сделал… ну, ты видел, что: да, гимнаста и акробата. Многие трюки могу делать до сих пор. Хотя возраст и начинает сказываться… У нас была маленькая труппа из трёх человек: сам хозяин – тяжелоатлет, жонглировал здоровенными гирями, держал на плечах пирамиду – меня и Марианну, воздушную гимнастку – его дочь. Ну, ещё имелась всякая дрессированная живность – собачки, попугай, даже обезьянка. Мы колесили по стране, давали представления, неплохо зарабатывали; я своё жалование – кроме той части, которую оставлял на еду – отсылал матери. Мы с Марианной полюбили друг друга. Жить бы да радоваться… Но я видел, как разваливается моя страна, как нищает простой народ, как жиреет жульё и ворьё… Пепел погибшей Родины, как говорится, стучал в моё сердце, я знал, что мой долг – отомстить за неё! Но не знал – как… Так прошло два года. И вдруг неожиданность: я получил наследство. Ту самую ферму, куда мы сейчас едем. Мой бездетный дядя, оборотистый малый, успел её купить в момент хаоса, когда имущество нашей Республики Равных распродавалось за бесценок. Но попользовался недолго – погиб: несчастный случай. О крепко выпивал, свалился пьяный в реку и не выплыл.  Я на пару недель оставил своих друзей – поехал оформлять права на новую собственность. Пока этим занимался, пришло письмо от Марианны – её отец внезапно скончался от сердечного приступа. Сердце у него давно пошаливало, я много раз говорил, что с жонглированием двадцатикилограммовыми гирями пора кончать, он не слушал. А тут публика очень аплодировала этому номеру, тесть вышел на «бис», сердце и не выдержало. Так что сердце, мой мальчик, такая штука – она требует внимания. Твоё уже даёт о себе знать – будь осторожен, береги его. Так вот… С бродяжничеством пришлось покончить – как потом оказалось, на время. Стал осваивать деревенскую жизнь. Привёз на ферму Марианну с фургоном и маму. Занялись мы сельским хозяйством. Огород, хлев, конюшня, небольшое поле. Дядины работники все разбежались, скотину разворовали, остались две коровы и лошадь, плюс две наших цирковых. Да с большим количеством нам бы тогда и не управиться. Решили ограничиться этим и огородом. Жизнь стала налаживаться. Одна была беда… Точнее две: первая – что сделали с нашей Родиной, вторая – у нас с Марианной не было детей. Она очень горевала, и я тоже, но врач сказал – безнадёжно. И вот однажды… Тебе не надоели эти подробности?

– Нет. Внимательно слушаю.

– Так вот, однажды привёз я овощи на базар, стал разгружать мешки. И вдруг слышу: «Дяденька, разрешите, я помогу…» Обернулся – мальчишка лет двенадцати, худой как скелет – от ветра шатается. Явно очень голоден. Я ему: «Куда тебе! Если на хлеб надо – я тебе пару монет и так дам». А он: «Я не милостыни прошу, я хочу заработать». Дал я ему самое лёгкое, что было – какую-то сумку, велел отнести в лавку. Отнёс он её, а потом вдруг сел на мешок с картошкой – и не может встать.  Накормил я его тем, что было с собой – хлебом и молоком – и говорю: «Ты кто? Сирота?» – «Да». – «Бездомный?» – «Да». – «Хочешь постоянную работу?» – «Да». – «Поедешь ко мне на ферму?» – «Да». Вот это и был мой самый первый усыновлённый – Рауль.  Тоже своего рода уникум: буквально умирал с голоду, но ни воровать, ни милостыни просить не захотел… Потом были другие ребята, попроще – эти и нищенствовали, и воровали. Но когда оказывались здесь, как-то быстро излечивались от этих пороков. Сама атмосфера братства излечивала. Было несколько безнадёжных – эти очень быстро от нас сбегали. Но подавляющее большинство осталось. Хотя порядки у нас строгие, мне подчиняются беспрекословно. Последним был наш младший, Томми – ты его сегодня видел. Я его три года назад поймал за руку на той самой улице позади монастыря, когда он залез ко мне в карман… Во времена Республики Равных бездомных детей не было – общество по-родительски заботилось о сиротах. А когда начался развал – чёрт возьми! Ни войны, на чумы, ничего такого – а беспризорных детей появились тысячи. Мы с Марианной искали их на вокзалах, на рынках, под мостами… Иногда приходилось и силу применять.

