В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть Х. Светоч

Глава 42. Парламентёр.

Нет, отдохнуть Светозару не пришлось. Уже через час Роланд сам разбудил брата:

– Вставай, Светик. Дела серьёзные. Адульф предъявил нам ультиматум: передал телефонограмму десять минут назад.

Сон мгновенно растаял, Светозар вскочил на ноги:

– Что он требует?

– Нашей сдачи, разумеется. Напротив баррикады у Главной проходной – ты угадал верно – установлены пушки. Это на случай, если мы откажемся прекратить забастовку: тогда угрожает начать артобстрел. Если согласимся – обещает выполнить большинство наших требований, кроме, разумеется, главного: передачи власти революционерам и возврата к Республике Равных. Приглашает нашего представителя для переговоров по согласованию условий капитуляции.

Светозар понял: «Всё-таки они решились на штурм. И с использованием артиллерии. Это катастрофа. Единственный шанс предотвратить её – согласиться на переговоры, затянуть их как можно дольше, пока не подоспеет Горная Армия Фреда. Придётся послать парламентёра. Кого? Ясно, кого: кому идти, как не мне…» Мелькнула – как обожгла – мысль: «Так вот, значит, какая судьба меня ждёт. Я-то надеялся умереть на баррикаде. А придётся – в застенке…»

– Светик, ты что как неживой?

– Ничего… Так. Срочно созываем совещание Забасткома и ЦТРК – кого сможем найти. Только, пожалуйста, без Эдварда… И без мамы. Чтобы они не узнали, придётся оповещать каждого отдельно, а не всех одним общим сообщением по радиосвязи.

Через полчаса в клубной читальне собрались находившиеся на территории завода члены ЦТРК и Забасткома – Роланд, Максимилиан, Артур, Светозар, Даниель, Александр, Генрих, Лионель, Виктор, Матиас, Георг, Шандор.

Светозар начал совещание:

– Товарищи, ситуация изменилась. Против баррикады у главной проходной установили целую батарею – пять пушек; не исключено, что такое же мы увидим скоро и у двух других проходных. Враг не хочет больше ждать. Адульф и другое богачи из «Лиги Достойных» терпят большие убытки, и про поход к столице Горной Армии им, конечно же, давно известно. Хотя солидарная забастовка развернулась по всей стране, правители понимают, что важнейшее звено – это наш Завод, что сломить сопротивление надо прежде всего здесь. Наше главное политическое требование – смена власти, установление Республики Равных – для них, разумеется, неприемлемо. Нам предъявлен ультиматум. Роланд, бумага у тебя?

– Да, вот она.

– Зачитаешь?

– Перескажу: здесь много лишних слов. А смысл вот в чём. Они настаивают, чтобы мы прекратили стачку и дали соответствующее распоряжение нашим товарищам в других городах. Они согласны выполнить наши экономические условия и даже часть политических – в отношении гражданских свобод, например – но только те, которые не затрагивают основ существующего строя. Чтобы согласовать все пункты взаимных уступок, они требуют от нас для переговоров одного из авторитетных руководителей стачки, наделённого самыми широкими полномочиями. Безопасность парламентёра гарантируется королевским словом. В случае согласия на их условия после возобновления работы никто из участников стачки не будет подвергаться репрессиям. В случае отказа наш завод возьмут штурмом, тогда будет, конечно, большое кровопролитие, все, находящиеся на территории завода, объявляются мятежниками, лицами вне закона, и кто не будет убит во время штурма, будет отправлен на каторгу в рудники.

Он кончил, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

– Круто! – сказал, наконец, Даниэль.

– А чего мы, собственно, ждали? – пожал плечами Артур. – на войне как на войне.

– Если говорить правду, мы всё-таки думали, что они не пойдут на крайние меры, – сказал Лионель. – Мы исходили из того, что их солдаты умеют драться, но не умеют работать, и перебить мастеров не решатся. Но…

– Но бешеную крысу загнали в угол, – вставил слово Максимилиан. – И она готова на всё.

– Даже на то, чтобы разрушить часть собственности господ-цеховладельцев? – усомнился Георг. – Штурм, да еще с участием пушек – это не только кровь, но и большие разрушения, материальные убытки. Нет, они на это не пойдут.

– Они понимают, что, если мы продержимся до подхода Горной Армии – они потеряют всё: и собственность, и власть. – сказал Максимилиан. – Они пойдут на любое преступление – и на разрушение цехов, и на убийство рабочих.

– И что же ты предлагаешь – сдаться? – гневно воскликнул Роланд.

– Ни в коем случае: не сдаться, а драться.  Даже если мы все погибнем, то покажем такой пример мужества, который окончательно расшевелит наш народ и заставит уже всех – поголовно – подняться на вооружённую борьбу.

– Макс, а вы не забыли о том, что здесь не только мужчины, но и семьи рабочих – женщины, дети, старики? – спросил Артур. – И что у нас практически нет оружия? Это получится не бой, а бойня.

– А что вы предлагаете? Принять их условия? Отказаться от Республики Равных, удовольствовавшись мелкими подачками? Лучше умереть! – горячо воскликнул Максимилиан.

– Да, но мы умрём не одни, с нами погибнет много людей, которых мы призвали бастовать, а не воевать, – вздохнул Артур.

– Светлячок, а ты что молчишь? – спросил Роланд.

– Я думаю.

– И что надумал?

– Сейчас скажу. Но прежде один вопрос. Когда истекает срок ультиматума?

– Сегодня в полночь, – сказал Роланд.

– А слышно ли что-нибудь от Фреда? – спросил Артур.

– Прогноз тот же, что и вчера: он рассчитывает быть у переправы 14-го сентября, подойдёт к Эгалитерии 15-го, – ответил Светозар. – То есть через три дня, не считая сегодняшнего. Это при условии, что в пути его ничто особенно не задержит. Но я как раз опасаюсь, что у переправы его попытаются остановить, на этот раз всерьёз. То есть возможно генеральное сражение с участием войск соседа – старого Златорога. Так что при самом благополучном исходе может прибавиться ещё день-другой. Выходит, нам надо продержаться ещё как минимум четыре дня.

– М-да… – вздохнул Генрих. – четыре дня под артобстрелом?

Повисло тяжёлое молчание.

– У кого какие предложения? – спросил Роланд. – Что будем делать?

– Что угодно, только не сдаваться! – стукнул кулаком по столу Максимилиан. – Сопротивляться. Любой ценой.

– Красиво звучит, но цена может оказаться неприемлемой, – вздохнул Генрих.

– Можно вывести женщин, детей и стариков через подземный ход, – сказал Лионель.

– Нельзя: кого-то из них могут захватить, и тайна нашего подземелья перестанет для врага быть тайной, – возразил Артур. – Да если и не захватят, то исход такого количества людей не останется незамеченным. По дну реки женщин и стариков не поведём – вода слишком холодная. А на берегу останутся следы.

– А если не только семьи вывести, но и всем покинуть завод? – спросил Шандор. – Это всё равно будет как продолжение забастовки: станки без рабочих мертвы. А квалифицированных рабочих, как показал опыт, в нужном количестве найти не так просто.

– Всё равно что сдаться, – возразил Даниэль. – Радиостанция замолчит. Флаг упадёт. Мощнейшая деморализация наших сторонников.

– Но Фредерик уже на подходе, – сказал Шандор.

– А смогут ли партизаны героически сражаться и победить, зная, что нашей Освобождённой территории Республики Равных больше не будет? – заметил Артур. – Их деморализация тоже накроет, как и наших товарищей в городе.

– Чёрт подери! Нет, на это мы не согласимся! – воскликнул Максимилиан.

– Кажется, мы пошли по второму кругу, – горько усмехнулся Роланд. – Светозар, твоего мнения мы ещё так и не услышали. Ждём от тебя ответа: что нам делать?

– Ответ очевиден: готовиться к обороне и тянуть время. Надо попытаться отсрочить штурм насколько возможно, чтобы дождаться прихода Горной Армии – и не сдаться, и сохранить людей.

– И как это можно сделать?

– Пошлём парламентёра, будем вести переговоры. Предупредим, что в случае штурма всё сожжём… Они всё-таки тоже не заинтересованы в полном разрушении Завода.

Глубокое молчание. Каждый примеряет на себя поставленную задачу. Наконец Генрих сказал:

– Я готов идти. Я старик – мне терять особо нечего.

– Дело не в том, кому что есть терять. Дело в том, кто грамотнее сможет обыграть противника, – возразил Светозар. – Это как сложная шахматная партия. А кто из нас лучший шахматист? По-моему, я. Так что я и пойду. И довольно об этом.

– Расхвастался, – буркнул Роланд. – Лучший шахматист. Что-то на нашего скромника не похоже.  А не думаете ли вы, что им парламентёр нужен не для переговоров, а в качестве заложника? Тогда отдавать им такую голову, как у Светика, нерационально: она нам здесь нужна. Поэтому пойду я.

– Ты прав, – сказал Макс, – что Светика отдавать нельзя – это точно, но пойду я, а не ты – у тебя большой авторитет среди рабочих всего Завода, а меня знает только мой цех.

– Тогда уж правильнее идти мне, – заметил со вздохом Артур. – Меня заводчане вообще почти не знают.

Даниэль открыл было рот, но промолвить ничего не успел: Светозар встал и произнёс неожиданно резко:

– Ну, хватит. Сказано: пойду я. Есть дисциплина. Вы меня выбрали руководителем? Вот и подчиняйтесь. Я наломал дров – мне отвечать. И потом вы действительно не переиграете Адульфа с Черномагом, а у меня есть шанс.

Товарищи переглянулись и… не нашли, что возразить. Впервые Светозар, всегда очень деликатный, говорил с ними таким тоном. Он, однако, сразу спохватился – обвёл взглядом кислые лица друзей и почувствовал себя неловко.

– Простите, товарищи, я не хотел никого обижать. Вы все умнее, достойнее меня, но я почему-то чувствую, что это – моё дело, я лучше с ним справлюсь. А вы нужнее здесь. И ведь неизвестно ещё, кто больше рискует: если начнётся штурм, здесь будет очень жарко.

– Да, – сказал Роланд, – но мы здесь все вместе среди друзей, а ты там будешь один среди врагов.

– Ничего, я выкручусь. Дипломатия – это что-то сродни шахматам.  А в рукопашном бою, без огнестрельного оружия, от меня толку будет мало… Так… до истечения срока ультиматума осталось четыре с половиной часа, до начала концерта – всего минут сорок. Макс, тебе пора идти одеваться – твой выход первый, Глэдис, небось, волнуется. Извинись за меня – мне надо собираться… в другое место. Так что без «Стретты» Манрико и фрагментов партии Каварадосси придётся обойтись, но ария Сусанина пусть обязательно прозвучит.

– Ты что думаешь, после всего этого я смогу петь?

– Должен. Назло Адульфу концерт надо провести. А после него сразу начать строить баррикады между цехами – на всякий случай будем готовиться биться до конца. Разбираем мостовые: булыжник, как известно, тоже оружие пролетариата. Вооружить всех, кто может сражаться. Если не хватит заготовленного холодного оружия – копий, сабель, пик – собрать всё колющее, рябящее, режущее: железные ломы, арматуру, лопаты, топоры, пилы, молотки, вплоть до кухонных ножей, стамесок, штангенциркулей, клещей и тому подобного. Будем оборонять каждый цех, каждое здание, особенно – это, наш штаб, где колодец и… и ещё кое-что очень важное. Окна забить мешками с песком и цементом – защита от пуль. Песок ещё и средство для тушения пожаров. Здания, которые вынуждены будем оставлять – поджигаем: пусть убедятся, что это с нашей стороны не простая угроза. Ну, остальное сами потом додумаете. А теперь пора расходиться. Всё, товарищи. До свиданья.

– Я тебя провожу, ладно? – спросил Роланд.

– Спасибо, я сам хотел тебя о том попросить…

Понурив головы, комитетчики и забасткомовцы потянулись к выходу. Проходя мимо Светозара, молча пожимали ему руку или хлопали по плечу. Наконец в читальне с ним остались только Роланд и Артур.

– Имей в виду: если переговоры будут в Королевском дворце – а это, скорее всего, так, – сказал Артур, – то он настолько пропитан Черномаговой тёмной энергией, что твои способности светоча там, скорее всего, действовать не будут. Ни телепатия, ни гипноз, и ничто другое. И твоё поле тебя не защитит. Недаром и Стелла, и Элиза говорили, что чувствуют себя там очень плохо.

– Даже Зигфрид признавался, что там ему не по себе, – напомнил Роланд. – Значит, тебе будет особенно трудно.

– Я учитываю это. Да, и телепатически связаться с вами, скорее всего, не смогу. Но выхода нет – надо соглашаться на эти условия. Вот что. Я предъявлю им наш контрультиматум. Сейчас его напишу. Если от меня больше двух суток не будет никаких вестей – Артур, зачитайте его по радио, – Светозар поискал глазами чернила, ручку и бумагу, придвинул к себе, стал быстро писать. – Кажется, почерк сейчас у меня не каллиграфический, но… Разберёте?

Артур пробежал глазами лист:

– Всё понятно. Блестящий текст. Ты возьмёшь его с собой?

– Нет, сказал же – оставлю вам. Я запомнил его наизусть, и там, у Адульфа, перепишу набело.  Так… ещё одна мысль. Давайте подумаем месте. Как полагаете, пушки у проходных и угроза пустить их в ход – Адульф серьёзно решился разрушить завод или запугивает, чтобы принудить к сдаче?

– Трудно сказать, – Роланд почесал затылок.

– Я думаю, здесь вероятность – пятьдесят на пятьдесят, – сказал Артур.

– Мне тоже так кажется, – кивнул Светозар. – Есть всё-таки шанс, что буржуины постараются до последнего сохранить свою собственность. Вероятность не больше половины, поэтому идти на переговоры в любом случае надо. Но вот когда Фредерик сомнёт сопротивление адульфовых войск, переправится через Мону и двинется к столице…

– А ты совершенно уверен, что ему это удастся? – спросил Роланд.

– Уверен. Подозреваю, что без сюрпризов со стороны противника не обойдётся, но мы тоже подготовили свой сюрприз. Так вот, как только Адульф узнает, что окончательно проиграл – вот тут-то он может пойти на всё, и на артобстрел в том числе – раз терять больше нечего. Поэтому важно, чтобы он как можно дольше не узнал о том, что получил мат без вариантов. А для этого надо…  Вот что, товарищи. Я сейчас подготовлю текст для двух радиограмм – Фредерику и ещё… одному товарищу.

Светозар взял новый лист бумаги, стал что-то быстро писать, сложил листок, отдал брату:

– Это передай маме… Я написал по каким каналам. Вот это ей обязательно надо будет зашифровать. Передашь ей сразу после того, как я уйду. Если спросит про меня – не говори, что ушёл… туда, соври что-нибудь правдоподобное. Ей нельзя волноваться, так что это будет святая ложь – во спасение. А вот это – второе письмо…

Взял ещё один лист, подумал несколько секунд, что-то написал, зачеркнул, начал снова, потом тоже сложил написанное.

– А вот это отдашь потом. Если станет известно, что я совсем… не вернусь.

– Ты не хочешь с ней попрощаться?

– Не могу. Нельзя. Это будет слишком больно обоим. Теперь ещё Отцу-Учителю…

Он не успел договорить – в коридоре раздались быстрые шаркающие и спотыкающиеся шаги. Повернувшись, Светозар увидел остановившегося в дверях Эдварда. Без слов, по лицу его понял, что старик всё знает. Встал, подошёл к нему, сказал:

– Отец, прости. Другого выхода нет. Постарайся выдержать, что бы со мной ни случилось.

Эдвард молча раскрыл объятия, крепко прижал юношу к груди, зарылся лицом в тёплую пушистую макушку. «Ты идёшь на верную смерть, – услышал Светозар невысказанную вслух мысль друга. – И я не могу… не хочу той жизни, в которой не будет тебя». Ответил так же мысленно: «Ты должен жить. Обязан. Ради Республики Равных. Думай о своём долге, только об этом». – «Нет сил…» – «Есть маленький Винсент. Жаль, я не успел познакомить вас. Ты ему очень нужен. И есть Бетховен. Он даст силы. Сейчас, когда я уйду – садись и играй. Только не «Лунную», нет – «Патетическую», 17-ю или «Аппассионату»… И потом, когда меня уже не будет… совсем – если тебе станет особенно больно – играй «Аппассионату». И мысленно увидишь меня – мои глаза, улыбку. Бетховен смог победить судьбу. Сможешь и ты».

Артур крепко взял Эдварда под руку, вывел его в коридор. Выждав, пока смолкнут их шаги, Светозар и Роланд тоже вышли из читальни и поднялись в свою комнату.

– Надо переодеться, – сказал юноша. – Я очень люблю мою рабочую блузу, но для дипломатических поручений она не годится.

Порылся в чемодане, достал свой старенький воскресный костюм – тот самый, в котором от когда-то танцевал на новогоднем балу со Стеллой.

– Смотри-ка, я всё-таки ещё немного подрос – рукава и брюки опять на палец коротковаты. Ну, ничего. Сойдёт. Всё равно другого нет. Выстиранное бельё – отлично… Вот рубашку хорошо бы новую…

Новой не оказалось; была чистая, белоснежная, даже накрахмаленная, но с аккуратными заплатками на локтях.

– Хочешь, достану мою? – спросил Роланд.

– Я в твоей утону…

– Это точно, – усмехнулся здоровяк – и вдруг до него дошло: – Ты как на смерть собираешься…

– Не то, чтобы, но… всё надо предусмотреть, – прошептал Светозар, застёгивая накрахмаленную с заплатками.

Роланд нахмурился:

– Я тебя не пущу. Запру в комнате.

– Да? Нарушишь решение объединённого Комитета? Вылезу в окно: не в первый раз, – невольно усмехнулся. – Пойми, если не начать с ними эту игру, завтра, может быть, по нашим цехам будут палить пушки, и всё вокруг будет завалено трупами. Предотвратить это у меня есть некоторые шансы, у других – практически никаких. Я просчитал все варианты…   Да, шахматы – полезная вещь, в них как в жизни – чтобы получить инициативу и выиграть партию, надо умело жертвовать пешкой, а то и фигурой….

Он по привычке надел свой «обязательный» галстук, секунду подумал, снял, положил на уже снятую блузу:

– Пожалуй, мой «художественный» бант в данном случае не подойдёт.

Роланд стал расстёгивать свой:

– Возьми тогда этот.

– Нет, не надо.

У Роланда вытянулось лицо:

– Как, ты… туда – и совсем без «страховки»?

– Чтобы не было соблазна раньше времени сбежать от борьбы, – Светозар натянуто улыбнулся. – Яд нужен на крайний случай… На случай пытки. Но парламентёр – всё равно что дипломат. Официальная миссия. Защищён словом короля. Не думаю, чтобы они нарушили свои же условия. Слишком большой скандал. Другое дело, что могут произвести обыск – вот это как раз вполне вероятно. Тогда ампулу наверняка обнаружат и отберут. А если не обыщут и не отберут, но будут всё-таки запугивать пыткой – как нашего Патрика… Вдруг смалодушничаю и… А ведь моя задача – тянуть время, заговаривать им зубы. Может, ещё удастся со Златорогом в шахматы сыграть…

– Вот ты на что надеешься!

– Среди прочего и на это… Представляешь, как было бы здорово: каждая партия – выигрыш как минимум двух-трёх часов.  Нет, это в самом деле великая игра. Жаль, что ты до сих пор её не оценил.  Попроси Стеллу, чтобы тебя научила – она очень сильная шахматистка. Кстати, вот… – он порылся в карманах уже снятой блузы, достал небольшой блокнот в красной обложке. – Возьми на сохранение. Всегда ношу с собой, но туда брать нельзя. Отдашь потом… мне… или ей, если не вернусь…

Рисунки карандашом и пером – лёгкие, совершенные в своём изяществе линии: Стелла улыбающаяся, Стелла серьёзная, Стелла усталая – спящая в кресле, Стелла мчится верхом на лошади с развевающимися по ветру волосами, Стелла с книгой, Стелла – юная королева бала, босая, в венке из роз…

– Здорово, – восхитился Роланд. – Ба, да тут ещё и стихи! Сколько же у тебя талантов?

– Стихи не читай. Это пустяки. Всерьёз ими не занимаюсь, просто иногда из души само лезет… Я хотел попросить: если всё для меня кончится… совсем плохо, ты Стелле скажи… скажи, что я перед ней виноват, что ждал так долго… Ну, в общем… что я жалею… – он смущённо улыбнулся, – жалею, что ни разу её по-настоящему не поцеловал… Всегда только по-братски… Нет, так ещё хуже. Просто передай ей мой привет. И что я всегда думал о ней. Никогда не переставал. Она поймёт… В общем, нужен галстук без страховки.

– Такого здесь нет.

– Ну так обойдусь без галстука.

Дверь 15-го номера отворилась, на пороге возник Винсент – во фраке и при галстуке-бабочке, глаза совсем круглые, губы дрожат, подбородок дёргается – вот-вот заревёт.

– Ты почему не на концерте? – не давая ему опомниться, быстро спросил Светозар.

– Концерт отложен… на полчаса… чтобы мы успели… проститься…

– Если со мной, то прощаться рано. Скажи мне: «До свиданья».

– До свиданья, – Винсент всё-таки всхлипнул.

– Ну-ну, братишка, не раскисай. Кстати, ты вовремя. Помнишь, ты мне кое-что обещал? Я про Эдварда.

– Помню.

– Раз помнишь – думай только о нём. Ты мне за него отвечаешь. Будь рядом, стань его тенью…

– И вот что: дай-ка сюда галстук, – сообразил Роланд. – Ну, Светик, надень. Для дипломата как раз подходит.

– Больше для швейцара, – усмехнулся Светозар.

– Ага, с чувством юмора порядок, – констатировал старший. – Вот и славно. Так держать.

Светозар быстро покончил со сборами. Когда вместе с братьями спускался по лестнице и проходил по коридору первого этажа заводского клуба, из «театрального зала» доносились мощные аккорды фортепиано: Эдвард играл «Аппассионату».

– Ну вот, это твой Учитель, – сказал Светозар Винсенту. – Не провожай меня дальше, или к нему. Даже если он попытается тебя прогнать – не отходи. Скоро концерт, ты должен петь. Но до концерта побудь с ним, познакомься, договорись, когда и где встретиться… завтра… а лучше – сегодня ночью.

– Но…

– Ты мне обещал.

Винсент вытер глаза и нос – и покорился.

Когда Роланд и Светозар вышли из клуба, увидели возле Главной проходной большую толпу. Все знакомые лица, кое-кто в концертных костюмах и гриме – Катрина в своём блестящем золотисто-зелёном платье, Лионель во фраке, высоченный Макс в сусанинском тулупе и бороде. При виде Светозара товарищи молча расступились, освобождая проход, и… сняли шапки.

– Это что за похороны? – Светозар через силу улыбнулся. – Рано, товарищи. Головные уборы верните на их законное место. И давайте-ка все быстро – на концерт. Радиослушатели ждут, не надо затягивать паузу. После концерта все дружно – расковыривать мостовую. Роланд объяснит, что делать. А я… я не на долго… Я вернусь. Ну, пожалуйста, расходитесь. Я вас очень прошу. Идите все на концерт.

Медленно и нехотя товарищи один за другим потянулись к административному зданию, где в актовом зале уже четверть часа назад должно было начаться повторение вчерашнего действа.

А Роланд проводил брата до самой баррикады. У её подножия Светозар остановился, собираясь с мыслями.

– Что-то я ещё забыл… Да: если всё-таки начнётся артобстрел – заранее продумайте на этот случай, где спрятать семьи забастовщиков – женщин, стариков, детей. Нужен какой-то подвал, и не один. Так… Эх, жаль – Адульф сорвал нам Большой шахматный турнир! Хотя постройка баррикад – тоже неплохое отвлекающее занятие…

– Ещё и смеёшься…

– А что остаётся делать? Не плакать же… А турнир провести всё-таки надо. Пусть укороченный, не на весь день – чтобы каждый сыграл одну или две партии. Это будет как отдых от физического труда.

– Ты шутишь?

– Ничуть. Я уже говорил тебе, что это – политический ход. Турнир должен транслироваться по радио: Винсент – отличный шахматный комментатор. Кроме того, у Черномага есть пресловутое Зеркало, с помощью которого он может видеть почти всё, что делается у нас здесь – вот пусть и посмотрит, как наши товарищи играют в шахматы. Только Эдварда не засвечивайте – чтобы не провалить Библиотеку. Так. И вот что: после победы скажи Фредерику, что на роль первого триумвира я рекомендовал бы тебя – народ тебя знает и доверяет; Эдварда можно вторым триумвиром – это честная мудрая голова; а третий, конечно, он сам… Ну, себя-то он не забудет. Но для наших городских друзей моя рекомендация ему может иметь значение. Кстати, в нынешних условиях триумвиры должны быть равноправными…Органы госбезопасности – за Феликсом… если он всё-таки уцелеет. И сразу после восстания, при всём народе, примите декрет о восстановлении Республики Равных… Дальше… Ещё одна важная информация, но об этом до последнего, если не будет крайней необходимости, другим говорить не надо. Ты ведь заметил, что ни Феликса, ни Рауля здесь нет?

– Заметил. Немного удивился, что в такой острый момент они уехали к себе на ферму, но…

– Не на ферму. У них особое задание: крайняя важность и смертельный риск. Я не хотел никому рассказывать, но раз меня здесь не будет… на крайний случай надо, чтобы кто-то из оставшихся знал. Адульф, как мне подсказывает интуиция, призовёт на помощь войска старого Златорога. Армию Фреда, скорее всего, поджидает ловушка. Феликс с его отрядом рыцарей должен её ликвидировать, ударив противнику в тыл. Шансов самим уцелеть у ребят почти нет, но задачу они выполнят, и армия партизан будет спасена. Знай об этом, но больше никому – ни слова. Если противник сам не сообщит (по радио или как-то иначе) о подкреплении со стороны союзников, и у товарищей не возникнут паникёрские настроения.

– Понял.

Светозар помолчал, сделал ещё несколько шагов и опять остановился, видимо, поражённый какой-то новой мыслью.

– Вот ещё что, брат. Я очень тебя люблю и знаю, что ты меня тоже любишь. Конечно, ты был прав, когда сказал на совещании, что парламентёр может оказаться заложником. И… мы не знаем, какую провокацию могут изобрести Адульф и Черномаг. Но запомни одно: что бы вам ни сказали обо мне – что бы со мной ни сделали и ни угрожали сделать – я никогда не попрошу вас сдаться. Вам могут предложить – моя жизнь в обмен на ваш белый флаг. Конечно, жизнь одного человека и победа революции – это совершенно несоизмеримые ценности, но под влиянием эмоций товарищи могут об этом забыть… Так вот: если даже поверить, что наши враги сдержат слово – добившись вашей сдачи, меня не убьют – и я узнаю, что ради моего спасения вы предали Революцию и Республику Равных – знаешь, что я тогда сделаю? Я покончу с собой. Это точно. Потому что не смогу жить с таким грузом на сердце. Ты понял меня?

Роланд молча кивнул.

– Теперь простимся. На баррикаду я поднимусь один. Да, нужна ведь белая салфетка, чтобы видно, что я парламентёр – а то ещё пристрелят невзначай, и все мои хитроумные комбинации пропадут втуне…

Он достал из внутреннего кармана и развернул кусок нежного белого шёлка.

– Что это? – удивился Роланд.

– Косынка моей мамы Елены. Я бережно хранил её, но теперь возьму с собой: она согревает сердце. А это – тебе. На память.

– Что здесь?

– Трубка отца. Триумвира Светозара. До женитьбы на маме он курил, потом бросил, но трубку сохранил – это был подарок Анны, его первой жены-лётчицы, которая погибла. Вещица красивая, с янтарным мундштуком. Ты ведь немного куришь… хотя лучше бы совсем бросил. В этом смысле плохой подарок, но ничего больше ценного у меня нет.

Роланд по обыкновению сгрёб друга медвежьим объятием, и Светозар почувствовал, что на лоб ему что-то капнуло. Он мягко высвободился:

– Ну, что ты, перестань – оплакивать меня ещё рано. Думай о деле, ладно? Ну, всё. Я пошёл.

Поднялся на гребень баррикады, помахал белой косынкой. Сразу внизу, у палаток, зашевелились, подошли два гвардейца, приставили переносную лестницу. Светозар спустился на брусчатку мостовой.

К его удивлению, при встрече с ним обошлись вполне вежливо, будто и впрямь с настоящим дипломатом. Дежуривший у батареи офицер сказал, что сейчас подадут автомобиль – переговоры будут проходить в королевском дворце. Действительно, через пять минут подкатил королевский лимузин. Светозара усадили на заднем сиденье между двумя мощными гвардейцами. Все окошки были зашторены, открыть их явно не разрешили бы, так что посмотреть, что происходит на улицах, не удалось. А жаль: судя по доносившимся снаружи звукам, в городе было неспокойно.

Вот автомобиль остановился, дверцу открыли, один из сопровождавших офицеров выскочил из машины, Светозар тоже шагнул на брусчатку хорошо освещённого двора. Его подвели к небольшой двери, её открыли, за дверью было темно. «Входите, – сказал сопровождавший, – вот дежурный офицер, он вас проводит…» На тёмной лестнице угадывалась фигура высокого роста и атлетического сложения; в ней Светозару почудилось что-то знакомое, но лица в темноте нельзя было разглядеть. Фигура сделала парламентёру знак следовать за ней, они стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Офицер вдруг остановился, обернулся – и только тогда Светозар узнал его:

– Зик… ты?

Железные руки Зигфрида сдавили ему горло:

– Негодяй! Что ты сделал с нашей семьёй? Где Роланд – я догадываюсь, а где Стелла? Родители? Тоже там? Всех обрёк на верную гибель! А всё твои бредовые идеи! Возродить Республику Равных… Отец и мать пригрели змеёныша на своей груди, а теперь из-за тебя все погибнут! И Стелла! Во что ты втянул её, отвечай!

Ответить полузадушенный Светозар ничего не мог; наконец Зигфрид сообразил это и разжал тиски.

– Тише, здесь у стен, как говорится, имеются уши… и главное – некое волшебное Зеркало… Не надо давать его хозяину лишней информации. Одно скажу: Стелла занята большим делом, её жизнь полна высокого смысла, и она гораздо счастливее, чем богатые светские дамы, озабоченные одними развлечениями… И – уж прости – счастливее, чем если бы была замужем за тобой…

(– Что там происходит? – спросил в тот момент Черномаг у Зеркала.

– Похоже на выяснение отношений – соперничество из-за девушки. Но слишком много эмоций, трудно разобрать рациональный смысл. О, какая вспышка ненависти!

– С чьей стороны?

– Офицер в бешенстве. А второй… тут гамма сложных чувств: грусть, жалость… ещё что-то тёплое – не могу понять, это из незнакомой мне части душевного спектра.

– Отлично, – сказал Черномаг.  – Надо сказать, чтобы этого офицера оставили дежурить здесь в ближайшие дни. Раз он так ненавидит мальчишку – тот не сможет его склонить на свою сторону.)

Зигфрид скрипнул зубами, но колоссальным усилием воли взял себя в руки.

– Ладно, пошли.

Они поднялись на второй этаж, Зигфрид втолкнул Светозара в какую-то дверь и запер её за ним. В комнате было совсем темно. Светозар обошёл её по периметру, цепляясь за стену, наткнулся на что-то, что при ощупывании оказалось диваном, и сел. «Переговоры пока не начались – и хорошо, пусть подольше не начнутся. Главное – выигрыш времени. Концерт скоро кончится, и наши примутся за постройку баррикад между корпусами. Соберут всё, что может служить оружием, и Роланд распределит его между добровольцами. Александр, наверное, уже продумывает другие меры подготовки к обороне на случай, если противник ворвётся на территорию завода. Один я бездельничаю здесь и могу даже немного поспать. А почему бы и нет? Стратегия и тактика предстоящей партии продумана, самое разумное – отдохнуть».

Заснуть удалось не сразу: уже начинало сказываться влияние пронизывающей весь дворец тёмной Черномаговой энергии: разболелась голова и сердце, на грудь словно навалилась тяжёлая плита. «Плоховато, но – потерпим. Наверное, со временем адаптируюсь как-нибудь», – подумал Светозар и решил лежать спокойно, дышать ровно и думать о чём-то приятном. Это немного помогло – во всяком случае под утро он всё-таки заснул.

Проснулся оттого, что его энергично встряхнули. В комнате было светло (оказывается, окно у неё всё же имелось), над Светозаром стоял Зигфрид.

– Вставай, парламентёр, тебя требуют.

– Сейчас, но хорошо бы умыться.

– Здесь рядом туалетная комната, умывайся, только побыстрей.

– Это уж как получится…

Светозар прежде всего с наслаждением напился (с момента, когда он покинул завод, во рту не было ни капли воды), затем скользнул взглядом по комнате, в которой оказался, заметил в углу душевую кабину и быстро запер дверь на шпингалет. Оставшийся снаружи Зигфрид сначала не понял, что случилось. Но когда прошло пять минут, а потом ещё пять – забеспокоился, попытался открыть дверь – безуспешно, и тут только сообразил, что происходит нечто незапланированное: из-за двери доносился сильный шум воды и очень хорошо знакомое «мурлыканье». Зигфрид забарабанил в дверь кулаком:

– Эй, ты что там делаешь?

– Принимаю душ.

– С ума сошёл? Тебя ждут, а ты…

– Не волнуйся, я сейчас…

Вскоре шум воды смолк, послышалась какая-то возня, потом Светозар открыл дверь – он был уже одет и тщательно вытирал голову махровым полотенцем.

– Не сердись. Нам на завод перекрыли подачу воды уже неделю назад. Мы, конечно, выкручиваемся, для питья и стряпни воды хватает, но все остальные расходы, увы, пришлось сократить до минимума. Я целую неделю не мог помыться как следует – представляешь, какой кошмар! А тут как в рай попал…

– Погоди, с такими выкрутасами ты скоро попадёшь в ад. Тебя ждёт сам Адульф, а ты полчаса прихорашиваешься!

– Ну, раз сам Адульф, тем более надо выглядеть как можно лучше. – Светозар повесил полотенце на крючок, подошёл к зеркалу, осмотрел себя со всех сторон – не пристала ли к одежде какая-нибудь пушинка-соринка… Зигфрида начало трясти:

– Да ты просто тянешь время!

Светозар посмотрел на него смеющимися глазами: «Догадался. Умница». Братья не подозревали, что им обоим очень повезло: Черномаг в это время ещё спал, и Зеркало не работало.

Они долго шли по длинным коридорам и лестницам, наконец остановились у высоких двустворчатых дверей. Двери открылись, оба вошли в комнату – видимо, это была приёмная, вдоль стен стояли шкафы, за стеклянными дверцами которых виднелись многочисленные папки, наверное, с документами; за письменным столом у окна сидел непонятного возраста человек с прилизанными чёрными волосами и длинным носом, из-за которого лицо смутно напоминало крысиную морду («Секретарь», – сообразил Светозар). Напротив – ещё одни высокие двустворчатые двери. За ними оказался просторный зал. В глубине – большой письменный стол, перпендикулярно к нему – длинный стол для совещаний. За письменным столом – человек с хорошо известной по газетам физиономией.

Адульф, конечно, сразу узнал парламентёра. Он, правда, в душе был почти уверен, что Светозар возьмёт эту опасную миссию на себя, и теперь обрадовался, что не ошибся. Но решил сразу не показывать, что понял, кто перед ним.

– Вы долго заставили себя ждать, – произнёс первый министр. – Очень долго. Подойдите ближе. Вы – посланец мятежников?

– Я полномочный представитель Забастовочного комитета рабочих Большого Металлургического Завода. Мы обсудили ваш ультиматум, я готов сообщить вам наш ответ.

– Интересно, – сказал Адульф. – Но сначала представьтесь. Вы сами кто – адвокат?

– Нет. Я – токарь-фрезеровщик.

– Простой рабочий? Ещё интереснее. Ваше имя?

– Светозар.

– О, что-то припоминаю. «Светлячок» – вас, кажется, в народе так называют?

– Мы все – светлячки.

– Я имею в виду первого, с которого всё началось… Да, судя по описанию, это вы и есть: известный возмутитель спокойствия. Никак не думал, что вы так молоды… Помнится, несколько месяцев назад я очень хотел с вами познакомиться, но увы – полиция перерыла весь город, но найти вас не смогла. А теперь сами явились.

– Да, как официальное лицо, чья безопасность гарантирована словом его королевского величества.

– Как же, помню, помню. Сейчас перейдём к тому, что вы уполномочены мне сообщить. Но прежде поговорим о вас. Прошу, садитесь.

Светозар отодвинул стул и сел к длинному столу для совещаний. Адульф расположился напротив него.

– Закурить хотите?

– Нет, спасибо: не имею такой привычки.

– А я, к сожалению, приобрёл её давно и никак не могу с ней расстаться. Я закурю. Не возражаете?

– Ни в коем случае.

Адульф вынул портсигар, сунул в зубы сигарету, чиркнул спичкой и окутался облаком дыма.

– Значит, вы и правда – сын триумвира Светозара, моего бывшего коллеги? Мне говорили, но я, честно признаться, не верил: слишком уж молоды для такого серьёзного политика. Похожи на отца. Хотя от него получили только глаза, лоб и волосы, остальное от матери, но общее впечатление – да, вы точно его сын. Только очень уменьшенный экземпляр. Словно миниатюрная фарфоровая статуэтка – копия гранитного оригинала. Извините за такое сравнение, но я по второй специальности – скульптор и привык мыслить такими категориями… Да и вы – токарь лишь на треть. Прежде всего вы – политик и художник. Видел некоторые ваши работы. Они просто великолепны. И обоих академических «Прометеев»: и первый прекрасен, а второй – безусловный шедевр. И все эти многочисленные Лампиридовы пейзажи и натюрморты… Когда слухи о новом таинственном художнике дошли до дворца – а до нас все слухи доходят, не сомневайтесь – я попросил приобрести несколько работ для меня. Представьте, висят в моей спальне, по вечерам любуюсь и восхищаюсь. Хотел повесить и здесь, напротив рабочего стола, но Черномаг… вы ведь о нём знаете?

– Знаю.

– Так вот: он как-то зашёл в кабинет, увидел ваш пейзаж и шарахнулся от него в таком ужасе! Попросил убрать – слишком сильный поток светлой энергии исходит от ваших картин, а ему она причиняет боль. У вас потрясающий дар художника. Не побоюсь сказать – вы гениальный живописец. Почему так мало работаете в этом направлении?

– Есть дела поважнее.

– Да полно! Нет ничего важнее для человечества, чем обогатить его прекраснейшими произведениями искусства. А вы зарыли, как говорится, в землю такой огромный талант! Будущие поколения вам этого не простят.