– И сколько у вас теперь приёмных сыновей?

– Было двадцать четыре. Ты будешь двадцать пятый.

– О!.. Спасибо за честь, но я же не смогу жить у вас на ферме.

– Это не обязательно. Придумаем, как общаться. Да, кроме сыновей у меня ещё есть две дочери: помогают Марианне по хозяйству. Мама заведует школой – многие ребята были вовсе неграмотны, она их научила читать и писать, вообще всему, что сама знала. И ещё она фельдшерица.

– Вижу, вы живёте коммуной. Это здорово.

– А как иначе? Правда, называется это «Орден справедливых». Рыцарская романтика, понимаешь. Но по сути – коммуна и есть. У нас – строгое равенство. Все вместе работают на огороде, в поле, в хлеву и конюшне. Физкультура, атлетические упражнения обязательны. Все проходят военную подготовку. Огнестрельного оружия у нас тоже нет, но рукопашный бой и фехтование – на уровне. Понятно, не всем одинаково это удаётся, так же, как и акробатика, цирковое мастерство. Поэтому есть некоторая специализация. В цирковой группе от шести до десяти человек. Ещё двенадцать – боевая группа. Эти – самые радикальные. Выдвигали такие идеи… Например, очень хотели убить главного предателя – Адульфа, долго с этим носились. Мне тоже этого бы хотелось, но в результате его место займёт другой негодяй, мальчики погибнут, а народу лучше не будет.

– Совершенно верно. Притом Адульфа надо судить общенародным судом после революции, а она не за горами.

– Ты уверен?

– Да. Налицо признаки серьёзного экономического кризиса, он начался ещё прошлой зимой, через месяц-другой будет в разгаре. Если сумеем грамотно им воспользоваться…

– Твоими бы устами… Так вот, возвращаясь к нашим ребятам. Насчёт Адульфа – самых нетерпеливых мне удалось пока удержать, и твой аргумент насчёт близости революции будет очень кстати. Но сидеть сложа руки мальчики тоже не хотят – жаждут подвига, понимаешь. Теперь мечтают провести экспроприацию. У вас, если не ошибаюсь, был опыт? Я имею в виду типографию.

Светозар улыбнулся:

– Там была крайняя необходимость: шрифт нужен был позарез, и наказать клеветников следовало из принципа. Вам советую не торопиться.

– Наши обсуждают два варианта: добыть деньги и оружие. Строят фантастические планы, как взять Арсенал или банк. Оружие – самая большая проблема: в частных лавках его не продают, всё сосредоточено в Арсенале. У нас есть своя кузница, холодное делаем сами: шпаги, шашки, ножи, палаши. Сделали даже луки со стрелами, и ребята натренировались, некоторые стреляют отменно. Мы даже включили в цирковую программу номер «Стрелы Робин Гуда» – показательная стрельба по мишеням. Костюмы английских йоменов, зелёные, соответственно. А вот с огнестрельным оружием ничего не получается. Потому и думаем про Арсенал.

Светозар сделал отрицательный жест:

– Нет, штурмовать его в настоящее время нет смысла: будут большие жертвы, а политическая обстановка ещё не такова, чтобы завтра началось восстание. Ситуация должна созреть. Даже если бы оружие добыли, то – где его хранить до момента, когда оно понадобится? А это – месяц, два, три… сейчас спрогнозировать трудно.

–  А деньги? Они всегда нужны. На выпуск твоей газеты, например. Откуда берёте, если не секрет? Ведь свои печатные материалы вы раздаёте бесплатно.

– Посторонним – да, но члены организации выкупают часть тиража. Потом – членские взносы, пожертвования… Хотя финансовые проблемы, действительно, есть.

– Вот видишь! А так бы мы решили их одном махом.

– Деньги всегда нужны, это верно, но грабить банк… Во-первых, очень опасно, во-вторых – неизбежны не только жертвы (а при неудаче погибнут или угодят на каторгу лучшие, самые смелые), но и моральные потери. Это мы с вами понимаем, что деньги в банке награблены буржуинами у народа, что после революции народ их конфискует, и для приближения революции вполне справедливо и нравственно изъять какую-то их часть заранее. Это могут понять мои товарищи – но не все… даже из рабочего авангарды – не все, и из ваших ребят, думаю, тоже не все. А что уж говорить об обывателях? Те, кто решится на такое дело – герои вдвойне, потому что не только подвергнутся самым жестоким репрессиям властей, но и в глазах простых людей они будут уголовными преступниками. Это слишком тяжёлая ноша, и пойти на такое можно только при самых чрезвычайных обстоятельствах. Я не говорю, что вообще никогда – как и в случае с индивидуальным террором против представителей власти. Но это исключение из правила. Постарайтесь остудить горячие головы. Боевая группа нужна для другого. Для охраны митингов и демонстраций – как сегодня, например. Для организации побегов из тюрем. Для охраны рабочих лидеров…

– Тебя, в частности…

– Меня-то что охранять – я сижу в тайнике и не высовываюсь… ну, почти. А вот легальные рабочие лидеры – они в большой опасности. Если ситуация обострится, их могут начать… даже не арестовывать – просто убивать. Это серьёзная задача. И ещё… Что нам делать с предателями? А они уже есть. И ещё будут. И – с палачами?

– Убивать, – без колебаний сказал Феликс. – Эти две категории подходят под исключение из правила, про которое ты упомянул.

– Подходят, согласен. Но таких тоже надо сначала судить. Выносить приговор и приводить его в исполнение. Информацию давать в газете и листовках, распространять как можно шире – чтобы другим неповадно было. То есть нужен Тайный революционный трибунал. Добровольцы-судьи и силовое обеспечение.

– Ты прав. Да, сынок – ну у тебя и голова! Всё по полочкам разложил. Ребятам объясню: пока не надо лезть на рожон, но быть наготове. Думаю, они согласятся. А что до трибунала – я готов войти в него, и силовую часть обеспечим.

– Ну и отлично. Долго нам ещё ехать?

– Почти приехали.

– Основное мы обсудили. Есть ещё несколько вопросов… О связи и прочее… но это потом.

Снаружи раздался топот лошади, мчавшейся галопом.

– Это Рауль, – сказал Феликс. – Догнал-таки нас. Молодец.

Голос Рауля:

– В сарае всё закончили. Порядок. Остальные двое немного отстали – я гнал во весь опор. Ну, как наш гость? Ох… Отец, зачем вы его так?

– Это не я. Он сам завязал.

– Рауль, не беспокойтесь, всё нормально. А общие правила все должны соблюдать…

– Тогда ладно… ага, ворота уже отворяют. Нас дожидаются.

– Да, я послал вперёд Луиса. Надеюсь, все в сборе и ужин готов.

Фургон остановился.

– Пойду распоряжусь, – сказал Феликс, – а ты займись нашим гостем. Прежде всего – вот пара старых газет, сделай для него большую шляпу – я обещал, да забыл: заговорился. Голову надо прикрыть обязательно.

– Да уже близко вечер, прямых солнечных лучей нет.

– Защита нужна не от солнца – от чёртова Зеркала… Давай слезай, лошадь я отведу. И не торопитесь – дождитесь нашего арьергарда, чтобы все в сборе.

– А мне что делать? – спросил Светозар.

– Ты пока сиди, – ответил Рауль.

– Теперь повязку можно снять? Вроде как в ней уже нет смысла.

– Да, но… Видишь ли, у нас такой ритуал: снимаем в большом зале, когда все соберутся.

– Ритуал – так ритуал… А скажите, Рауль…

– Скажу, только давай, Светик, – на «ты». Согласен?

– Согласен, конечно. Только откуда вы… то есть ты, Рауль – узнал про «Светика»? Так меня зовут родные и близкие друзья.

– Ниоткуда не узнал – само получилось. А как же тебя ещё, если ты – Светозар?.. Ну, вот тебе газетная шляпа. Треуголка, как у Наполеона.

– Ой, терпеть не могу этого деятеля. Уж лучше бы колпак, как для осуждённых на аутодафе: это были часто очень приличные люди. Джордано Бруно, например.

– Переделать?

– Нет, конечно. Обойдусь тем, что есть.

– А Джордано Бруно – это кто такой?

– Учёный и мыслитель, очень передовой для своего времени. Его в 1600-м году сожгли живьём по приговору инквизиции.