– А я не собираюсь просить у них прощения. Я свою главную жизненную задачу вижу не в том, чтобы написать гениальную картину – хотя это тоже хорошо бы… Я прежде всего хочу добиться того, чтобы не только представители так называемой «элиты», заслуги которых не в таланте и трудолюбии, а в том, что они обладают деньгами и, следовательно, свободным временем, – но, чтобы рабочие и другие работники, чьим трудом создаётся богатство, присваиваемое этой элитой, – чтобы они, простые труженики, тоже могли наслаждаться шедеврами литературы и искусства. То есть чтобы настоящее искусство, а не попсовая пошлятина, принадлежало не избранным, а народу. А для этого надо перестроить жизнь по тем законам, которые существовали в Республике Равных, где «элиты» вовсе не было. Решить эту задачу важнее, чем создать художественный шедевр. Вот этим всю жизнь и занимаюсь.

– Вот как? Ну-ну. Только объясните мне, что у вас-то самого общего с этими неотёсанными работниками, с этим быдлом, которое ничего не смыслит в искусстве, которое не отличит Рафаэля от Ван Гога?

– Общее – то, что я, как и они, не живу за счёт чужого труда. Я не вор, присваивающий прибавочную стоимость, и не интеллектуальная обслуга богатых воров, как эти «звёзды» псевдоискусства, кормящаяся объедками с барского стола.

– Ого! Вот как мы заговорили! Однако… Думаю, эта позиция обусловлена тем, что возле этого «барского стола» для вас пока не нашлось места.  А если мы вам его обеспечим? Когда заканчивали Академию Художеств, ещё, по сути, подростком, вы позволили себе побунтовать, в результате не получили диплома и оказались за чертой… то есть не у дел. Но в ранней юности многие совершают ошибки, а потом, повзрослев и поумнев, пересматривают свои взгляды. Если вы получите прекрасную мастерскую, достойную вашего таланта, получите государственные заказы и полную возможность творить в своё удовольствие, если получите достойное вознаграждение за труды – что тогда?

– Ничего: я не продаюсь. Я не просто художник: я – токарь. Рабочие приняли меня, они мне доверяют, и я их доверия не обману.

– М-да… – Адульф глубоко затянулся и долго молчал, выпуская дым изо рта мелкими колечками; потом произнёс: – Тяжёлый случай.  Думаю, вам нужно время на размышление. Я дам вам два часа. Всё хорошо обдумайте и осознайте. Я предлагаю вам перейти на нашу сторону. Да, то, о чём я сейчас говорил – студия, заказы, гонорары – понятное дело, не бесплатно. Вы должны будете стать одним из нас и, соответственно, порвать с вашим рабочим прошлым. А значит, помочь мне потушить тот пожар, который вы сами же и разожгли. Причём по отношению к вашим заводским «товарищам» это будет гуманная миссия. Вы поможете мне склонить ваш забастком – или как его там – к принятию наших условий. В этом случае они получат многое из того, чего добивались – и экономических преимуществ, и в смысле политических свобод. Не всё, конечно. Но по сравнению с положением до забастовки они существенно выиграют. А если не согласятся на наши условия – их ждёт смерть. И напрасно надеетесь на армию Фредерика: мы с ней ещё не воевали всерьёз. Теперь отборные войска от нашего западного соседа и союзника прибыли, мы дадим партизанам генеральное сражение. Фред не переправится через Мону, он будет разбит в пух и прах. Так что вы, если согласитесь помочь мне вразумить забастовщиков, спасёте их от гибели. Что скажите?

Больше всего Светозару хотелось, по примеру Феликса, послать этого лощёного подлеца ко всем чертям. Но, помня, что главная его задача – тянуть время, он сказал с задумчивым видом:

– Да, эта информация требует размышления. Только двух часов мне мало.

– А сколько вам надо?

– Хотя бы четыре.

– Пусть будет три, – Адульф позвонил в колокольчик, вошёл Зигфрид. – Проводите этого молодого человека в Гостевую. Пусть посидит там… ровно три часа.

Опять долгий путь по дворцовым коридорам. Две двери: одна высокая, двустворчатая, как у кабинета Адульфа, отделанная резьбой и позолотой; другая, напротив первой – обычная, скорее маленькая. Зигфрид отпер маленькую дверь. За ней – небольшая комната. Стол, стул с очень высокой узкой спинкой, диван. Два окна, на них решётки. «Гостевая?.. Не здесь ли Патрик покончил с собой?» Дверь за спиной закрылась, ключ повернулся в замке. На одной стене – часы, большие ходики. Стрелки показывают ровно полдень. Ну, что ж – есть возможность поспать три часа, а это в нынешней ситуации совсем неплохо. Организм адаптируется к преизбытку чёрной энергии, но – медленно: сердце всё ещё болит, и голова тоже. Так что даже такой короткий отдых будет очень кстати.

Без четверти три. Адульф в своём кабинете заканчивает обед. Он любил принимать пищу в одиночестве, среди привычной рабочей обстановки. Как раз кончал с десертом, запивая роскошный торт выдержанным вином, когда зазвонил телефон. Снял трубку, услышал голос Черномага:

– Решил воспользоваться обычной техникой, потому что телепатические сигналы вы почему-то игнорируете. Как там ваш парламентёр?

– Я с ним пообщался после завтрака. Вы угадали – это действительно сам Светлячок. То есть сын триумвира Светозара. Очень умный и поразительно талантливый мальчик. Я предложил ему перейти на нашу сторону: для нас это был бы большой плюс.

– И что же? Он отказался?

– Попросил время на размышление. Я дал ему три часа.

– И где он размышляет?

– В Гостевой.

– Сейчас посмотрим, как он там… только настрою Зеркало… – Трубка издала хриплый смешок. – Размышляет, говорите? По-моему, он просто спит.

– Как – спит?

– Сном младенца. Думаю, он всё решил сразу. А три часа запросил, чтобы просто оттянуть время.

– О, чёрт! – Адульф схватился за колокольчик, яростно его встряхнул, сказал вошедшему офицеру: – Живо приведите сюда этого парня из Гостевой.

На этот раз за парламентёром пришёл не Зигфрид, другой офицер: крупный, хмурый, по-медвежьи косолапый и неуклюжий. Он вёл себя довольно грубо: рывком стащил с дивана, встряхнул, всю дорогу до адульфова кабинета подталкивал в спину. Светозар едва успел поправить галстук-бабочку и застегнуть пиджак на все пуговицы, как вновь оказался в кабинете Адульфа.

– Так-то вы обдумываете моё предложение? Изволите спать?

– Прошу извинить, но энергетическая обстановка во дворце с непривычки на меня плохо действует, – ответил Светозар. – Голова разболелась – это чистая правда, надо было её привести, хоть немного, в порядок. А обдумывать мне, честно говоря, нечего. Вы предложили мне перейти на вашу сторону, стать одним из вас – одним из элитных паразитов, не так ли? Нет. Ни за что на свете.

Внутри у Адульфа клокотал гнев, но он сдержал его, даже улыбнулся, произнёс почти отеческим тоном:

– Не торопитесь, мой мальчик. Подумайте. Вы же совсем не знаете жизни. Что представляло собой ваше существование? Постоянный труд. Один сплошной труд. Никаких радостей, никаких наслаждений. Вы понятия не имеете о той настоящей жизни – весёлой, роскошной жизни – которую дают большие деньги. Все земные удовольствия – особняк и изысканной обстановкой и расторопной прислугой, вкуснейшие яства, шикарные наряды, празднества, путешествия, красивейшие женщины, смена впечатлений, новые острые ощущения, вино и даже наркотики… в разумных пределах, конечно… вообще всё, что может пожелать человек, – всё для вас!.. Улыбаетесь? Качаете головой? Почему?

– Вам, наверное, не понять. Но объяснить всё-таки попытаюсь. То, что вы предлагаете…. Как всё это бедно… и скучно! Жизнь без высокой цели, без большой идеи, без настоящего счастья – счастья труда, счастья любви, счастья научных открытий, счастья борьбы! Суета, пёстрый круговорот физических удовольствий – без душевного взлёта, без высшего смысла… Гниенье и тление вместо горения. Скажете, остаётся творчество. Но, если нет высшей идеи… для меня это – равенство: оно есть тот предел, к которому стремится общественная справедливость… равенство и всеобщее счастье… Если отнять это у меня, то – о чём мне мечтать, что мне писать? Одни натюрморты и пейзажи? Тоже в конце концов надоест. Где возьму достойные темы? Откуда придёт вдохновение?  И вы думаете, что я могу променять на это убогое и тленное свою сегодняшнюю трудную, но истинно счастливую жизнь?

Адульф стиснул зубы. Сказал сухо:

– Бред. У вас что-то с психикой не в порядке. Ну, ладно. Не хотите стать одним из нас – не надо. Дважды предлагать не буду. Но о своих друзьях-заводчанах вы хотя бы подумали? Я объяснил вам, что их надежды на помощь армии Фредерика тщетны, что если не согласятся на предлагаемые мной сегодня условия сдачи – почётные и выгодные условия – если откажутся, то их ждёт смерть! Об этом подумали?

– Подумал. И полагаю, что ситуация для нас далеко не так безнадёжна, как вы хотите её представить. Вы сказали, что собираетесь дать Фредерику генеральное сражение? Не сомневаюсь, что партизанский вождь его выиграет. Ведь, опять же – у его бойцов есть великая идея, великая цель: они будут сражаться за Республику Равных, за достойную жизнь для себя и своих детей. А вояки старого Златорога – за что? За деньги? Боевой дух противников совершенно несопоставим, а высокий боевой дух – очень важное условие победы. Вспомните: никакие попытки внешней агрессии не смогли сокрушить Республику Равных, её бойцы сражались с беззаветным мужеством и всегда отбрасывали врагов от своих границ. Пока изнутри не созрело предательство… Но не об этом сейчас разговор. Так что конечная победа – за нами.

– Вы недооцениваете материальную мощь союзнических армий… Впрочем, поживём – увидим. Но, так или иначе, даже если допустить практически невозможное – что Фредерик выиграет решающий бой – помочь Большому заводу он всё равно не успеет: мы устроим вам кровавую баню. Так что давайте вернёмся к предмету наших переговоров. Мы предложили вам условия почётной сдачи. Вы должны… вы прибыли сюда, чтобы сообщить ответ вашего… как его… Забасткома. Где он? или вы изложите его устно?

– Ни то, ни другое: я сейчас его напишу. Вы дали нам на размышление слишком мало времени. Мы успели всё обсудить, но не успели свой ответ записать. К счастью, у меня очень хорошая память – я, как вы знаете, шахматист – и запомнил его дословно. Устно сообщить – в определённом смысле опасно: какие-то фразы могут быть неправильно истолкованы.  Достаточно иногда бывает изменить одно слово, и искажается весь смысл. Поэтому я предпочёл бы изложить наш ответ письменно.

– Хорошо. Садитесь. Будет вам перо и бумага.

Светозар уселся на то же место за длинным совещательным столом, где сидел во время утренней беседы. Адульф взял со своего письменного стола стопку бумаги, бронзовую чернильницу, ручку с железным пером, поставил всё это перед парламентёром. Светозар придвинул к себе лист, взял ручку, обмакнул перо в чернила, начал писать очень аккуратно, медленно, тщательно выводя буквы.

«Забастовочный комитет, рассмотрев ультиматум правительства, заявляет следующее (и, поскольку Большой Металлургический Завод является инициатором и руководителем всеобщей политической стачки, можете считать, что это ответ всех бастующих рабочих страны). Условия, предложенные нам в ультиматуме, считаем неприемлемыми. Мы начали борьбу не ради мелких частных уступок, мы требуем изменения общественного строя и восстановления Республики Равных. Существующая ныне власть является антинародной, жизнь простых людей ухудшается с каждым годом, особенно тяжело положение наименее защищённых – стариков, инвалидов, детей. Всё больше нищих, неграмотных, голодных. У людей отнят доступ к подлинной культуре, отнят смысл их существования. Не перечислить всех преступлений власти против народа; её представителей после совершения революции должен был бы судить народный трибунал. Но мы, революционеры, люди гуманные. Мы предлагаем следующий выход из создавшегося кризиса. Первое: блокада с Большого Металлургического Завода должна быть немедленно снята. Второе: несмотря на то, что на большинстве представителей правящей бюрократии лежит ответственность за многие преступления, совершённые в прошлом, рабочий народ закроет на них глаза и позволит королю, членам правительства и «Лиги Достойных», полицейским и прочим, кто пожелает, беспрепятственно покинуть страну и даже взять с собой столько золота, сколько каждый из них способен унести без посторонней помощи. Если наше альтернативное предложение не будет принято и власть решится на штурм Завода, если с помощью артиллерии разрушите ворота или стену, мы предупреждаем: мы будем сопротивляться до последнего. Между корпусами сооружены баррикады, будем драться за каждое здание, а те цеха, которые будем вынуждены оставлять, взорвём или подожжём, но вам ни станки, ни склады сырья и продукции не достанутся. Это крайняя мера, но мы на неё решились. Однако едва ли до этого дойдёт: Горная армия уже на подходе к столице, ваши войска не надёжны…»

Весь, казалось бы, поглощённый процессом чистописания, Светозар краем глаза наблюдал за Адольфом, в этот момент заметил, что министр отвернулся, и быстро наклонил чернильницу – на листке расплылась огромная клякса.

– О, как я неловок! Вот досада! Тысячу извинений. Придётся переписать…

Взял другой лист и начал всё сначала. На этот раз Адульф подошёл, встал рядом и через плечо наблюдал, как Светозар пишет. По мере того, как на бумаге появлялись новые строчки, лицо Адольфа всё больше наливалось кровью. Ещё рез испортить лист парламентёру не удалось. Когда он поставил число и уверенную подпись, Адульф буквально выхватил у него бумагу.

– Шедевр наглости и дерзости, – пробормотал министр сквозь зубы. – Ну, хорошо же. Я доложу его величеству.

– Погодите, я забыл добавить кое-что важное.

– Что ещё?

– Вы дали нам на размышление пять часов, а мы предлагаем вашим – целых три дня. И ещё пять дней, чтобы собраться в дорогу, если примете наши условия. В течение всего этого времени и в пути до порта, где будет ждать корабль, или до границы и государством старого Златорога, обещаем никого не задерживать. Вот какие мы добрые, – Светозар ангельски улыбнулся.

Терпение Адульфа лопнуло – он стукнул кулаком по столу:

– Издеваешься, щенок? Время тянешь?

– Ну, как можно! И в мыслях не имел.

– Довольно! – Адульф дважды позвонил в колокольчик; вошёл дежурный офицер (на этот раз опять Зигфрид).  – А ну, встать! Мальчишка! Офицер, наручники!

Зигфрид вытащил из кармана блестящее металлическое изделие.

– Руки! – дрожа от бешенства, крикнул Адульф.

– А как же гарантированная его величеством дипломатическая неприкосновенность парламентёра? – с укором спросил Светозар.

Адульф топнул ногой:

– Молчать! Руки!

Светозар, пожав плечами, вложил руки в стальные браслеты, которые со звоном защёлкнулись на его запястьях.

– Я – к его величеству, – сказал Адульф. – А этого пока… в «горячий карцер».

«Горячий карцер» находился на верхнем этаже дворца. Это была крошечная комнатёнка, через которую проходила труба дымохода от располагавшейся этажом ниже кухни. Когда на кухне что-то готовили – а готовили там практически всегда – труба раскалялась, становилась просто обжигающей. Братья молча поднялись по крутой узкой лестнице, остановились на маленькой площадке перед дверью. Зигфрид отпер её, распахнул – из темноты пахнуло жаром.

– Тебе – туда, – сказал он и вдруг прибавил изменившимся голосом: – Прости, малыш. Ничего не могу для тебя сделать, даже эти железки снять…

– Да ладно, я понимаю – таковы обстоятельства. Не переживай, Зик. Ну, я пошёл.

Дверь закрылась, и Светозар оказался в полной темноте. В первый момент он подумал, что вообще не сможет дышать – раскалённый воздух сожжёт носоглотку и лёгкие, однако через мгновение сообразил, что едва ли его решили таким способом сразу убить, и выдержать это, наверное, можно, если дышать через платок, очень медленно и осторожно. Достал из кармана материнскую косынку, обмотал себе голову, закрыв нос и рот. «Теперь хорошо бы снять пиджак и рубашку, но… нет, не получится: вот для чего, оказывается, нужны были наручники. Они, кстати, какие-то странные: запираются без ключа и очень плотно охватывают запястье. А кость у меня тонкая. Не специально же для меня сделаны? Маловероятно. Но как тогда быть с теми, у кого рука толще в два раза? Здесь, наверное, какая-то хитрая пружинка, которая подгоняет браслет под нужный размер. Если так, надо её растянуть… Если бы освободить хоть одну руку…» – попытался это сделать – и едва не вскрикнул от неожиданной боли: в кожу впились острые шипы. «Ясно: что-то вроде строгого ошейника для злых собак. Так дело не пойдёт. Но что всё-таки решить с одеждой? Она усиливает перегрев. Разве что стащить через голову и спустить до кистей рук? Нет, вид будет совершенно унизительный. Можно только расстегнуть застёжку и обмахиваться полой рубахи – всё-таки движение воздуха… Снизу, кажется, чуть тянет прохладой. Это из щели под дверью – оттуда пробивается слабый свет. Всё логично: более холодный воздух скапливается внизу. Если лечь и прижаться лицом к этой щели, дышать будет легче… Лечь? На этот грязный пол? Потом за мной придут, а я в грязи валяюсь? Ну нет, не дождутся!»

Адульф сказал, что идёт к королю, но на самом деле он, поведя в раздумье за бокалом вина почти час, отправился к Черномагу. Тот сидел в глубоком кресле и общался со своим Зеркалом. Увидев вошедшего министра, провёл рукой по стеклу – и изображение в Зеркале пропало

– Ну, как успехи? – спросил Черномаг. – Чем вас порадовал парламентёр?

– Это просто неслыханно. Совершенно невероятная дерзость. Он нам предъявил ультиматум! Вот, извольте взглянуть! – протянул Черномагу лист.

Старый волшебник прочёл, усмехнулся:

– Мальчишка очень смел. Впрочем, он понимает, что ему нечего терять. И не подозревает, что дал нам отличный козырь. А мы им воспользуемся.

– Какой козырь?

– Теперь мы имеем образец его почерка. Ну-ка, Адульф, садитесь за стол. Берите перо и бумагу. Пишите!

– Может, позвать секретаря?

– Нет, не следует посвящать лишних людей в наши секреты. Пишите следующее: «Дорогие братья, ситуация гораздо хуже, чем нам казалась. Я напрасно надеялся на Горную Армию: Фредерика и его бойцов ждёт ловушка. Завтра королевские и присланные их союзником – Златорогом Десятым – войска дадут повстанцам бой в крайне невыгодных, для этих последних, условиях. Регулярная армия заняла господствующую над окрестной равниной позицию и установила пушки, а у Фреда артиллерии нет. Отряды повстанцев плохо вооружены и обучены, их рассеют первым же залпом. Надеяться не на что, надо соглашаться на предложенные Адульфом условия. Они достаточно мягкие, мы получим определённый выигрыш: снижение налогов, повышение зарплат. Надо воспользоваться этим предложением, пока не поздно. Поэтому я, как правомочный представитель ЦТРК и Забасткома, заявляю от вашего имени о нашем согласии на капитуляцию при известных вам условиях и прошу вас, как только прочтёте это письмо, сразу спустить знамя Республики Равных со Сторожевой башни, поднять белый флаг и начать разбирать баррикаду, чтобы без сопротивления впустить войска Адульфа на территорию завода. Прошу немедленно сделать это. Учтите, что с каждым днём, даже с каждым часом промедления условия сдачи будут ухудшаться. И то, что, если сегодня вечером вы не выполните требования правительства, не согласитесь на прекращение забастовки, то завтра меня убьют». Это конец текста. Написали?

– Заканчиваю последнюю фразу.

– Подпись не забудьте – она у него совсем простая. Всё? Ну и отлично. Сейчас осуществим известный фокус…

Черномаг взял лист бумаги с ультиматумом, написанным Светозаром, разгладил его, приложил текстом к зеркалу, подержал минуту, отложил, взял написанное Адульфом, тоже приложил к поверхности стекла. Когда через несколько мгновений отнял от него – Адульф увидел, как меняются очертания написанных им строк: вытянутые угловатые буквы уменьшались, округлялись, всё более становясь похожими на те, что были написаны Светозаром.

– Не в первый раз вижу, как вы такое проделываете, и каждый раз восхищаюсь, – льстиво сказал он.

Черномаг усмехнулся:

– Магия – полезная штука. Она может многое, но, к сожалению, не всё. Заставить забастовщиков сдаться я не могу. Поэтому берите эту бумагу и пошлите какого-нибудь расторопного малого к Заводу, пусть передаст её дружкам этого умника. Посмотрим, как они отреагируют… Кстати, где парень сейчас?

– В «горячем карцере».

– И давно?

– Уже около часа.

– Вы рискуете: может случиться тепловой удар. Ну-ка, посмотрим, как он там, – Черномаг провёл ладонью по Зеркалу, сказал, – Покажи этого… как его… Светлячка.

Стекло потемнело, на чёрном фоне обрисовался светлый блик, похожий на пламя свечи.

– Надо же – стоит, – удивился Адульф. – Я думал, он умный и сообразит, что надо лечь на пол.

Черномаг усмехнулся:

– Он сообразил. Он очень умный, но и очень гордый. Не захотел унижаться. Да, крепкий орешек. Выпустите его сейчас же, или это плохо кончится. Если, конечно, он вам нужен живой. Я лично предпочёл бы, чтобы он был уже мёртв. Мне ни в коем случае нельзя вступать с ним в личный контакт.

– Вы его боитесь?

– Опасаюсь.

– Думаете, он сильнее вас?

– Нет, конечно. Мне случалось прежде вступать в поединки со светочами, и победа всегда оставалась за мной – я ломал их волю… хотя порой не без усилий.  Но всё-таки с таким мощным концентратором светлой энергии мне лучше не соприкасаться. Добивайтесь своих целей другими способами.

Дверь внезапно открылась, Светозар на миг зажмурился: после непроглядной тьмы карцера тусклый свет на лестнице показался ему ослепительным. Он вышел на лестничную площадку, сорвал повязку с лица, с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Перед ним стояли двое мужчин: один – маленький, толстый, с большой лысиной; другой – губастый, сутулый, широкоплечий, с очень длинными волосатыми руками… Светозар вздрогнул, он узнал губастого: Обезьян! Сильно изменился за пять лет и без парика. Но, точно, он. Вот о ком не подумал… Хотя – где такому типу быть, как не в королевском дворце?

– Поддержите его, – сказал толстяк. – Он сейчас упадёт.

«Не упаду», – упрямо подумал Светозар, усилием воли пытаясь остановить вращающиеся вокруг него стены.

– Вы лучше сядьте, – в голосе толстяка чувствовалась тревога. – Вот сюда, на ступеньку лестницы. Старайтесь дышать медленно и ровно. Как сердце? Не болит?

Светозар покачал головой: сердце в данный момент не болело, но колотилось у горла, как бешеное. Толстяк – по-видимому, врач – взял его за запястье, наткнулся на железо наручников, глухо чертыхнулся, однако всё-таки смог, сдвинув «браслет», нащупать биение пульса.

– Сто сорок, не меньше, – пробормотал он и велел Обезьяну передать ему саквояж, который обнаружился на лестнице несколькими ступеньками ниже.

Там же стоял обнадёживающего вида кувшин.

– Сейчас дам вам сердечных капель.

– Спасибо. Если можно, прежде всего – просто воды.

Врач повернулся к губастому:

– Чего ждёте? Дайте ему напиться. А вы пейте маленькими глотками, не то – простудитесь…

Куда там! Светозар залпом проглотил половину содержимого кувшина. Какое блаженство! Что может быть прекраснее для истомившегося от жажды человека, чем эта холодная чистая вода… Напился – и сразу почувствовал озноб; к тому же по лестнице тянуло сквозняком. Теперь только вспомнил, что пиджак и рубашка расстёгнуты, и стал исправлять положение. Обезьян сказал грубо:

– Чего расселся? Идём – тебя требуют. К самому королю.

– Вот приведу себя в порядок – и пойду.

– Да не стоит трудиться – так даже интереснее, – мерзко усмехнулся губастый.

Светозар и бровью не повёл – продолжал возиться с застёжкой: продеть пуговицу в петлю – дело нехитрое, но, когда пуговиц много, а руки скованы… и есть задача – тянуть время… Наконец застегнул последнюю и встал. Врач посмотрел на него с сомнением и даже, как будто, с сочувствием:

– Уверены, что сможете сами идти?

– Да.

– Тогда – прощайте, – толстяк взял свой саквояж и стал первым быстро спускаться по лестнице.

– Скажите ему лучше – «До свиданья», – крикнул вслед Обезьян.

Ступени были крутые, держаться закованными руками за перила было сложно, и Светозар вздохнул с облегчением, когда лестница кончилась.  Дальше был опять длинный коридор, поворот в тупик, маленькая железная дверь. Обезьян опер её, открыл, сказал:

– Заходи.

Светозар шагнул в дверной проём – и сразу невольно подался назад, но губастый толкнул его в спину, вошёл следом и дверь снова запер.

…Да, это застенок. Помещение без окон. В центре – мраморный не то стол, не то топчан с колодками для рук и ног – очевидно, для жертвы. Ещё один длинный стол вдоль стены – на нём блестят какие-то странные хирургические инструменты, клещи, тиски, гальваническая батарея с проводами, ещё что-то непонятное; разложены плети в ассортименте – разной толщины и длины, с металлическими наконечниками и без; на стене висят два тяжёлых кнута; в дальнем углу с потолка свешивается блок с верёвками – видимо, дыба… К горлу комком подкатила дурнота. «Спокойно, – приказал себе Светозар. – Отключить воображение. Не смотреть на всё это. А куда смотреть? Хотя бы на… свои ботинки. На левом шнурок развязался. Надо завязать». Наклонился (прядь волос упала на лицо: очень кстати). Со шнурком возился долго (в этом плане наручники тоже кстати), и, когда выпрямился, внешне выглядел вполне невозмутимым.

– Ну, и как тебе здесь нравится? – поинтересовался Обезьян.

– Очень любопытно. Это что – музей инквизиции? Ходят слухи, что во дворце есть что-то подобное.

– Сейчас придёт старший палач – узнаешь, что это за «музей». А пока надо подождать. Присаживайся, если хочешь, – указал рукой на топчан.

– Нет, спасибо, я лучше постою.

Где-то зазвонил колокольчик. Дверь в стене напротив той, через которую они вошли, отворилась, в неё заглянул… Зигфрид:

– Парламентёра – к Его Величеству.

За дверью была штора из тяжёлой парчи, за ней – роскошно убранная комната: позолоченная лепнина на потолке, гобелены на стенах, парчовые шторы на окнах, мебель с резными ножками, на возвышении – кресло под парчовым балдахином (видимо, трон). «Королевский кабинет? – промелькнуло в голове у Светозара. – Прямо рядом с застенком? Ничего себе!» Впрочем, один предмет обстановки его очень обрадовал: изящнейший шахматный столик в углу.

В кабинете было четверо: сам король Златорог – старый знакомый, вольнослушатель Горозлат, он же Кабан – бочкообразный коротышка на троне, Черномаг – длинная фигура в чёрной мантии с закрывающим лицо капюшоном, притаившаяся в углу, и за столом – министр Адульф и крысовидный секретарь с пером в руке, явно изготовившийся вести протокол.

Светозар остановился посреди комнаты, стараясь встать таким образом, чтобы видеть всех четверых.

– Я должен заявить протест, – сказал он, без вызова, но уверенно и спокойно. – Меня пригласили для переговоров, я здесь как парламентёр. А на парламентёров не принято надевать наручники и помещать в карцер. Обращаю внимание Его Величества, что от имени короля, его честным словом мне была гарантирована полная безопасность. Если слово будет нарушено, об этом непременно станет известно в городе, и честь Его Величества пострадает.

– Ты здесь как арестованный государственный преступник. И сейчас будут не переговоры, а допрос обвиняемого, – сказал Адульф (этот, вечерний, Адульф разительно отличался от утреннего – куда делся отеческий покровительственный тон и псевдо-благодушный вид! маска слетела, из-под неё появилось истинное лицо жестокого и подлого человека).

– Вы приглашали нашего представителя, королевским словом гарантируя ему неприкосновенность. Значит, обманули моих товарищей, – констатировал Светозар. – Что ж, удивляться не приходится: это не первый ваш обман. Вы, Адульф, вообще предатель – вы предали свою родину, Республику Равных…

– Какая наглость! – воскликнул Златорог. – Да как он смеет…

– Ваше величество, к сожалению, это факт: возможно, вы не знаете, что господин Адульф был одним из руководителей нашей Республики и использовал свою власть и влияние, чтобы всадить ей, образно говоря, нож в спину. Вы в таких преступлениях неповинны, вы были тогда совсем юным и даже проживали не здесь, а в соседнем государстве, при дворе своего отца. Поэтому вас я ни в чём не обвиняю, только хотел предостеречь от ошибки, которая нанесёт непоправимый ущерб вашей чести – ошибки, к которой могут привести действия этого бесчестного человека, – указал кивком головы на Адульфа. – Учтите: если со мной будут обращаться неподобающим образом, я гарантирую громкий скандал. А – не хотелось бы.

– Молчать! – крикнул Адульф.

– Подождите, – Златорог заинтересованно посмотрел на Светозара. – Я начинаю что-то припоминать… Это же вы пять лет назад учились одновременно со мной в Академии Художеств?

– Совершенно верно. Тогда у нас отношения как-то не сложились, но не стоит об этом говорить… А кстати, за мной должок: наша последняя шахматная партия окончилась… несколько странно, и ваше величество имеет право на реванш.

– В самом деле? – Златорог оживился. – Да-да, точно! Вы, действительно, выиграли тогда весенний академический турнир – но это потому, что я был не здоров… и вообще не в форме. А провести матч-реванш потом у нас не получилось.

– Но мы можем исправить это упущение сейчас. Вижу, у вас тут есть шахматы…

– Точно! – глаза у короля загорелись. – Помню, вы были сильным игроком, сыграть партию-другую будет интересно…

– Ни в коем случае! – воскликнул Адульф. – Ваше величество, этот щенок хочет использовать вас, чтобы избежать допроса и законного суда, он…

– Он – отличный шахматист, при моём дворе равного ему нет, – перебил Златорог. – Я хочу сыграть с ним партию. А допрос подождёт – парень отсюда никуда не денется.

– Ваше величество, но время…

– Вы осмеливаетесь противоречить мне? Зевсу? Препятствовать моей воле? Я хочу сыграть с ним! Значит – буду играть.  Эй, кто-нибудь, выдвиньте шахматный столик на середину кабинета и принесите два стула…

Светозар мысленно поздравил себя с большой удачей: шахматная партия с королём (особенно если не одна) – он мечтал об этом, как о лучшем средстве «тянуть время», не очень-то надеясь на такое везение. Но «фортуна» на этот раз решила смилостивиться.

Подошёл к шахматному столику, сел.

– Я буду играть только белыми! – заявил, садясь напротив, Златорог.

– Как Вашему Величеству угодно. Кстати, может быть, хоть теперь с меня снимут наручники?

– Ни в коем случае! – воскликнул Адульф. – Ваше величество, подумайте о своей безопасности!

Златорог явно колебался. Светозар решил, что настаивать не стоит.

– Если министр Адульф полагает, что эти железки могут помешать мне думать, то скоро все убедятся в обратном, – сказал он с улыбкой.

«Ну, так… е2:е4 – с7:с5. Сицилианская защита, моя любимая. Забавно – фигуры приходится переставлять двумя руками. Вот Златорог задумался – что-то рано: мы ещё не вышли из дебюта, все варианты ходов известны. Он что, теорию подзабыл? Хорошо, с одной стороны, но с другой – быстро выигрывать у него нельзя, надо, чтобы партия длилась подольше. Ладно, сделаю вид, что тоже погрузился в размышления. Хоть бы он не зевнул как-то уж совсем непоправимо… Ох, да! Так и есть!» Златорог дёрнулся – понял, что сделал неправильный ход, невольно потянулся к фигуре, чтобы поставить её на прежнее место, но спохватился – отдёрнул руку…

– Если Ваше Величество желает поменять последний ход, то я не против…

Златорог поменял, но партию это не спасло: как ни старался Светозар растянуть «удовольствие» на подольше, всё равно через полтора часа пришлось закончить её матом. Златорог побагровел. Десять минут искал варианты спасения, когда убедился, что их нет, заявил:

– Ещё одну!

Светозар, конечно, не возражал. Не возразил и Адульф, по той простой причине, что его в этот момент в королевском кабинете не было – выходил узнать, не вернулся ли курьер, посланный им по одному срочному важному делу.

Курьера он посылал час назад не куда-нибудь, а к Большому Заводу с письмом. В конверте находилась бумага, написанная Адульфом под диктовку Черномага и обработанная Черномаговым Зеркалом на предмет изменения почерка. На баррикаде Главной проходной дежурила группа во главе с Лионелем; Стивен – наблюдатель, с помощью перископа следивший за тем, что происходит на вражеской стороне – около шести часов вечера увидел человека в штатском, размахивавшего белой салфеткой. Возле него возник офицер с громкоговорителем, прокричал:

– Эй, там, на баррикаде! До вас курьер из дворца Его Величества со срочным письмом. Сейчас приставим лестницу, он поднимется – один. Не сбросьте его ненароком.

Курьер поднялся, передал Лионелю конверт из плотной бумаги.

– Что это? – спросил молодой токарь.

– Послание от вашего парламентёра, – ответил курьер.

– О! Пойду – отнесу Роланду, – сказал Лионель и побежал в Сторожевую башню, где в этот час Председатель Забасткома должен был отрабатывать «водяную» вахту.

Действительно, Роланд, посвистывая, крутил ручку ворота, вытаскивал из колодца очередное ведро. С его богатырской силой эта работа была ему не в тягость, а свистел он, чтобы немного поднять настроение себе и товарищам – Даниэлю и Артуру, которые тут же переливали воду в другие вёдра и канистры.

– Письмо от Светика, – сказал Лионель, передавая Роланду конверт.

От неожиданности Роланд выпустил ручку ворота, ведро с полдороги полетело вниз, в колодец, а вал завертелся, чуть не задев быстро вращающейся ручкой стоявшего рядом наизготовку – с пустым ведром – и едва успевшего отскочить Артура. Снизу раздался громкий всплеск.

– Как – от Светика? – воскликнул молчун Даниэль. – Не может быть!

– Читай скорее, – попросил Роланда Лионель.

Роланд разорвал конверт, развернул бумагу, стал читать – и по мере того, как читал, его круглое лицо вытягивалось, а глаза вылезали из орбит. Прочитав, передал письмо Артуру, тот – Лионелю, Лионель – Дане.

– Будем собирать Комитет? – спросил Лионель, когда все ознакомились с текстом.

– Не надо, – отрезал Даниэль. – Это провокация. Светозар не мог такого написать.

– Но почерк его. И подпись… – тихо сказал Лионель.

– Я тоже думаю, что это – подлог, – заметил Артур. – Почерк похож – не знаю, как им удалось так искусно подделать, но слова – не его. Даже первая строчка, само обращение: «Дорогие братья!» Он бы написал – «Товарищи».

– И последняя, – сказал, приходя в себя, Роланд. – «Если сегодня не сдадитесь, завтра меня убьют». Он никогда не стал бы выдвигать такой аргумент. Наоборот, когда мы прощались – специально меня предупредил, прямо так и сказал: «Что бы со мной ни сделали и не угрожали сделать – ни за что не сдавайтесь, не предавайте революцию и Республику Равных! Или я потом покончу с собой». Вот даже как.

– Но в тот момент он не знал о том, что армии Фредерика угрожает ловушка, – возразил Лионель.

– Он знал, – вздохнул Роланд. – Не представляю, как, но он догадался. И всё предусмотрел. Он дал поручение отважным людям, которые должны предотвратить катастрофу.

– Точно, – сказал Даниэль. – Я видел, как уходили двое. Теперь понял. Попрощались. Светик сказал, что – на подвиг… и на смерть…

Все помолчали минуту.

– Ну так что будем делать? – спросил Артур. – Ясно, что не сдаваться. Но стоит ли дать курьеру какой-то ответ?

– Послать их всех к чёрту, – предложил Лионель.

– Нет, мы поступим вот как, – решил Роланд. – Скажем, что не верим этому письму. И поверим только, если услышим всё это от самого Светозара лично.  Пусть доставят Светика сюда, и он повторит написанное, глядя нам в глаза. Вдруг он как-то исхитрится их обмануть, и мы сможем заполучить его обратно, то есть спасти.

– Хорошая мысль, – кивнул Даниэль. – Так уродам и ответим.

Глава 43. Пленник

А во дворце, между тем, началась уже четвёртая шахматная партия. Три первых король с треском проиграл. Раззадоренный до предела, он объявил, что будет играть до тех пор, пока не выиграет, и даже свой ужин отложил до этого момента. Адульф в бешенстве расхаживал по коридору мимо дверей королевского кабинета; после того, как Златорог получил третий мат, министр подошёл к Черномагу, который, сидя в углу, с интересом наблюдал за происходящим, и сказал тихо:

– Это становится совершенно невыносимым. Столько времени потеряно зря! Дурень даже от еды отказался – мол, «до победы». Похоже, намерен уморить себя голодом.

Черномаг усмехнулся:

– Да, у этого мальчишки он не выиграет. И никто из нас не выиграет, однозначно.

– А нельзя ли оказать на щенка воздействие… ну, магическим путём? Чтобы он стал хуже соображать?

– Трудно сказать. В другой обстановке – где-нибудь на вольном воздухе – я бы за это не взялся. Но сейчас парень ослаблен общим фоном тёмной энергии, которой пропитан дворец. Готов пари держать, что он не в лучшей спортивной форме – наверняка и сердце побаливает, и голова… Ладно, попытаюсь.

Насчёт спортивной формы – это Черномаг угадал верно: Светозар с самого момента приезда во Дворец ощущал боли в голове и сердце, к тому же сильно устал и был голоден – после вчерашней Роландовой каши его организм не получал извне ничего, кроме холодной воды. Впрочем, наш герой всегда считал, что на голодный желудок лучше думается, а если он (желудок) при отсутствии пищи начинает ныть, то это не имеет значения.  Однако, когда четвёртая партия из стадии дебюта перешла в миттельшпиль[1], голова неожиданно закружилась, наполнилась туманом, ужасно захотелось спать. Светозар потёр виски, поморгал – нет, сонная одурь не проходила. Что за досада! Так нетрудно и ошибиться, а поменять ход Златорог ему, конечно, не даст. Попытался собрать разбегающиеся мысли. Не торопиться, к пешкам и фигурам не прикасаться – лучше потерять некоторое время, но сосредоточиться, взять ситуацию под контроль… Нет: голова упорно клонится на грудь, мысли путаются, затягивает тёмный водоворот. Щелчок шахматных часов на мгновенье вернул к действительности: Златорог сделал ход и нажал свою кнопку. «Так… теперь время работает против меня. Надо вырваться из этого сонного дурмана. Но прежде всего – понять, что со мной происходит. В начале партии мне спать совсем не хотелось. Что изменилось? А может быть, это направленное воздействие чёрной энергии?» Приподнял тяжёлую голову, огляделся. Всё-таки увидел – да, вот она в дальнем углу кабинета – чёрная фигура в плаще с капюшоном, рука, похожая на куриную лапу, вытянута вперёд, пальцы шевелятся… «Колдует, гад. С таким прямым воздействием я ещё не сталкивался… ну, если не считать тот эпизод, когда мне было пять лет. Как этому противостоять? Что делать?  Туман опять наплывает волной. Весь напрягся… но, кажется, воля бессильна: глаза закрываются сами собой. Хоть поддерживай веки пальцами. А что, если попробовать…» Поднял закованные руки к лицу – до двух глаз сразу не дотянуться; попытался это сделать, и тут левое запястье пронзила боль: «строгий» наручник выпустил свои шипы. И… сонной одури как не бывало. «Вот оно, средство спасения! Как хорошо, что наручники не сняли. Эту партию надо выиграть. Голова должна быть ясной. Раз без боли не получается – то пусть будет боль. Вот она, новая волна тумана. Но теперь я знаю, как преодолеть!» Резкое движение кистью правой руки. Острая боль в запястье. Капля крови упала на шахматную доску, но зато голова совсем прояснилась. «Ага, Златорог, ну ты и зевнул, пока я боролся с дремотой! Сейчас будет вилка. Сейчас потеряешь ферзя. Вот так».