– Ого! Расскажешь?

– Да, конечно, – улыбнулся Светозар, подумав про себя: «Неужели ещё один Максимилиан-почемучка?»

Топот копыт, ржание, весёлые голоса: сопровождающая группа добралась до фермы.

– Отлично, – сказал Рауль. – Мои двое тоже успели догнать кавалькаду. Давайте, ребята, отведите лошадей на конюшню, умойтесь и все – в обеденный зал. Светик, теперь давай вылезать. Вот, обопрись на мою руку. Можешь спрыгнуть на землю – я тебя поддержу.

После качающегося фургона так приятно стоять на твёрдой земле. А воздух-то какой сладкий! Океан весенних ароматов… Светозар прислонился к фургону и с наслаждением дышал полной грудью. Только теперь боль в сердце окончательно прошла.

– Ну вот, похоже, все наши вошли в дом, – сказал Рауль. – Пойдём и мы. Я возьму тебя под руку. Но пока здесь – ровная дорожка…  А вот теперь – три ступеньки вверх. И коридор. Можно газетную шапку снять.

Здесь темновато. И душновато: после цветочных запахов обдало кухонными – и явно невегетарианскими. Впереди – весёлый гвалт, молодые голоса. Яркий свет. И внезапная тишина. Голос Феликса:

– Рыцари, представляю вам нового собрата. Тот самый Светозар по прозвищу Светлячок, редактор газет «Республика Равных» и «Светоч», организовавший сегодняшний митинг и произнёсший речь, которую вы все слышали, короче говоря – политик, токарь, журналист и художник, который… Ну, в общем, вы поняли. Принимаем в наш орден?

Сразу много голосов:

– Да!

– Есть кто-нибудь против?

Молчание.

– Очевидно, нет. Снимаем повязку.

Длинный зал. Посередине – длинный стол. За ним – молодые, румяные, загорелые, весело улыбающиеся ребята. Впереди – Феликс… со шпагой в руке.

– Посвящаем в рыцари. На колено становиться не обязательно. Итак… – он опустил шпагу на плечо Светозара, – Рыцарь Светлячок, принимаем тебя в Орден. Знакомься с братьями. С Раулем ты уже познакомился, вот это Луис, это – Гектор, это – Николас, это… Нет, со всеми сразу не надо: всё равно не запомнишь, а без руки останешься, оторвут. Вот женщин представлю: Виктория – моя мама, наша учительница; Марианна, наша хозяйка; Алиса и Клара – наши добрые феи…

С другого конца длинного стола улыбались и кивали четыре женщины: одна пожилая, с седыми волосами, очень красивая для своего возраста, другая – лет сорока, цветущая, кареглазая, с весёлыми ямочками на круглых щеках, ещё две совсем молоденькие – блондинка и брюнетка.

– Ну, с церемонией – всё, – сказал Феликс. – Прошу за стол. А после ужина – шахматный турнир. Светозар ещё и шахматист, в своё время – в детском возрасте – очень известный. Сеанс одновременной игры потянешь?

– Можно попробовать.

– На скольких досках?

– А сколько их у вас есть?

– Пятнадцать.

– Давайте на всех.

– У, здорово! – пронеслось по залу.

– А потом со мной – отдельно, – важно сказал Феликс. – Ну, Марианна – чем будете нас кормить?

– Сегодня на ужин – баранье рагу с отварной картошкой.

– Мне, если можно, одну картошку, – шепнул Светозар Феликсу.

– Не беспокойся, я помню, распорядился.

Девушки исчезли и вскоре вернулись с большими подносами, стали раздавать блюда с едой. Перед Светозаром появилась огромная тарелка с ароматной, посыпанной свежей зеленью картошкой.

– Какая прелесть! – сказал Светозар, подумав про себя: «У меня, точно, праздник: картофельный день». – Да ещё зелёный лук и укроп! Спасибо огромное…  Но, извините, мне столько не съесть. Надо бы отложить половину. Кому?

– Мне, – сказал усевшийся рядом Рауль. – Мне тоже баранины не хочется. Вот только чистой тарелки не вижу. Давай из одной. Не возражаешь?

Светозар, конечно, не возражал.

На сладкое был вкуснейший компот. После ужина со стола убрали тарелки и принесли шахматы. Добровольцев на игру вызвалось не пятнадцать, а восемнадцать человек, пришлось использовать детскую считалку, чтобы отсеять лишних.

Игра затянулась на три с половиной часа. Светозар выиграл по очереди четырнадцать партий, остался Рауль, который упорно сопротивлялся. Светозар предложил ничью.

– Это нечестно, – сказал Рауль. – У тебя преимущество.

– Небольшое, и его ещё надо реализовать. Так что соглашайся, это вполне справедливо. А теперь… – Светозар посмотрел на Феликса, тот сидел насупившийся, и особого желания играть на его лице не просматривалось. – Теперь я попрошу у Отца извинения: обещал сыграть с ним отдельно, но уже поздно, и я, признаться, устал…

Феликс ответил ему благодарным взглядом и весело объявил:

– Отдых, мальчики! Всем – спать.

Рауль проводил Светозара в отведённую ему комнату для гостей. Уютная, с большим окном и светлыми весёлыми обоями. На кровати – стопка чистого постельного белья и даже накрахмаленная ночная сорочка. Но гостю было не до сна. Перед ним опять всплыло заплаканное лицо Стеллы – каким оно было за мгновение до того, как он «отключился». Она так вздрогнула – будто услыхала его крик. Но ведь это невозможно! И… а Эдвард? Ай, как стыдно: про любимую подумал, а про Учителя – нет. Он ведь тоже волнуется…   Посидел, вздохнул, подумал и пошёл искать Феликса.

– Что, мой мальчик?

– Можно ли мне позаимствовать у вас маскарадный костюм – например, гвардейца – и лошадь?

– Зачем?

– Понимаете… Мои товарищи наверняка сильно тревожатся. Один довольно пожилой и очень меня любит – как бы его здоровье не подвело. И сестра… боюсь, бросится меня искать и может что-нибудь натворить. Поеду в город. Я осторожно…

– Ты – не поедешь. Тебя сразу сцапают, и все мои труды насмарку. Поеду я. У меня немалый актёрский опыт. Сколько раз выходил сухим из воды – думаю, и теперь не подведёт.  Напиши записку и объясни, куда ехать и кому передать. А я пока пойду – переоденусь.

– Но вы сами сегодня очень устали… И риск для вас тоже велик. Я не могу допустить… это было бы свинством…

– Молчи и пиши письмо. Подумай, как составить его поаккуратнее. Предупредить твоих, действительно, необходимо. Риск для меня есть, но небольшой. А главное… Мы же выяснили сегодня, что дело у нас общее. И для его успеха твоя голова нужнее моей.

Феликс вернулся через четверть часа: не Феликс и не рыжий рыцарь, а чернокудрый усатый гвардейский подполковник, с эполетами, со шпагой на боку, в сапогах со шпорами.

– Поеду проверять посты – не спят ли эти остолопы, которым положено тебя ловить, зорко ли бдят. Где письмо?

– Вот, я написал: «Отдыхаю на даче у друзей. Здоров и в порядке. Как наши родственники? Что нового?  Все ли здоровы? Скоро приеду». Как?

– Нормально. Возьму с собой Гектора – на всякий случай. Он один от четверых отобьётся. Кому письмо?

– Адрес запомните: Моторная, 24, квартира 8. Это на окраине возле Большого завода. Спросите Генриха – вы его видели рядом со мной на площади.

– Такой седой, с усами щёточкой? Который тебя держал, чтобы ты не рыпался?

– Да. Пожилой рабочий. Скажите, чтобы срочно отнёс записку долговязому. Спросите, что мне передать. И… что известно о Лионеле. Живой или убит…

– Ладно. Утром вернусь – обязательно вернусь, так что не переживай. За меня на хозяйстве остаётся Рауль, я его предупредил. Со всеми вопросами обращайся к нему. А самое лучшее – без всяких вопросов ложись-ка спать.

Светозар послушался, лёг, но заснуть не смог – тревога за Лионеля, за Феликса и Гектора, за Эдварда, который наверняка переволновался, за Стеллу, была сильнее усталости. Повертевшись полчаса под одеялом, он встал, зажёг свечу, сел за работу – надо было написать в газету статью о сегодняшнем митинге, благо заботливые хозяева оставили на столике письменный прибор и стопку бумаги. Он как раз, напрягая память, воспроизводил почти дословно свою речь, когда в дверь постучали. На пороге появился Рауль.