– Шах и гарде[2], Ваше Величество.

Златорог смотрел, широко открыв глаза и рот – но не на шахматные фигуры, а на красные капли, расплывающиеся на шестидесятичетырёхклеточной доске.

Адульф и Черномаг недоумённо переглянулись, потом оба сразу поняли, в чём дело. Черномаг тихонько выругался, Адульф подбежал к шахматному столику:

– Довольно, Ваше Величество, довольно! Давайте отложим эту партию до завтра. Вам пора ужинать и отдыхать.

Златорог тоже понял, что упорствовать дольше не следует.

– Я запишу следующий ход, – сказал он. – Завтра партию доиграем.

Он поднялся на ноги, даже в первый момент покачнулся – после шести с лишним часов неподвижного сидения за шахматным столом – и в сопровождении вызванного Адульфом камердинера удалился в спальню, куда ему был подан холодный ужин. Черномаг уже успел телепортироваться в свою башню. Адульф злобно посмотрел на Светозара:

– Ладно: сейчас, действительно, поздновато – почти одиннадцать вечера. Допрос перенесём на завтра.  Офицер, отоприте Гостевую комнату.

Офицер – опять «медведеобразный» – отпер дверь напротив королевской. Светозар оказался в той же комнате, где днём проспал три часа. Напротив королевского кабинета – значит, это, действительно, та самая, где погиб Патрик. Вслед за парламентёром – теперь уже, наверное, правильнее сказать «пленником» – в неё вошли офицер и Адульф.

– Подходящее место для гостей, – кивнул на решётку Светозар. – Но уж раз я – гость, может, хоть теперь с меня снимут браслеты?

– Офицер, снимите наручники, – велел Адульф.

Офицер поспешно выполнил приказ.

– Спасибо. А как насчёт ужина? – спросил Светозар, растирая ладонями запястья.

– Обойдётесь, – Адульф недобро усмехнулся.

– Интересные у вас порядки. В тюрьме и то заключённых кормят. Но уж воды-то велите принести.

– Это – потом. А сейчас, молодой человек, предупреждаю вас: завтра никаких шахмат не будет, завтра вас допросят по-настоящему.

– Тогда надо как следует отдохнуть. С вашего позволения, я устроюсь на этом диване.

– Нет, – усмехнулся опять Адульф. – Спать вам не придётся, не надейтесь. Вам надо хорошенько обдумать своё положение. После вашего издевательского «ультиматума», господин Светозар, как я уже сказал, вы больше не парламентёр, а государственный преступник, которого давным-давно ищет полиция. Поразмыслите на досуге, что вас ждёт, если не образумитесь. А чтобы в сон не тянуло, извольте сесть на этот стул. И руки – за спину… то есть за спинку стула. Офицер, наденьте на него наручники. Вот так. Теперь вы не сможете встать и больше ничего не натворите.

– А что я мог бы натворить? Отсюда не убежишь. Да я бежать и не собирался.

– И – тем не менее… У нас тут один такой тоже вроде не собирался, а как поразмыслил о ближайшем будущем – сбежал… на тот свет.

«Да… Бедный Патрик!»

– А вам надо подумать вот о чём, – продолжал Адульф. – Хотя вы и совершили много преступлений – это даже без учёта сегодняшних дерзостей и оскорблений – я дам вам всё-таки один шанс на спасение. Я подарю вам жизнь… и ещё много чего хорошего, но только в том случае, что вы всё-таки сможете склонить своих товарищей с Большого Завода к капитуляции. Если вы проявите благоразумие и согласитесь на наши условия, то завтра вас доставят к заводу – под конвоем, разумеется – и вы переправитесь через баррикаду уже в качестве парламентёра с нашей стороны. И постараетесь убедить своих сторонников сдаться. Причём, имейте в виду – вам не удастся воспользоваться ситуацией, чтобы просто от нас сбежать: заводчане на время переговоров предоставят нам взамен вас заложника… вашего брата Роланда, например. Если вы не вернётесь, ему не поздоровится. Поэтому уверен, что вы вернётесь. И сделаете всё возможное, чтобы вернуться с положительным ответом. Если вы не согласитесь на эти условия, то, что ж… будем допрашивать и судить вас как политического преступника… обычным путём. И никаких шахмат завтра не будет. Даже не мечтайте. Будет совсем другое. Вот об этом сейчас подумайте.

Подошёл к двери, сделал знак офицеру. Тот щёлкнул выключателем. Свет погас. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке. Светозар остался один.

А Адульф отправился в башню к Черномагу.

Старый волшебник явно готовился отойти ко сну и очень удивился, увидев появившегося на пороге правителя.

– А разве на сегодня все дела не кончены? – спросил маг, зевая.

– Нет. Есть ещё одно, и весьма срочное.

– Что, нельзя отложить до утра?

– Нельзя. Только что вернулся курьер, которого я посылал к Большому Заводу с письмом – вы понимаете, с каким.

– Да? Это интересно. И что же они ответили?

– Ответили, что не верят письму. Поверят только, если увидят Светозара лично, и он им сам подтвердит, что письмо написано им, и он настаивает на капитуляции завода.

– М-да. Там, оказывается, не дураки. И что дальше?

– Дальше – я сказал мальчишке, что, если хочет жить – должен согласиться уговорить своих дружков принять наши условия. Дал ему ночь на размышление. Но очень подозреваю, что он откажется. Поэтому – вопрос: насколько знаю, вы можете менять свою внешность и голос до неузнаваемости. Можете ли вы принять облик другого человека, стать практически его двойником, чтобы вас невозможно было отличить от оригинала?

– То есть, могу ли стать копией Светлячка? Это сложная задача. То есть скопировать внешнюю оболочку нетрудно, но энергетику – невозможно. Те, кто близко знают и любят его, наверняка почувствуют разницу.

– А если общаться на расстоянии?

– Трудно сказать. Лучше всего, если вы всё-таки его уломаете.  Вы же, вроде бы, раньше не сомневались в квалификации своих… такого рода… специалистов?

– И сейчас не сомневаюсь. Но потребуется некоторое время. А оно очень дорого.

– Вы насчёт армии Фредерика? Мы же, вроде, обговаривали этот вопрос: нашего старого друга встретят у переправы и так хорошо угостят, что ему останется только бежать без оглядки, и наша главная задача будет – не дать ему скрыться. Кстати, где он сейчас? По всем прикидкам, предполагалось, что уже завтра выйдет к берегу Моны.

– Завтра – в смысле, 14-го, то есть почти сегодня? Да, так мы думали, но он остановился подождать свой обоз и отставшие части: большинство партизан идёт пешком, колонна растянулась. Если бы Старый Златорог подоспел со своими полками на два дня раньше – мы могли бы ударить сейчас на опережение, пока он не собрал свои силы в кулак. Но теперь уже точно не успеем.

– И это к лучшему, – заметил Черномаг. – Давать ему открытый бой на равнине и не следовало. Даже при наличии у нас пушек. Партизан слишком много, и драться они будут отчаянно. Старый план – встретить их на переправе – наилучший, менять его не надо. Так когда он подойдёт к реке?

– Предположительно, шестнадцатого.

– Ну и что вы дёргаетесь? Надо просто ждать. Разделаемся с ним – и примемся за забастовщиков.

– Каждый день забастовки – это колоссальные убытки предпринимателей… и мои в том числе. Кроме того, приближаются сроки сдачи иностранных заказов. В том числе военных. Если буквально завтра Большой Завод не заработает на полную мощность… Да и то – не представляю, как тут можно успеть. Если только с утра до ночи, без выходных…

– Я что-то не понимаю, – перебил Черномаг. – Вы же собирались расстреливать его из пушек…

– Я пугал забастовщиков артобстрелом, но «Лига Достойных» не дала на это согласия.

– О чём вы все думаете, когда вопрос стоит о жизни и смерти, то есть о том, сохраните вы власть или нет? Надо было давно уничтожить этот главный очаг сопротивления, стереть осиное гнездо с лица земли – я вам ещё в самом начале говорил: бомбить! Бомбить! Если авиации нет – то стрелять! Тяжёлыми снарядами! А вы ещё думаете о каких-то заказах! Жалеете свою собственность!

– Я решаю не один, – вздохнул Адульф. – А заводские корпуса и станки, действительно, жалко. И неустойки платить неохота. Конечно, если бы была опасность, что Фредерик прорвётся к столице – тогда гори всё огнём. Но мы же пришли к выводу, что такой опасности нет. Уничтожим партизанскую армию и будем давить очаги сопротивления по одному. Но Большой Завод очень желательно всё-таки сохранить. Поэтому я и делал всё возможное, чтобы заставить их сдаться, не понеся при этом большого материального ущерба. И так пришлось пойти на то, чтобы взорвать электростанцию. (Сделали аккуратно, вывели их строя два блока, один оставили, чтобы после их сдачи можно было, переключив энергию, сразу запустить часть станков на важнейших участках и попытаться выполнить хотя бы часть зарубежных заказов.) И теперь вся надежда на то, что мальчишка всё-таки сломается и сможет убедить непокорных сдаться.

– Понятно, – вздохнул Черномаг. – А если нет? Если случится так, что ваши палачи его сломают, но забастовщики всё равно, как бы он их ни просил, не захотят покориться? Тогда что?

Адульф пожал плечами.

– Думаю, это невозможно.

– Однако на ваше – то есть наше – письмо они пока ответили отказом. Что, если даже появление самого Светлячка – или его двойника… допустим, я на это соглашусь, только, конечно, если общаться с ними на расстоянии (внутрь сферы их светлой энергии я проникнуть не смогу) – что, если даже всё это их не убедит? Что будете делать?

– Честно говоря, пока не решил.

Черномаг усмехнулся:

– Ладно, подскажу. Есть возможность захватить этот завод-крепость – как они сами его называют – без больших материальных убытков.

– Каким образом?

– Если нейтрализовать их главарей, остальные вряд ли окажут сильное сопротивление.

– Захватить главарей? Для этого надо проникнуть на завод, а вы правильно сказали, что он – неприступная крепость.

– Есть одна лазейка.

– Какая?

– Дело вот в чём. Я совершенно уверен, что какой-то канал сообщения с внешним миром у так называемой «Освобождённой территории Республики Равных» имеется. Я пришёл к этому выводу, когда убедился, что в ходе забастовки одни и те же лица появлялись в городе уже после того, как заводчане забаррикадировали все проходные, а потом опять, по-видимому, оказывались на территории Завода. Например, наш сегодняшний гость. С 29 августа он был на заводе – когда проходил первый их митинг перед Главной проходной, мальчишка на нём выступал, обращался с митингующим изнутри Завода, с баррикады. Но через два дня, 31-го, судя по донесениям агентов, он был во время беспорядков возле Текстильной фабрики. А потом опять оказался внутри их «Завода-крепости»: вёл передачи по радио и даже пел на их концерте.

– А с чего вы взяли, что 31-го он был в городе? Ваше Зеркало его поймало?

– Нет. Но мне стало известно, что некто – кстати, тоже маленького роста, как он – остановил отряд полиции, гнавшейся за группой студентов…

– То есть как это – остановил?

– Так – приказал стоять на месте, не двигаться и бросить оружие.

– И они повиновались?

– Застыли как статуи. Сделать такое мог только очень сильный светоч. Стало быть – он, больше некому. А через баррикады он точно не перелезал – все три у нас под наблюдением, через стену перебраться тоже не мог – там колючая проволока под током, и крыльев у него, естественно, нет – значит, где-то имеется тайный проход, с помощью которого Завод-крепость сообщается с внешним миром.

– Но мои люди тщательно обследовали стену по всему периметру – никаких тайных дверей в ней не обнаружено. Может, он телепортировался?

– Нет: я, кажется, говорил вам… а может не вам… что светочам не дана способность к телепортации. А значит, вполне реальный, вещественный тайный проход от завода в город у них имеется. Вот представьте: если по нему пустим отряд полицейских или гвардейцев, естественно, вооружённых и, естественно, переодетых в рабочую спецодежду – ну, там, эти полукомбинезоны, блузы и тому подобное; они проникнут на территорию завода, застанут руководство этого их… как его… Забасткома врасплох, арестуют, а остальным прикажут разблокировать ворота и прекратить стачку…

– Блестящая идея! Вот только где этот тайный ход?

– Скорее всего, под землёй. Но моё Зеркало его обнаружить не может – земля, почва есть вещество живое и для чёрной энергии непроницаемое.

– Как же мы его найдём?

– А вы спросите у этого вашего гостя… А заодно пусть скажет, где и когда, в какие часы, собирается этот их Забастком.

Адульф, услышав это, целых две минуты молчал. Потом сказал:

– Как я сам не додумался? Просто как всё гениальное.

– Просто – при условии, что вы сможете развязать мальчишке язык.

– Если я не смогу, то мои специалисты уж точно смогут. Но… отложим всё это до утра: я сегодня устал… да и Его Величество нам не простит, если мы займёмся такими делами, не пригласив его. Так что – спокойной ночи.

Однако эта ночь для самого Адульфа была неспокойной. Тревожные мысли долго не давали ему уснуть. Он, конечно, был уверен… вроде как уверен, что повстанческая армия Фредерика попадёт в подготовленную заранее ловушку и погибнет, не выдержав артобстрела и натиска дисциплинированных войск Златорога Десятого, но всё-таки не мог отделаться от тревоги, которая постепенно переходила в страх. В два часа ночи он подёргал сонетку; в спальню вошёл полусонный дежурный камердинер. Это был старик Нильс, работавший во Дворце ещё в те времена, когда тот был Домом Правительства. Нынешний камердинер был тогда курьером, но Второй Триумвир приспособил его, чтобы подавал ему в кабинет кофе с коньяком. Это было вообще-то не положено, но из уважения к знаменитому оратору Нильс готов был доставлять ему это удовольствие, потом стал выполнять разные мелкие поручения, и Адульф, сделавшись всесильным министром, оставил его при себе. Ночной вызов обычно означал, что требуется бокал подогретого вина, и Нильс, получив соответствующий приказ, отправился на кухню.

Кухня во Дворце работала день и ночь: по ночам пекли хлеб, резали мясо и овощи, выполняли другую подготовительную работу для разных сложных блюд, чтобы днём быстрее можно было их приготовить. Этой ночью в ней находились старый пекарь Саймон, посудомойка Ирэна, повариха Молли и гардеробщица Полина – добродушная толстуха, которой по ночам почему-то всегда хотелось есть. (Формально королевским гардеробом заведовал сын Адульфа – это была очень выгодная синекура[3], но фактически отпрыск всесильного правителя – недоучившийся бездельник и шалопай – во дворце совсем не появлялся, время проводил в основном на заграничных курортах, и в гардеробной всем распоряжалась Полина). Четверо оживлённо о чём-то говорили, но при появлении Нильса беседа на полуслове оборвалась.

– Что, опять ему не спится? – спросила Молли.

– Опять.

– Верно, совесть нечиста, – пробормотал Саймон.

Молли сразу толкнула его локтем в бок.

– Боится, я думаю, – сказал Нильс. – Вот дела-то какие! Революция по всей стране. Армия Фредерика идёт на Аристонию. Вот думаю – если захватят город, что нам будет?

– Да ничего, – пожала плечами Полина. – Мы такие же работники, как и все. Да ещё самого вредного производства.

– Почему? – спросил Нильс.

– Потому что здесь атмосфера чересчур вредная, – вступила в разговор Ирэна. – Давно бы уволилась, да боюсь – мы все слишком много знаем про здешние дела…

Молли ткнула локтем теперь Ирэну.

– Да, – подхватил Саймон, – нас ведь всех предупреждали – что здесь узнаем, о том – ни гу-гу. Но всё равно боятся, что кто-то проболтается. Вот мой бывший напарник уволился. Я ему говорил – лучше не надо, терпи, а то ещё кирпич на голову свалится. А он, мол – «Не могу больше, с души воротит. И сердце всё сильнее болит». Ну, дали ему расчёт. А недели не прошло – и в самом деле: кирпич! Так и не стало человека.

– Может, совпадение, – сказала Молли, под столом наступив Саймону на ногу.

– Может и так, – сообразил он наконец.

– Вот вино для господина министра, подогрето как раз в меру, – Ирена протянула Нильсу бокал на маленьком круглом подносе. – А вам какого налить? Тоже подогретого?

– Можно и холодного, только покрепче.

– Вот, пожалуйста. На доброе здоровье.

– Спасибо, – Нильс выпил, крякнул, взял поднос и удалился.

Четверо вздохнули с облегчением.

– Почему ты думаешь, что он – доносчик? – спросил Саймон Молли.

– Да кто его знает – больно долго он при Адульфе состоит. Может, и не доносчик, а всё-таки лучше поостеречься. Так что, дядя Саймон, удалось вам послушать новости «Республики Равных»?

– Да, повезло. Всё хорошо, ребята держатся. Без водопроводной воды, почти без электричества, а настроение боевое. Вот шахматный турнир организовали. Я-то в этом ничего не понимаю, но раз есть силы и настроение в шахматы играть – значит, уверены в победе.

– А про армию Фредерика что слышно?

– Дня через два будет здесь.

– Слава богу, – вздохнула Полина. – Вы не бойтесь, девоньки – он парень хороший. Я тут ещё при нём служила – то есть, когда он был третьем Триумвиром, а потом главой правительства. Всегда такой вежливый, обходительный. Сам первый со всеми служащими здоровался, перед женщинами двери открывал. Кто честно работал – к тем добрый, кто хитрил да ловчил – к тем строгий. И вообще справедливый. Скорей бы вернулся!

– Да, скорей бы, – кивнул Саймон.

– А что про Светлячка слышно? – спросила Ирэна. – Говорят – я, конечно, не верю – что он здесь?

– Как – здесь, когда он на Заводе? – удивился Саймон.

– А сегодня новости кто читал? Он?

– Нет, голос был другой.

– А верно, что вчера они опять концерт передавали? – продолжала допытываться Ирэна.

– Да. Правда, ничего нового – это было повторение позавчерашнего, но всё равно послушать прекрасную музыку второй раз было приятно.

– Вы говорили, что позавчера Светлячок стихи читал и пел, а вчера? – спросила Полина.

– Вчера – не слышал. Точно – его не было. Может, и правда – он здесь?

– Странно. Нет, всё-таки невозможно – как он мог здесь оказаться? – предположила Молли.

– Ой, дядя Саймон, пирог у вас, кажется, горит! – воскликнула Ирэна.

Саймон, чертыхаясь, вытащил из плиты противень с пирогами.

Несколько минут помолчали.

– Что-то Зигфрид не идёт, – сказала Полина. – А ведь самое его время.

– Вообще это не дело, что он сюда повадился, – нахмурилась Молли. – Это ведь ты, дядя Саймон, его приучил.

– Я приучил, каюсь. Но дело-то в чём… Парень он хороший, и больно уж тяжело ему во дворце. Именно потому и тяжело, что хороший. Он ещё весной как-то мне сказал: всё, мол, не могу больше, подам в отставку, пойду опять на конюшню работать. А я ему – нельзя, мол… И про своего бывшего напарника, про тот кирпич. А через пару дней встречаю Зика на чёрной лестнице – мертвецки пьяный. Ну, я его ухватил, притащил в свою каморку, дал отлежаться. А как он прочухался – говорю: водку глушить – не дело, так совсем сопьёшься. Если уж до крайности тошно станет – заходи под ночь к нам на кухню, угостим тебя красненьким, только небольшую чекушку дадим, чтобы не сильно захмелел. Вот он и пришёл – раз, другой. Посидит с нами, поговорит, выпьет так самую малость – ему и полегчает. Я, можно сказать, спас человека – теперь уж недолго терпеть осталось…

Молли насторожилась:

– Тихо! Шаги!

– Не волнуйся, это Зигфрид, – улыбнулась Полина.

И, действительно, в дверях появилась фигура молодого офицера.

– Что-то ты сегодня поздно, сынок, – сказал Саймон. – Ну, какого тебе налить? Испанского или бордоского?

– Молока.

Все переглянулись.

– Как – молока? Какого молока?

– Лучше кипячёного. И в бутылку. А ещё – хорошо бы ломоть хлеба.

– Ты что – не ужинал сегодня?

– Да я-то сыт, но… – Зигфрид запнулся, поколебался, сказал после паузы: – В гостевой сидит пленник. Ему уже сутки не давали есть.

– О господи! – Полина всплеснула руками. – Бедняжечка! Ну конечно, Молли, собери ему чего-нибудь…

– Какой пленник? – спросил Саймон.  – Тут слух прошёл… Это не Светлячок?

Зигфрид кивнул.

– Но как же они его захватили? Как выманили?

– Он сам явился. Как парламентёр. Адульф пригрозил забастовщикам артобстрелом, если заводчане не пришлют ответственное лицо для переговоров.

– Ясное дело, – мрачно кивнул Симон. – Раз есть не дают – значит, готовят к самому страшному. Это у них правило такое: жертва должна быть чиста и снаружи, и внутри. А то вдруг на удар током организм среагирует… неприятным для них образом. А им надо, чтобы всё красиво. Главный-то живодёр в Академии художеств учился. Эстет, понимаешь…

– Ой, дядя Саймон, это откуда ж вы такие мудрёные слова знаете? – восхитилась молоденькая Ирэна.

– Как – откуда? Из школы. Я ведь – из Республики Равных, нас учили всему по-настоящему, не то, что вас, несчастных… Н-да, – Саймон вздохнул. – Осень начинается. У этого… у него, видно, опять обострение. Позавчера встречаю в коридоре Абрама – ну, который заведует дворцовым зоопарком. Идёт, хмурый такой, тащит под мышкой что-то непонятное. «Это что? – спрашиваю. – Новый вид обезьян?» – «Нет, – отвечает, – обезьяны кончились, он теперь на собак перешёл». Смотрю – точно, собачонка, только без шерсти – обрили, бедную. Так ему интереснее. А ведь вивисекция запрещена законом.

– А виви… это что? – спросила Иран.

– Это когда над животными измываются.  Над ними нельзя, а над людьми – можно, – мрачно усмехнулся Саймон.

– Пытки тоже запрещены, – вздохнула Полина, – но им же… этим… закон – не указ.

– У них это теперь называется – «воспитательные меры», – пояснил Саймон. – Не дай бог никому к таким «воспитателям» в руки попасть.

– А я слышала, – шёпотом сказала Ирэн, — что у этого… ну… главного… есть даже специальные перчатки. Там на каждом пальце стальной колпачок – вроде напёрстка – только с когтями, длинными и острыми, как у хищных зверей или птиц… Не знаю, правда ли это…

– Всё возможно, – сказал Саймон. – Он ведь себя то самим Зевсом, то Зевесовым орлом воображает…

– Хватит болтать, – Молли посмотрела на Зигфрида – лицо офицера стало землистого цвета, – прибавила: – Зик, по-моему, тебе нехорошо. Я тут ругала Саймона, что тебя сюда к нам повадил, а теперь сама говорю: может, нальём тебе всё-таки рюмочку?

– Нет, спасибо. Я – ничего. Мне сейчас нужна абсолютно трезвая голова.

– Тогда – вот, держи: молоко и булочки, – Молли протянула Зигфриду бутылку и пакет. – Только будь осторожен, чтобы тебя кто не надо не увидел. А мы-то ничего не скажем. Ты к нам сегодня не приходил.

– Спасибо. Тётушка Полина, у меня к вам тоже есть просьба. Я провожу вас до гардеробной, хорошо?

Гардеробщица посмотрела на Зигфрида очень внимательно:

– Хорошо. Идём.

Этой ночью многим не спалось. В начале третьего часа Роланд, вернувшись, после своей второй «водяной» вахты, в номер 15, обнаружил там Винсента: парнишка сидел на диванчике, по обыкновению держа книгу на коленях, но не читал – отрешённо смотрел куда-то в пространство и время от времени шмыгал носом.

– Братишка, а почему ты здесь, а не с Эдвардом? – спросил старший. – Светик тебя о чём попросил?

– Потому что я Хранителю сейчас не нужен.

– Это он тебе сказал или ты сам так решил?

– Понимаешь, Ролик, когда вчера вечером Светозар послал меня к нему, я честно пошёл туда… в концертный зал. Учитель сидел за роялем и играл, меня сначала не видел. Я сел у дверей, мешать ему не хотел. Я решил, что не пойду на концерт, потому что ни петь, ни декламировать всё равно не смогу… Он всё играл, а потом, когда кончил, ещё долго сидел за роялем, сгорбившись и закрыв лицо руками. И тогда я… мне правда было неловко и страшно, но я пересилил это и подошёл к нему. Даже ничего сказать не успел: он поднял голову, встал, посмотрел на меня таким долгим взглядом, сказал: «Ты – Винсент? Светик мне говорил, что надо привести твои знания в систему. Да, я этим займусь. Только, извини, не сейчас». Тогда я заикнулся было, что Светик поручил мне быть при нём постоянно – вдруг что-то понадобится. Он вздохнул, потом положил руку мне на голову – так как-то совсем по-отечески, сказал: «Нет, дружок, ничего не надо. Сегодня по крайней мере. Потом мы будем много общаться, но сейчас мне лучше побыть одному». Я стал просить, чтобы он всё-таки разрешил мне пойти с ним, но он покачал головой: «Нет, прости. Не сегодня. И не завтра. Ты не беспокойся, ничего со мной не случится. У меня много дел – надо готовить новый номер газеты и не только… Я уйду в работу с головой и смогу не думать… о чём не надо». – «Но я не буду вам мешать, буду сидеть в уголке совсем тихо…» – возразил я. Он покачал головой: «Нет. Прости, но без тебя мне будет лучше. Так и прежде не раз бывало, особенно со времён начала забастовки, что я подолгу оставался один – когда Светик был на Заводе. Вот и сегодня постараюсь думать, что он… где-то здесь. А твоё присутствие будет постоянно напоминать, что это не так. А когда понадобишься, я сообщу.». И я не нашёл, что возразить.

– Да, пожалуй, возразить тут нечего, – кивнул Роланд. – Ладно, тогда давай укладываться спать.

В дверь тихонько постучали.

– Войдите, – отозвался Роланд.

Вошла Элиза.

– Вот услышала голоса, поняла, что вы не спите, и рискнула побеспокоить.

– Да какое беспокойство. Наоборот, хорошо, – воскликнул Винсент. – Вы садитесь, мамочка.

– Не «вы», а «ты», – в очередной раз поправила она новоусыновлённого, присаживаясь на диванчик рядом с ним. – А Светик опять у Эдварда?

Роланд молча кивнул: такое беззвучное подтверждение – это, конечно, тоже враньё, но почему-то кажется, что произнесённая вслух ложь (в данном случае «святая») есть ложь в большей степени, чем не произнесённая. И мысленно вздохнул с облегчением: «Надо же, она ещё не знает. Сегодня на заводе все только и говорили весь день о том, чем кончится миссия «парламентёра», но при появлении Элизы, видимо, такие разговоры сразу смолкали. Молодцы, товарищи, выполнили мою просьбу – ей пока ничего не говорить».

– А ты почему не спишь, мама? – спросил он вслух. – Час поздний, тебе давно пора отдыхать.

– Не спится. Что-то тревожно. Тяжело на сердце. Какое-то предчувствие – будто с кем-то из моих детей беда. Особенно боюсь за Стеллу. Как она? И где?

– Как – где? В армии Фредерика.

– Вот не уверена.

– Ты же постоянно поддерживаешь с ней связь.

– С её передатчиком. Голос её не звучит. Это Светик её вышколил, когда она держала связь с нашими и провинциальными комитетчиками, уходя на передачу в парк или ближайший лес. Я слышу голос Фредерика и получаю шифрованные радиограммы условным набором сигналов, морзянкой. И в последние дни мне всё кажется, что почерк радиста – не её, не Стеллы.

– Куда же она могла деться? Думаю, мамочка, с ней всё в порядке, у тебя просто разыгралось воображение. Ты по ней сильно соскучилась – раньше вы никогда так надолго не разлучались… Ну, кроме того случая, когда она после болезни уезжала на лето долечиваться в деревню.

– И когда мы забирали Светика из тюрьмы, а ваш комитет решил временно переселить Стеллу в Зелёный Замок, – напомнила Элиза. – Да. Я тогда по ней тоже сильно скучала, но сейчас – не то. Сейчас – какая-то особенно острая тоска… и тревога. Я всем нутром чувствую, что кому-то из наших плохо. Кажется, так лишь раз было… да, прошлой зимой: она куда-то исчезла на две недели. Ты мне сказал, что её попросили помочь ухаживать за одним заболевшим товарищем, а я-то понимала, что это неправда, наверняка у неё какое-то особое задание, и, возможно, опасное…

– Нет, мама, я тогда сказал тебе правду: она действительно помогала ухаживать за больным. За Светозаром: у него было тяжёлое воспаление лёгких. Но ты думала, что он за границей…

– Вот оно что… Ох… Да, тогда у меня на душе тоже было так тяжело, и вот теперь…

– Наверное, надо отвлечься, мамочка, – вставил слово Винсент. – Лечь и почитать что-нибудь интересное.

Она вздохнула.

– Наверное… Пожалуй, я так и сделаю. Пойду к себе…– Она встала с диванчика и тут же, прижав руку к груди, опять на него опустилась. – Ой!

– Что? – подскочил Роланд. – Сердце?

– Да… Боль… сдавливающая… такая сильная… Ой!

– Не двигайся! Винсент, беги в медчасть!

– Бегу!

Роланд сел рядом с матерью на диванчик, обнял её:

– Ничего-ничего, не волнуйся, сейчас пройдёт.

– Да… Ролик… Если окажется… что умираю… приведи Светика, пусть оторвётся от важных дел… хоть на минуту…

– Конечно. Но ты не умираешь. Сердечный приступ – только и всего. Такое бывало и раньше.

– Такое… не бывало… ужасная боль…

– Не волнуйся, пройдёт. Только сиди спокойно. Не шевелись. А я тебя баюкать буду… – ласково прошептал богатырь.

Дверь распахнулась настежь, в неё влетел растрёпанный Винсент, следом за ним – запыхавшийся, ещё не совсем проснувшийся Карл с носилками.

– А где докторша? – спросил Роланд.

– Одевается. Велела нести больную в медчасть. Там все лекарства… и оборудование соответствующее. Ну-ка, Ролик, подними её… только осторожно! И клади на носилки.

– Не растрясём?

– Ничего, мы потихоньку, аккуратненько. Берись за передние ручки – и понесли.

Действуя со всей возможной осторожностью и, в то же время, поспешностью, Элизу уже через четверть часа доставили в Медчасть. Доктор Калерия первым делом достала тонометр и стетоскоп.

– Гм-м… Давление почти норррмальное. Кажется, самого стрррашного – инфар-ркта – нет. Но сильный прриступ стенокар-рдии. Что чувствуете, милая?

– Боль за грудиной и…

– Стр-рах?

– Нет – тоска. Такая тоска…

– Стр-рах или тоска – это обычный симптом. Сейчас главное – спокойно лежать и не волноваться. Кар-рл, подайте капли – ландыш, валерррриана, боярррышник… Ну, сами разбер-рётесь. Товар-рищ Элиза, главное, не бойтесь: непосррредственной опасности нет. Сейчас выпьете лекарррство, потом поспите – и станет легче.

Пока мастер-фельдшер поил Элизу каплями и холодной водой, Роланд отозвал Калерию в уголок.

– Доктор, вы уверены, что опасности нет?

– Если не будет напрягаться и волноваться, то всё должно обойтись. Но дней пять полежать ей надо.

– Дней пять? Это даже хорошо. Только вот вопрос: если у нас начнётся крупная заваруха, появятся раненые…

– Я уже об этом подумала. Здесь кр-роме общей шестиместной палаты есть одна маленькая одноместная – во вр-ремя Ррреспублики предназначалась для случаев с особо тяжёлыми тррравмами… ну, вы понимаете… А потом Хррристиан пр-риспособил её для оздоррровления начальства – там, массаж и прррочее. У нас даже массажист в штате имелся, но, когда началась забастовка, сбежал. Сам наш стар-рый диррректоррр никогда этим не пользовался, а этот его заместитель очень даже любил. Так что в крррайнем случае переведём товар-рищ Элизу туда.

– Спасибо. И постарайтесь, чтобы было поменьше посетителей – только родные… в том числе и усыновлённые. Имейте в виду, она пока не знает, что Светозар… И не должна узнать.

Докторша кивнула:

– Да, ни в коем случае…

Тут дверь палаты распахнулась, и на пороге возникла миниатюрная фигурка в синем платье-амазонке, в руке – стакан с огарком свечи. Лицо Элизы озарила улыбка счастья:

– Стелла! – радостно воскликнула она.

Девушка бросилась к матери:

– Мамочка, что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, теперь уже хорошо. Приступ грудной жабы… по-учёному – стенокардии. Доктор говорит, что опасности нет.

– Нет, если будете избегать волнений. Рррадостные волнения – это тоже волнения. А вы, милочка, куда? Что делаете? В гр-рязном платье, с улицы – садитесь к ней на кррровать?

– Простите, доктор…

Элиза вытерла выступившие на глазах слёзы:

– Товарищ Калерия, дочка для меня сейчас – лучшее лекарство.

– М-м… Пожалуй, так. Но пусть хотя бы наденет халат.

– Сейчас, надену, извините…

Надела белый халат, села на край постели, наклонилась, обняла мать.

– Деточка моя, а я так переживала. Последние радиограммы ведь передавала не ты? Почерк был другой…

– Не я. Генрих-младший. Он тоже приличный радист. Я познакомила его с нашими шифрами и отдала свой передатчик, себе оставила запасной. Фредерик послал нас с Жаком в разведку. Собственно, я сама ему предложила, можно сказать, напросилась – что мы поедем вперёд… Они же – большая часть – пешком, и конники вынуждены по пешим равняться. Торопятся изо всех сил, но всё равно не так быстро, как всадники. Они идут по низкому левому берегу, по равнине, где есть удобные дороги, а правый берег – высокий, там лес подступает вплотную к реке. И важно было посмотреть, что там в лесу творится. Мы перебрались на правый берег ниже того моста, которым воспользовались, когда ехали на встречу к Фреду, но гораздо выше его предполагаемой переправы, и двигались вдоль берега. Очень осторожно. Действительно, видели много интересного… и я обо всём сообщала шифровками Фредерику. Но об этом – потом. Два часа назад мы были у известного всем валуна, там я спешилась и пошла берегом к подземному ходу. Жак появится часа через два-три – ему нужно пристроить куда-то лошадей.

– Значит, всё в порядке… Доченька моя… Ты здесь, со мной, в безопасности… А почему такие глаза?

– Какие?

– Грустные. У тебя тоже какая-то тревога?

– Нет, что ты! Просто, когда я выбралась из подземного хода, то сразу наткнулась на Винсента – был весь испуганный и запыхавшийся, сказал только, что тебе плохо, а он бежит на верхнюю площадку башни за Катриной – они там ночью с Виктором дежурят. Конечно, я волновалась, пока бежала сюда, чего только не передумала… Но, к счастью, всё обошлось.

– Обойдётся, если ррродственники не будут её утомлять, – подала голос Калерия. – Больной надо спать, а не ррразговар-ривать.

– Хорошо, хорошо, – закивала Элиза. – Деточка, ты устала с дороги, тебе надо переодеться и отдохнуть. Иди к нам, в 14-й номер, и ложись. Да ты, наверное, голодна? Там у нас в шкафчике – пакет с пирожками. А столовая до утра закрыта. Ой, столовая! как же завтра там без меня?

– Всё будет в порядке, – сказала, входя, Катрина. – Кроме Кира, меня и Глэдис, подключим ещё помощников – я по пути сюда увидела тетушку Марию, которая носила вёдра с водой, и она обещала, что завтра уборку проведут по минимуму, и они с девушками, как освободятся, придут на кухню нам помогать. А потом я соберу наш женсовет и составим, наконец, график дежурства.

– Спасибо, Кати, родная… Дай тоже тебя обниму.

– Халат, быстрррро! – испуганно каркнула докторша.

– Надень мой, – сказала Стелла. – Я отойду ненадолго – надо кое с кем поговорить – и вернусь.

– Возвращаться до утра не надо, моя маленькая. Мне гораздо лучше, ничего плохого не случится. Здесь я под надёжной защитой.

Стелла поцеловала мать, взяла свою свечку и выскользнула из палаты.  Почти бегом бросилась в дальний конец коридора, подальше от дверей Медчасти. Там, в тупичке, был журнальный столик и небольшой диванчик – для ожидающих врачебного приёма. Стелла поставила стакан со свечой на стол, уткнулась лицом в спинку дивана и разрыдалась – отчаянно и почти беззвучно. Подошедший следом Роланд сел рядом, положил руку на вздрагивающее плечо. Посидел молча, ожидая, когда сестра немного успокоится. Когда её плечи перестали дрожать, сказал:

– Как понимаю, ты уже узнала… про Светика.

Она, не поднимая головы, молча кивнула.

– Винсент сказал?

– Нет, Артур. А наш мальчик так торопился, что только крикнул на ходу: «Маме плохо, бегу за Катриной!» – и сразу юркнул на винтовую лестницу. Тут я увидела Макса, Лионеля и Артура, увидела колодец. Ребята объяснили, что у нас водопровод перекрыт и света почти нет. А потом помялись… и Артур сказал… самое страшное: про пушки, про ультиматум, и что Светик ушёл… туда.

Она опять отчаянно разрыдалась. Роланд стиснул огромной лапищей её худенькое плечо.

– Мужайся, девочка… Но ты всё-таки подожди так убиваться: может, ещё обойдётся. Не по худшему варианту. Он говорил, что есть шанс… и обещал вернуться. Пока, во всяком случае, мы выиграли целый день: Адульф грозил начать артобстрел вчера ровно в полночь, но, как видишь, угрозу всё ещё не исполнил.

– Да, но какой ценой?..

– Это пока неизвестно, – Роланд почесал пятернёй затылок. – Эх, если бы Фредерик поторопился! Мы ждали его здесь пятнадцатого. То есть послезавтра.

– Нет, не успеет, – сдавленным от слёз шёпотом. – Семнадцатого в лучшем случае, а скорее восемнадцатого.

Ещё несколько минут оба молчали. Потом девушка повернулась к брату лицом. В её глазах сверкнул гнев.