– Увидел свет под дверью, понял, что ты не спишь. Вижу, работаешь. Я помешал?

– Нет. Только допишу ещё две фразы – и готов пообщаться.

Рауль уселся с другой стороны стола. В его серых глазах отражался огонёк свечи.

– Спасибо. Мне тоже не спится – как-то тревожно. Отец – он, конечно, опытный, в разных переделках бывал, и Гектор – надёжная поддержка, но всё-таки…

– Я сам хотел ехать, но он меня не пустил. А предупредить наших в городе надо обязательно, а то, как бы не было беды. Но если с Феликсом случится несчастье – будет на моей совести. Никогда себе не прощу.

– Это в голову не бери, в смысле пользы для общего дела он решил правильно. Ладно, что попусту нервы себе трепать… Поговорим о другом.

– О чем?

– А расскажи мне… об этом, которого сожгли…

– О Джордано Бруно?

Они проговорили до утра: за Бруно последовал Галилей, потом Кеплер, потом Солнечная система, Галактика, так любимые когда-то Патриком цефеиды. С астрономов перешли на философов вообще и на социальных – в частности, Рауль познакомился с Томасом Мором, а когда добрались до Кампанеллы – за посветлевшим уже окном послышался конский топот и ржание, и через несколько минут в комнату вошёл улыбающийся «подполковник» Феликс.

– Ну, всё в порядке. Ребята, а вы что – так и не спали всю ночь? Беспокоились? Зря. Всё прошло как по маслу. А ты, Светлый, точно бы влип: там на каждом углу, как и днём – и даже больше – посты, и все с твоими портретами. Не скажу, чтобы у гвардейцев наблюдался повышенный энтузиазм по части сыска – я даже затрещин надавал нескольким соням за недостаток рвения к бдению… Для моей роли самое главное – принять строгий вид, погромче орать и ругаться. Так мы с Геком вполне благополучно добрались до рабочей окраины, я оставил его с лошадьми за две улицы до нужного дома и пошёл к твоему товарищу. Не скажу, чтобы он меня радостно встретил – как увидел мундир… Но записка сразу его успокоила. Кстати, он был не один, у него были гости – это ночью-то!

– Какие гости?

– Мужчина лет двадцати пяти – чуть пониже Гектора, но такой же крепыш, симпатяга, яркий брюнет, и девушка-красавица той же масти – похоже, его сестра. Когда я постучал, они, видимо, спрятались – мужик за дверью, а девчонка в шкаф. Но уж как обрадовались, когда увидели твою записку! Красавица пришла в такой восторг, что даже меня расцеловала. И всё повторяла при этом: «Вот видишь, Роланд, я же чувствовала, что с ним всё хорошо!» Твоя невеста, что ли? А, покраснел! Можешь не ревновать – поцелуй был самый невинный, в щёку.

– А что они просили мне передать?

– Буквально следующее: прибегал Кузнечик, принёс то, что поручили. Его брат заболел – тяжело, но есть шанс на выздоровление. О Дедале (странное имя!) не беспокойся, он держится молодцом; твою записку ему немедленно передадут.

«Дик принёс знамя, Лионель тяжело ранен, но есть надежда, что выживет; Эдвард в порядке» – перевёл про себя Светозар. – Уфф… Какое счастье!».

– Феликс, огромное спасибо! Вы не представляете, как важно то, что вы сделали, и как я вам благодарен…

– Да ладно, есть о чём говорить… А вот что вы оба ночь не спали – плохо. Какие вы утром работники? Жаль, время напрасно потеряли!

– Не напрасно, – сказал Рауль. – Он мне столько всего рассказал! Так интересно! Жаль, другие ребята не слышали. Может, попросим его прочесть нам несколько лекций? Вечерами, после ужина? По истории, философии, астрономии? Что скажете, Отец?

– Мысль неплохая. Что, Светлый – возьмёшься за это дело?

– Почему бы и нет? Если все захотят – пожалуйста. Так от меня будет для ребят хоть какая-то польза… Но только днем уж, будьте добры, назначьте меня на работу вместе со всеми.

– Хочешь копать грядки в огороде?

– Конечно. Могу и навоз в хлеву убирать…

– Ну это уж слишком, – засмеялся Феликс. – Ценю благородный порыв, но с коровами непривычному иметь дело опасно.  Вот махать лопатой – самое оно.

– Если честно – здесь у меня тоже навыка нет. Не уверен, что очень много успею.

– Сколько сделаешь – всё хорошо. У нас такой принцип: главное, чтобы человек работал добросовестно, а результат – чуть побольше или поменьше – не имеет значения.

– Очень правильный принцип. Рауль, надеюсь, ты покажешь мне участок? И обеспечишь лопатой?

– Разумеется.

– В каком часу у вас подъём?

– Для тех, кто не дежурит по хлеву – в шесть часов. Но… сейчас уже почти шесть. Так что, ребята, сегодня вы оба будете спать до завтрака, а завтракают у нас в 10 часов. Быстро по кроватям.

– Но нам бы надо ещё с вами, Феликс, о многом поговорить…

– Успеется: раньше, чем через пару недель, я тебя отсюда не выпущу.

– О, нет!  Ночью в пятницу – с пятницы на субботу – я должен непременно быть в городе. Это важно.

– Гм… в пятницу? Ну, если тотальную облаву полицаи снимут и посты уберут – попытаюсь тебе в этом деле помочь. Но и до пятницы, опять же, уйма времени. О чём надо – подробно побеседуем. Рауль, иди к себе да захвати эту чернильницу – а то, как бы наш гость опять не вздумал заняться писаниной… Он, я вижу, уже навалял чуть не десяток листов. На сегодня хватит. Тебе, малыш, и так осталось немногим больше трёх часов сна.

– Обычная моя норма.

– Да? И после этого ты удивляешься, что сердце болит? А ну, живо под одеяло!

Светозар повиновался. Феликс поправил ему подушку с какой-то трогательной заботливостью, потом наклонился и поднял с пола Светозаровы туфли.

– Это что?

– Моя летняя обувь.

– Вижу, но – она едва живая. Подошвы вот-вот отвалятся.

– Ничего страшного – я же говорил, что на улицу выхожу редко и по ночам, так что посторонние не увидят. А для дома есть тапочки – меняю их на туфли только, когда собираются товарищи. Так что – обойдусь, до революции их хватит.

– Думаешь? А мне кажется, что сменная пара тебе необходима. Вот только где взять другую мужскую такого размера? У Томми и то лапка больше твоей. Впрочем, здесь, вне дома, ты в туфлях всё равно никуда не пойдёшь – и для огорода, и для прогулок нужны деревянные башмаки. Позаимствую запасные у Марианны: будут тебе в самый раз, а сабо на мужские и женские не делятся – все одинаковы. Завтра их тебе принесу, а эти забираю в починку.

– Не надо, пожалуйста…

– Здесь со мной не спорят. Рауль, а ты всё не ушёл, всё на нового брата любуешься? На время пребывания здесь поручаю его исключительно твоим заботам. Он же ничего у нас не знает.  Так что и в огород – после завтрака – вместе, и на речку после обеда – вместе, а потом физические упражнения, гимнастика там… Да, вот что: дай-ка ему несколько уроков фехтования. Раз он теперь рыцарь, то должен уметь обращаться если не с мечом, то со шпагой уж непременно.  И вообще навык полезный: будешь палкой от полиции отбиваться со знанием дела. А после ужина – опять шахматы и твоя, Светлый, лекция для наших ребят. Придумай о чём и готовься. Но это после, теперь – спать.

[1] Фиакр — наёмный городской экипаж на конной тяге.

[2] Газетная полоса – страница, газетный лист постоит из двух полос.

[3] Триоль в музыке – это группа из трёх нот одинаковой длительности, в сумме равное по времени звучания двум нотам той же длительности. Вступление к «Лунной сонате» Бетховена начинается триолями.

[4] Марио Каварадосси и певица Флория Тоска – главные персонажи оперы Дж. Пуччини «Тоска».

[5] Анахронизм – ошибочное, намеренное или условное отнесение событий, явлений, предметов, личностей к другому времени, эпохе относительно фактической хронологии (Википедия). Имеется в виду, что рыцари и гвардейцы – персонажи из разных эпох.