– Как же вы могли это сделать? Вы, крепкие мужчины, послали туда его… самого слабого…

– Самого сильного, – поправил Роланд. – Это – во-первых. А во-вторых – его никто не посылал. Он всё решил сам.

– Тогда почему… не удержали?

– Его удержать было невозможно. Сама знаешь, какая у него воля… и сила убеждения. Да если честно – то у нас и не было другого выхода. Мы должны были выиграть время. Он говорил, что рассчитывает на шахматные партии со Златорогом… и вообще… будет заговаривать им всем зубы. И вот – уже смог отсрочить катастрофу на целые сутки. Может быть, продержится ещё пару дней. А может быть, и до прихода Фредерика.

У Стеллы вырвался то ли вздох, то ли стон. Она облокотилась на журнальный столик и застыла, склонив голову на руки и спрятав лицо в ладони. Роланд некоторое время смотрел на сестру, потом произнёс:

– Извини, мне всё как-то было неловко тебя спросить: что у тебя с ним? Ты вроде как его невеста?

– Невестой я сама назвала себя. Невестой и товарищем. В тот первый раз, когда мы говорили с ним о любви – после новогоднего бала. Потом был ещё один лирический эпизод – когда я его выхаживала во время болезни. Но о том, что я – невеста, я больше не напоминала. Я ведь слышала, как он в бреду просил у меня прощения за то, что не имеет права любить… А дальше… дальше он опять спрятался в скорлупу; мы всегда говорили только о делах Комитета. Я люблю Светика больше жизни, но для меня в его сердце места не осталось – там только революция и Республика Равных, – она сказала это как-то обречённо, без обиды, но очень грустно.

Роланд поколебался было, потом достал из кармана небольшой блокнот в красной обложке:

– Вот это он дал мне на сохранение, когда уходил. Я должен вернуть ему, а если не вернётся – отдать тебе. Сейчас ещё рано – ещё есть надежда… Но, думаю, я поступлю правильно, если немного нарушу наш уговор. Думаю, ты должна знать. Посмотри – здесь всё твои портреты, полсотни, если не больше…

Она подняла голову – выражение глубочайшего изумления проступило на залившемся румянцем лице. А потом, когда увидела рисунки – его озарила вспышка огромного счастья… И тут же хлынули слёзы. Смесь счастья и горя, как солнце сквозь дождь. И радугой сияющая радость…

Несколько минут она листала блокнот, потом закрыла его и решительным жестом протянула брату:

– Возьми. Отдашь назад ему… когда он вернётся.

Богатое воображение необходимо художнику. Цепкая память – шахматисту. Тем и другим природа наделила Светозара с избытком. И вот теперь оба эти достоинства обернулись против него.

Бессонная ночь в «гостевой» комнате. От неподвижной и неудобной позы болит спина, болят плечи и скованные запястья заведённых за спинку стула рук. Но эта физическая боль – ничто по сравнению с болью душевной.

Память выхватывает увиденное в «музее инквизиции» – перед глазами мелькают разложенные на столе блестящие стальные инструменты, кнуты и плети, другие жуткие детали; разыгравшееся воображение рисует такие картины, что крошечные волоски на коже поднимаются, как от озноба. Страх тошнотой подкатывает к горлу: даже самый сильный человек вынужден платить дань природе… Ожидание страдания психологически едва ли легче самого страдания…

Но кроме памяти и воображения, есть ещё воля. Надо заставить себя думать, о чём можно, и не думать, о чём нельзя. Нельзя – об этом жутком застенке. О том, что творили в нём над многими несчастными жертвами, о том, что, возможно, будут завтра делать с тобой. Нельзя – о Стелле, Эдварде, маме Элизе, Роланде, об всех дорогих и любимых, для кого твоя смерть станет тяжелейшим горем. Нельзя ещё и потому, что, если о них много думать, то есть опасность случайно проговориться… Ведь никто не знает, какие средства «дознания» могут завтра применить. Вдруг какой-нибудь наркотик… Или Черномагова энергия – неизвестно, какое воздействие на психику может она оказать, кроме усыпляющего дурмана. Образы товарищей не сотрёшь из памяти, но надо загнать их поглубже в подсознание, запретить себе думать о них, произносить мысленно их имена. Надо найти совсем безобидную тему для размышлений. Например… Например, читать мысленно стихи. В памяти их много, очень много – любимое всегда легко запоминалось, чуть ли не после первого прочтения. Высокая поэзия – лучший бальзам для души. Шеллиевское «Облако», допустим… «Прохладу дождей, и с ручьёв, и с морей, я несу истомлённым цветам, в удушливый день мимолётную тень я даю задремавшим листам. Живую росу на крылах я несу…»[4]

В замке повернулся ключ. Светозар вздрогнул: «Уже за мной? Но ведь ещё ночь – за окнами глубокая тьма…» В «гостевой» тоже по-прежнему темно – вошедший не включал свет. Шаги за спиной. Осторожные прикосновения к кистям рук, с лёгким звоном расстегнулись наручники. Светозар быстро вскочил на ноги, обернулся. Зигфрид приложил палец к губам и протянул бутылку… Вода? Нет – молоко! Какое вкусное!  Сделал два небольших глотка, остановился перевести дух – в горле стоит ком.

– Черномаг сейчас спит – храпит на всю башню. Значит, Зеркало его не работает. Но надо соблюдать тишину, – прошептал Зигфрид и достал что-то из бумажного пакетика: – На, ешь. Булки сдобные, ещё не остыли. А как пахнут!

– Нет, спасибо.

– Опять дуришь? Знаю тебя: не хочешь есть, потому что в сдобном тесте яйца?

– Не только поэтому. У меня от страха горло сжалось. Молоко понемногу пропускает, а твёрдую пищу – нет.

– Ну, тогда хоть пей побыстрее. У нас мало времени. Вот, смотри, что я ещё принёс. В этом узле – форма гвардейца, почти твой размер.

– Откуда взял?

– Одна добрая душа помогла. Здесь, во дворце, многие за тебя переживают. Надень поверх своего костюма – тогда будет в самый раз. Я попытаюсь тебя вывести отсюда. Шансов мало, но – вдруг повезёт.

– То есть много шансов, что ты погибнешь напрасно?

– Не напрасно, а при попытке сделать нужное дело… Оправдать свою никчёмную жизнь. Рискнём. И Стелла… для неё твоя жизнь дороже моей. А если неудача, если задержат – у меня в кобуре револьвер, я застрелю тебя, а потом себя.

– Нет, Зик. Я на это не пойду. И не только потому, что не хочу тебя губить.                                                                                Я нужен здесь. Я должен – ты правильно угадал – как можно дольше занимать своей особой Адульфа и компанию, чтобы они не торопились начать штурм Завода.

– Безумный! Да ты представляешь, что начнётся утром? Мне приходилось много раз видеть… и слышать. От одних воплей можно сойти с ума. Если есть хоть один шанс из ста на то, что удастся сбежать – надо им воспользоваться. А я… мне уже всё равно. Если не вырвусь отсюда, то или сопьюсь… или застрелюсь.

– Но скоро придёт Фредерик…

– Ещё не факт: ему приготовили достойную встречу. Но даже если он победит и вернётся Республика Равных – что тогда меня ждёт? Меня – офицера королевской гвардии, служившего в самом дворце? Наверное, ничего хорошего. Так что не дури, малыш – допивай молоко, надевай мундир, и идём.

– Нет.

Светозар допил молоко, отдал брату бутылку, потом подошёл к стулу, сел, завёл руки за высокую узкую спинку:

– Застёгивай.

У Зигфрида вырвался не то вздох, не то стон.

– Утром ты об этом пожалеешь.

– Застёгивай, я сказал.

Браслеты защёлкнулись на кистях рук. Зигфрид ещё раз вздохнул, потом обошёл стул, посмотрел Светозару в глаза.

– Прости меня за всё, малыш.

– Я люблю тебя, Зик. Мой добрый смелый брат. Не бойся Фреда и Революции – всё будет хорошо.

Зигфрид наклонился, поцеловал Светозара в лоб, вышел из «гостевой» и запер дверь. Светозар улыбнулся в темноте: «Не ожидал такого от Зика. Хотя всегда думал, что в душе он лучше, чем кажется. Бедняга. Надо надеяться, что после нашей победы с ним обойдутся по справедливости. А теперь… Вернёмся к поэзии. «Облако»… На чём я остановился? «В горах с высоты сею снег на хребты, и гигантские сосны дрожат; всю ночь на снегах я покоюсь в мечтах и с грозой обнимаюсь, как брат…»»

Как ни удивительно, несмотря на боль в спине и руках, Светозар в конце концов заснул, опустив голову на грудь: усталость взяла своё. Разбудил его в девять утра уже знакомый вечно хмурый офицер, которого Светозар мысленно окрестил «Медведь». («Любопытный здесь подобрался зверинец: Кабан, Волк, Обезьян, теперь ещё и Мишка Косолапый. Только Лисы не хватает. А впрочем – есть Адульф: чем не Лиса?» – подумал наш герой с неожиданным в его положении проблеском юмора.) Медведь отстегнул наручники, вывел пленника в коридор, довёл до санитарного узла, сказал:

– Можешь принять душ: приказано свыше.

«Приказано? Что это означает? Наверное, ничего хорошего. Но, так или иначе, купание – это тоже оттяжка времени. Надо этим воспользоваться. Вот только «мурлыкать», как обычно, под струями воды сейчас совсем неохота». Вслух сказал:

– Я не обязан подчиняться никаким приказам здешнего начальства. Но душ – дело приятное, поэтому воспользуюсь этим предложением. Если вы будете любезны выйти за дверь и подождать с другой стороны.

– Вообще-то мне велено глаз с тебя не спускать. Но… – Медведь замялся. – Окон и дверей других нет – отсюда ты не выберешься. Ладно уж – раз ты такой стыдливый…

Вышел и прикрыл за собой дверь.

Светозар постарался растянуть водную процедуру, насколько это было возможно, потом неспеша оделся, причесался. Посмотрелся в зеркало – да, вполне приличный вид: лицо спокойно-серьёзное, выражения страха нет, и даже дурацкий галстук-бабочка как будто на месте.

– Давай руки, – буркнул вошедший Медведь.

«Опять «браслеты». Ну с этим, видно, ничего не поделаешь. Куда идём? А, понятно: всё туда же, в королевский кабинет». Глубоко вздохнул, собираясь с силами. Выпрямился. Сосредоточился. Вошёл.

В кабинете ни Златорога, ни Черномага не было – только Адульф в кресле и, видимо, секретарь за столом – со стопкой листов бумаги и письменным прибором. Да, вот ещё в углу знакомая фигура – толстяк с лысиной и саквояжем, которого он видел, когда вышел из «горячего карцера». То, что здесь врач, не сулит ничего хорошего. И шахматного столика нет.

– Ну, как, что надумали? – без предисловий спросил Адульф. – Согласны уговорить своих забасткомовцев согласиться на наши требования?

– Нет.

– Жаль. Значит, никаких поблажек не будет: допрос и суд по-настоящему.

– Суд? А где же судья? Где прокурор и адвокат?

– У меня юридическое образование. В особо важных случаях совмещаю должности судьи и прокурора – на этот счёт есть секретное постановление парламента. А защищать себя вы наверняка захотите сами.

Мелькнула быстрая мысль: «Стоит ли участвовать в этой комедии – или сразу отказаться отвечать на вопросы? Нет, всё-таки стоит участвовать: надо же тянуть время. И вообще… чем позже они меня убьют, тем лучше».

– Я уже понял, что здесь очень забавные порядки.

– Думаю, забавляться вам придётся недолго. Итак, начнём всё с начала, как положено. Секретарь, ведите протокол, стенографируйте.  Подсудимый, ваше имя?

– Светозар.

– «Светлячок» – ваш политический псевдоним, вы это не отрицаете?

– Не отрицаю.

– Кто ваши родители?

– Отец – кузнец Светозар, Первый Триумвир Республики Равных; мать – пианистка Елена.

– Образование?

– Окончил Академию художеств, правда, диплома не получил из-за отказа отречься от атеистических взглядов.

– Специальность?

– Токарь-фрезеровщик высшего разряда.

– На завод пошли, чтобы заниматься революционной деятельностью?

– Да.

– Создали там революционную организацию?

Молчание.

– Кто в неё входил?

Молчание.

– Вы организовали первую стачку весной полтора года назад?

– Да.

– Вы создали Тайный Революционный комитет и стали его председателем?

– Да.

– Кто в него входит?

– Не скажу.

– Сама идея такой всеобщей солидарной политической забастовки принадлежит вам?

– Да.

– Вы – член Забасткома на Большом Заводе в настоящий момент?

– Да.

– Кто ещё в него входит?

– Не скажу.

– Вашего влияния хватит на то, чтобы убедить Забастком прекратить сопротивление?

– Нет.

– А если вы очень постараетесь призвать своих соучастников к сдаче?

– Я их к этому не призову.

– Подумайте хорошенько – я предупреждал вас, что последствия отказа будут для вас плачевны.

– Не меняю решений.

– Ну, допустим… Полтора года назад вы сбежали из-под домашнего ареста. Кто вам помог?

– Не скажу.

– Где находились и чем занимались после этого побега?

– Не скажу.

– Вы участвовали в так называемой экспроприации шрифта у «Демвестника»?

Молчание.

– Кто осуществил этот налёт на типографию?

Молчание.

– Где находится тайный ход, связывающий территорию Большого Завода с внешним миром?

Мысль про себя: «Вот оно что: всё-таки догадались. Что ж – этого следовало ожидать». Сказал вслух:

– Не понимаю, о чём вы говорите.

– Отлично понимаете. Уже после начала забастовки, когда все проходные были забаррикадированы, вас, и не только вас, но и ещё некоторых ваших активистов, видели в городе, а потом вы – и они – оказывались опять внутри, за оградой Большого завода. Стало быть, существует некий тайный ход, скорее всего подземный. Где он начинается?

– Ничего об этом не знаю.

– Неужели? Где и когда собирается на свои совещания ваш Забастком?

– Не скажу.

– Кто придумал способ, как уничтожить дирижабль?

– Коллективный разум ЦТРК и руководства стачкой.

– Вы участвовали в разработке этого плана?

– Конечно.

– Откуда взяли луки и стрелы? Кто вам их дал?

– Не скажу.

– Газеты «Республика Равных» и «Светоч» редактировали вы?

– Да.

– Кто ещё входил в редакцию?

– Не скажу.

– Где их печатают? Где ваша типография?

– Не скажу.

– Кто помогал распространять?

– Не скажу.

– Где начинается подземный ход на территорию Завода?

– Я же сказал – ничего об этом не знаю.

– Как вы оказались на демонстрации 31 августа на Текстильной улице и как потом вернулись на Завод?

– Не скажу.

Тут высокая двустворчатая дверь в коридор отворилась, вошёл молодой Златорог.

– Доброе утро, мой министр, – поздоровался король с Адульфом. – Что здесь происходит?

– Допрос арестованного.

– И много узнали полезного?

– Практически ничего.

– А где шахматный столик?

– Его пока убрали – шахматы сегодня не понадобятся.

– Но я хочу играть!

– Ваше Величество, сегодня вас ждёт развлечение получше.

– Да? Какое же?

– Арестованный отказывается сотрудничать со следствием. Стало быть, если он не образумится, придётся применить воспитательные меры.

– О! Это дело.

– Но прежде испробуем ещё одно средство. Светозар, имейте в виду: у вас остался последний шанс избежать смертного приговора. Если вы сейчас добровольно ответите на мои вопросы, то вас отправят в дворцовую тюрьму, а после того, как ситуация в стране стабилизируется – в Центральную тюрьму, где и будете находиться, пока не умрёте естественным образом. Режим содержания вам обеспечат достаточно мягкий, то есть с прогулками в тюремном дворе, с получением передач с воли – продуктов, книг и всего необходимого, с медицинской помощью, когда потребуется. И свидания с родственниками там изредка разрешаются. Если не будете нарушать дисциплину, вам даже позволят заниматься по специальности – художественным творчеством. Получите всё необходимое для рисования и даже для живописи. Да, я не шучу. Таким образом у вас будет возможность, пусть не в комфортабельных условиях, но всё-таки дожить до старости. Жизнь – величайшее благо, подумайте об этом. А если откажетесь… Если откажетесь, то через несколько минут вам вколют «сыворотку правды», и вы дадите ответы на вопросы помимо вашей воли, но от смертной казни вас это не спасёт. Более того: перед смертью вы ещё познакомитесь с «воспитательными мерами» его величества. Поняли, о чём речь? Вы умрёте не на виселице и не у расстрельного столба, а в застенке. Да, незаконно. Но об этом никто никогда не узнает. И о том, что нужные нам сведения вы открыли не добровольно, тоже никому за пределами этого кабинета не будет известно. Ваши друзья будут считать вас предателем, с этим клеймом вы и войдёте в историю. Поняли?

Светозар вздохнул поглубже. Выдохнул.

– Да, понял.

– И каков ваш ответ? Согласитесь уговорить ваших товарищей сдаться? Откроете, как найти тайный ход на территорию завода?

– Нет.

– Тогда будьте любезны сесть вот в это кресло.

Кресло недалеко от дверей королевского кабинета на первый взгляд ничем не отличалось от других, здесь находящихся, но имело одну особенность: у него, немного выше подлокотников – как раз на уровне груди сидящего – имелись кожаные ремни.

Светозар сел. Адульф позвал офицера-медведя, приказал:

– Пристегните его.

Офицер вытащил ремни из-за спинки кресла, защёлкнул железную пряжку на груди пленника.

– Не передумали? – ещё раз переспросил Светозара Адульф.

Светозар покачал головой и закрыл глаза.

Голос Адульфа:

– Тогда, доктор, приступайте. Да, ведь надо было, наверное, прежде снять с него пиджак и закатать рукав рубашки до локтя…

Голос врача:

– Не обязательно. Можно даже наручники не снимать: у него на кистях рук хорошо просматриваются вены. Художник, а руки как у рабочего…

Укол иглы в руку, в тыльную часть кисти. Вихрь мыслей в голове: «Что делать? Молчать я не смогу. Знакомое ощущение, уже испытанное когда-то… Да, пять лет назад, а ранней юности… После того, как Златорог и его мерзавцы меня тоже «повоспитывали», и я на несколько часов как будто онемел. Тогда тоже приехал доктор. Тоже толстый, но добрый. Старенький. Разговорчивый такой… И приехали Стелла с мамой, они стали расспрашивать, что со мной случилось… Роланд соврал им про удар ножа… А мне от укола так хотелось говорить… Рассказать им всю правду… Довериться… Я понимал, что нельзя – они очень огорчатся, если узнают… И мне потом будет стыдно… Понимал это, но ужасно хотелось говорить… И я стал им рассказывать… но про другое… про свою дипломную картину… Про Огненосца-Прометея…»

Голос Адульфа:

– Светозар, мы хотим тебе добра. Мы хотим спасти тебя. Но ты должен сказать нам правду. Только правду. Где подземный ход?

Светозар открыл глаза. Адульф и Златорог, наклонившиеся над его креслом. Позади них – о! позади них в этот миг возникла, словно материализовавшись из воздуха, чёрная фигура.

Скрипучий голос:

– Зеркало показало, что здесь происходит что-то интересное.

Адульф яростно выругался, потом прошипел:

– Интересное? Ещё бы! Вот, допрашиваем этого щенка, вкололи ему «сыворотку правды», другой бы уже болтал как сорока, а этот – ни гу-гу!

– Чему вы удивляетесь? Он же – светоч. Концентратор светлой энергии, притом – сильнейший. Моё поле её блокирует, наружу прорваться она не может, но изнутри воздействует на организм. Укрепляет волю. Говорить он хочет, и наверняка, но хватает сил сдерживаться.

– Сейчас он заговорит, – пообещал Златорог и выпрямился во весь свой маленький рост, произнёс торжественно: – Отвечай, мерзавец, где тайный ход на Завод? Отвечай, или я испепелю тебя громами и молниями! С тобой говорит сам великий Зевс!

«Говорить, в самом деле, хочется нестерпимо. Что ж, раз ты Зевс – то я тебе отвечу…»

– «Монарх богов и демонов могучих,

Монарх всех духов, кроме одного!

Перед тобой – блестящие светила,

Несчётные летучие миры;

Средь всех, кто жив, кто дышит, только двое

Ни них глядят бессонными очами:

Лишь ты да я! Взгляни с высот на Землю…»

– О господи, он, кажется, сошёл с ума! – растерянно пробормотал Адульф.

– Не думаю, – усмехнулся Черномаг.

– Но что за вздор он несёт?!

Черномаг пожал плечами:

– Он читает стихи. «Освобождённый Прометей», монолог из первого акта драмы. Вершина так называемой «высокой поэзии»…

– Того не хватало! Довольно, мерзавец! Где тайный ход, отвечай!

– «… Смотри, там нет числа твоим рабам,

Но что ж ты им даёшь за их молитвы,

За все хвалы, коленопреклоненья,

За гекатомбы гибнущих сердец?

Презренье, страх, бесплодную надежду…»

Нервы Адульфа не выдержали: он несколько раз ударил Светозара по щекам:

– Где тайный ход? Говори! Говори! Говори!

От пощёчин в голове совсем прояснилось. Светозар полностью овладел собой. Ответил спокойно:

– Не скажу.

Адульф развёл руками. Как-то растерянно посмотрел на Черномага и выглядывавшего из-за его спины врача:

– Ну, и что теперь делать? Вколоть ему ещё одну дозу?

– Это опасно, – сказал врач. – Может или умереть, или, действительно, помешаться.

– Опасно и бесполезно, – поддержал его Черномаг. – Убедились же, что ваша сыворотка на него толком не действует.

– Тогда, значит, должны подействовать вы, – Адульф посмотрел на Черномага в упор. – Раз уж вы так удачно и своевременно здесь оказались!

Черномаг отпрянул:

– Ну, нет. По крайней мере, не сейчас. Это если уж все другие средства воздействия не дадут результата… Да и его величество, как мне кажется, уже заждался.

– О, да! – воскликнул Златорог, но тут же прибавил, видя, что двери отворились, и лакей вкатил в кабинет сервировочный столик, уставленный бокалами и закусками: – Но я пока не завтракал.

– Ну, вы еще успеете. Сейчас позову своих специалистов. Пока они его приготовят…

«Приготовят? Это ещё как?» – удивился Светозар, и вслух спросил:

– А что, меня будут есть в жареном или варёном виде?

– В сыром, – рявкнул Адульф, уже не сдерживая ярость. – И очень вам советую прекратить свои шутки. Последний раз спрашиваю: будете уговаривать своих забасткомовцев поднять белый флаг и открыть ворота?

– Нет.

– Где начинается тайный ход, ведущий из города на территорию Завода?

– Не скажу.

Адульфа передёрнуло, он топнул ногой:

– Нет, ты всё скажешь – и что знаешь, и чего не знаешь. У нас заплечных дел мастера – высший класс, как начнут тебя обрабатывать – запоёшь как миленький!

– Я вообще больше ни слова не скажу, – тихо промолвил Светозар.

Кабан улыбнулся – омерзительной плотоядной улыбкой.

– Значит, придётся преподать вам урок. Сами напросились, – констатировал Адульф. – Офицер, отстегните ремни. Подсудимый, встать!

Светозар поднялся с кресла. Его ещё поташнивало, и голова немного кружилась. Но держаться на ногах он уже мог.

– Эй, кто там! – позвал Адульф, обернувшись в сторону застенка.

Тяжёлая парчовая штора, закрывавшая дверь в «музей инквизиции», отодвинулась, оттуда вышел здоровенный детина в кожаном фартуке, физиономия вытянутая, лоб зарос шерстью почти до бровей, ухмыляющийся рот приоткрыт – видны длинные зубы-клыки… «Волк! Ну, конечно, он. Хотя без парика его трудно сразу узнать. Вот и Обезьян из-за его спины выглядывает. Старые знакомые. Вся компания в полном сборе…» На лбу Светозара выступил холодный пот. Голова опять закружилась. Стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.

Адульф сделал Волку знак подойти, сказал ему тихо: «Работай крепко, но аккуратно. Нам его, возможно, придётся ещё предъявлять публике… Так что – не уродовать, не калечить. По голове и лицу не бить.  Но чтобы ему небо с овчинку показалось. Надо, чтобы он сегодня же заговорил». Потом издевательски поклонился Светозару:

– Прошу, молодой человек. Вам туда. Сопроводить, или сами дойдёте?

Сопровождать не пришлось: он сам прошёл эти трудные восемь шагов. Переступил порог. Палачи вошли следом.

Король крикнул:

– Дверь не закрывайте, только штору. Я сейчас позавтракаю и к вам присоединюсь.

Штору задёрнули.

– Ну, чего ждёшь? – спросил Волк. – Давай, раздевайся.

– Что? – переспросил Светозар – его обдало жаром.

Обезьян усмехнулся:

– Ишь, покраснел, застыдился. А ты что думал – тебя одетого на этот топчан положат? А для начала надо ещё клистирчик поставить… Кишки промыть, чтобы в присутствии короля не осрамился – он этого страсть как не любит.  Так что давай – снимай всё до нитки. Или помочь?

«…Вот, значит, как, – пронеслось в голове пленника. – Не только боль, к этому готов, но ещё и унижение, надругательство… Нет, не позволю…» Решение пришло мгновенно. Стараясь не выдать себя, сказал почти спокойно:

– Помогать не надо, я сам.

– Умница, – улыбнулся Обезьян. – Обожаю стриптиз. Женский особенно, но и мужской сойдёт. Ты уж постарайся, потанцуй, доставь удовольствие – я тебя тогда поаккуратнее… Тонкими плёточками, розгами, слегка, пока его величество не подойдёт.

– Хорошо, постараюсь. Удовольствие вам обеспечено. Только снимите наручники.

– Верно, – сказал Волк. – В наручниках ни пиджак, ни рубашку не снять. Давай руки.

Браслеты щёлкнули и упали. В следующую секунду пленник оттолкнул Волка и одним прыжком вскочил на стул, вторым – на столик с пыточными инструментами, сдёрнул со стены тяжёлый кнут:

– А ну, уроды! Не подходи!

Палачи растерялись.

– Ну, ты, потише, – сказал Обезьян. – Не балуй! За такие фокусы получишь вдвойне.

– Мне терять нечего. А вот вас, мерзавцы, проучу напоследок!

Кнут, свистнув, обвился вокруг Обезьяна; он взвыл и покатился по полу. Второй удар пришёлся по Волку; тот мерзко выругался и попытался схватить пленника, но получил кнутом по рукам и отпрянул. «Да, спасибо тебе, Томми, за «пастушескую науку»! И ты прав, Рауль: кнут – это тоже оружие…» С легкостью белки Светозар перескочил со стола на топчан, с него на пол и вылетел из застенка в кабинет. Как раз перед ним оказался Златорог, который, услышав шум борьбы, оставил недоеденную закуску, с салфеткой за воротом и с куском осетрины на вилке вылез из-за столика и подошёл к дверям застенка, чтобы посмотреть, что там происходит. В добром сердце Светозара ненависть полыхнула огнем. Отстраниться король не успел: тяжёлый удар кнута обрушился на его голову:

– Ага, главный живодёр! Получай! Это тебе за всех, кого здесь замучили!

Второй удар свалил Златорога с ног.

– А это тебе за Патрика!

Златорог перевернулся на живот и, как огромный таракан, быстро пополз на четвереньках в угол кабинета, но кнут настиг его и вытянул по спине:

– А это за всех голодных и обездоленных! За пушки у завода!

Ещё удар:

– А это – за собак и кошек…

Златорог проворно забился под стол.

«Эх, жаль, Адульф куда-то делся – его тоже бы угостить не мешало… Но – раз его нет – всё, теперь уходить». Пленник бросился к окну. «Нет, не сюда: слишком низко – покалечусь, но не разобьюсь насмерть… Только лестница. В пролёт с верхнего этажа». Выскочил из кабинета. Боковым зрением увидел Зигфрида – мертвенно-бледный, тот прижался к стене, давая беглецу дорогу. В коридоре никого. А вот и лестница – широкая, беломраморная. Сзади уже доносились шум и ругательства: погоня. Так. Теперь – вверх, как можно выше… Сзади – топот многих ног, визг Златорога:

– Держите его!

Впереди – лакей с большим подносом, уставленным всякой снедью – несут королевский завтрак.

– Прости, приятель… – это – лакею, который уже катится по лестнице.

Поднос со всем содержимым летит вниз, на головы преследователей; внизу свалка, но на это смотреть некогда – надо подняться ещё на этаж. Вот верхняя площадка, дальше бежать некуда. Перегнулся через перила. Да, высоко: пять этажей. Внизу белый узкий прямоугольник – мраморный пол вестибюля. Это – наверняка. Страха нет – какая-то окрылённость, огненная лёгкость во всём теле. Лёгкость освобождения. «Стелла, любимая, прощай! Прости меня! Любимые, все – простите! Мама Элиза… Отец Эдвард… Друзья – Роланд, Артур, Макс… Завод!» Обжигающая, пронзительная, как молния, мысль: «Завод… Штурм… Что я делаю? Решил сбежать? Забыл о долге? Я был должен отвлечь на себя их внимание, оттянуть штурм завода – пока они надеются, что заставят меня сделать то, что они хотят, артобстрела не будет… Надо выиграть время, любой ценой. А я так нелепо сорвался. Испугался унижения, бесчестья… Эдвард прав: человек может быть обесчещен только своим собственным поступком. Выигрыш времени – думать только об этом. Душу мою им не осквернить, волю не сломать. А с телом эти нелюди… пусть делают что хотят…»

Ну вот и погоня. Стража. Златорог: его голова в крови, рожа в чем-то коричневом – похоже, в жидком шоколаде. Волк и Обезьян.  Адульф – этот откуда взялся? «Угостить ли их ещё немного? Кнутовище зажато в кулаке… Нет, мерзавцев не достать – боятся, выталкивают вперёд охрану… Зигфрид… Медведь… другие гвардейцы… лакеи… Этих бить не за что. Ладно, хватит». Светозар бросил своё оружие в лестничный пролёт, шагнул в стене и скрестил руки на груди.

На него накинулись все сразу, повалили на пол, стали остервенело избивать. Удары сыпались градом. Особенно старался Златорог – бил ногами в грудь, в живот. Задыхаясь от боли, Светозар пытался только заслонить руками лицо.  Успел услышать крик Адульфа: «Осторожно, по голове не бить!» – и жестокий удар сапогом в солнечное сплетение лишил его возможности чувствовать и думать…

…Холод и боль. Кажется, болят все внутренности. Вздохнул – и словно огненная стрела пронзила грудную клетку. Всё вспомнилось сразу. «Здорово же меня отделали… Наверное, сломаны рёбра». Попытался пошевелить рукой – не удалось. Открыл глаза, чуть приподнял голову. Понял, что лежит на мраморном топчане, обнажённый, запястья и щиколотки зафиксированы колодками. Голова и грудь мокрые – видимо, чтобы привести в чувство, на него уже вылили изрядное количество воды. Вот ещё почему так холодно… Голос – кажется, это Обезьян:

– Глядите, очухался.

Шаги. Лицо Адульфа. Министр произнёс, обращаясь к кому-то сзади:

– Дайте мне стул. А сами уходите. Оба. Нет, не в кабинет – через другой выход, в коридор. И дверь закройте. Когда понадобитесь, я позову.

Адульф сел возле топчана, минуту молчал, разглядывая пленника. Потом сказал – вновь почти отеческим тоном:

– Давайте поговорим начистоту. Думаю, мы отлично понимаем друг друга. Вы рассчитываете на то, что я не отдам приказа штурмовать завод, пока есть надежда закончить дело миром – с вашей помощью, разумеется, других вариантов у меня нет. И собираетесь тянуть время до подхода Горной армии. Ради этого выигрыша времени вы в последний момент отказались от мысли броситься в лестничный пролёт. Решили, так сказать, испить чашу до дна… Отдаю должное вашему мужеству. И, как говорится, выкладываю свои карты на стол. Вы всё рассчитали верно. «Лига Достойных» пока не дала согласия на штурм вашей цитадели: фабриканты жалеют свою собственность. Они, как и Златорог, надеются на наши пушки, на то, что армия нас не подведёт и Фредерика с его повстанцами до столицы не допустит. Я тоже на это надеюсь. Более того: уверен, что в Аристонию Фредерик не войдёт. Мы ему подготовили достойную встречу… Вам я могу сказать – связаться со своими вы теперь не сможете: через завесу чёрной энергии, которая накрывает дворец, вы со своей телепатией точно не пробьётесь. Так вот, на переправе нашего друга Фреда ждут отборные части, присланные старым Златорогом, и, главное, пушки. Расстреляем партизан с высокого берега Моны картечью в упор. Сами понимаете, что от его армии при этом мало что останется.

Светозар опустил ресницы, чтобы Адульф не заметил сверкнувшего в глазах торжества: «Я всё угадал верно. Теперь – лишь бы Феликсу и его ребятам… моим братьям-рыцарям… удалось задуманное!» Министр, внимательно вглядывавшийся в лицо пленника, истолковал это движение век по-своему:

– Потрясены? Понимаю – вы этого не ожидали. Так что Фредерика в ближайшее время можно не опасаться. Однако, я вовсе не намерен ждать, пока вашим друзьям-забастовщикам надоест их сегодняшнее существование. Каждый день простоя – это колоссальные убытки, в том числе и мои. Кроме того, ваша стачка, как жидкая лава, разлилась по всей стране, так что общий ущерб колоссален. Поэтому, так или иначе, с вашей крепостью надо кончать. Подавив этот очаг мятежа, откуда осуществляется общее руководство, мы быстро сломим и сопротивление в провинции. Так что, будьте уверены – сдачи Большого Завода я добьюсь в ближайшее время любой ценой. В крайнем случае не остановлюсь перед артобстрелом. Хотя, конечно, мне этого не хотелось бы: жаль станки и здания, жаль квалифицированную рабочую силу. Думаю, после штурма – если до него дойдёт – мы не пошлём всех мастеров поголовно на каторгу в рудники. Но заставим здесь, на месте, работать как каторжных.

Светозар взглянул на Адольфа: да, вот сейчас он говорит серьёзно и искренне. Взглянул – и отвернулся: на дверь между застенком и королевским кабинетом смотреть и то приятнее.

– Да, я очень хотел бы покончить дело миром, – продолжал министр. – Здесь возможны два варианта развития событий. Вариант первый: вы соглашаетесь помочь мне и уговариваете своих друзей прекратить сопротивление. Если они добровольно поднимут белый флаг, я не только выполню все свои обещания, изложенные в ультиматуме – то есть никто из мятежников не подвергнется преследованиям, все вернутся к своей работе, более того – зарплату им повысят, новые налоги отменят и так далее… Не только эти предложения остаются в силе, но будут и большие политические уступки. Мы сместим Златорога – отправим его в психиатрическую лечебницу, как вы и требовали. Там ему самое место. И провозгласим республику… Нет, конечно, не вашу любимую Республику Равных, но просто демократическую президентскую республику. Первым президентом, разумеется, буду я. Всякие там политические свободы, парламент, выборы в него всеобщим, равным и тайным голосованием. Согласитесь, это тоже был бы большой прогресс. Вариант второй: вы уверены, что не сможете убедить своих друзей добровольно сдаться. Тогда остаётся последнее средство – проникнуть на территорию завода через некий тайный ход… Вы тут утверждали, что ничего не знаете об его существовании. Убеждён, что это ложь. Я не сомневаюсь, что тайный ход существует. Я уже вам говорил, что мои шпионы видели кое-кого из руководства мятежников – и вас в том числе – да, видели несколько раз в городе, а потом вы и ваши товарищи опять оказывались на территории осаждённого завода, хотя ни через одни ворота никто из них не проходил. Полицейские агенты обшарили все окрестности завода по его периметру, но тайного прохода не нашли. Зеркало Черномага тоже его не обнаружило. Видите, как я откровенен. Но вы ведь знаете, как его найти. И мне об этом скажете. И скажете, по каким дням, в какие часы и в каком помещении заседает ваш пресловутый Забастком. Мы пошлём туда через этот тайный ход отряд гвардейцев, конечно, вооружённых, но переодетых в рабочую униформу, они застанут руководителей восстания врасплох, и сдача обойдётся опять-таки без серьёзного кровопролития. Видите, какой гуманный вариант?  Правда, в этом случае демократических уступок будет меньше, но до массовых репрессий против участников забастовки не дойдёт, я гарантирую. Спрашивается, что в этом случае будет с вами? Ничего плохого. Хотя господин Светлячок уже успел наработать себе на три смертных приговора… Но – я закрою на это глаза. Нет, на свободу не отпущу, конечно. Да и вряд ли вам захочется на свободу – встречаться со своими бывшими друзьями… Я, представьте, отвезу вас к себе на дачу. Зачем? Хочу воспользоваться вашей замечательной головой для решения текущих политических проблем. Я оценил ваш интеллект – это редкая драгоценность, и загубить его было бы непростительной глупостью. Сверхспособности светоча вы после предательства утратите – это для нас обоих хорошо: я не буду опасаться их воздействия на себя и охрану, а у вас появится возможность не сгореть в молодости, прожить нормальную по длине жизнь. Вы будете работать на благо новой Республики, как мой тайный консультант. Мы ведь окажемся в одной лодке, не так ли? Вы даже сможете влиять на политику – в интересах ваших любимых рабочих и бедняков. У меня на даче вы будете свободны в пределах охраняемой зоны. За ворота, конечно, вас не выпустят, но сможете гулять в парке. А парк у меня великолепный. Природа, чистый воздух… Вас там подлечат, подкормят, вы отдохнёте, получите возможность рисовать сколько душе угодно. Ваши работы будут появляться на выставках – разумеется, под псевдонимом: для всего мира Светозар-Светлячок должен будет исчезнуть. Получите новое имя, даже новую внешность – у меня есть замечательный хирург, он сделает вам пластическую операцию, станете совершенно неузнаваемым. И новый молодой художник сделается со временем знаменит, приобретёт не только славу, но и большие деньги… Чем плохо? А? Как вам мой план? Что молчите?

Светозар слушал, не произнося ни звука и глядя в сторону, но тут не удержался – чуть повернул голову и посмотрел Адульфу в глаза. Тот даже вздрогнул и отшатнулся, но быстро овладел собой, произнёс, усмехаясь:

– О, какой взгляд! Сколько презрения! Напрасно хорохоритесь, мой дорогой. Если вы не согласитесь на мои условия, то… сами понимаете, что сейчас начнётся. И конец всё равно будет один – вы сделаете то, что я от вас требую. Немного раньше или немного позже – и чем позже, тем хуже для вас. Продолжаете молчать? Надеетесь выдержать до конца? Напрасно. Это просто невозможно, не удавалось ещё никому. У меня отличные специалисты, умереть героем вам не дадут. Разве что вмешается Златорог – он всё кричал, что вырвет у вас у живого сердце. Но сегодня он вряд ли вами займётся – сейчас врач зашивает ему рану на голове, потом даст снотворное, и он проспит, надеюсь, до вечера. За это время вы должны успеть принять правильное решение. Если одумаетесь – просто скажите, чтоб позвали меня: я всё время буду во дворце, преимущественно в своём кабинете. Но смотрите, не опоздайте: когда вами займётся Златорог лично, я уже не смогу забрать вас отсюда. Надеюсь, вы меня поняли… Ну, что думаете об этом предложении?

Молчание. Долгая звенящая тишина. Адульф вздохнул:

– Продолжаете упорствовать? Не удостаиваете даже взглядом? Тогда – делать нечего: пойду позову палачей. А жаль: вы так прекрасно сложены, это я как ваш коллега говорю – я, кажется, уже вам сказал, что в Республике Равных был по второй специальности скульптором. И сейчас немного балуюсь на досуге… Исхудали вы, конечно, но если подкормить – то хоть Адониса с вас лепи. Можно считать – просто идеальное тело. Жаль загубить такую гармоничную красоту. Ну да ничего не поделаешь…

Адульф открыл дверь в коридор, где его дожидались Волк и Обезьян, сказал:

– Приступайте. Ещё раз говорю: не калечить, не уродовать, кости не ломать. Головы вообще не касайтесь: его мозги мне ещё очень пригодятся… в самом недалёком будущем. Нам, надеюсь, ещё придётся его предъявлять бывшим дружкам с завода. Покажем по телевидению интервью с ним – конечно, когда сломим сопротивление окончательно. Так чтобы на лице – ни синяка, ни царапины. Остальное в вашем распоряжении. Действуйте предельно жёстко – он к вечеру должен согласиться на всё.

И началось… неописуемое.

Глава 44. Стелла

Весь этот день – 14 сентября – Адульф почти безвылазно просидел в своём кабинете. Зато его секретарю пришлось побегать: каждые полчаса он докладывал хозяину, что в застенке всё по-прежнему – пленник молчит, и в покоях короля – тоже без изменений: накачанный снотворным Златорог почивает. Каждые полчаса Главный радист докладывал правителю по телефону, что у переправы тоже всё без перемен: армия Фредерика на противоположном берегу пока не появилась… да и, по всем расчётам, появиться ей там было рано. Уже поздним вечером секретарь сообщил, что король проснулся, и ему в спальню подали ужин. Узнав об этом, Адульф направился в королевский кабинет.

Там он обнаружил неожиданную картину: два его заплечных дел специалиста, сидя за шахматным столиком, играли в… карты.

– Это так-то вы исполняете свои обязанности? – гневно спросил правитель.

Волк оторвался от игры, посмотрел на хозяина, осклабился, показав все свои клыки, и, вытянув руки над головой, с хрустом потянулся:

– Перерыв. Там с парнем врач занимается – очередной обморок.

– Так что – вы за весь день так ничего и не добились?

– Ничего. Это уникум какой-то. Совершенно невероятный экземпляр. Все всегда орут и визжат так, что половине дворца слышно, а этот – ни звука. То есть совсем – ни вскрика, ни слова, ни стона. Только смотрит. Такие глаза… Я тут ему пригрозил, что выколю их…

– Но-но – ты что, забыл?..

– Как же, помню – не уродовать, не калечить – всё исполняем в точности. Только пригрозил. Но он-то не знал, что это всего лишь угроза. Шилом ему перед лицом помахал. Так он даже не зажмурился. Он только смотрел – но так, что мороз по коже.

– Пойду взгляну на него.

– Взгляните. Его смазливая мордашка целёхонька, если вас это интересует.

Адульф заглянул в застенок, посмотрел, вышел:

– Да, в этом отношении вы действовали разумно. Но почему весь пол залит? Откуда в мальчишке столько крови?

– Это больше вода, которую на него пришлось вылить.

– Ладно. Теперь вот что: Златорог, наконец, проснулся. Поужинает и, конечно, явится сюда. Уж вы постарайтесь, чтобы не напортил.

Волк пожал плечами:

– Это не беспокойтесь. Он же художник – ему претит всё безобразное.

Тут как раз в дверях появился Златорог собственной персоной: голова забинтована, лицо багровое от злости. Спросил:

– Живой?

– Конечно, Ваше Величество, – льстиво улыбнулся Обезьян. – Мы тут без вас всё делали аккуратненько.

– Сейчас я вырву у него сердце.

– Ни в коем случае, Ваше Величество, – Адульф загородил собой вход в застенок. – Убивать его пока нельзя! Он ещё ничего нам не сказал – ничего, что мы должны от него услышать.

– Ты смеешь мне противоречить, ничтожный? Мне, самому Зевсу?

Волк и Обезьян понимающе переглянулись. Адульф склонился в поклоне:

– Ни в коем случае, о всемогущий царь богов. Я только осмелился напомнить вам, что, если вырвать у человека сердце, он сразу умрёт, и вы не получите больше никакого удовольствия. И потом, вырывать сердце – это так неэстетично… Просто варварство. Я предлагаю вариант получше.

– Какой же? – заинтересовался психопат.

– Сейчас вы и ваши помощники займётесь им, как обычно. Чтобы и интересно, и красиво. Лицо и голову только не трогайте, не то испортим весь последующий эффект. Если он скажет то, что мы от него добиваемся – а сейчас главное, чтобы он сказал, где тайный ход на завод…  Если скажет, то – хорошо, тогда пусть ещё поживёт немного… для вашего удовольствия. А когда он вам надоест… или если совсем ничего не скажет – мы устроим ему публичную казнь. На глазах у его друзей забасткомовцев – там есть подходящая площадка перед Главной проходной… Думаю, у его сообщников не хватит нервов на это спокойно смотреть, они бросятся на выручку – и наши гвардейцы на их плечах ворвутся на территорию завода.

– Интересная мысль, – кивнул Златорог. – И какую же казнь вы для него придумали?

– Казнь, достойную великого Зевса. Если помните, вы в своё время приказали Гефесту приковать Прометея к скале. Но ведь, кроме оков и орла, было ещё кое-что…

Златорог порылся в памяти – столь же добросовестно, сколь и безуспешно:

– Какое «кое-что»?

– Железный костыль, которым Гефест должен был пробить грудь своему бывшему другу, приколотив его к скале. Тот, старый Прометей, титан, был бессмертен. А этот мальчишка – простой человек. Если пробить его сердце железным гвоздём…

– Браво! – воскликнул Златорог. – Отличная мысль. Я сам это сделаю, своими руками. Прикажите, чтобы приготовили молоток и костыль соответствующей длины…

– Да, я сейчас распоряжусь. Мы это даже покажем по телевидению – в назидание всем потенциальным бунтарям. Но важно, чтобы парень был узнаваем… То есть чтобы у зрителей не было сомнений, что это – именно Светлячок и никто другой. Так уж вы, о всемогущий царь вселенной, пожалуйста…

– Понял. Хорошо. Голова и лицо будут в целости и сохранности.

Из застенка выглянул врач, сказал:

– Он пришёл в себя.

– Отлично, – обрадовался Златорог. – Значит, можно продолжать.

Он и его подручные скрылись за парчовой шторой. Адульф постоял в кабинете немного, послушал. Из-за двери застенка доносились только голоса палачей и Златорога: «Где подземный ход на завод? Где?» – «Будешь говорить?» – «Опять в молчанку играешь? Негодяй!» – «Мерзавец!» – «Ничего, сейчас запоёшь…» – только их голоса, и – ни звука в ответ…

Адульф вздохнул, вышел из королевского кабинета и направился было в башню Черномага, но до лестницы не дошёл: очень уж не хотелось ему в Черномагов кабинет подниматься. Подумал: «Ладно, подождём до утра: может, придурку Златорогу удастся всё-таки мальчишку сломать», – и пошёл к себе в спальню. А в два часа ночи камердинер опять явился на кухню за подогретым вином. На кухне застал вчерашнюю компанию – Саймона, Молли, Ирэн и только что присоединившуюся к ним Полину, которая успела уже умять огромный кусок пирога с ветчиной.

– Ты, дядя Нильс, что-то к нам зачастил, – заметила Ирэн. – Так Адульф, не ровен час, и сопьётся.

– Не успеет, – заметил Саймон. – Армия Фредерика уж на подходе.

Молли незаметно толкнула его в спину.

Нильс перекрестился:

– Ох, господи! Что с нами будет? Дай и мне, дочка, чекушечку… Спасибо, милая.

Выпил, крякнул. Удалился.

Молли прошла в дальний конец кухни, приоткрыла дверь в чулан, сказала:

– Ну что, сынок? Оправился? Давай, выходи.

Из чулана вылез сильно помятый и взлохмаченный Зигфрид.

– Ах ты, боже мой! – всплеснула руками Полина. – Ты что ж это, Зикки, опять наклюкался?

– Я не мог этого больше терпеть, тётя Полина. Тут или напиться, или застрелиться. Я на часах за дверью стоял, а они… его… там… терзали.

– А он что?

– Молчал. Только их голоса… ругань… свист плетей… гудение трансформатора… Я думал, что с ума сойду. А ведь он… мой брат.

– Как – брат? – ахнула Ирэн. – Родной?

– Можно считать – родной. По семье. Мы оба приёмные. Только меня взяли в этот дом сразу после рождения, а его потом. Мне было тогда двенадцать лет, ему – пять. Ох, как болит голова…

– Бедненький… – вздохнула Ирэн.

– А ты на-ка, сынок, рассольчику, – Молли протянула ему кружку. – И квашеной капустки поешь – с похмелья первое дело. Так что же брат?

– Ну… Когда он у нас появился – сразу оказался в центре общего внимания. Вся семья вокруг него прыгала. Ещё бы – вундеркинд. И шахматист, и художник, и вообще… куча талантов. Сестричка за ним хвостом ходила, брат Роланд только с ним и нянчился. Ну, Ролик вообще парень простой, без претензий. А я…

– А ты – ревновал, – сказала Полина.

– Ну да. И завидовал немного. Хотя он, как я потом уже понял, специально не хотел выпендриваться. И вообще был всегда такой… добрый, ласковый, доверчивый… Своими конфетами и яблоками со всеми делился.  Я думал – специально хитрит, подлизывается. А на самом деле это было искренне – он нас очень любил и хотел, чтобы мы радовались… Он всегда так радовался нашей радости…  Ох, голова, голова…

– Кушай, кушай капустку. И пивка ещё тебе налью.

– Спасибо, тётя Молли.

– Тогда понятно, – сказала Полина. – А я-то удивилась, что ты вчера в костюмерной самый маленький мундир выбрал – меньше не было – и тебе уж, конечно, не впору. Да ещё и брюки форменные прихватил. Думал его из дворца вывести? Рискованное дело.

– Очень.

– И что? Не удалось?

– Он отказался.

– Да-а? – удивились все хором.

– Тебя пожалел? Решил, что ты себя погубишь? – предположила Ирэна.

– Да. И не только… Прости, тётя Полина – совсем забыл, не отнёс тебе мундир обратно…

– И ладно, его пропажи пока никто не заметит: ревизия у нас только в декабре. Да сейчас всем не до того. И ко мне лучше лишний раз не заходи, маленький мундирчик спрячь у себя в комнате куда-нибудь подальше.

– Хорошо, так и сделаю.

– Ты у нас засиделся, – сказал Саймон. – Сейчас уже почти три часа, а когда приплёлся – ещё не было десяти. Тебя не хватятся?

– Жильбер, мой напарник, обещал прикрыть, за меня лишнюю смену отдежурить.

– Жильбер – это тот, косолапый? – уточнила Молли. – Я всё удивляюсь, как такого медведя во дворец взяли?

– Потому и взяли, что силён как медведь. И туповат, это им тоже на руку. Он парень неплохой, понял, что я совсем не в себе. И я ещё обещал потом заплатить за услугу. Но сейчас, конечно, пора идти, сменить его на посту.

– Только умойся прежде, – Ирэн протянула Зигфриду маленькое карманное зеркальце и расчёску. – Приведи себя в порядок. Посмотри только, на кого ты похож.

Он посмотрел:

– Да уж… Хорош, нечего сказать, – провёл расчёской по волосам, вернул её и зеркало девушке. – Спасибо, дорогая. Ну, так вроде сойдёт. Пойду. Спасибо вам, друзья…

– Товарищи, – поправил старик Саймон.

Появление младшей дочери благотворно подействовало на Элизу: тяжёлый сердечный приступ не повторился. Когда путешественница, вернув Роланду блокнот в красной обложке и уничтожив, насколько возможно, на лице следы пролитых слез – когда девушка вернулась в палату Медчасти, больная уже дремала. Стелла сказала Катрине, что останется здесь до утра, и та, не без сопротивления, всё-таки согласилась уйти спать, пообещав, что сменит сестру после завтрака. Элиза спокойно отдыхала до утра: два раза просыпалась и, увидев рядом Стеллу и ощутив её руку в своей, счастливо улыбалась и опять погружалась в сон.

Приступ не повторился, но осталась слабость и страх, что он повторится, поэтому утром 15-го сентября больная без особого труда дала себя уговорить остаться в Медчасти и соблюдать постельный режим ещё двое-трое суток.

– Честно скажу, доченька, я больше всего за тебя боялась. И сейчас я вот смотрю на тебя – ты здесь, а в душе всё-таки неспокойно, – призналась Элиза Стелле. – Всё равно не отпускает чувство, что кому-то из детей плохо. Ты здесь, Роланд, Катрина, Винсент тоже в порядке, Светик работает у Эдварда… ведь это так? – переспросила она, вглядываясь в лицо дочери (та молча кивнула). – Ну да, я понимаю, у него там важнейшее дело – газета… и обсудить надо всё происходящее… но, раз я больна, мог бы и забежать на минутку, навестить… А он не навестил. Это так на него не похоже.

– Ему не сообщали, он не знает, что тебе было плохо, – сказала Стелла чистую правду.

– Ах, так? Это очень правильно: не надо отрывать его от дел… Так вот я и думаю – кто в беде? Неужели Зигфрид?  Конечно, он знает, что Фредерик вот-вот войдёт в столицу, и, небось, опасается – он ведь офицер королевской гвардии и служит в самом дворце. Конечно, могут быть неприятности.  Но мой старший… я не верю, чтобы Зик запятнал себя каким-то жестоким или бесчестным поступком. А Фред – человек строгий, но справедливый, он разберётся. Как бы дать знать сыну, чтобы не паниковал, не сделал какую-нибудь глупость, чтобы верил, что всё будет хорошо?

– Мамочка, Зигфрид у нас умный. Конечно, он сейчас, наверное, переживает. Но ты не беспокойся, в конце концов он оценит ситуацию правильно. И всё, действительно, будет хорошо.

В половине десятого Катрина принесла поднос с завтраком и сказала Стелле, что останется с матерью до обеда, а её – то есть Стеллу – ждёт Роланд по срочному делу.

Роланд ждал не где-нибудь, а за дверью. Крепко обнял сестру. Уткнувшись лицом в его рубашку, девушка опять долго беззвучно плакала.

– Ну полно, держись, родная, – прошептал, наконец, богатырь. – Сейчас время новостной передачи…

– Я не в силах, наверное.

– Тебе и не надо – её проведёт Артур. А мы пока с тобой поговорим. Пойдём-ка сюда, на тот же диванчик, где сидели ночью. Я очень хотел тебя тогда ещё расспросить, но тебе было совсем не до того, да и за маму ты волновалась, торопилась к ней вернуться. А уж сейчас, пожалуйста, расскажи о главном. Что там с Фредом? И что ты увидела, когда вы с Жаком поехали вперёд, на разведку?

Стелла судорожно вздохнула несколько раз, достала платочек. Вытерла глаза и всё лицо. Начала говорить – тихо, с явным усилием выталкивая из горла слова:

– С Фредом всё в порядке: его армия огромна, партизаны вооружены винтовками, карабинами и вообще – я не разбираюсь в названиях ружей. Но главное – бойцы полны энтузиазма и готовы биться насмерть. Я просто не ожидала такой многочисленности и силы. А что мы с Жаком увидели, когда поехали вперёд, на разведку… Мы переправились опять на другой, высокий, лесистый берег, двигались очень осторожно. И вот ночью, когда мы были уже недалеко от переправы – от Большого Брода – вдруг в ветвях мощного дуба, мимо которого мы проезжали, что-то зашуршало – и на тропинку перед нами спрыгнул человек. Я даже не успела испугаться – сразу узнала его: это был Рауль.

– Как – Рауль? Наш Рауль?

– Ну да. Он схватил мою лошадь под уздцы, прошептал: «Только тихо, ребята. Здесь рядом враги» – и повёл коней в чащу. Мы спустились в глубокий овраг. В одном его склоне была выкопана просторная пещера – землянка, в ней пылал небольшой костерок, возле костерка сидел Феликс, а в глубине пещеры на земле, на сломанных ветках деревьев спали его рыцари.

– Как и зачем они там оказались?

– Точно сказать не могу – это вообще тайна, и что я их увидела, пока никому ни слова. Феликс сказал, что недалеко впереди – большой лагерь противника. Солдаты – не наши гвардейцы, не в синей, а в серо-зелёной форме, скорее всего, это от соседа, от старого Златорога войска присланы в помощь Адульфу. Они думают устроить Фреду здесь ловушку. «А мы, – сказал Феликс, – ведём свой подкоп под их подкоп». Вот и всё, больше ничего объяснять не стал. Велел всех наших обнимать, а Светику сказать, что он – умница и всё предугадал правильно…

Тут Стелла опять залилась слезами. Роланд с глубокой нежностью провёл рукой по её волосам.

– Ну, тише, тише, сестричка-невеличка… Помнишь, я когда-то тебя так называл? Честное слово, отчаиваться ещё рано. Чует моё сердце – он вернётся к нам… как обещал перед уходом. Не убивайся так. Тебе надо отдохнуть – после долгой дороги и бессонной ночи, надо поесть. Пойдём в столовую? Как раз время завтракать.

– Нет. Не могу.

– Надо.

– Только не в столовой. Мама говорила, у нас в номере какие-то пирожки в шкафчике. Этого достаточно.

– Как знаешь. Но обязательно подкрепись. А потом тебе просто необходимо поспать. Отдохни до обеда. И послушай эфир – что там происходит в провинции. В четыре, как обычно, Забастком. Ты хоть не член, но тебе надо поучаствовать: все уже знают, что ты вернулась, и с нетерпением ждут рассказа о твоём путешествии.

– Я мало что смогу рассказать… всем, – с трудом, подавив рыдания, сказала она. – Самое главное – что встретила Феликса и что у переправы засада – это сверхсекретно, надо будет потом остаться самым узким кругом. Собраться у Эдварда.

– Ну так в восемь, как всегда, будет ЦТРК.

– Вот там и расскажу.

– Хорошо. Только больше не плачь.

– Постараюсь.

Они вышли из Хозблока и направились в сторону «заколоченного» клуба.

– Думаешь, как там Светик? – тихо спросил Роланд. – Жив ли?

– Не просто думаю… Чувствую, знаю, что – жив. И что ему очень плохо.

Стелле удалось взять себя в руки, на Забасткоме она держалась хорошо. Рассказала, как они с Жаком, переправившись через Мону высоко по течению, близ местечка «Медвежий остров» (там узкий шаткий мост, по которому на автомобиле не проехать и верхом можно только по одному) – переправившись, двинулись, уже по низкому берегу, на север, и в тот же день повстречали армию Фредерика; как Фредерик её (Стеллу) с Жаком узнал, как обрадовался заряженным «под завязку» передатчикам. Какое это великолепное зрелище – растянувшаяся почти до горизонта колонна вооружённых товарищей – рабочих, крестьян, солдат, перешедших на сторону революции! Как смело и уверенно они шагают вперёд, как развеваются над ними знамёна Республики Равных! Слушателей, конечно, больше всего интересовал вопрос, когда их можно ждать в столице.

– Ориентировочно, восемнадцатого… может, семнадцатого, если очень повезёт. Только надо учесть, что королевские войска пока не давали Горной Армии генерального сражения, ограничивались мелкими стычками, но едва ли они позволят партизанам занять столицу без боя – возможно, большая битва ещё впереди.

– Понятно, – вздохнул мастер Поль. – Значит, раньше, чем двадцатого, и надеяться нечего.

– Двадцатое – совсем близко, – сказал Роланд. – Мы уж сколько держались – неужели не продержимся ещё пять дней?

– Мы-то продержимся, – сказал Шандор. – А как там наш Светлячок?

По комнате пронёсся сдавленный вздох.

– Ладно, – сказал Роланд, вставая, – там видно будет. А наше дело сейчас – готовиться к обороне. Светик нам что сказал? Строить баррикады между корпусами цехов. Подготовить всё, что сгодится в качестве оружия – вплоть до кухонных ножей и молотков. Мы ещё вчера должны были это сделать, но не сделали. Камилл – сегодня дежуришь по расковыриванию мостовых и сооружению внутренних баррикад. Стивен – займись сборами всего рубящего, колющего и режущего. Пусть тащат это в привратницкую у Главной проходной. Только короткие ножи оставьте на кухне, пусть повара ими обходятся. Впрочем, Александр, это всё уже по вашей части, сами распоряжайтесь. И вот ещё… Тоже на случай штурма: дядя Поль, надо подготовить место для раненых. Думаю, театральный зал в административном здании сойдёт: он большой, и там стулья не закреплены, их надо куда-то вынести и придумать, что положить на пол вместо матрацев. Сейчас все идём работать. Члены ЦТРК – как обычно, собираемся в восемь… сами знаете где.

Оставшееся до начала ЦТРК время Стелла просидела в наушниках, собирая информацию из разных районов страны о разворачивающихся там событиях. На столике в 14-м номере нашла записку Светозара – текст радиограмм для Фреда и Рыцаря, на ней была пометка Элизы: «Зашифровала и отправила». Вот только уничтожить, как следовало, не успела. Стелле пришлось сделать это самой. Но как же трудно было порвать этот листок со строчками, может быть, последними, написанными дорогой рукой! Несколько раз поцеловала их. Запомнила наизусть. Пересилила себя. Порвала.

В семь часов вечера 15-го сентября мрачный Адульф поднялся всё-таки в башню Черномага, зашёл в его кабинет. Черномаг сидел за столом, на котором стоял графинчик с красным вином, наполовину полный бокал и блюдо с золотыми монетами. Старый волшебник рассасывал монеты одну за другой, запивая маленькими глоточками вина, и общался со своим Зеркалом. Увидев входящего, оторвался от этого занятия и усмехнулся.

– Я ждал вас. Ну что? Как я и предполагал, с этим парнем ваши заплечные мастера не сладили?

– Пока нет.

– Не «пока», а просто «нет». Он им точно не по зубам. Честно говоря, даже я не ожидал такого. Своими способностями светоча он здесь, во дворце, воспользоваться не может, наоборот – в таком напряжённом поле чёрной энергии светочи всегда чувствуют себя гораздо хуже, чем обычные люди… обычные – то есть в меру светлые, со всячинкой. И этому деятелю сначала было довольно плохо. Но он как-то справился… Нет, сверхспособности подавлены полностью, здесь можно не волноваться – но такой выдержки и мужества я никак не мог ожидать.

– Да, мальчишка держится великолепно, согласен, – кивнул Адульф. – Я сам просто поражён. А из этого следует, что отправить его в качестве парламентёра с нашей стороны к его друзьям-заводчанам не придётся. Даже если предположить, что через час или два его всё-таки сломают…

– Не надейтесь, – вздохнул Черномаг.

– Даже если такое предположить, – продолжал Адульф, – то он просто физически не сможет справиться с этой задачей. Даже на ноги не сможет встать. А это значит…

– Понимаю, что это значит, – кивнул Черномаг. – Только не думайте, что можете заставить меня сделать что-то против моей воли. Я сам заинтересован в том, чтобы побыстрее покончить с этой повстанческой цитаделью. Вот, видите – подпитываюсь дополнительной энергией, – он положил в рот очередную монету. – Не беспокойтесь, через час-полтора я буду готов. Велите подать автомобиль.

В половине восьмого за сестрой зашёл Роланд, они спустились в подвальный этаж башни, где уже ждали Макс, Даня, Виктор, Лионель и Артур. А в библиотечном подземелье их встретили Конрад и Жак: юноша ночью отвёл лошадей по принадлежности – на Конрадову конюшню, отоспался на квартире у Кентавра, и вечером оба уже на свежих, отдохнувших лошадях, прибыли в город, оставили свой транспорт в стойле гостиницы «Белый конь». Поскольку Библиотека из-за отсутствия электрического освещения всё ещё была официально закрыта, с соблюдением максимальных предосторожностей проникли в неё через чёрный ход. Эдвард в четверть девятого присоединился к остальным.

– Кажется, почти все в сборе… из тех, кто может сегодня быть здесь, – сказал Роланд. – Товарищ Элиза больна, Феликс… как говорят, в спец-командировке, Светозар тоже… понятно где. Только Мартина нет. Завтра надо будет выяснить, что с ним случилось.

– У него недолеченная рана опять воспалилась и разболелась – похоже на осложнение, – сказал Конрад. – Он ведь, оказывается, самовольно из больницы сбежал. И вот результат. Сегодня днём пришёл едва живой (Жак его не видел, ещё отсыпался) – и я отвёз его опять к Дункану. Ох уж нам и досталось от профессора!

– А тебе за что?

– За компанию.

Все вздохнули с облегчением.

– Ладно, тогда начнём без него, – сказал Роланд. – Товарищ Эдвард, ведите совещание.

Эдвард встал с места, потом снова сел.

– Я, честно говоря, хотел просить кого-то другого председательствовать сегодня. Но… – пересилил себя. – Хорошо. Начнём. Как ситуация на Большом заводе?

– Нормально, – сказал Роланд. – Готовимся к обороне.

– А подробнее?

– Разбираем мостовые, строим баррикады и вообще…

– Главное, как настроение у людей?

– Нормальное, – заявил Макс. – Боевое. Только все переживают, как там… – посмотрел на Эдварда и запнулся.

– Что происходит у проходных с… вражеской стороны?

– У Второй и Инженерной проходной – всё тихо. У Главной – ещё позавчера установили пушки, нацеленные на нашу баррикаду, – сказал Виктор. – Пять штук. Сегодня серые мундиры возле палаток исчезли, синие прибавились – полицейских заменили гвардейцы.

– Что бы это значило? Готовятся к штурму? – спросил Жак.

– Похоже, – кивнул Эдвард. – А как дела в провинции?

– Я сегодня слушала эфир. – сказала Стелла. – Всё хорошо. События развиваются по нарастающей.

– Теперь самое главное: как Фредерик? Как ГОА? Ты ведь только что вернулась от них. Расскажи.

Стелла повторила то, что рассказывала на Забасткоме, потом прибавила:

– Теперь – самое главное. Мы с Жаком не зря поехали вперёд – много чего увидели. В лесу, недалеко от большой переправы, где Фреду предстоит форсировать Мону, разбит целый военный лагерь. Солдаты в незнакомой форме. На краю берега установлены замаскированные пушки. Я радировала шифровкой Фредерику, он предупреждён.

– Светик угадал: это наверняка войска старого Златорога, – сказал Роланд.

– Да, Феликс тоже так считает… – сказала Стелла и запнулась. – Кажется, я выболтала лишнее.

–Ты сейчас даже не на Забасткоме, а на совещании ЦТРК, – напомнил Эдвард.

– Да, но осталось в силе мудрое правило: кто не участвует в операции, не должен о ней знать. – возразила девушка.

– Сейчас уже можно, – сказал Эдвард. – Слишком мало времени до развязки. Значит, Адульф приготовил сюрприз Фредерику, а Светозар с Феликсом – Адульфу?

– Можно сказать так. Сейчас главная проблема – что Горная Армия движется слишком медленно: катастрофически не хватает лошадей. Правда, ребята Феликса пригнали с фермы весь свой табун, а он немаленький, спрятали в глубине леса, чтобы враг, который у переправы, его не обнаружил. Но партизаны смогут воспользоваться этими конями только после того, как выберутся на правый берег и разберутся с неприятелем. Тогда, действительно, время следования до города существенно сократится – они войдут в столицу через пять-шесть часов. Но вот отрезок пути до Большого Брода… – Стелла вздохнула, – боюсь, что займёт не меньше трёх дней.

– Ну, что ж, – сказал Эдвард. – Давайте подумаем, как здесь можно помочь.

– Мы-то ничем помочь не можем, – покачал головой Лионель. – Сами ждём помощи.

– И всё же давайте подумаем. Неужели наш коллективный разум не справится с этой задачей? – возразил Эдвард.

– Мозговой штурм, – сказал Даниэль.

– Наш Ци… нет: Сократ, – улыбнулся Артур. – Наш молчальник прав, по обыкновению. У кого какие идеи?

– Для начала посмотрим, как ситуация выглядит на местности, – Эдвард достал с полки и разложил на полу большую географическую карту. – Вот наш город, вот завод, вот река. Смотрим, что находится к северу от завода. Вот здесь всем вам известный гранитный валун. Выше, севернее – Автодорожный мост, предполагаем, что сапёры Адульфа его уже заминировали. Ещё выше этого моста – Большой Брод. А где сейчас Фредерик?

– Вот, – указала Стелла. – Здесь местечко Лебяжьи пруды, он сегодня сообщил, что выйдет туда к ночи.

– М-да, далековато, – вздохнул Виктор. – До Большого Брода километров сто будет. Если в его армии половина пеших…

– Две трети, – уточнил Жак.

– Тогда дело совсем плохо, – покачал головой Максимилиан. – Пока что Адульф отложил штурм нашего завода – видимо, Светику удаётся его переигрывать. Но сколько ещё он сможет продержаться?

– А если послать Фреду навстречу автоколонну? – предложил Артур. – Кажется, товарищ Кентавр недавно сообщил нам, что шофёры грузовиков и автобусов присоединились к всеобщей стачке. То есть они – за нас, за революцию. А если так, то, чем сидеть без дела, пусть лучше помогут Горной Армии.

Все переглянулись.

– Идея, – сказал Даниэль.

– А ведь и в самом деле – отличная мысль, – глаза Стеллы вспыхнули радостью. – Корнад, как вы думаете, ребята из автобусного и грузового парков могут нас поддержать? Не пассивной забастовкой, а активным действием?

– Не уверен, но есть шанс. Я могу сегодня же ночью связаться со Станиславом и Гастоном. Попытаюсь их убедить. Но надо наметить маршрут. Грузовик – не конь, реку не переплывёт и вброд не перейдёт. Если автодорожный мост к северу от нашего завода, скорее всего, заминирован, то значит…

Эдвард улыбнулся:

– То значит – надо ехать на юг. Вот здесь, десятью километрами ниже нас по течению, есть ещё один большой автодорожный мост. Вряд ли Адульф надумает минировать и его тоже.

Общий вздох облегчения.

– Да, похоже, решение проблемы найдено, – сказал Роланд. – Конрад, теперь всё зависит от вас. Срочно свяжитесь с водителями, уговорите, убедите их. Пусть как можно скорее поднимают всех на крыло. Объясните – это вопрос жизни и смерти… во всяком случае для нашего Завода и тех, кто защищает эту рабочую крепость. Если дело дойдёт до артобстрела, будут большие жертвы. Избежать их можно лишь в том случае, если Горная Армия подойдёт к Большому Броду не через три-четыре дня, а хотя бы послезавтра. Понятно, грузовики и автобусы партизаны оставят на левом берегу, сами верхом или пешком по дну форсируют реку. На правом берегу им придётся вступить в бой с верными Адульфу войсками и с теми, которые прислал старый Златорог, но большой площадки там нет, там везде лес, а воевать в лесу партизанам привычнее, чем регулярным частям. После того, как расколошматят противника, воспользуются конями, которые прячет в лесной чаще наш Рыцарь. А кстати, Конрад: что вашим лошадям без дела стоять в конюшнях? Не думаете присоединить их к Феликсовым?

– Думаю, конечно. Собственно, у меня всё готово: как только станет известно, что Фред вышел к реке – сразу гоню весь табун ему навстречу… понятно, по нашему, по правому берегу.

– Но это – следующая задача, сейчас вы решаете вопрос с водителями, – напомнил Артур. – И надо кого-то из наших послать с автоколонной…

– Эрика, – сказал Даниэль. – Он сам – шофёр, лучше найдёт общий язык с коллегами

– Логично, – согласился Роланд.

– Вот вам и мозговой штурм, – Эдвард, в последние дни сильно сутулившийся, выпрямился и словно помолодел. – Всё продумали, обо всём договорились.  Теперь – за дело.

Когда участники совещания выбрались из подземного хода в подвал Сторожевой башни, то первым, кого они увидели, был Винсент – удивлённый и растерянный:

– Ролик, Стелла, бегите скорее к Главной баррикаде!

– А что случилось? – спросил Роланд.

– Там Светик.

– Как? Где? На баррикаде? – воскликнула Стелла.

– Нет, на площадке возле пушек. Его привезли из дворца на автомобиле. Он с громкоговорителем и… уговаривает наших сдаться.

– Не может быть! – воскликнули комитетчики в один голос.

И все бегом помчались к баррикаде у Главной проходной. Ещё не успев подняться на неё, услышали:

– …ребята, я клянусь вам – Адульф сдержит слово. Ну, я же вам об этом написал. Если откроете ворота и вернётесь к работе – никаких репрессий не будет, все наши требования – экономические – удовлетворят, и часть политических тоже! Повысят зарплату, отменят штрафы, Златорога отправят лечиться, у нас будет республика, реальные демократические свободы, все права человека… А если будете упорствовать – здесь разольётся море крови….

– Невероятно, – сказал мастер Генрих. – Просто не верю своим глазам… и ушам. Однако это он – сомнений нет. И внешность его, и голос.

– Похоже, что он, – мрачно сказал Александр. – Но что же они с ним сделали, если он несёт такое…

Стелла начала быстро подниматься на баррикаду.

– Не высовывайся, – предупредил её Генрих. – Вот, возьми перископ. Этот – усовершенствованный: он с увеличительными стёклами.

Стелла посмотрела в окуляр. На площади перед баррикадой, возле пушек, стояла, ярко освещённая прожектором, знакомая маленькая фигурка.

– Вот, покрути это колёсико, – подсказал Генрих. – Это настройка, как у бинокля. Тогда увидишь лицо крупным планом.

Она покрутила. Да – лицо, такое родное и любимое, хладнокровно-спокойное, ни тени стыда за то, что произносят губы. А глаза… глаза опущены, скрыты ресницами. Голос продолжает вещать – его голос, его интонации. Но почему сердце не рвётся навстречу? Почему в нём – не радость, а холод и боль? Только ли потому, что не хочется верить словам, которые слышишь?

– …Дорогие друзья, надо быть реалистами. Вы ждёте армию Фредерика, но напрасно на неё надеетесь. Да, мы смогли основательно разложить армию Адульфа, но наш сосед – Златорог Десятый – прислал надёжное подкрепление. Партизаны не выдержат удара хорошо обученных регулярных войск, их рассеют, а самого Фредерика и его ближайших сподвижников ждут суд и казнь. Так же, как и ваших вожаков, если вы не капитулируете немедленно…

– Дайте мне громкоговоритель, – попросила Стелла и протянула руку, не отрывая глаз от фигурки на площади; Генрих вложил в её ладонь микрофон звукоустановки, приподнял раструб над гребнем баррикады.

– Эй, парламентёр! Это я, Стелла!

– Сестричка! Любимая! Ты должна понять, убедить своих… наших…

– В чём? Что надо сдаться? Это не твои слова… не слова Светозара. Парламентёр, ты кто?

– Разве ты не узнала меня?

– Я не верю, что ты – Светозар.

– Как – не веришь? Разве я не похож на себя?

– Похож. Но я не вижу твоих глаз. Почему ты смотришь в землю?

– Здесь слишком яркий свет прожектора, он меня слепит.

– Светозар перед уходом говорил, что мы ни при каких условиях не должны соглашаться на капитуляцию. Сейчас я слышу прямо противоположное.

– Я лучше узнал реальное положение дел. Если даже предположить невозможное – что Фредерик всё-таки войдёт в Аристонию – даже в самый последний момент этот завод будет расстрелян из пушек, сметён с лица земли, вы все погибнете… Я хочу вас спасти!

– И всё равно я не верю, что это говорит Светозар. Я не чувствую моего Светозара.

– И кто же я, по-твоему, если не Светозар?

– Я чувствую холод в сердце. Ты – не Светозар. Думаю, что ты – Черномаг.

– Чепуха. Я – Светозар. Как тебе доказать, что я – это я?

– Мне ты ничего не докажешь. Но я должна доказать товарищам, что ты – не Светозар. Поэтому задам тебе один вопрос, на который только настоящий Светозар может ответить. Когда формировалась наша революционная организация, Светозар был категорически против того, чтобы я в неё вступила. И мне пришлось прибегнуть к одному аргументу… К угрозе. Что я угрожала сделать, если Светозар откажется ввести меня в состав ТРК? Это знают лишь он и я.

Пауза.

– Что ты пригрозила сделать? – тихо спросил Роланд.

Стелла отстранила от губ микрофон, прошептала брату на ухо:

– Я сказала, что в этом случае убью Златорога… – и опять – в микрофон звукоустановки: – Ну, парламентёр? Что я обещала сделать?

– Ты пригрозила, что покончишь с собой…

– Каким способом?

– Не уточнила.

– Ответ неверный. То, что я хотела совершить, несомненно привело бы меня к гибели, но не от моей собственной руки. Товарищи, это – не Светозар. Это – Черномаг. Он не знает ответа на мой вопрос. Он ни разу не произнёс нашего слова – «товарищи»: оно жжёт ему язык. Он ни разу не посмотрел нам в глаза…

Тут парламентёр поднял голову, вонзил взгляд в баррикаду. Вспышка тьмы: Стелла вскрикнула и выронила перископ: на один миг она потеряла сознание. Но мощная завеса коллективной светлой энергии, шатром накрывавшая завод и баррикаду, защитила девушку от смертельного удара: она сразу пришла в себя. Спросила:

– Ну что, товарищи? Убедились?

– Ещё бы, – с явным облегчением произнёс Роланд. – Ты ещё не видела, что сейчас было: этот тип исчез. Там, где он стоял, только чёрный вихрь закрутился.

– Кто, кроме тебя, этому свидетель?

– Я, – сказал Александр.

– И я, – откликнулся Камилл – он тоже стоял с перископом.

– И я, – отозвался Алан, сидевший на гребне баррикады.

– С провокатором всё ясно? – спросила Стелла.

– Ясно, – кивнул Александр. – Я, честно говоря, до сегодняшнего дня не верил, что пресловутый Черномаг действительно существует. Но против очевидности не попрёшь.

– А ты молодец, девочка, – улыбнулся Генрих. – Ловко вывела его на чистую воду. Вот только что сейчас с настоящим Светозаром?..

Черномаг материализовался в кабинете Адульфа как раз в тот момент, когда всесильный министр заканчивал ужин.

– Ну что? Как прошли переговоры? Какой результат?

– Никакого.

– Они вам не поверили? То есть, что вы – Светлячок?

– Поверили сначала, даже как-то растерялись. Но эта девчонка… она сразу угадала подмену. Я же говорил: внешний облик и голос скопировать могу, а энергетику – нет. Его невеста мгновенно это почувствовала: любящее сердце не ошибается.

– Значит, капитулировать они отказались.

– Да. А что у вас здесь?

– Тоже – ничего.

– Всё ещё молчит?

– Молчит. За все эти часы не произнёс ни слова. Больше того: вообще – ни звука. Придурок Златорог в бешенстве: ему же для полного удовольствия надо, чтобы жертва кричала, просила о пощаде, плакала, стонала хотя бы. А этот только вздрагивает иногда от боли.

– Сколько времени они его обрабатывают?

– Около полутора суток. Правда, мои… гм! дознаватели жалуются, что сегодня с ним больше врач возится, чем они – мальчишка часто теряет сознание.

– А что Фредерик?

– Пока ждём – всё готово к встрече. Но раньше 20-го едва ли дождёмся. Так вот, что касается пленника: раз мои… специалисты терпят фиаско, думаю, вам самому пора с ним заняться.

Черномаг нахмурился:

– Это не входит в мои планы.

– Зато входит в мои. Вы же говорили, что можете сломать волю любого человека… и светоча тоже – уже случалось, и вполне успешно. Я вас неоднократно просил заняться этим парнем, но вы упорно отказываетесь, и мы зря теряем время.

– А я вам объяснял, что каждая такая операция – когда мне приходится вступать в непосредственный контакт со светочем – есть определённый риск… для меня. В случае со Светозаром риск очень большой – это, действительно уникальный экземпляр. Поэтому надо было сначала испробовать обычные средства. К тому же вы так были уверены в талантах ваших заплечных… специалистов. И простая физическая обработка должна была ослабить мальчишку и дать мне дополнительные шансы на успех.

– Но теперь, поскольку этот метод допроса не дал результатов, вам всё-таки придётся за парня взяться самому. Мы должны сломать его волю. От этого зависит слишком многое. Войска старого Златорога должны справиться с армией Фреда, но забастовка – это дело другое: солдат к станкам не поставишь. Стачка охватила всю страну, и главный очаг, руководящий центр – здесь, на Большом Заводе. Пока мы не уничтожим это осиное гнездо, мы не переломим ситуацию, с революцией справиться не удастся. А если она победит – не только нам, членам «Лиги Достойных», но и вам придётся несладко. Куда вы тогда денетесь? Откуда будете получать своё золото и кровавые бифштексы для подзарядки? Надеетесь вернуться под крылышко к старому Златорогу? А вдруг пламя восстания перекинется на территорию его королевства? Что тогда?

– Ладно, – сказал, подумав, Черномаг. – Я сделаю то, о чём вы просите. Займусь мальчишкой. Но только не сейчас. Телепортация, перевоплощение – всё это слишком энергозатратные дела, я потерял много сил, моё поле сейчас крайне ослабло. Я должен подпитать его – и убоиной с кровью, и золотом. И отдыхом непременно. Так что до утра, часов до десяти, прошу меня не беспокоить. До десяти я обычно вообще сплю, но завтра, ради вашего спокойствия, встану пораньше.

Адульф нахмурился:

– Досадно. Ну да ничего не поделаешь. В десять, так в десять.

Однако утром, 16 сентября, уже в семь часов, министра-правителя разбудил телефонный звонок. Секретарь сообщил, что получена телеграмма: сам Златорог Десятый намерен сегодня утром посетить расположение своих частей перед операцией по уничтожению партизанской армии Фредерика, и королевский кортеж уже пересёк границу страны, он прибудет в полевой штаб около одиннадцати часов утра. Его величество надеется в этот приезд увидеть Адульфа и своего сына, однако в охваченную волнением Аристонию он въезжать не намерен, поэтому просит их обоих также прибыть сегодня в ставку.

Новость эта пришлась более чем некстати, однако проигнорировать приглашение всесильного соседа-покровителя было никак невозможно. Поэтому Адульф распорядился разбудить Златорога-младшего. Тот в первый момент не понял, о чём речь, и заявил, что никуда не поедет: «Как это – «надо»? Я – Зевс! Моя воля – закон! Кто смеет мне приказывать?» Однако после раннего завтрака, проглотив растворённую в бокале безалкогольного, на этот раз, напитка двойную дозу лекарства, он немного пришёл в себя, подумал и в конце концов, после долгих уговоров, согласился совершить приятную прогулку по окрестностям. Помогло и то обстоятельство, что, по информации из застенка, пленник ещё не пришёл в себя и заниматься им в данный момент невозможно – требуется длительная передышка. Информация для Черномага, которому Адульф позвонил в половине девятого, была другого характера:

– Надеюсь, вы не забыли наш вчерашний уговор?

– Помню, помню, – прохрипела телефонная трубка.

– Так вот: позавтракаете – и сразу спускайтесь из своей башни туда…

– Куда? В застенок?

– Разумеется. Только, прежде чем приступить к делу, проконсультируйтесь с врачом.

– Мне не нужна консультация – я сам себе врач.

– Да не о вас речь, дьявол вас побери! О мальчишке! Он не должен умереть, ни в коем случае! Пусть наш эскулап напичкает его лекарствами как следует, чтобы не было неприятных сюрпризов. А потом примените все свои знания и умения… Но – чтобы к моему возвращению он был как шёлковый!

Трубка глухо хмыкнула, потом спросила:

– И когда вы вернётесь?

– А чёрт его знает. Постараюсь побыстрее, но это зависит не от меня.

– То есть к вечеру, – подытожила трубка. – Ладно. Только скажите вашим костоломам, чтобы сегодня слушались во всём меня: прежде чем я возьмусь за дело, им придётся тоже ещё как следует потрудиться.

– Хорошо. Только не откладывайте, не тяните время – его у нас совсем уже нет. Чтобы к вечеру парень… воля его должна быть сломлена, он должен согласиться на всё.

Всю ночь с 15-го на 16-е сентября Стелла провела у постели матери. Собственно, в таком дежурстве больше не было необходимости: больной было гораздо лучше, днём она уже не только лежала, но и сидела на кровати, и даже решилась немного походить – в пределах палаты. Но дочь ни за что не хотела уйти отдыхать, как ни уговаривали её Калерия, дядя Карл, Роланд и сама Элиза: девушка всё сидела рядом, не смыкая глаз, и смотрела на мать, словно не могла наглядеться. При этом она продолжала выполнять свою постоянную работу – на голове наушники, в кармане включённый радиопередатчик. Хотя сеансы связи с Фредериком и провинциальными ТРК обычно осуществлялись в дневное время, но на этот раз радистка слушала ночной эфир не зря: в половине пятого она приняла чрезвычайно важное сообщение.

Утром, когда Элиза ещё спала, прибежал Винсент – узнать, как прошла ночь; Стелла его успокоила – дело явно идёт на поправку, и попросила разыскать Жака. Без четверти девять Катрина принесла поднос с завтраком и незаметно сунула сестре записку. Стелла нежно поцеловала мать и сказала, что должна идти по делам.

Жак дожидался её, сидя на диванчике в коридоре Медчасти.

– Ну что? – спросил после обмена приветствиями. – Какое у тебя важное дело?

– Пойдём в штаб – в клубную читальню, там расскажу.

В клубной читальне, где во второй половине дня проходили совещания Забасткома, по утрам обычно Стелла или Элиза встречались с тем, кто должен вести утреннюю новостную передачу – в последнее время с Артуром. Вот и теперь он был уже там.

– Ну, как Элиза? – был его первый вопрос.

– Поправляется. Теперь главное – чтобы кто-нибудь не проговорился при ней про Светозара.

– Это понятно. Какие новости?

– Самая важная – но не для радиопередачи: Эрик сообщил, что в четыре часа по полуночи колонна грузовиков и автобусов выехала из города и двинулась к южному мосту. Следующий сеанс связи с ним – в одиннадцать. Фредерику я сообщила шифровкой – пусть готовятся встретить транспорт.

– Отлично! – воскликнули Артур и Жак в один голос.

– Теперь главное – чтобы автоколонну не обнаружили раньше времени и не перехватили, поэтому всё, что её касается, пока под секретом, – прибавила Стелла. – А от провинциальных ТРК информация в основном оптимистичная: Советы Мастеров берут власть на местах и укрепляют своё влияние. Про вчерашнюю вылазку Черномага, мне кажется, не стоит сообщать в новостях.

– Я тоже так думаю, – согласился Артур. – Мы вообще пока ничего не говорили радиослушателям о том, что Светлячок… Что его здесь нет. Подождём, когда прояснится ситуация.

Стелла кивнула.

Артур ушёл готовиться к радиовещанию, Стелла положила на стол радиопередатчик и шифровальную сетку, сняла наушники, сказала:

– Теперь вот что, Жак. Ты чем сейчас собирался заниматься?

– Хотел подняться на башню – подменить Виктора на дежурстве. Ночью я уже отдежурил там два часа, и знаешь, что-то странное творится напротив Главной проходной. В темноте нельзя было ничего рассмотреть – фонари ведь не горят – но слышался какой-то странный шум: вроде как гудение мощных грузовиков, потом удар – как будто упало что-то очень тяжёлое. Вот хочу посмотреть, что такое там привезли.

– Посмотреть можно и потом. А сейчас… У меня к тебе огромная просьба. Я сегодня не смогу быть весь день на связи, у меня есть очень важное задание. Подожду до одиннадцати, узнаю, как дела у Эрика, и уйду.

– Куда? – насторожился Жак.

– Надо повидаться с Эдвардом. И ещё кое-что. Маму пока привлекать к работе нельзя: чем дольше она останется в Медчасти, тем лучше. А ты уже достаточно опытный радист – напрактиковался во время нашей командировки, и думаю, сможешь заменить нас при необходимости.

– Не мужское это дело. Я драться хочу.

– Драка от тебя не уйдёт – если дела пойдут по худшему варианту. А сейчас важнее всего связь. Когда сообщения голосовые, прямым текстом – всё просто, но если шифровка… Ты ведь с азбукой Морзе уже достаточно хорошо освоился?

– Можно считать, да. Буквы из точек-тире я различаю.

– Тогда запомни вот что. Шифрованные тексты передаются сериями или, если хочешь, блоками: шесть строчек по шесть букв. Потом следующий такой квадратик-блок. Надо записать их на бумагу – вот на эту: здесь клеточки нужного размера. Когда передача кончится, её ещё раз повторят. После этого берёшь сетку и накладываешь на первый квадратик. Верхняя сторона – вот, где звёздочка. Выписываешь буквы, которые в пустых клетках сетки, строчкой, в один ряд. Потом поворачиваешь сетку по часовой стрелке три раза и соответственно выписываешь буквы. Останется только разделить запись на слова. Понял?

– Вроде бы понял. Но повтори ещё раз.

Она повторила.

– Не волнуйся, передачу в одиннадцать часов прослушаем и расшифруем вместе. Пожалуй, я даже с тобой до трёх часов здесь посижу, подстрахую, а ты у нас сообразительный, скоро наловчишься.

Действительно, Жак освоился быстро. Убедившись в том, что у него всё получается, как надо, Стелла в половине четвёртого вышла из штаба-читальни, прошла через подвальный этаж башни, где возле колодца гремели вёдрами Роланд, Макс и Даня – это было для неё совсем некстати, но ответ на неизбежный вопрос брата «Ты куда?» был заранее заготовлен: «Хочу Эдварда повидать, не на Комитете, а так – по-дружески, неофициально: очень по нему соскучилась». – «Хорошая мысль, – одобрил Роланд. – Надо нашего старика поддержать. От присутствия Винсента он пока упорно отказывается – на мой взгляд, напрасно. Но если так ему лучше, то ничего не поделаешь. А тебе, думаю, он будет рад».

Да, появлению Стеллы Эдвард обрадовался. Хранитель был в Светиковом подземелье, работал над материалами для очередного номера «Республики Равных». Предложил своей бывшей ученице подняться в его квартиру, попить чаю, послушать музыку, но она покачала головой: «Нет, сейчас не надо…» Не договорила, но он понял недосказанное: «сейчас, без Светика – слишком тяжело». Стелла сообщила последние новости, которые не для эфира: автоколонна благополучно миновала Южный мост через Мону и, сделав большой крюк, уже вышла на Нотрбургское шоссе гораздо севернее места переправы, где партизан ждёт засада, так что противник не мог засечь её движение. Теперь грузовики и автобусы на предельной скорости мчатся навстречу армии Фредерика и уже очень скоро должны встретиться с ней.

– Это просто замечательно, – кивнул Эдвард.

Стелла сомневалась, стоит ли рассказывать о вчерашнем эпизоде с появлением Черномага, но, подумав, решила всё-таки рассказать: раз уж Эдвард всё равно знает, куда ушёл Светозар, то скрывать от него что-либо, относящееся к этому, бессмысленно. Потом они немного посидели молча.

– Сегодня, как я понимаю, Комитета не будет? – спросила Стелла.

– Не будет, если не произойдёт какого-то ЧП.

– Будем надеяться, что больше не произойдёт. Жак, правда, говорил, что ночью была какая-то возня на площади перед Главной проходной, где пушки, я хотела подняться на башню и посмотреть, но была занята одним важным делом, а потом как-то забыла…

– Я потом погляжу – эта площадка неплохо просматривается с галереи, которая на третьем этаже Библиотеки. Только прежде допишу статью для газеты – сейчас мысль идёт, не хочется её упустить.

– Тогда пойду, не буду больше мешать вам.

– Ты мне никогда не мешаешь. Так же как он…

Но Стелла всё-таки встала.

– Пойду: у меня тоже ещё много дел. Только прежде… мне хочется обнять вас, Учитель. Можно?

– Да, девочка.

Он сам обнял её, прижал её голову к своей груди.

– Он называл… называет вас всегда Отец-Учитель. Можно я тоже так буду?  Ведь вы и для меня тоже второй отец – вы создали мою душу, мой внутренний мир. А это даже больше, чем просто дать жизнь. Можно?

– Конечно, родная.

Старик ласково поцеловал её, как и Светозара, в макушку. Она вздохнула и высвободилась.

– Ну, всё. Я пошла. До свиданья, Отец-Учитель.

– До свидания, дитя моё… – он помедлил, потом спросил, с трудом выговаривая слова: – Как ты думаешь, он ещё жив?

– Да. Я знаю, я чувствую, что – жив. Хотя ему очень тяжело, – помолчала несколько секунд и повторила: – Ему очень тяжело. Но он жив.

Стелла выбралась из подземного хода в дубово-ивовом «зелёном кабинете» – он действительно всё ещё был зелёным, листва не успела пожелтеть. Тщательно распрямив траву на крышке люка, девушка быстро пошла по берегу реки, пригибаясь под ветками деревьев, скрывавших её от посторонних наблюдателей, если бы таковые поблизости оказались, а также от Черномагова Зеркала. Выйдя на опушку леса, остановилась от неожиданности: главная достопримечательность этого места – громадный валун – куда-то исчез: на его месте чернела, точнее, коричневела комьями сырой развороченной земли, большая яма.  Раньше, до забастовки, Стелла «длинным» подземным ходом пользовалась очень редко, но всё-таки пользовалась, и хорошо помнила этот кусок гранитной скалы; именно здесь её и Жака встречал Конрад с лошадьми перед их недавней командировкой, и здесь же девушка на обратном пути спешилась, оставив лошадь Жаку, чтобы пешком (берегом!) двинуться к подземному ходу. Поэтому теперь непонятное исчезновение огромного камня так поразило её, что она в первый момент даже не узнала окрестность, и только яма на месте, где валун прежде был, убедила, что это – тот же самый пейзаж. Кому и зачем мог понадобиться этот кусок гранита?

Размышлять над новой загадкой было некогда. Стелла повязала голову платком… С отрочества привыкшая к шляпкам, она использовала платки, только накидывая их на плечи для тепла, но никогда – в качестве головного убора, однако теперь надо было максимально изменить внешность, и она, надвинув платок пониже на лоб, решительно затянула узлом его концы под подбородком. Потом достала из кармана и водрузила на нос Светиковы бутафорские очки без диоптрий. Посмотрела на себя в карманное зеркальце – «Да, так – сойдёт», и быстрым шагом, но кружным путём – тщательно обходя окрестности Завода и Библиотеку –    направилась через восточное предместье к своему дому.

Когда добралась до цели, было уже шесть часов вечера. Дом по-прежнему пустовал: жену с сыном Роланд, как уже говорилось, накануне забастовки отвёз к деду в деревню, и Марта с тех пор не возвращалась; отец, мастер Иоганн, уехал туда же, как только Хлебозавод был остановлен. Зигфрид уже давно переселился на другую квартиру, да и в той появлялся редко, только когда встречался со своими подружками, а последнее время и вовсе почти не покидал дворца.

Стелла, хотя и очень торопилась, за квартал от своей улицы сменила походку, и по знакомому с детства тротуару шла медленным шагом. Возле витрины обувного магазина (дом напротив своего родного) задержалась, якобы разглядывая выставленные в ней туфли – убедилась, что ни «хвоста», ни любопытных прохожих поблизости нет – повернулась, подошла к входной двери и вставила ключ в замок.

Внутри всё было по-прежнему, как почти три недели назад, только мебель покрылась заметным слоем пыли. Но сейчас Стелле было не до уборки. Она прошла в свою комнату, открыла платяной шкаф, достала тёмно-зелёное платье – изящное и скромное одновременно: его обычно она надевала, когда шла относить заказчикам выполненные работы. В глубоких карманах расклешённой юбки нашла то, что и ожидала: в одном – постоянный пропуск «поставщика его величества», в другом – узкий острый кинжал. Переоделась. Повязала на шею страховочную косынку с ампулой – сиреневый цвет с зелёным не очень сочетается, но тут уж ничего не поделаешь. К платью ещё полагалась маленькая, тоже зелёная, шляпка с вуалеткой. Надела её. Убрала в шкаф чёрное платье, в котором пришла, головной платок и очки. Подошла к своему рабочему столу. Так и есть – вот две вполне законченных вещи: кружевные манжеты и жабо. Положила их в сумочку. Вышла из дома. Заперла дверь. И отправилась во дворец.

Там привратники и вообще слуги хорошо знали юную кружевницу – в последние три года готовые работы приносила в основном она: Элиза с её больным сердцем после посещений дворца, пропитанного чёрной энергией, чувствовала себя совсем плохо, и Стелла, чей молодой организм справлялся с этой проблемой лучше, взяла доставку выполненных заказов полностью на себя. Девушка предъявила свой пропуск, сказала, что идёт к костюмерше сдавать заказанную работу, и знакомыми лестницами и коридорами прошла в гардеробную. Увидев её, Полина от удивления всплеснула руками:

– Батюшки! Стелла! Ты откуда взялась? Время такое неспокойное…

– Из деревни, родные нас с мамой туда увезли, там я и работала. Вот, принесла готовый заказ. Немного просрочила, кажется – на пару дней. Уж извините…

– Да ладно, кому сейчас дело до кружев, когда такое творится. Лучше бы и сидела в своей деревне, сюда не совалась.

– Что поделать, деньги нужны позарез, потому и приехала.

– Понятно. Ну, показывай, что у тебя тут. Да, тонкая работа. Какой узор – загляденье. Красота несказанная. Сейчас черкну записку бухгалтеру, чтобы оплатил по высшему тарифу. Значит, три вещи: жабо и манжеты… А ты что так тяжело дышишь? Запыхалась, что ли?

– Да, когда поднималась по лестнице – поторопилась.

– Так ты сядь, отдохни. Сейчас чаёк приготовлю. Или кофе?

– Лучше чай, если возможно.

– Сейчас вода закипит. Вот у меня сдобные булочки есть, пряники, крендельки. Кушай, деточка. И расскажи, как там Элиза? Как её здоровье?

– Прихварывает – сердце.

– Понятно. Ты ей скажи – пусть поменьше переживает, всё как-то наладится в конце концов. А что там в городе творится?

– Да я только сегодня приехала – и сразу сюда, ничего узнать не успела.  А у вас тут что?

– Ох, у нас… Говорить нельзя, но…

Но Полине очень хотелось всё рассказать: она по природе была болтушка. К тому же Стеллу она знала хорошо, как и её мать, и не сомневалась, что девушка ей не навредит. А над гардеробной была королевская канцелярия и архив с документами от незапамятных времён до последних дней, и эти огромные шкафы с папками, заполненными исписанной бумагой, делали маленькое царство костюмерши недоступным для Черномагова зеркала – потому-то добрая женщина ещё ни разу не поплатилась за свою болтливость.

– Только ты никому не говори, что от меня что-то узнала, хорошо?

– Ну, конечно – никому ни слова не скажу. В деревне у нас ни радио, ни газет. Отец, когда две с лишним недели назад к нам отсюда приехал – сказал, что Хлебозавод остановлен, вроде как всеобщая стачка.

– Ну да. Вся жизнь остановилась, никакой транспорт не работает – общественный, в смысле. У короля-то, конечно, свой гараж и конюшня, а простые люди теперь только ходят пешком. Главное – Большой Металлургический: там у них руководящий центр, он объявил себя Освобождённой территорией Республики Равных, и теперь как осаждённая крепость…

Полина отвела душу – рассказала в подробностях всё, что знала: и про попытки атаковать Большой завод, и про дирижабль, и про то, что заводчане его сбили, и про флаг на Сторожевой башне, и про радиопередачи, и про концерты и шахматные турниры, репортажи которых транслировались с завода. Только после получасовой терпеливо выслушанной лекции Стелла узнала наконец то, ради чего она сюда пришла.

– Так вот: пушки они установили, но стрелять из них не торопятся: в цехах-то их собственность, убытки нести не хотят. Адульф потребовал от забастовщиков парламентёра – переговоры вести. А у самого на уме другое было. Вот парламентёр и явился – да не кто-прибудь, а самый их главный, Светлячок. И в ответ на Адульфов ультиматум предъявил им свой: мол, пусть олигархи и прочие, кому Республика Равных не по сердцу, катятся отсюда колбаской, а если посмеют атаковать Завод, даже если разрушат с помощью пушек баррикаду у проходной, то восставшие рабочие будут драться за каждый цех, а которые не смогут удержать – те сожгут, но буржуинам их собственность не достанется…

– А откуда вам стало известно содержание этого ультиматума?

– Да заводская радиостанция его вчера транслировала… Так вот: ну, понятно, Адульф взъярился. Про неприкосновенность парламентёра забыл, учинил ему настоящий допрос: хотел узнать, где тайный ход на территорию завода, чтобы захватить вожаков врасплох. А парень, понятно, отвечать отказался. Тогда они его – в застенок, на пытку…

Стелла поперхнулась чаем и сильно закашлялась.

– Ох, деточка, ты осторожнее! Дай-ка, я тебя по спинке похлопаю… Ну вот… так лучше?

– Да…

– Как же тебя, бедная, прихватило! Даже слёзы на глазах. Отдышись. Ну так вот… Двое с лишним суток его, бедного, королевские палачи там обрабатывают.

– А он?

– Он молчит. Вообще молчит – ни слова, ни стона. А такого у нас никогда не бывало: все всегда и говорят, и орут, когда королевские палачи за них возьмутся.

– А застенок этот где?

– Рядом с королевским кабинетом.

– Не может быть. Я была в кабинете его величества, и не один раз – когда он меня вызывал, чтобы объяснить, какой рисунок на кружевах и какой фасон хочет мне заказать – но никаких застенков не видела.

– А на парчовые шторы не обратила внимания?

– На окнах? Там три окна. Да, шторы очень красивые. Они всегда были плотно закрыты.

– Там не три окна, а два: по обе стороны от тронного возвышения. За третьей шторой, прямо напротив входа – как раз потайная дверь в застенок. Его величество у нас… того – любит слушать, как кого там допрашивают. А ещё больше любит сам в допросах участвовать. Особенно осенью или весной – когда у него обострение… ой, что я говорю!

– Я не расслышала. Спасибо за чай, тётя Полина. Пойду.

– Погоди! А записка бухгалтеру? Ты же за деньгами пришла?

– Ну да. Из головы вон.

– Это я тебя своей болтовнёй расстроила. Не думай об этом. И вообще забудь. Может, этот кошмар скоро кончится. Если придёт Фредерик… – Полина понизила голос до заговорщического шёпота. – Ты надейся на него, девочка. Я его хорошо знаю: человек справедливый и уважительный. Дай бог ему удачи! Эх, жаль – бедняжке Светлячку его уже не дождаться.

Стелла положила записку Полины в карман, но, выйдя из гардеробной, пошла не в бухгалтерию, а в совсем в другую сторону. Миновала длинный коридор, стала подниматься по лестнице на второй этаж и тут… нос к носу столкнулась с Зигфридом: он отдежурил у дверей кабинета положенные три часа и только что сменился на трёхчасовую передышку. В первый момент оба как остолбенели от неожиданности. Зигфрид опомнился первым, схватил девушку за руку:

– Ты что здесь делаешь?

– Пришла сдавать заказанные кружева и получить за них плату. Была у костюмерши, теперь иду от неё в бухгалтерию.

– Так бухгалтерия – на первом этаже. А ты идёшь на второй. Что задумала?

– Ничего.

– Ничего? Так я и поверил. Идём-ка со мной. В бухгалтерию, говоришь? Ладно, в бухгалтерию. Только сейчас уже поздно – девятый час вечера, бухгалтерия, наверное, уже заперта.

Однако он ошибся – главный бухгалтер проверял приходно-расходные книги и, будучи весьма дотошным человеком, закопался с этой работой. Поворчал, конечно, но согласился выполнить просьбу поздней посетительницы. Пока он читал записку Полины, записывал в свой гроссбух новый расход и отсчитывал деньги, Стелла ещё надеялась, что Зигфрид ушёл по своим делам, но – не тут-то было: он поджидал сестру за дверью.

– Теперь провожу тебя до выхода из дворца.

– Нет, подожди… Мне что-то нехорошо, голова закружилась. Можно, я где-то тут посижу?

– Сидеть тут негде. Да и опасно. Ладно уж – пойдём пока ко мне в комнату. Я вижу – тебе, действительно, надо передохнуть.

Ей прежде всего надо было выплакаться, что она и сделала, как только за её и Зигфридовой спинами закрылась дверь его номера. Наверное, в первый раз с тех пор, как вышла из детства, Стелла так отчаянно плакала на груди у самого старшего брата. Гвардеец осторожно поддерживал её и молчал – он не знал, что сказать. Когда рыдания стали немного стихать, подвёл её к креслу и усадил. Дал ей свой чистый носовой платок, чтобы вытерла слёзы. Сказал:

– Да, в таком виде тебе никому во дворце нельзя на глаза попадаться. Посиди здесь немного и постарайся успокоиться. Пойми, ты ничем ему не сможешь помочь. Даже я не смог.

– А ты пытался?

– Да. Когда стало ясно, что готовится самое худшее… Хотел рискнуть – вывести его из дворца. Шансов на успех, правда, было немного – наверное, десять из ста. Решил: если неудача – застрелю нас обоих. Для него это был бы лучший исход. А я… я так устал, что мне уже всё равно. Но он категорически отказался. Ну, ты опять плачешь… Сейчас налью тебе воды. Чёрт возьми, графин пуст. Схожу на кухню. А ты здесь сиди, не вздумай высовываться… Пожалуй, я лучше тебя пока запру, а то – как бы чего не вышло.

Зигфрид отсутствовал пятнадцать минут. Когда вернулся с полным графином, Стеллы в кресле не было.

– Ты где? – спросил брат, озираясь: – Стелла, где ты прячешься? Мне не до шуток! Выходи немедленно!

Поставил графин на стол, внимательно оглядел комнату.

– Исчезла. Вот дьявольщина! Неужели я забыл запереть дверь? Вроде запер… или нет? А когда возвращался – отпирал её? Вроде отпирал. Чёрт! Не уверен. Что-то с памятью творится не то… Да, пить надо меньше. А то совсем с ума сойду. Но что же теперь делать? Искать девчонку? А где искать? Не сумасшедшая же она, чтобы опять идти к златорогову кабинету? Наверное, одумалась и покинула дворец. Ничего другого ей всё равно не остаётся. Ох, как болит голова…

Налил себе воды, выпил полный стакан. Потом снял пояс с кобурой, положил на стол, снял сапоги, расстегнул мундир, но снимать не стал – так одетый и бросился на кровать, уткнувшись лицом в подушку.  Через десять минут комнату огласил мощный храп. Ещё через пять минут дверца шкафа для одежды открылась, и из него выбралась маленькая фигурка в зелёном платье. Постояла, посмотрела на спящего, подумала. Подошла на цыпочках к столу, вынула из кобуры пистолет и спрятала в карман своей широкой юбки. Так же осторожно, бесшумно, подошла к двери и выскользнула в коридор.

Глава 45. Последний бой

Нет, уйти из дворца Стелла не могла. Решила: «Будь что будет!» – и направилась к королевскому кабинету. Она знала, что возле него на часах должен дежурить офицер – сменщик Зигфрида, но – удивительное дело! его там не оказалось. Одна створка двери была приоткрыта, из-за неё доносился… как ни странно, доносился тоже громкой храп. «Что за сонное царство! Ещё десяти вечера нет», – удивилась девушка и осторожно заглянула в кабинет. Там, сидя на стуле, спал человек в кожаном фартуке: голова запрокинута, рот разинут, открывая ряды зубов с четырьмя острыми, как у вампира, клыками, из носоглотки вырываются мощные звуки. Больше в кабинете никого нет. Девушка огляделась: да, вот они – три длинных парчовых шторы. Две слева и справа от возвышения, на котором установлено пышное кресло в стиле барокко – королевский трон: за ними, как сказала Полина, находятся окна. Третья штора на противоположной стене. Там должна быть дверь в застенок. Попытаться туда войти? Собственно, за этим она и пришла. Но… что она там увидит? Там ли Светик и… один ли? И… сильно ли они его изувечили? Да, именно этого она боялась больше всего: не палачей, не стражников, не Златорога с Адульфом – боялось увидеть изуродованным родное лицо… Но колебалась всего секунду, потом справилась с собой, преодолела слабость: «Что бы ни сделали с твоей внешней оболочкой, я не испугаюсь, я всё равно люблю тебя – любого, навсегда, больше своей жизни!» – сказала она себе и осторожно двинулась в сторону камеры пыток…

И тут из коридора раздались приближающиеся шаги и голоса: один принадлежал молодому Златорогу, другой был Стелле незнаком. Времени на раздумье не оставалось, но сработал инстинкт самосохранения: девушка метнулась к окну и спряталась за штору. Подоконник оказался очень широким, и она влезла на него с ногами. Посмотрела через стекло вниз, во двор – там, к счастью, пусто. Лишь бы кто-то там не появился, не вздумал поднять голову и посмотреть на это окно… Она не успела додумать мелькнувшую мысль – в кабинет вошли двое. Стелла осторожно заглянула в щёлку между двумя частями занавески: один – Златорог, второй – несомненно, Адульф: хотя вблизи видеть его ей пока не приходилось, но сомнений не было – рыжевато-золотистые волосы, полное мучнисто-белое лицо, ярко-красные губы, маленькие зелёные глаза: он.

– Это что за безобразие? – возмутился Златорог и, подбежав к Волку, ткнул его кулаком в живот. – Ты что делаешь? Дрыхнешь?

Тот всхрапнул и проснулся:

– Прошу прощения, Ваше Величество, но…

– Где твой напарник? Он один, что ли, работает?

Из закрытой шторой двери появился ещё один субъект – широкоплечий и коренастый, он был тоже в кожаном фартуке, рукава рубашки закатаны выше локтей, руки очень длинные, волосатые, подвижная обезьянья физиономия; толстогубый рот что-то активно жевал.

– Ты что – там… обедал? – удивился Златорог.

Обезьян мощным усилием проглотил не дожёванное, сказал глухо:

– Так ведь всё равно – перерыв…

– Какой ещё перерыв? Опять перерыв? Чёрт знает, что творится! И дежурного офицера нет!

– Его пришлось послать… за врачом.

– Ещё и врач куда-то пропал? – вступил в разговор Адульф. – Этого только не хватало!

– Нет, наш врач здесь, но…

– Что «но»?

– Но от него теперь мало толку.

Дверь из застенка вновь отворилась, в кабинет вошёл невысокий полный человек.

– Я здесь, но ситуация такова, что… я бессилен.

– Умер? – крикнул Адульф.

– Не совсем, кажется… то есть я не могу понять…

Адульф быстро заскочил в маленькую дверь и так же быстро оттуда выскочил.

– Доигрались, идиоты. Давно он… такой?

– Уже полдня.

– Это сделал Черномаг?

– Нет, он здесь сегодня не появлялся.

– Как так? Я же приказал! Я распорядился, что сегодня с мальчишкой должен работать он!

– Он позвонил утром, – сказал Волк, – сказал, что ещё занят важными делами и придет попозже. А мы чтобы начали без него. Ну, мы и начали. Опять всё как накануне – парень молчал. Стиснул зубы и молчал. И ещё глядел – с таким презрением… Словно мы не люди, не животные, не насекомые даже, а просто – грязь под ногами… Ну, я и не сдержался, шарахнул током… не рассчитал. Потом чего только ни делали – и воду лили, и доктор уколами – но всё без толку.

– А вы что скажете? – обратился Адульф к врачу.

– Сердце не прослушивается, дыхание – тоже. Но это не биологическая смерть – лицо не изменилось, тело не коченеет. Какое-то очень странное состояние. Есть только одно правдоподобное объяснение: как я понял из вашего разговора с этим… Черно… в общем, что этот мой пациент – светоч… Это ведь так?

– Да, – кивнул Адульф.

– Вот я об этом вспомнил и взял на себя смелость послать за профессором Дунканом – от вашего имени, извините. Он занимался когда-то изучением светочей и, по слухам, разработал какое-то лекарство специально для тех случаев, когда эти люди оказываются вот так… между жизнью и смертью.

– Что послали за ним – это правильно, – кивнул Адульф. – Давно?

– Уже больше часа назад. Ваш секретарь позвонил ему в больницу, объяснил ситуацию. Он сказал, что приедет, и за ним отправили автомобиль.

– Тогда, наверное, он скоро будет здесь, – сказал Адульф и обернулся к Златорогу. – Ваше Величество, в ближайшее время здесь вряд ли можно ожидать чего-то интересного. Ещё неизвестно, как быстро удастся профессору вернуть вашего врага к жизни и удастся ли вообще. А вы устали с дороги. Правильнее было бы вам сейчас поужинать и отдохнуть.

Златорог, действительно, устал – днём пришлось довольно долго скакать на коне по лесным тропинкам, а он давно отвык от верховой езды. И встреча с отцом его мало обрадовала – старый король был сыном очень недоволен. К тому же в застенке делать пока было нечего: измываться над бесчувственным телом совсем неинтересно. Поэтому король без большого труда дал себя уговорить и отправился в спальню, напомнив Адульфу перед уходом:

– Но вы мне обещали, что устроим ему казнь Прометея по полной форме – я своими руками пробью костылём его сердце! Вы обещали приготовить костыль и молоток.

– Всё будет сделано, Ваше Величество. Если только он раньше не отправится к праотцам.

Выходя, Златорог в дверях чуть не столкнулся с высоким полуседым человеком в роговых очках; следом за ним шёл крупный косолапый офицер с хмурой физиономией. Офицер отдал честь, профессор Дункан на короля никак не отреагировал – его голова была занята другими мыслями. Вошёл в кабинет, кивком поприветствовал Адульфа, спросил:

– Где пациент? Что с ним? Кто врач?

–  Я врач, – отозвался толстяк. – Пациент там, – указал на дверь в застенок. – Он потерял сознание уже пять часов назад, привести в чувство не могу, дыхание и сердцебиение практически не прослушиваются, но и признаков биологической смерти не наблюдаю. Поскольку он, как мне сказали, относится к той особой группе людей… которых называют светочами… а вы, профессор, когда-то занимались этой проблемой, решился побеспокоить вас… возможно, вам будет интересно…

Ни слова не говоря, Дункан скрылся за дверью в застенок, толстый врач последовал за ним.

…На белом мраморном столе – тело, закрытое до подбородка простынёй. Лицо спокойное, не искажённое предсмертной агонией. Очень бледное, какое-то сосредоточенное – лицо не мёртвого и не спящего, а словно погружённого в глубокую задумчивость человека.  Оно без единой царапины. Глаза закрыты. Надо лбом, в гуще светло-русых волос, блестит серебром широкая седая прядь. Дункан долгим взглядом вгляделся в это знакомое юное лицо, потом попытался нащупать сонную артерию. Резким жестом сдёрнул с груди жертвы простыню…

– О, господи боже! – невольно вырвалось у него. – Это что? Одна сплошная рана… И вы, – повернулся к толстому врачу, – вы здесь были и видели…

– Это моя обязанность – следить, чтобы допрашиваемый не умер, – пробормотал толстяк. – Вообще-то я личный врач Его Величества, но иногда приходится – понимаете, коллега…

– Коллега? – возмутился Дункан. – Вы смеете меня называть коллегой – вы, подручный палача?

Резко повернувшись, выскочил в кабинет, где молча ждали Адульф, офицер-Медведь и Волк с Обезьяном.

– Это чудовищно! На нём живого места нет! Словно парня терзала стая хищных птиц… Что король у нас… ясно кто – это всем уже известно, но вы, – посмотрел в глаза Адульфу, – вы как могли допустить?

– Это государственный преступник. Собственно, он – главный зачинщик творящихся в последние дни беспорядков, – пробормотал Адульф. – Он отказался сообщить важные сведения, которые могут способствовать прекращению мятежа и предотвращению большой гражданской войны. Собственно, меня во дворце в это время не было, а Его Величество… вы же понимаете… настоял на своём участии в допросе, и вот… он и эти господа – указал на двоих в кожаных фартуках – по-видимому, перестарались.

Дункан буквально задыхался от гнева:

– Ну и что вы теперь хотите от меня?

– Я очень надеюсь, что ваше искусство сможет вернуть этого несчастного к жизни, – ответил Адульф, пряча глаза.

– Для чего? Чтобы за него опять взялись ваши уроды? «Кем надо быть, чтоб вздёргивать опять его на дыбу жизни для мучений» – как сказал граф Кент…

– Кто-кто? – не понял Адульф.

– Шекспир. «Король Лир», последняя сцена – стыдно не знать классику. Так вот: он сейчас жив – но в глубоком анабиозе, может так находиться довольно долго, но в результате, без квалифицированной медицинской помощи, непременно умрёт. Я мог бы попытаться его спасти, но, разумеется, не буду этого делать. Если только вы не дадите мне честное слово, что эти мерзавцы к нему больше пальцем не прикоснутся…

– Ну, конечно же, – обрадовался Адульф. – Я прослежу, чтобы всё было по закону. Его будут судить и допрашивать законным путём. Отправят в Центральную тюрьму…

– Об этом не может быть и речи. Если мне удастся привести мальчишку в чувство, я увезу его ко мне в больницу – потребуется некоторое время для того, чтобы он смог отвечать на вопросы ваших следователей. Его поместят в отдельную палату, вы можете приставить к нему любую охрану, так что он никуда не сбежит. Я готов за это поручиться. И, конечно, вы сейчас дадите мне честное слово, что ни о каких пытках больше не может идти речи…

– Да, я клянусь честью, что вот эти, – Адульф показал на Волка и Обезьяна, – и сам король – они к нему больше, как вы сказали, не притронутся даже пальцем.

– И обещаете, что позволите увезти парня в больницу? Допрашивать его сейчас всё равно бесполезно.

Адульф неохотно кивнул. Дункан вздохнул с облегчением:

– Хорошо. Тогда я попытаюсь вытащить его из этого состояния. Хотя и не могу полностью ручаться за успех. Но прежде всего необходимо обработать и перевязать раны.

– Прежде всего? – переспросил Адульф.

– Конечно – до реанимации, пока он ничего не чувствует. Это весьма болезненная процедура, я не хочу подвергать пациента лишним страданиям.

– Но… – хотел возразить Адульф.

– Сейчас я диктую условия, – перебил Дункан. – Или будет так, как я сказал, или я вообще умываю руки. Так что уберите отсюда этих двух костоломов и поторопитесь послать за медикаментами и стерильными бинтами

Вернулся в застенок, сказал толстому врачу:

– А вы что стоите как истукан? Если вы всё-таки врач, то займитесь делом: обрабатывайте раны. Где у вас карболка, перекись водорода, бинты, где… всё прочее? Всё для перевязки?

– Для перевязки тут нужны не бинты, а целые простыни, – пробормотал толстый врач.

– Нужны широкие стерильные бинты, и как можно больше. Думаю, скоро их нам принесут. И антисептики тоже. А пока – что у вас тут есть под рукой? Нашатырный спирт, камфара, шприцы, салфетки – и всё? А, вот порошок – перманганат калия. Хорошо, разведите хотя бы его – марганцовка тоже сгодится…

Стелла, сидевшая неподвижно на подоконнике в глубокой нише окна, почти до крови впилась зубами себе в руку, чтобы случайно не вырвался вскрик или вздох. Она плохо видела происходящее – через щель между шторами открывался лишь узкий участок кабинета от окна до двери в коридор – но зато отлично слышала всё: голоса, слова, все звуки. Слышала, как Дункан потребовал, чтобы принесли необходимое для обработки ран и перевязки, слышала его удаляющиеся шаги. Потом – голос Адульфа:

– Вы оба – быстро на склад, принесите то, что он сказал, но сюда не входите, отдайте офицеру охраны – кто сейчас дежурит? Кажется, Жильбер? Отдадите ему бинты и медикаменты – и уходите отдыхать. Если потребуетесь, я позвоню.

Два урода, уже успевшие снять кожаные фартуки, на несколько секунд попали в поле зрения Стеллы и скрылись за дверью. Адульф прошёлся по кабинету, остановился, по-видимому, в дальнем углу, где находился стол короля. Стелла услышала характерный щелчок – правитель снял трубку телефона, назвал несколько цифр. Потом спросил:

– Ну, где вы там? Любезный друг, мы же договорились, что вы с утра сами займётесь допросом мальчишки, а вместо этого…

Пауза: что ответили на другом конце провода, Стелле не было слышно.

Голос Адульфа:

– Какие ещё важные дела? Их нельзя было отложить на вечер? Ах, вы плохо себя чувствовали? Вам надо было подкрепиться и собраться с силами? Поэтому поручили этим скотам заняться предварительной обработкой… А в результате они парня чуть не угробили!

Пауза.

Голос Адульфа:

– Сейчас? Между жизнью и смертью. Профессор Дункан им занимается. Да. Есть надежда. Спускайтесь сюда немедленно.

Пауза.

Голос Адульфа:

– Это всё отговорки. Вы тянете время. Что? Не говорите глупостей.  Вам не нравится мой тон? А чего вы хотите в такой ситуации?

Пауза.

Голос Адульфа:

– Вы его боитесь? Даже сейчас? Ах, не боитесь? Тогда спускайтесь из своей башни… Да, настаиваю. Я жду. Да. Не позднее чем через полчаса.

Дверь в коридор открылась, вошёл офицер охраны с большой картонной коробкой в руках, пересёк луч зрения Стеллы, вернулся уже без коробки, исчез за дверью. Прошло ещё непонятно сколько времени – Стелле показалось, что очень много. В кабинете оставался только Адульф, он нервно расхаживал из угла в угол. Звуки его шагов и тиканье невидимых настенных часов – вот всё, что могла слышать девушка; из застенка не доносилось ни звука. Наконец оттуда кто-то вышел.

– Ну что? – спросил Адульф.

– С перевязкой закончили. Спеленали его до подбородка бинтами, как египетскую мумию. А потом профессор приказал мне выйти – он не хочет, чтобы я видел, что он собирается делать.

– И вы подчинились?

– Пришлось: он сказал – пока не уйду, он к реанимации не приступит. И что – я могу быть свободен?

– Нет, подождите пока здесь.

Шелест занавески, голос Дункана:

– Эй, вы, палаческий подельник, принесите систему для капельницы и штатив, быстро!

Толстяк-врач вышел из кабинета в коридор. Дверь за ним закрылась и почти тут же снова открылась – вошла высокая сутуловатая фигура в чёрной мантии и надвинутом на лицо капюшоне. Стелла содрогнулась от ужаса – на неё повеяло могильным холодом.

– Ну вот, вы хотели меня видеть – я здесь, – сказала фигура скрипучим старческим голосом. – А где наш юный друг?

Голос Адульфа:

– Похоже, я несколько поторопился. Дункан послал моего врача за капельницей – а это долгое дело.

– Ничего, время у нас есть, – сказала фигура. – Хотя его не так много, как хотелось бы. Вам уже сообщили, что Фредерик через час-полтора будет у Большого Брода?

– Нет. Каким образом? Его ожидали не ранее чем послезавтра!

– Представьте, он где-то добыл автотранспорт – его партизаны погрузились в автобусы и грузовики и теперь на предельной скорости мчатся по Нортбургскому шоссе.

– Не может быть!

– Я захватил своё Зеркало – можете сами посмотреть.

Чёрная фигура сделала несколько шагов и исчезла из поля зрения девушки. Скрипучий голос продолжал:

– Вот, извольте видеть – летят во весь опор. С развёрнутыми знамёнами. И орут какие-то боевые песни.

Голос Адульфа:

– Ничего, скоро они запоют по-другому. У Большого Брода всё готово для торжественной встречи.

Скрипучий голос:

– Если так, столь ли уж важно, чтобы мальчишка сказал, где их подземный ход? Когда партизанская армия будет разгромлена, защитники Большого Завода сами сдадутся.

Голос Адульфа:

– Я в этом не уверен. Стачка приняла, действительно, всеобщий характер, очаги мятежа распространились по всей стране. Возможно, даже гибель партизанской армии революцию не остановит. Поэтому необходимо как можно скорее уничтожить их руководящий центр, то есть Забастком Большого Металлургического… Не говоря уж о том, какие убытки приносит «Лиге Достойных» каждый день простоя…

Дверь отворилась, вошёл толстый врач со штативом в одной руке и пакетом в другой. Пересёк кабинет. Голос Дункана произнёс:

– Наконец-то. Нет, подручный палачей, вы здесь не останетесь. Вон, во-он! Я всё сделаю сам.

Голос Адульфа:

– Через сколько времени он очнётся?

Голос Дункана:

– Я максимально ускорю процесс, увеличу концентрацию лекарства втрое против обычного. Если всё будет хорошо, он придёт в себя приблизительно через полчаса. Вызовите из Центральной Больницы машину неотложной помощи и санитаров с носилками.

В это самое время в глубокой земляной пещере на дне оврага Рауль снял наушники, сказал Феликсу:

– Последняя новость: Фред сообщил, что будет у переправы примерно через час.

– Пора, – сказа Феликс и встал с ящика, на котором сидел. – Ну, дети мои… Помним клятву Рыцарей Справедливости?

– Ради справедливости, равенства и счастья для всех не пожалеем жизни самой! – торжественно произнёс Рауль и поднял сжатую в кулак руку.

– Один за всех и все за одного! – прибавил Оскар.

И остальные шестнадцать рыцарей, находившиеся в пещере в этот момент, подтверждая клятву, так же торжественно подняли сжатый кулак.

– Хорошо, – сказал Феликс. – Все чётко помнят сценарий наших действий?

– Все, – раздалось сразу несколько голосов.

– Давайте всё-таки повторим. Пятеро лучников с огненными стрелами, во главе с Раулем, наши самые точные, самые дальнозоркие стрелки, выдвигаются на заранее выбранные позиции – на деревья, с которых хорошо видны чёртовы пушки. Подымите руки… Так. Хорошо. Я, Гектор и ещё остальные десять – кроме Луиса – незаметно пробираемся в лагерь противника, рассредотачиваемся и смешиваемся с его солдатами. На нас форма королевских гвардейцев, хотя и бутафорская, в темноте никто – ни наши, ни солдаты старого Златорога – не заметят разницы. Ждём условного сигнала. Ты, Луис, как договорились, влезешь на ту сосну возле самого края берега, которую мы выбрали – её вершина хорошо видна ото всюду. Сидишь на развилке у вершины и смотришь, что делается на противоположном берегу. Как только увидишь автоколонну Фредерика – что она уже подходит к переправе – зажигаешь над сосной факел. Ты его приготовил? Смолой пропитал?

– Да. И бутылка с бензином в кармане.

– Хорошо. Можешь даже поджечь верхушку сосны, если удастся. Только смотри, сам не облейся и не загорись. А мы все не выпускаем эту вершину сосны из поля зрения – она очень высокая, должна быть хорошо видна, тем более если огонь тёмной ночью. Так вот: как только увидим сигнал – пятеро, во главе с Николасом, быстро двигаются к чёртову сараю, где у них склад боеприпасов. Быстро, но так, чтобы не вызвать у врага подозрений. Поджигаете склад. Бутылки с зажигательной смесью у всех наготове?  Молодцы.  Снимаете к дьяволу охрану – холодным оружием, без всяких церемоний – не осрамитесь, как Рауль в прошлый раз! Снимаете охрану, швыряете бутылки в сарай – он деревянный, должен загореться сразу – и отступаете, аккуратно и быстро. Без паники. Паника будет у наших врагов, как только начнётся пожар. Надеясь, никто не решится его тушить – не идиоты же они, чтобы лезть под взрыв.  В то же время лучники, как только взорвётся склад и от пожара вся площадка на берегу осветится, пускают огненные стрелы в ящики с боеприпасами, которые уже установлены возле пушек. Если кто-то промахнётся, на этот случай я, Гек, Оскар, Джованни и Клаус исправляем ошибку. Все шесть пушек должны быть подорваны – любой ценой! Когда партизаны переправятся на этот берег, те из нас, кто уцелеет, в драку не вмешиваются: у нас есть ещё одно важное дело. Надо обязательно поймать их связиста и заставить радировать Адульфу, что его войска победили, партизаны отброшены и рассеяны – пусть порадуется…

– Это ещё зачем? – удивился Гектор.

– Светозар просил – в той последней радиограмме, которую послал нам, прежде чем ушёл… ну, понятно, куда. Он опасался, что Адульф, узнав, что окончательно проиграл, может со злости приказать начать артобстрел Большого Завода. Этот чёртов гад вполне на такое способен: ради мести, чтобы не досталось… раз уж не ему, так никому. Да, не забудьте – когда уже ребята Фредерика выберутся на этот берег и погонят противника – не забудьте повязать на каску красную ленту – условный знак для партизан, что свои. А то, как бы случайно кого не прикончили под горячую руку. Ленты у всех есть? Хорошо. Ну, тогда – вперёд, мои рыцари. За Республику Равных!

Дункан вернулся в застенок, подошёл к забинтованной фигуре, вгляделся в юное бледное, сосредоточенное лицо. Прошептал:

– Держись, малыш. Не умирай. Сейчас тебе будет лучше.

Потом открыл свой саквояж, достал картонный футлярчик с голубой светящейся ампулой эликсира и коробочку и ампулами глюкозы. Сказал сам себе: «Да, тут обычным способом не получится: нужна ударная доза. Значит, раствор – не три к одному, а в равных долях. Ещё никогда не делал такого. Интересный эксперимент».

Стандартная бутылочка для капельницы на этот раз наполнилась голубой жидкостью меньше чем на половину, и цвет лекарства был необычно ярким. Уровень медленно понижался. Дункан напряжённо вглядывался в лицо пациента, держа руку на его сонной артерии. Сначала не было никаких перемен. Потом под пальцами врача слабо шевельнулся пульс. «Ага, сердечко оживает. Давай, давай, работай!» – прошептал про себя Дункан. Потом застывшие черты смягчились. Потом по телу прошла судорога, Светозар вздохнул – потянул воздух сквозь стиснутые зубы. Потом, наконец, открылись глаза – ещё затуманенные, не сознающие происходящего. Наконец взгляд прояснился, сфокусировался на лице Дункана. Губы шевельнулись, прошептали чуть слышно:

– Вы, профессор?.. Зачем? Чтобы всё опять…

– Нет, нет! Больше – никакого зверства. Я заберу вас в больницу – за машиной уже послано. Адульф разрешил.

Бескровные губы тронула слабая ироническая улыбка:

– И вы… поверили?

– Конечно. Он же не дурак и понимает, что допрашивать вас в таком состоянии нельзя. Просто бесполезно. Сейчас попрошу принести чистую простыню и одеяло, вас завернём…

– Нет… пожалуйста… мою одежду…

– Одеть вас? Но это более мучительно: вы же так изранены.

– Прошу вас… пожалуйста…

– Ну, хорошо.

Дункан окинул беглым взглядом застенок, ничего подходящего не увидел, приоткрыл дверь в кабинет, позвал:

– Эй, палаческий подручный, где вы там? Идите сюда.

Толстяк возник в дверях.

– Где его одежда? Найдите её, быстро!

Толстяк пошарил в дальнем углу.

– Вот – рубашка и брюки, где остальное, не знаю.

– Ладно, хватит пока и этого. Помогите его одеть. Сначала – рубашку. Правый рукав… Осторожнее! Старайтесь не прикасаться к бинтам. Я сейчас приподниму его… Второй рукав… А, закусил губу. Я вас предупреждал, юноша, что будет больно. Продолжать, или обойдёмся одеялом? Нет? Всё-таки одеть вас? Ладно, тогда потерпите ещё немного. Теперь брюки. Вот так… Отлично. Осталось только застегнуть.

Едва слышный шёпот:

– Спасибо…

Дункан опять внимательно вгляделся в бледное лицо, на котором, как будто, появилась тень слабой улыбки, промокнул салфеткой выступивший на лбу страдальца холодный пот.

– Теперь отдыхайте. Пойду узнаю, как там с машиной.

Вышел из застенка в кабинет, спросил:

– Ну что? Машина прибыла?

– Какая? – поинтересовался Адульф.

– Из больницы. За пациентом.

– Её никто не вызывал.

– Я же просил это сделать! Хорошо, сейчас сам её вызову…

Дункан шагнул к телефону. Адульф преградил ему путь.

– В этом нет необходимости. Ваш пациент никуда не поедет.

– Но… Это было моё условие! И вы не возражали!

– Так или иначе, преступник останется здесь. Допрос ещё не кончен.

– Вы хотите опять… Вам нужен труп?

– Нет, конечно. Палачи к нему больше не прикоснутся, это условие я выполню. Но есть другие способы воздействия…

– Вы – лжец! Обманщик! Негодяй! Чудовище!.. И я… я поверил вам, как глупец, и оказался соучастником преступления! Какой позор! Никогда себе не прощу… Где мой саквояж?.. Остался в застенке. Я не могу вернуться туда – не могу смотреть в глаза этому несчастному. Пусть кто-то принесёт… И – я немедленно покину дворец!

– О нет, – усмехнулся Адульф. – Вам придётся остаться.

– То есть как?

– Погостить у нас некоторое время. Я должен быть уверен, что, пока с мятежом не будет покончено, никакая информация о происходящем здесь наружу не просочится. Потом мы договоримся – вы дадите подписку о неразглашении…

– Не дождётесь! Чтобы я молчал? Не заставите!

– Давайте не будем горячиться. Сейчас вы несколько… возбуждены, вам надо успокоиться и хладнокровно обдумать своё положение. Для вас на первом этаже приготовлены удобные апартаменты…

– То есть что – я тоже пленник?

– Нет, конечно. Вы – мой уважаемый гость. Сейчас вас проводят в вашу комнату, туда принесут ужин – роскошный, можете не сомневаться, вы отдохнёте и… Будем считать, что у вас с этого вечера – так сказать, незапланированный отпуск. У вас же в больнице есть заместитель?

– Да, но…

– Вот и отлично: он пару недель за вас поработает, а вы полноценно отдохнёте. Как в самом лучшем отеле. Только выходить из вашего номера вам, к сожалению, не придётся. Но в комнате есть телевизор, во дворце – прекрасная библиотека, закажете книги, какие вам захочется, и проведёте время с удовольствием и с пользой. Не говоря уж о том, что кухня у нас как в лучшем ресторане. Вам ни в чём отказа не будет. А сейчас… Раз вы не хотите возвращаться в… гм! в то помещение… Офицер, принесите оттуда саквояж господина профессора и проводите нашего уважаемого гостя в его апартаменты – я уже распорядился, мой секретарь вам покажет…

Адульф дёрнул за красивую парчовую сонетку, вошёл секретарь – молодой человек в строгом чёрном костюме.

– Комната для господина профессора приготовлена?

– Да, указание вашего сиятельства исполнено.

– Тогда проводите туда нашего дорогого гостя. Идите, господин профессор. Здесь вы больше не нужны.

– Ну… Вы за это заплатите! И за то, что сделали со Светозаром, и за моё задержание тоже!

– Думаю, расплачиваться придётся нескоро, – усмехнулся Адульф.

Стелла видела, как маленькая процессия – впереди секретарь, за ним красный от гнева профессор Дункан и медведь-охранник с профессорским саквояжем – вышла из кабинета в коридор. После долгой паузы послышался голос Адульфа:

– Ну что ж, уважаемый друг, теперь ваша очередь заняться этим мальчишкой. Прошу пройти…

– Ну нет, – ответил скрипучий голос. – Лучше пусть его выведут… или вынесут сюда.

– Тогда надо подождать, пока вернётся офицер охраны.

– Что ж, подождём – я никуда не спешу.

– Зато я спешу. Ну да ладно. А пока включите своё Зеркало – что там творится у переправы, подошли к ней повстанцы Фредерика или ещё нет.

Пауза. Скрипучий голос:

– Да, подошли. Вылезают из автобусов и грузовиков.

Голос Адульфа:

– Вот сейчас будет потеха… Но… Зачем вы выключили Зеркало?

– Затем, что оно питается моей энергией, а я должен сейчас её экономить. Раз мне предстоит поединок со светочем… даже в такой, крайне невыгодной для него, ситуации – я всё равно должен принять все меры предосторожности.

Отворилась дверь, вошёл секретарь.

– Ну, как профессор?

– Ему принесли ужин, он швырнул в меня тарелкой – я едва успел увернуться.

– Дверь заперли?

– Конечно.

– Хорошо. Охранник Жильбер где?

– Здесь за дверью.

– Позовите сюда. А вы можете пока быть свободны.

Секретарь вышел, косолапый офицер вошёл.

– Пленника – в кабинет, – распорядился Адульф. – И посадите его вот в это кресло.

То самое кресло недалеко от двери в коридор – кресло с ремнями, в котором Светозару уже приходилось однажды сидеть. Офицер пересёк луч зрения Стеллы, через несколько минут опять появился – он тащил пленника, ухватив его под мышки, так что босые ноги волочились по полу. Усадил в кресло.

– Пристегните, – сказал Адульф, – Встать он не сможет, но как бы не вывалился.

Стелла только тут увидела, что красивое кресло в стиле барокко, очень похожее на остальные в королевском кабинете, имело эту особенность: кожаные ремни. Офицер затянул их так, чтобы спина пленника вплотную была прижата к спинке кресла, застегнул пряжку. От боли, которую причинило израненному телу Светозара перетаскивание и пристёгивание, у него опять на минуту помутилось сознание, голова свесилась на грудь, русые пряди закрыли лицо. Офицер приподнял его за подбородок, отвёл назад волосы. Только благодаря засунутому в рот кулаку Стелла не ахнула – она увидела в густой спутанной шевелюре надо лбом широкую серебряную полосу. Но само лицо было прежним, таким как всегда – исхудалым и бледным, но не обезображенным ни единой царапиной.

– Ну? – прозвучал голос Адульфа. – Вам не надоело играть в молчанку?

Светозар напряжённо смотрел перед собой, рот его был плотно сжат.

В поле зрения Стеллы появилась спина Адульфа, он тоже подошёл к креслу. Девушка осторожно спустила ноги с подоконника.

– Так вот, – продолжал Адульф. – Я уже сказал – умереть героем мы вам не дадим. Да, вы совершили практически невозможное, то, что не удавалось ещё никому – вы оказались сильнее королевских палачей. Но есть сила, которая сломит вашу волю. Сейчас…

Тут министр почувствовал, как что-то холодное и твёрдое уперлось ему в затылок, и звенящий от напряжения девический голос приказал:

– Все – руки вверх! Или я размозжу ему голову!

Офицер оторопело моргнул и поднял руки, Адульф – тоже.

Светозар невольно рванулся вперёд, так что ремни глубоко впились в тело, но он, кажется, даже не заметил этого:

– Ты меня не спасёшь! Беги! Я всё равно не могу ходить…

– Неважно. Офицер, расстегните ремень… Я смотрю внимательно – ни одного лишнего движения, а то сразу выстрелю. Расстегните, поднимите пленника на руки и выходите за дверь – а мы с господином министром последуем за вами. Вы, министр-предатель, прикажите ему, если не хотите, чтобы ваш череп разлетелся вдребезги…

– Делай, как она говорит… – скрипнув зубами, сказал Адульф.

– Стелла! Сзади Черномаг! Беги!

Этот предупреждающий крик Светозара запоздал: Стелла почувствовала, как голова её закружилась, сознание застилает туман полусна, она покачнулась и выронила пистолет. Адульф мгновенно обернулся и схватил её за кисти рук.

– Ах, вот это кто! Королевская кружевница! Твоя любовница, да? Очень кстати! Офицер, наручники! Нет, не так – чтобы руки за спиной! И держите её покрепче!

Сонный туман рассеялся. Стелла всё поняла – и, резким движением наклонив голову, попыталась дотянуться зубами до страховочной ампулы, но Адульф оказался проворнее: рванул косынку так, что тонкий шёлк порвался, и узел с ампулой оказался в его руке.

– Понятно. Расчёт на лёгкую смерть? Нет, дорогуша, не надейся. Светозар, вот это отличный аргумент. Вы сейчас расскажете мне, где начинается подземный ход, когда и где заседает ваш забастком – расскажете всё подробно. Иначе… Иначе – сами понимаете, что: я сейчас вызову своих палачей, и они возьмутся за эту кралю. На том же столе в застенке. А вам придётся на это смотреть – вас отнесут туда прямо вместе с этим креслом. Ну так как – будем говорить или нет?

Светозар весь напрягся: «Неужели в этом проклятом дворце моё поле совсем не работает? Не может быть. Я знаю, я чувствую – спасибо, Дункан, у меня хватит сил!» В упор посмотрел на Адульфа – глаза в глаза, сказал чётко и твёрдо:

– Вы этого не сделаете. Не посмеете сделать. Я думал, вы уже скатились на самое дно и глубже некуда падать – оказывается, есть куда. Если отдадите такой приказ – окажетесь ещё ниже даже своих палачей.

Что произошло? Действительно, подавленное тёмной энергией этого здания светлое поле Светозара прорвало сковывающую преграду, и Адульф поддался его воздействию? Или сработал моральный аргумент – в чёрной душе сверхпредателя всё-таки оставалось что-то человеческое, живое, и оно откликнулось, отметило попадание? Адульф опустил голову, даже помотал ею из стороны в сторону. Помолчал минуту.  Потом сказал:

– Да, я этого не сделаю. Девчонку пока не трону. Но вы рано радуетесь. У меня в запасе есть другое средство: вы сейчас перестанете быть собой. Вы подчинитесь моей воле и всё расскажете сами.

Повернулся к тому углу кабинета, где затаилась чёрная фигура в мантии с капюшоном.

– Ну вот, дорогой друг, настал ваш час. Приступайте.

Чёрная фигура нехотя приблизилась к креслу. Наклонилась. Из-под мантии высунулись две руки – тёмные, сморщенные, похожие на обожжённые куриные лапы. Одна легла на лоб Светозара, другая – на грудь. Чёрные лучи из-под капюшона впились в глаза…

Смертельный холод и ужас. «Напрасно сопротивляешься. Ты покоришься. Ты обречён. Я сломаю твою волю. Ты будешь моим рабом» – «Нет! Никогда! Я тебя не боюсь! Я тебе не подвластен!» Ледяные кольца огромной невидимой змеи сжали мозг и сердце. Ещё ни разу, за все недавние бесконечные часы адских мук, пленнику не приходилось испытывать такого страдания. «Покорись. Скажи «да», и тебе сразу станет легче. Одно только слово: «да!»» – Светозар собрал все силы: «Нет!» И кольца ледяной змеи распались. И луч светлой энергии рванулся из сердца, ударил Черномага в упор. И – вспышка молнии. И – звон стекла: это лопнуло пресловутое зеркало. И – дикий, нечеловеческий крик старого волшебника, от которого содрогнулись стены и потолок.

Черномаг сделал несколько шагов назад, пошатнулся, рухнул навзничь, захрипел и забился в судорогах. Потом вытянулся и затих. Воздух наполнил омерзительный запах трупного разложения.

Светозар медленно приходил в себя. Стелла с заведёнными за спину руками. Офицер-медведь, держащий её за локти. Адульф – на лице изумление и растерянность… Наконец министр взял себя в руки.

– Интересный поворот. Да, Светозар, вы – крепкий орешек. Более чем. Что ж, вернёмся к предыдущему варианту. Нет, палачей звать не буду. Пока. Я опять предлагаю вам сообщить нужные мне сведения. Если сообщите – девушку отпущу на свободу. Клянусь… если хотите – клянусь своей жизнью. А если откажетесь – её расстреляют. Прямо сейчас. Нет, не здесь – ещё не хватало лужи крови на полу в кабинете. Здесь и так гадости более чем достаточно. Её выведут во двор и расстреляют внизу, под этим окном – я его открою, вы услышите выстрел. Можете быть уверены – он будет не холостым. Только не вздумайте схитрить, сообщить мне неверные данные: как только обман обнаружится – вот тогда-то я и позову палачей. И девчонка испытает всё, что и вы за эти три дня, и даже кое-что похуже. Да, вы поняли правильно. Она очень хороша. Лакомый кусочек. И прежде, чем уродовать, с ней много кто позабавится. Так что врать не советую. Итак – каков ваш выбор?

Светозар посмотрел Стелле в глаза. Обмен мыслями: «Любимая, я не имею права. Решается судьба революции. Предать её не могу – даже ради тебя». – «Любимый, молчи. Я не боюсь. Смерть от пули – самая лёгкая смерть. И тебя они тоже убьют. А я не хочу той жизни, в которой тебя не будет».

Голос Адульфа:

– Ну что, Светозар? Да или нет?

– Нет.

– Пусть так. Офицер, выведете преступницу во двор и расстреляйте.  Я подойду к окну и махну вот этим платком. Тогда – ни секундой раньше – тогда нажмёте спусковой крючок.

Гордо подняв голову, Стелла вышла из кабинета. Стук её каблучков – такой родной и любимый… Так они стучали на «тропинке размышлений» в библиотечном подземелье. Теперь стучат по паркету в гулком пустом коридоре дворца. Всё дальше, всё тише…

Длинные, полутёмные в этот час дворцовые коридоры. Косолапый охранник тяжело топает за спиной. «От него не убежать… Да и куда бежать, где спрятаться в этом проклятом дворце, да ещё когда руки в наручниках? Ещё несколько лестниц и переходов, ещё несколько минут – и конец. Как странно! Даже не верится. Ну да теперь всё равно.  Светозар погибнет… Армия Фредерика придёт, но для нас обоих – слишком поздно. Пусть так. Жить без Светика не хочу». Ещё одна полутёмная лестница, начало следующего, тоже полутёмного, коридора. За спиной – не только шаги, но и сиплое ворчание:

– Что ты, дура, наделала? Теперь возись с тобой. Такой грех на душу! А потом ещё – с твоим трупом. Тащить его вниз, в подземелье – там кладбище всех, кого здесь замучили. Там их души… призраки… Живых-то я никого не боюсь, а вот мёртвых… Вот не повезло мне… Ой!

Голос прервался негромким воплем и падением тяжелого тела. Стелла обернулась и тоже чуть не вскрикнула – но ладонь Зигфрида успела зажать ей рот.

Самый старший брат проснулся за полчаса до этой минуты: зазвонил будильник, как обычно, напоминая о скором начале очередной смены. Голова после сна уже не болела, он сразу припомнил всё, что случилось два с половиной часа назад. Застегнул ремень и тут обнаружил, что кобура от пистолета пуста. Всё понял сразу: «Стелла пряталась в комнате и, когда я уснул, взяла пистолет и ушла… Куда ушла? Понятно, куда». Застегнул пустую кобуру и бегом помчался к королевскому кабинету. Подоспел как раз вовремя, чтобы услышать голос Стеллы, приказывавшей всем поднять руки вверх. Притаившись в коридоре, брат узнал всё, что происходило потом. Двери открывались наружу, и он встал так, чтобы, если кто-то будет из кабинета выходить, оказаться закрытым дверной створкой. Когда Жильбер вывел пленницу, Зигфрид осторожно прокрался за ним и, улучив удобный момент, оглушил его мощным ударом кулака.

– Тихо, ни звука! – приказал он сестре шёпотом. – Сейчас его свяжем… Чем бы? Да вот его портупеей. Рот ему тоже придётся заткнуть. Стелла, есть у тебя носовой платок? Давай сюда. И мой тоже – обвяжу ему вокруг головы, чтобы кляп не вытолкнул изо рта. Теперь главное – пистолет. Вот он, – переложил в свою кобуру. – Куда бы нам этого приятеля спрятать? Вот сюда, под лестницу. Прости, старина, другого выхода у меня нет. Здесь тебя найдут нескоро, но в конце концов найдут, не сомневайся. А теперь, Стелла, пошли – на расстрел. Нам же надо разыграть комедию до конца.

Адульф открыл окно, выглянул наружу. Несколько минут томительного ожидания.

– Ну, вот они. Под окнами. Светозар, в последний раз: да или нет? Если нет – я махну платком, и девчонки не станет. Ну же? Да или…

– Нет.

Адульф высунулся в окно, махнул платком. Раздался выстрел.  Министр повернулся, взглянул на Светозара – и остолбенел: не одна прядь – вся голова пленника за эти несколько мгновений стала седой. Лицо застыло. Тело напряглось как в столбняке. Широко открытые глаза смотрят в пустоту. Адульф подбежал к нему, тряхнул за плечо – никакого результата. Дёрнул сонетку. Вошёл секретарь.

– Где дежурный Жильбер?

– Ещё не вернулся.

«Ах, да, – подумал Адульф, – он же должен отнести в подземелье труп девчонки». Вслух спросил:

– А его сменщик Зигфрид? Он уже должен быть здесь – время его дежурства началось двадцать минут назад.

Секретарь криво усмехнулся:

– Его нет. Уже и в комнату к нему стучали – тоже не отзывается. Он в последнее время много пьёт. Начальник охраны говорит, что его давно бы пора уволить в отставку и… ликвидировать, но его величество не разрешает: этот парень – любимец короля, потому что красив, как греческий бог.

– Тогда – вот что: вы сходите за профессором. Скажите, что я вызываю. Очень срочно.

Секретарь исчез. Адульф взял телефонную трубку.

– Начальник стражи? Я из кабинета Его Величества. Он в данный момент без охраны. Надо, чтобы вторая группа заступила на дежурство раньше начала своей смены. Да, очень срочно, прямо сейчас.

Вернулся пронырливый секретарь – один.

– А где профессор? – спросил Адульф.

– Он отказался идти со мной.

– Чёрт знает, что. Ладно, сейчас придут офицеры охраны – вторая группа… Ага, вот и они. Отлично. Идите с ним за профессором, если опять откажется – притащите силой. И его саквояж с медикаментами захватите.

Профессора доставили через десять минут. Он был вне себя от гнева.

– Это насилие! Вы не имеете права!

– Здесь я имею все права. Но вы не пожалеете, что вас сюда доставили: я покажу вам нечто любопытное. Не стойте на пороге, входите.

Профессор вошёл – и тут же попятился:

– Боже, какая вонь! Что это?

– Извольте взглянуть.

Под намокшей Черномаговой мантией разливалась зловонная лужа.

– Кто это? Что здесь произошло?

– Поединок двух волшебников, можно сказать так. Вот это – всё, что осталось от так называемого Черномага… Вы ведь слышали о таком?

– Слышал. И даже верил, что он существует. Но это же… Это – не тело только что умершего человека! Это полуразложившийся труп, и процесс продолжается с невероятной скоростью. Вместо лица уже голый череп. Через полчаса здесь будет только скелет, мокрая тряпка и лужа. Да ещё эти осколки стекла… Как я понимаю, его знаменитое Зеркало?

– Оно самое. Лопнуло и рассыпалось, как только его хозяин испустил дух.

– Невероятно. Не увидел бы своими глазами – не поверил бы. Но здесь я ничем не могу помочь.

– Конечно. Но можете помочь другому. Вот, взгляните… Это он и есть – победитель Черномага.

Дункан повернулся. Ошеломлённый унюханным и увиденным, он ещё не успел заметить кресло с ремнями и того, кто в нём сидел. Теперь увидел, быстро подошёл. Прошептал, потрясённый:

– Он совсем поседел…

– Да. Но это сделал не Черномаг. Как видите, я сдержал слово – королевские палачи к парню больше не прикоснулись. Я попросил Черномага оказать на него своё воздействие: он прежде имел дело со светочами и говорил, что умеет ломать их волю. Но этот уникум не поддался. Я так и не понял, что произошло: какая-то яркая вспышка вроде разряда молнии. Черномаг испустил дух, его Зеркало лопнуло. А этому – хоть бы что. Отключился только на несколько мгновений. Тогда я прибег к последнему средству. Тут подвернулась одна девчонка… Видно, его любовница: пробралась во дворец, думая его отсюда вытащить, и, конечно, попалась сама. Вот я и предложил ему на выбор: или он скажет то, что я хочу знать, или её расстреляют. Он опять говорить отказался. Можно сказать, сам приговорил её к смерти. А когда во дворе прозвучал выстрел, он… Вот что с ним сделалось. Как вы думаете, что это? Опять этот… как вы его назвали… анабиоз?

Дункан вгляделся.

– Не похоже. Какой-то ступор. Скорее – эмоциональный шок.

– Но вы можете вывести его из этого состояния?

– Думаю, что могу. Другой вопрос – захочу ли. После вашего обмана…

– А если я очень вас попрошу? И обещаю – на этот раз совершенно честно – что никаких пыток больше не будет? Сами понимаете, в них уже нет никакого смысла.

– Похоже на то.

Дункан на минуту задумался. Потом сказал:

– Хорошо. Но надо убрать его отсюда. И не в застенок, конечно. Есть у вас недалеко подходящая комната?

– Есть, и совсем близко.

Адульф позвал стражника:

– Офицер, откройте Гостевую, отстегните ремни от отнесите туда арестованного. И вот этот докторский саквояж. Что вам, профессор, ещё может понадобиться?

– Вода – горячая и холодная, потом ещё грелки, тёплое одеяло.

– А нашего врача для помощи позвать?

– Это который – подручный палачей? Ни в коем случае. Сам справлюсь. Дайте ключ от этой комнаты. И чтобы мне никто не мешал.

Адульф распорядился убрать из королевского кабинета всё, что осталось от Черномага, произвести там уборку и дезинфекцию. А сам отправился в свой кабинет. Вызвал туда начальника дворцовой стражи, у которого была прямая связь с полевым штабом боевых действий объединённой королевской армии. Спросил, нет ли вестей о битве у реки. Начальник охраны ответил, что пока такой информации не поступало. Это было странно – ведь уже прошло больше часа с того момента, когда Черномаг увидел в своём зеркале, что армия Фредерика подошла к переправе. Адульф велел запрашивать ставку главнокомандующего объединёнными войсками двух королевств каждые полчаса и немедленно доложить, как только будет известно о результатах генерального сражения.  Потом послал Нильса на кухню за бокалом подогретого вина.

Примерно в это время дежурного в дворцовой проходной, старика Паскуаля, слегка задремавшего, как частенько в это время суток, разбудил звонок колокольчика – кто-то хотел выйти из дворца в город. Паскуаль нажал синюю кнопку, внутренняя дверь открылась, в тамбур проходной вошёл высокий гвардейский офицер.

– А, Зигфрид! Ночной гуляка! Опять на подвиги потянуло?

– Ну да. В кабачок. А что – моя смена кончилась, имею полное право.

– Иметь-то имеешь, но ты им не злоупотребляй: много выпивать стал, добром это не кончится.

– Да я уж три недели в город ночью не выходил.

– Да знаю – одна добрая душа тебя стала приучать, чтобы если выпивать – то по маленькой.

– Откуда знаешь?

– Оттуда: во дворце все всё знают. Я тебе от души советую: лучше уж так, по маленькой, не напивайся сильно, а то попадёшь в беду.

– Ладно, на будущее учту. Только сейчас не могу, одной чекушки мало – так душа горит… Да я не сорвусь, обещаю. Проветрюсь немного и вернусь.

– Ну, смотри, не будь дураком… Э, да ты вроде как не один? Кто это там у тебя за спиной прячется?

– Никто не прячется. Это мой новый напарник.

«Новый напарник» был очень маленького роста, мундир несколько мешковат, каска надвинута на глаза. Паскуаль высунулся из своего окошечка, чтобы получше его рассмотреть, и увидел нечто совершенно невероятное: вместо форменных сапог у «напарника» на ногах были изящные женские туфельки.

– О-о… – только и успел сказать старик – железные руки Зигфрида мёртвой хваткой схватили его за горло.

– Тише, дядя Паскуаль. Всё хорошо. Нет, ты к той красной кнопке не тянись: дотронешься – задушу. Убери руку и слушай. Раз все во дворце всё знают, то и ты знаешь, что Фредерик подошёл к переправе? Отвечай!

– Му-му…

– Знаешь. Вот и подумай: что, если он выиграет решающий бой? Знаю, Адульф говорит, что этого быть не может. А если всё-таки? Что тогда? Тогда всем, кто здесь служил, придётся за свои дела отвечать. Если сдашь меня с напарником – это тебе зачтётся… в плохом смысле, а если пропустишь – тоже зачтётся, но в хорошем. Понял?

– Му-му.

– Так вот, разве плохо иметь заступников перед Фредериком на случай его победы? Очень даже полезно. Понял?

– Му-му.

– А даже если власть останется прежней – всё равно, ничего тебе не будет: ты просто нас не видел, и всё. Во дворце сколько проходных? Четыре. Вот пусть и разбираются. Всё понял?

– Угу.

– Тогда нажимай на зелёную кнопку. Да не вздумай, когда мы уйдем, охрану звать – тебе же хуже будет: придётся отвечать, почему сразу нас не задержал. Так что самое правильное – нас ты не видел, никого через свою проходную не пропускал.

– Угу…

Паскуаль потянулся к зелёной кнопке, нажал. Дверь из тамбура проходной на улицу отворилась. Зигфрид отпустил стариково горло, схватил Стеллу за руку и ринулся на свободу. Дверь за ним закрылась.

Паскуаль несколько минут переводил дух и растирал свою шею, поглядывая в сомнении на красную кнопку, потом пробормотал под нос:

– Нет, он прав. Его и этого… то есть этой… здесь не было, никто через мою проходную не выходил. Начальство пусть себе разбирается, куда они делись – против меня доказательств нет. А если придёт Фредерик – заступников иметь на всякий случай не мешает.

Одного бокала вина Адульфу показалось мало, он послал за вторым. Наконец, обретя некоторое душевное равновесие, отправился узнать, как дела в Гостевой.

На стук профессор Дункан отворил дверь и остановился на пороге, загораживая собой вход в комнату.

– Ну как он? – спросил Адульф. – Живой?

– Да. Мне удалось вытащить мальчишку из шока.

– Живучий щенок, однако. Говорит чего-нибудь?

– Нет. Он спит.

– Как – спит? Не может быть!

– Организм запредельно устал и пытается немного восстановиться, – Дункан слабо усмехнулся. – В аду, оказывается, тоже спят.

– Но опасности для жизни больше нет?

– Пока трудно сказать. Я останусь с ним до утра и понаблюдаю за состоянием, если потребуется, окажу помощь.

– О, профессор, вы чрезвычайно любезны: утром он очень нужен живой и в наилучшей форме… насколько возможно. Однако вам, как я понимаю, сегодня поужинать так и не удалось. Я прикажу подать вам сюда сейчас что-нибудь подкрепиться.

– Это было бы кстати.

Адульф ушёл, Дункан запер за ним дверь. Подошёл к дивану, посмотрел на пленника. Светозар лежал неподвижно, но уже не спал: широко открытые глаза безучастно смотрели в пространство. Дункан осторожно дотронулся до его запястья – хотел нащупать пульс – но Светозар отдёрнул руку.

– Вы на меня сердитесь, – вздохнул профессор.

– Если бы я умер там, в застенке, Стелла была бы сейчас жива, – прошелестел едва слышный ответ.

– Она жива, – сказал Дункан, низко наклонившись к уху пленника.

Светозар быстрым резким движением чуть приподнялся и повернул голову, его глаза впились в глаза доктора с напряжённым немым вопросом.

– Да, мальчик, это точно, я сам всё видел – та комната, где меня вчера заперли, была на первом этаже, прямо под королевским кабинетом, окна выходят во двор, а он неплохо освещён, весь как на ладони. Я услышал шум в коридоре, шаги и голоса. Мужской голос сказал: «Не бойся, я буду стрелять в воздух, у тебя над головой. Как услышишь выстрел – сразу падай и лежи, не шевелись. Мне придётся волоком тащить тебя до дверей – Адульф может посмотреть из окна, пусть не сомневается, что ты уже труп». Голос девушки спросил: «Зигфрид, но что потом? Я же не смогу выбраться из дворца». Голос мужчины ответил: «У меня есть для тебя костюм – форма гвардейского офицера. Маленький. Раздобыл для него, но он отказался. Вот теперь пригодится. Если повезёт – уйдём оба». Потом голоса и шаги стихли. Я подошёл к окну посмотреть, что будет, и действительно – во двор вышли двое: офицер и девушка.  Он посмотрел куда-то вверх, на дворцовые окна – видно, ожидал сигнала, потом прицелился над её головой, немного выше, и она упала чуть ли не за мгновенье до выстрела. Что дальше было – не знаю. За мной пришли, потащили сюда, к вам. Так что очень может быть…

У Светозара дрогнули губы, он судорожно вздохнул, пытаясь подавить рыдания, и уткнулся лицом в подушку. Дункан печально улыбнулся:

– Да, поплачьте, это разрядка, это хорошо – будет немного легче. Теперь можно плакать – никто не узнает. Проклятое Зеркало разбилось, тот, который Черномаг – издох. Это ваша работа. Ваша победа! – (Голова опять приподнялась, мокрые глаза посмотрели с недоумением.) – Вы разве не видели? Конечно, вам было не до того… Зеркало лопнуло, разлетелось на мелкие осколки. От Чёрного гада остался один скелет, остальное растеклось вонючей лужей. Ему же, по слухам, была чуть не тысяча лет, он был ходячий мертвец, жизнь его поддерживалась лишь магией. Магия исчезла, и он растаял. Это ваше мужество, ваша воля разрушили чары. Об этом ещё сложат песни и легенды, народ поставит вам памятник. Но это будет потом. А пока…

В дверь тихонько постучали. Дункан отпер её. Вошла молодая девушка с подносом.

– Вот, господин профессор, ваш ужин.

– Спасибо, дорогая. Поставьте сюда, на стол.

Она поставила поднос, а сама быстро оглядела комнату, увидела неподвижную фигуру на диване.

– Простите, господин профессор, я слышала… слуги говорят, будто Светлячок ещё жив?

Дункан кивком указал на своего пациента.

– Это он? – переспросила девушка. – Но я видела листовку с его портретом – он совсем молоденький и русоволосый, а этот… седой как старик.

Светозар, уже успевший вытереть слёзы рукавом рубашки, повернул к ней голову и улыбнулся. Девушка невольно ахнула – так силён был контраст юного лица и обрамлявших его седых прядей.

– Я что – поседел? Странно… Впрочем, это не имеет значения. Лучше скажите… как вас зовут?

– Ирэн. Я посудомойка на королевской кухне.

– Скажите пожалуйста, товарищ Ирэн, что ещё говорят слуги?

– Ой, много чего. Во-первых, что Черномаг сдох и чуть ли не растаял, стал как скелет, а его зеркало разбилось…-

– Это факт, – кивнул профессор. – Могу подтвердить – сам видел то, что от него и от зеркала осталось. А какие ещё слухи?

– Ещё – пропали два гвардейца королевской охраны: Жильбер и Зигфрид. Вахтёры на проходных их не видели. Ищут по всему дворцу. В комнате Зигфрида нашли зелёное женское платье.

– Добрый знак, – заметил Дункан.

– И вообще слуги говорят – Фредерик скоро будет здесь, так что пора всем, у кого совесть нечиста, сматываться отсюда подальше.

– А где сейчас партизанская армия?

– Вроде как уже у переправы.

– Так быстро? – удивился Светозар. – Прямо не верится… Спасибо, товарищ Ирэн. Очень важные сведения. А Фреда и его людей не бойтесь: честным труженикам от них беды не будет – даже тем, кто работал во дворце.

– Вот и тётя Полина так говорит.

– Тётя Полина – умница. А какие ещё ходят слухи?

– Ой… не знаю, как и сказать…

– Говорите, как есть.

– Ещё говорят, что Фредерик всё равно не успеет спасти Светлячка, потому что его… то есть вас… завтра… то есть уже сегодня утром… должны казнить.

– Как? – воскликнул Дункан. – Адульф обещал, что будет суд!..

– Да разве можно ему верить… – грустно усмехнулся Светозар.

– А я опять попался – опять поверил, старый дурак. Чёрт побери… Простите, милая девушка. Больше ничего не знаете – что будет утром? Никаких подробностей? Его расстреляют?

– Нет… говорят… что-то странное – про какую-то казнь Прометея… Про то, что казнит его сам король, своими руками… Что велено для него приготовить, как будто, молоток и стальной костыль…

– Понятно… – прошептал Светозар. – Что ещё говорят? Казнь будет публичной?

– Да. Напротив Большого Завода. Больше ничего не знаю.

– Спасибо, товарищ. Возвращайтесь скорее на кухню, а то – как бы вас не хватились.

Девушка убежала, Дункан запер дверь. Сказал:

– Ну и ну. Ужас. Не могу поверить.

– Всё логично, – прошептал Светозар. – У Златорога осеннее обострение – опять вообразил себя Зевсом. Он жаждал вырвать у меня заживо сердце, но Адульф, видимо, предложил ему другой вариант.  Раз выбрали площадку перед Заводом – значит, хотят спровоцировать моих товарищей, чтобы бросились мне на подмогу и попали под пули королевских гвардейцев. Этого нельзя допустить. Профессор, вы должны исправить свою ошибку. У вас в саквояже есть яд? Лучше бы цианистый калий, чтобы долго не мучиться, но если его нет – любой, лишь бы я успел уйти до утра…

– Кое-что есть, но погодите, дайте подумать…

Профессор сел на стул, погрузился в размышления. Спросил:

– Что вы сейчас чувствуете?

– Физически? Только крайнюю слабость. Голову, правда, могу приподнять, но и то с трудом.

– А раны болят?

– Почему-то – нет. Хотя это очень странно.

Дункан встал, подошёл к дивану, потрогал лоб Светозара:

– И температуры нет. Интересно. Когда я увидел вас в застенке, то всё тело было – сплошная рана. Потому вас так и забинтовали всего – от шеи до ступней. В принципе, у вас каждая клеточка поверхности тела должна была сейчас дико болеть. Раны должны бы начать воспаляться, следовательно, гнать температуру. Её тоже нет. Что сие означает?

– Вы же ввели мне ваш эликсир?

– Конечно. Притом в очень сильной концентрации: вместо трёх ампул глюкозы для разведения использовал одну.

– Вот, значит, он не только вывел меня из анабиоза, но и залечил раны.

– Неужели силы его хватило? Ну-ка, посмотрим…

Дункан расстегнул рукав Светозаровой рубашки, закатал его, осторожно стал разматывать бинты на руке, развернул до локтя – и даже присвистнул от изумления:

– Ничего себе! Они уже зарубцевались. Шрамы ужасные, но болеть не должны. А что, если… – он испытующе посмотрел на Светозара. – Раз нам, получается, уже нечего терять – может быть, проведём один эксперимент? Что, если сейчас я введу вам ещё дозу? У меня было с собой три ампулы, одну использовал, две налицо. Эх, жаль – система для капельницы осталась в застенке, оттуда её, конечно, не достать. Придётся шприцем, струйно, не разбавляя глюкозой. Это очень тяжело и вдвойне опасно. Об отдалённых последствиях – шагреневой коже – говорить не будем, теперь это не актуально. Если вы выживете – ваше поле усилится многократно, а это, сами понимаете, значит, что вы не будете беспомощной жертвой, вы сможете бороться. Не здесь: стены дворца все пропитаны Черномаговой энергией, она подавляет ваше светлое поле. Но когда окажетесь вне стен…

– Я понял. Да, это шанс.

– Шанс, предупреждаю, очень небольшой: вы можете умереть, как говорится, прямо на игле. И это будет не лёгкая смерть. Не цианистый калий. Зато умрёте с пользой для науки.

Светозар слабо улыбнулся:

– Согласен. Помнится, примерно две недели назад – в ту первую и единственную, после пятнадцатилетнего перерыва, нашу встречу – я обещал вам предоставить себя для обследования после победы. Сейчас – единственная возможность выполнить, хоть частично, это обещание.

Дункан открыл свой саквояж:

– Да, всё в порядке: я захватил стерилизатор, и он, разумеется, не пустой.

Отломил головку ампулы, втянул в шприц светящуюся голубую жидкость.

– Не передумали? Готовы?

– Готов.

Глава 46. Великий день.

Подойдя к местечку, которое называлось Большой Брод, Фредерик распорядился никому к самому краю берега не соваться, всадникам спешиться, выстроить на расстоянии тридцати метров вдоль реки технику – автобусы и грузовые автомобили – и бойцам укрыться за этим подобием баррикады. Созвал своих полевых командиров на последний совет.

– Всем слушать меня внимательно. Здесь будем форсировать Мону. Но только после условного сигнала.

– А машины, значит, бросим? – спросил Эрик.

– Придётся, к сожалению: автобус – не лошадь, на нём реку не переплывёшь. И на грузовике тоже. Но на том берегу нас ждёт целый табун, так что наша пехота большей частью превратится в кавалерию.

– Насколько понимаю, на том берегу нас ждут также и враги, – продолжал Эрик. – Почему бы нам, раз Северный мост заминирован, не перейти по Южному – как мы сделали, когда вели колонну техники вам навстречу?

– Такой кружной путь – очень большая потеря времени, а в наших условиях, когда вот-вот может начаться штурм Большого Завода с применением артиллерии, сами понимаете, дорог каждый час. Даже – каждая минута. Генерального сражения со златороговцами нам всё равно не избежать, и в условиях лесистой местности у нас перед ними есть преимущество. Правда, они нам здесь приготовили засаду, но у них самих в тылу есть кое-что интересное: Светозар и его товарищи позаботились… Генрих, какая последняя радиограмма от Феликса?

– Не последняя, а единственная, два часа назад, – сказал Генрих-младший. – Он сообщил: «Всё готово, ждите сигнала».

– Все поняли? – Фред оглядел напряженные лица своих товарищей. – Все ждём сигнала и вперёд не высовываемся: я же предупреждал – на том берегу замаскированные орудия, если дёрнемся раньше времени, попадём под картечь.

– Ой, глядите – огонь над вершиной сосны, – воскликнул Рольф, молоденький адъютант Фредерика. – Похоже на сигнал.

– Похоже, – кивнул Фред. – Но, думаю, это ещё сигнал не для нас. Подождём немного, посмотрим, как будут развиваться события. Если никак – попытаемся связаться по радио с Феликсом и узнать…

Тут лес и небо озарила колоссальная вспышка взрыва, грянул такой громовой удар, что даже здесь, на противоположном берегу, под ногами дрогнула почва. Вслед за этим взрывом прогремели ещё шесть, на самом краю берега – не таких мощных, как первый, но пушки на круче подпрыгнули, завалились на бок, одна даже съехала по обрыву в воду. Зарево огромного пламени осветило лес и берег. Было видно, как там суетятся, беспорядочно бегают растерявшиеся люди.

Фредерик широко улыбнулся:

– Вот он, сигнал! Кавалеристы – по коням, остальные – следом за ними вброд, ружья – над головой, на вытянутой руке. И запомните: кто в серо-зелёной форме – тех можно бить без разбора, а кто в синей – смотрите внимательно, нет ли на каске или на мундире красной ленты – тех не трогать, это наши. Ну, ребята – вперёд!

Очутившись на свободе – за воротами дворца – Зигфрид и Стелла сначала шли через площадь обычным шагом, но, выйдя на Королевскую улицу, бросились бежать во весь дух. К счастью, никаких патрулей им на пути не попалось. Только оказавшись на Центральной площади, возле постамента от памятника Ленсталю, они остановились, чтобы отдышаться.

– Ну, куда ты теперь? – спросил Зигфрид сестру. – Думаю, домой тебе нельзя – опасно. Хочешь, сниму номер в гостинице? Деньги у меня есть.

– Нет, спасибо. Я – к своим, на Завод. А ты?

– Ещё не решил.

– Прости, родной – я понимаю, теперь тебе тоже надо скрываться, но провести тебя к нашим… то есть показать наш тайный ход… даже после того, что ты сегодня сделал, я не имею права.

– Понимаю. И не надо. У меня тут возникла одна мысль… Если правда, что Фредерик скоро войдёт в город, то надо бы кое за кем проследить. Но это – чуть позже. А сейчас я провожу тебя – до того места, до которого ты позволишь. Не беспокойся, за тобой следить не стану, сразу уйду, как только ты скажешь. Договорились?

– Да. Спасибо, брат.

Они прошли окраиной Восточного предместья, дважды натыкались на полицейский наряд, но внушительный вид Зигфрида, особенно нашивки офицера дворцовой стражи, действовал на серомундирных безотказно; каким образом они не заметили своеобразную обувь маленького гвардейца, остаётся загадкой. Впрочем, брюки были Стелле явно длинны, и она предпочитала, чтобы они даже немного волочились по земле, лишь бы закрывали далеко не форменные туфли. В результате вполне благополучно добрались до места, где раньше был гранитный валун, а теперь – яма.

– Здесь простимся, – сказала девушка. – Дальше пойду одна.

– Думаешь, это достаточно безопасно?

– Надеюсь, что – да.

– Главная опасность ждёт тебя на самом Заводе. Если начнётся штурм… Ты совершенно уверена, что, возвращаясь туда, поступаешь правильно? Что не пожалеешь потом?

– Уверена. Да. Там мама… и Ролик… сестра Катрина, её муж, наш новый младший братик Винсент и… другие мои товарищи. Я разделю их судьбу до конца. И потом… после всего сегодняшнего… и после того, что не смогла спасти Светика… я уже ничего не боюсь.

Роланд, Винсент и Даниэль отрабатывали смену у колодца, когда за дверью в подземный ход послышался слабый шум и она – дверь – отворилась.

– Ребята! Тревога! Там гвардейцы! – воскликнул Винсент, увидав синий мундир.

– Это не гвардейцы. Это я, – пробормотала Стелла, чуть ли не падая на руки подбежавшего Роланда.

– Сестрёнка! Живая! А мы уж не знали, что и думать… Где ты была?

– Во дворце.

– Зачем?

– Хотела попытаться спасти Светика. Или хотя бы увидеть его.

– Ну и…

– Увидела.

– И что? Какой он?

– Какой обычно. Только вот здесь, надо лбом, широченная седая прядь. Нет, вывести его оттуда было невозможно, едва не погибла сама. Если бы не Зигфрид…

– Он помог тебе?

– Он меня спас. Мне кажется, он вообще всё понял. Не знаю, что теперь с ним будет… А как мама?

– С ней всё хорошо. Несколько раз спрашивала о тебе, я придумывал всякие отговорки… так что, как только отдохнёшь, сразу иди её навестить.

– Прямо сейчас пойду, только переоденусь. Да, знаешь, какая странность? Тот гранитный валун возле реки, мимо которого мы обычно проходили, когда направлялись сюда или отсюда через подземный ход – он исчез.

– В самом деле? Чёрт! – Роланд хлопнул себя ладонью по лбу. – Кажется, я знаю, куда он делся.

– Да? Откуда?

– Сегодня ночью напротив Главной проходной – там, где пушки – сильно ревели моторы. Судя по звуку и по свету фар, пригнали два мощных тягача. Они на платформе – один тянул, другой толкал – приволокли что-то очень тяжёлое, только в темноте было не разглядеть, что. Неужели это… Но зачем понадобилось?..

– Утром узнаем, – мрачно изрёк Даниэль.

– Ну, что? – спросил сам себя профессор Дункан, положив пустой шприц в стерилизатор.

Наклонившись, внимательно вгляделся в лицо Светозара – только что полыхавшее огнём, оно уже опять стало алебастрово-белым. Долго, очень долго всматривался, пока искусанные бескровные губы не прошептали:

– Пить…

– Живой, – констатировал Дункан.

Налил в чашку холодной воды, приподнял голову юноши, поднёс край чашки к его губам. Светозар сделал глоток, потом глубоко, с облегчением, вздохнул.

– Ну, что? – спросил Дункан уже пациента. – Можете говорить?

– Попытаюсь.

– Как это было?

– Если честно… Когда Черномаг пытался меня сломать, я думал – хуже быть не может. Оказалось, ошибся. Там было – словно ледяной удав сжимает тебя изнутри, а сейчас… тоже удав, но огненный.

– Очень художественно мыслите. Я-то попроще. Два раза, когда эликсир вводил, думал – всё, парень кончается. Ан нет! Вы поразительно живучи. Я это отметил ещё пятнадцать лет назад, когда лечил вас ребёнком. Ну-с, так как себя сейчас чувствуете? Силы прибавились?

– Практически нет.

– Очень странно. После такой дозы… Ну-ка, откройте глаза… Да, внутреннего свечения в зрачках пока не вижу. Куда же делась энергия эликсира?

– Наверное… – Светозар слабо улыбнулся, – наверное, мой хитрый организм распорядился ею по-своему. Я это уже раньше замечал: он, пока не залечит все раны, на усиление энергетического поля ничего не даёт. Вот и сейчас, полагаю…

– Интересная мысль. Надо проверить, – Дункан вновь подтянул вверх рукав рубашки на разбинтованной до локтя руке. – Ничего себе! Полчаса назад она была покрыта жуткими шрамами, и вот пожалуйста – никаких следов! Интересно, может быть, остальное тело такое же? Надо проверить…

Достал из своего саквояжа длинные ножницы, расстегнул ворот Светозаровой рубашки.

– Надо же, бинты совсем не прилипли к ранам.

Осторожно разрезал повязку от горла до середины груди, раздвинул её края.

– Очень интересно: струпья остались на бинтах, а кожа совершенно чистая.

– А волосы? – тихо спросил Светозар.

– Нет, здесь цвет не восстановился. Видимо, ваш мудрый организм считает, что седина – это не шрам и не требует исцеления. Кстати, она вам очень идёт. Совершенно потрясающее сочетание молодого лица и белоснежных волос…

– Застегните мою рубашку, пожалуйста: я сам не могу.

– Да, сейчас сделаю: нельзя, чтобы гады об этом догадались, а то – как бы не начали всё сначала… – Дункан снял с себя шейный платок и замотал горло Светозара, потом застегнул рубашку пленника на все пуговицы. – Гм. Но что же нам теперь делать?

– Очевидно, использовать третью ампулу.

– Но это почти верная смерть – ваше сердце не выдержит. И несравнимо тяжелее, чем цианистый калий.

– Это я уже понял. Но если есть хоть один шанс, что справлюсь и энергетическое поле будет восстановлено…

– Один шанс, думаю, есть. Может быть даже пять. Но ещё раз претерпеть такие муки…

– Пусть так. Я готов. Давайте ваш эликсир.

Дункан колебался: в нём боролись врач-гуманист и азартный исследователь. Наконец, учёный победил врача.

– Гм! Это совершенно невероятный опыт, больше такой возможности мне не представится, очевидный факт. Ладно. Рискнём.

Обломил головку последней ампулы с эликсиром. Очень осторожно, очень медленно нажимая на поршень, стал выдавливать через иголку в вену содержимое шприца. Теперь, когда шрамы исчезли, стало видно, как вена под тонкой кожей обозначилась голубым свечением. Дункан раньше никогда такого не наблюдал – своим пациентам-светочам он вводил эликсир только капельницей и в сильно разбавленном виде. Теперь, потрясённый, он не отрывал глаз от шприца и вены на руке, не переводя взгляд на лицо пациента, но чутко прислушивался к доносящимся с дивана звукам. Сначала – только тяжёлое дыхание, с каждой секундой становившееся всё более частым и хриплым, потом – шорох движения: голова заметалась на подушке, потом… впервые за эти почти три кошмарных дня из груди страдальца вырвался слабый, последним усилием воли подавляемый стон… И всё стихло. «Чёрт! Неужели всё-таки умер? – промелькнуло в голове Дункана. – В его положении это к лучшему, однако…». Додумать он не успел: в тишине раздался глубокий, длинный, уже без стона, вздох. Дункан выдавил из шприца остатки эликсира, зажал ранку ватой, вытащил иголку, посмотрел в лицо Светозару – тот освобождённо, всей грудью, с наслаждением дышал. Прошептал чуть слышно:

– Окно… Открыть бы…

– Здесь решётка.

– Ветру решётка не помеха.

Дункан открыл обе створки окна, волна прохладного ночного воздуха влилась в комнату; потом вернулся к дивану, наклонившись, спросил:

– Ну, а теперь как себя чувствуете?

– Хочу летать…

– Что?..

– Передозировка, усвоенная организмом. Так уже было однажды, когда удалось получить заряд энергии с большим запасом. Мы продумали операцию, как обезвредить дирижабль, и мне нужно было очень сильное поле. Я зарядился от музыки по максимуму, и потом ещё убедил нашего фельдшера, мастера Карла, ввести мне вашу ампулу… должным образом: в растворе один к трём, капельницей, медленно и постепенно. Вот тогда и возникло такое чувство, будто стоит подпрыгнуть, оттолкнуться от земли – и улетишь в небо. Нет, конечно, летать не удалось, но вверх по лестнице через три ступеньки прыгал без проблем. И сейчас подобное ощущение.

– Чрезвычайно интересно! О, зрачки-то как светятся! Теперь ваше поле как броня: его не то, что железным гвоздём – его и пулей не прошибёшь. Да, мучились вы не зря: эффект превзошёл все мои ожидания. Только вот что: когда за вами придут, не поднимайте глаз, смотрите сквозь ресницы. А пока… Не хотите подкрепиться? Нам же принесли ужин…

– Вы сами кушайте, а я хочу только пить… И, как ни странно, спать.

– Вот это очень хорошо: сон восстанавливает силы. Я сейчас дам вам воды, потом немного перекушу и выключу свет, чтобы вы хоть два-три часа полноценно отдохнули.

Дункан так и сделал: быстро уничтожил принесённую Ирэн еду и выключил электричество. Некоторое время подремал на стуле, потом проснулся, посмотрел на своего подопечного – и сначала не поверил глазам: голова спящего на подушке слабо светилась. Подошёл поближе, наклонился, вгляделся – точно: в полной темноте бледное лицо, каждая его черта были видны очень чётко. «Да, мощнейшее энергетическое поле, – подумал Дункан. – Утром он не будет беспомощной жертвой. Он сможет бороться. Я искупил свою вину».

Адульф долго не спал этой ночью, сидел в своём кабинете, куда тоже подали поздний ужин, цедил понемногу вино, ждал докладов начальника дворцовой стражи о том, что происходит возле Большого Брода. Сначала новостей не было, потом, уже в половине третьего утра, пришла весьма обрадовавшая его информация: радист из Ставки полевого командования объединённых войск двух королевств сообщил, что партизанская армия разгромлена и рассеяна, союзные войска преследуют убегающих, Фредерика и его ближайших сторонников уже изловили и скоро доставят в столицу.  Адульф вздохнул с облегчением и собрался было уже идти отдыхать, когда неожиданно зазвонил телефон, напрямую связывающий его кабинет с королевским кабинетом и спальней. Оказывается, молодой Златорог проснулся и жаждал узнать, всё ли готово для казни его обидчика. Адульф мысленно чертыхнулся, но потом напомнил себе, что предстоящее действо задумано не только для удовольствия царственного придурка, но и, чтобы спровоцировать заводчан на вылазку, которая поможет захватить их крепость без артобстрела и неизбежных при нём материальных потерь. Подумал об этом, разбудил задремавшего в приёмной секретаря и послал в дворцовую мастерскую: узнать, готов ли специальный срочный заказ Его Величества. Заказ был готов: секретарь принёс относительно небольшой – сантиметров сорок в длину и двадцать пять в ширину – ящичек из блестящей полированной стали, на крышке которого была серебряная инкрустация: Зевс-громовержец на вершине Олимпа и с молниями в руке. Адульф открыл крышку – внутри оказался изящный, но весьма увесистый молоточек, ручка которого, опять же, заканчивалась изображением сидящего на троне Зевса; рядом с молоточком лежал блестящий стальной костыль – длинный, не меньше тридцати сантиметров, гранёный, очень острый гвоздь; вместо шляпки его тупой конец заканчивался изогнутым под прямым углом коленом. Полюбовавшись почти ювелирными изделиями, Адульф закрыл крышку и позвонил Златорогу – сообщить, что заказ готов. Король попросил, чтобы ящичек принесли ему немедленно; через полчаса опять позвонил – его голос дрожал от нетерпения:

– Когда? Уже можно отправляться на место казни?

– Нет, Ваше Величество, посмотрите в окно: ещё ночь на дворе. Казнь должна состояться не раньше семи утра, чтобы всем всё хорошо было видно. Я распоряжусь, чтобы произвели киносъёмку, потом покажем её по телевидению. Только, государь, очень прошу, когда приедете на место действия – не торопитесь. Пусть мятежники за баррикадой тоже успеют всё рассмотреть и осознать увиденное. Тогда есть шанс, что они бросятся на выручку своему главарю, и наши гвардейцы, перестреляв самых активных и опасных, потом ворвутся в их крепость и возьмут её даже без артиллерийской подготовки.

Златорог на другом конце трубки долго молчал, потом сказал недовольным тоном:

– Ну, ладно: в семь так в семь.

Адульф вздохнул с облегчением, вызвал начальника дворцовой стражи, спросил, нет ли ещё радиограмм из ставки (оказалось, что нет), отдал написанный заранее текст радиограммы командиру подразделения гвардейцев, которое несло вахту возле пушек у Большого завода, и, наконец-то, отправился спать, предупредив Нильса, чтобы разбудил его в шесть часов.

А руководители Всеобщей на Большом Заводе не спали. Учитывая, что наступает решающий момент, все наличные члены Забасткома и ЦТРК ещё с вечера собрались в штабе – клубной читальне. Отсутствовала только Элиза, пребывавшая пока в Медчасти (и в полном неведении относительно всего происходящего). А Эдвард покинул свой пост в Библиотеке, решив, что теперь уже имеет право быть вместе со всеми товарищами.

Сначала собравшиеся в основном молчали – напряжённо ждали известий от Фредерика. В три часа ночи Стелла, не снимавшая наушников, приняла шифрованную радиограмму от Генриха-младшего. С помощью сетки быстро её расшифровала – и впервые после своего возвращения из дворца улыбнулась:

– Победа.

– Это правда? Точно? – послышалось со всех сторон.

– Точно. План Светозара сработал. Феликс и его ребята отлично выполнили свою задачу: склад с боеприпасами взорван, пушки выведены из строя, партизаны Фредерика переправились через Мону практически без потерь. Противник был в полной растерянности, его смяли одним ударом. Теперь часть партизан преследует убегающих, а Фред во главе авангарда армии направляется к нам. Конрад успел привести практически всех лошадей из общественной конюшни, и табун с фермы Феликса тоже там, так что значительная часть партизанской пехоты превратилась в кавалеристов. Рассчитывают утром войти в столицу.

– А как Феликс и мои братья-рыцари? – спросил Лионель. – Они же практически шли на смерть. Уцелел хоть кто-нибудь?

– Об этом пока не сообщили. Будем надеяться…

Тут в комнату влетел запыхавшийся мастер Айвен (он этой ночью дежурил у телевизора в директорском кабинете) – на старике лица не было:

– Ребята! Всё погибло! По телевизору – экстренный выпуск новостей: партизаны Фредерика разбиты и рассеяны, а сам он захвачен в плен!

Все – почти все – вскочили на ноги: только Роланд с Артуром и Стелла продолжали сидеть.

– Ну и кому верить? – мрачно спросил Александр.

– Стелле, конечно, – сказал Роланд. – Товарищи, только без паники. Это ещё один интересный ход нашего шахматиста: он опасался, что Адульф, узнав, что проиграл и терять ему больше нечего, может отдать приказ расстреливать наш завод, чтобы его буржуйская собственность раз уж не ему, так и никому не досталась. Ребята Феликса должны были изловить кого-то из королевских радистов и заставить сообщить Адульфу приятную новость, чтобы Фред выиграл время.

– Да, я свидетель, – с улыбкой подтвердил Артур. – Светик перед тем, как уйти… туда, составил текст радиограммы для Феликса именно с таким содержанием.

– И мама её передала, – сказала Стелла, борясь с опять подступившими к горлу слезами. – Я видела этот текст, и на бумаге рукой мамы было написано, что радиограмма отправлена.

По штабу-читальне пронёсся вздох облегчения.

– В чём теперь наша задача? – спросил Александр.

– Нам хорошо бы выдвинуться навстречу Фредерику, чтобы вместе с ним на Центральной площади, у постамента от памятника Ленсталю, провозгласить восстановление Республики Равных, – ответил Роланд. – Но пока мы здесь заперты под дулами пушек, покинуть территорию завода не удастся.

– И всё же мы должны быть к этому готовы, – сказал Эдвард. – В любой момент ситуация может измениться. Когда гвардейцы – те, что у пушек – узнают о том, что победа за Фредериком, они, возможно…

Его речь была прервана ещё одним вторжением: вбежал дежуривший на площадке Сторожевой башни Винсент.

– Что случилось, братишка? – спросил Виктор. – Внизу что-то новое?

– Пока темно и ничего не видно, но слышно – они что-то делают возле этой гранитной глыбы, которую вчера привезли, – сказал юноша. – Такой звон металла по металлу, будто гвозди в неё вколачивают. И у нашей Главной проходной с наружной стороны началась возня: стаскивают к ней какие-то ящики, ставят один на другой в несколько рядов.

– Я пойду тоже посмотрю, – сказал Виктор.

Ушёл и вернулся через четверть часа.

– Да, они опять, как тогда, перед штурмом, сооружают что-то вроде той лестницы-пирамиды… как бишь её Светик назвал…

– Зиккурат, – подсказал Артур. – правда, это не совсем точно: зиккурат – он должен к верху сужаться, а то, что они тогда нагородили, была широкая, вдоль всех ворот, лестница из деревянных ящиков. Что сейчас, делают то же самое?

– Ну да.

– Опять, что ли, на ворота лезть собираются? – удивился Александр. – Чтобы ещё раз получить по зубам? Зачем, раз у них наготове пушки?

– Лестница не для них, а для нас, – сказал Даниэль.

– Глупость, – пожал плечами Максимилиан. – Совершенно бессмысленно: мы же под пули к ним не полезем.

– Наш Сократ прав, – обменявшись в Даней взглядом, сказал Артур. – Возможно, они придумали способ, как нас выманить.

– Такого способа нет, – возразил Жак. – Мы же не идиоты.

Артур тяжело вздохнул:

– Есть. Если они… – он посмотрел на Стеллу и запнулся.

Эдвард схватился за сердце – он тоже понял.

Роланд прервал наступившую паузу:

– Не будем гадать – утром всё узнаем. А пока, думаю, надо оповестить всех наших… Прежде всего тех, кто может держать оружие, чтобы к шести утра собрались возле Главной проходной.

– Собрать надо всех, – сказал Александр. – кроме больных, конечно. Я сейчас организую оповещение. Мои дружинники и вообще все, кто может драться, разберут холодное оружие – копья, пики, сабли, ножи. Ручные бомбы в металлической оболочке тоже следует взять, а стеклянные бутылки с зажигательной смесью придётся оставить здесь, чтобы случайно не разбились, и наши люди не пострадали. Когда назначить время сбора?

– А когда Фредерик подойдёт к городу?  – спросил Роланд Сестру.

– Сейчас запрошу. Думаю, это можно уже прямым текстом: спрошу: «Когда будете здесь?»

Запищал радиопередатчик. Ответ пришёл через десять минут.

– Ориентировочно к восьми часам, – сказала девушка.

– Стало быть, нам надо быть в боевой готовности не позднее семи часов утра, – решил Александр.

– А ближе к восьми – когда будет известно, что Фредерик подошёл к окраине города – объявить об этом по радио для горожан, кто слушает нашу волну, и вызвать народ на улицу, – сказал Эдвард.

– А к митингу всё готово? – спросил Максимилиан.

– Да, – кивнул Артур, – подробный сценарий разработали и выучили наизусть. Как только Фредерик войдёт в город и завод будет разблокирован, все идём на Центральную площадь, включаем звукоусилительную установку и радиостанцию для прямой трансляции событий и начинаем вещание. Товарищ Эдвард объявляет Республику Равных восстановленной…

– Ему не трудно будет? – спросил Лионель. – Всё-таки такое напряжение нервов…

– Товарищ Эдвард – заместитель Председателя ЦТРК, – объяснил Артур.  – Раз Светлячка нет, придётся ему. Мы об этом вчера условились… Как сегодня думаете, а, Учитель? Справитесь?

Эдвард молча кивнул.

– Потом он оглашает порядок предстоящих действий, состав временного правительства – то есть триумвиров…

– Я не в курсе, – сказала Стелла. – Я же пропустила вчерашний Комитет. Кого будем избирать?

– Как предлагал Светозар – Роланда, Эдварда и Фредерика, – пояснил Максимилиан. – Правда, раз сам Эдвард в этом списке, огласить его придётся, наверное, мне. Или лучше вам, товарищ Генрих. Согласны?

Старый мастер молча кивнул.

– Что ж, вот это и есть план наших действий на сегодняшнее утро, – подытожил Роланд. – Возражений нет? Давайте проголосуем. Кто «за»? Очевидное большинство. Кто «против»? О! Никого! Ну, кто «воздержался» – выяснять не будем. Решено.

Молодой Златорог, как проснулся среди ночи, так больше в постель и не лёг: он весь дрожал от возбуждения, предвкушая предстоящее утром действо. Сидел на кровати, рассматривая орудия будущей казни – молоток и костыль, любовался почти ювелирной работой: блестящей полированной сталью, серебряной инкрустацией. В пять утра позвонил слуге, распорядился, чтобы принесли его парадный «греческий» костюм.

«Парадных» костюмов имелось четыре вида: традиционный мундир полковника королевской гвардии с эполетами и аксельбантами, строгий чёрный или синий смокинг – современный гражданский вариант, на одном из первых двух обычно настаивал Адульф, когда была необходимость провести торжественный приём или «показаться народу», затем особо любимый королём наряд конца 18-го века – камзолы, кафтаны, кюлоты разных цветов и тканей с шёлковыми рубашками, непременно украшенными кружевными воротниками, манжетами и жабо, и, наконец, древнегреческий – хитон (льняная рубаха до колен) и гиматий (своего рода накидка или плащ из шитой золотом парчи); последний предназначался, в основном, для весенне-осенних обострений, когда несчастный псих воображал себя Зевсом. Сейчас как раз был такой момент.

В самом начале седьмого Адульф зашёл в королевскую спальню. Его величество, уже в хитоне и гиматии, примерял перед зеркалом позолоченный лавровый венок, а слуга, стоя перед ним на коленях, зашнуровывал сандалии на высоких котурнах.

– Осуждённый готов? – поинтересовался Златорог.

– Я послал за ним стражу. Но придётся немного подождать, пока его закуют в кандалы.

– Надо бы на него тоже надеть хитон, – додумался «Зевс». – А, впрочем, с него и набедренной повязки довольно. Прикажите, чтобы его так одели…

– Вы хотите сказать – раздели? Нельзя, государь: он весь в бинтах. Ваши палачи слишком уж перестарались. Народ не должен этого видеть.

– Ну, ладно. Пусть будет в чём есть. А для меня приготовлен паланкин?

– Да, но я советую, очень советую вам на этот раз воспользоваться автомобилем.

– Но… я же повелитель богов!

– Конечно. Но сейчас другая эпоха, и вам, как всемогущему повелителю, доступны все новинки науки и техники, не так ли?

– Так, – согласился Златорог. – Ладно, давайте автомобиль.

– Быть может, вы бы согласились и одеться как-то посовременнее? Чтобы подданные не слишком удивлялись…

– Пусть удивляются. Я – Зевс, как хочу, так и будет.

Адульф молча поклонился, а про себя подумал, что давно пора уже отправить больного в лечебницу насовсем и объявить страну президентской республикой. Он не хотел делать этого раньше, потому что опасался негативной реакции со стороны могущественного соседа, но в последнюю встречу отца с сыном ясно стало, что старый Златорог своим отпрыском очень недоволен, и, если провести игру достаточно тонко, не будет особенно возражать против того, чтобы его безвозвратно определили на лечение… разумеется, в самых комфортных условиях. Если придурок сегодня выставит себя перед людьми в таком нелепом виде (а что сцену казни будут снимать кинооператоры, это предусмотрено заранее), то народу не придётся долго объяснять, почему в верхах произошли столь крутые перемены.

– Вы тоже поедете со мной – посмотреть на казнь? – спросил Златорог.

Адульф поклонился:

– Прошу простить, всемогущий, но с меня довольно вчерашнего дня и почти бессонной ночи. Мне необходимо отдохнуть ещё часа два-три, иначе боюсь расхвораться. А то, что произойдёт сегодня утром, посмотрю днём в телевизионных новостях.

– Это как вам угодно. А жаль: пропустить такое зрелище вживую… Вы много потеряете.

– Что поделать… Здоровье дороже.

Адульф поклонился и вернулся к себе в спальню. Он в самом деле собирался поспать ещё два-три часа, но раздеваться не стал, снял только пиджак, набросил халат и прилёг на кровать, приказав немедленно разбудить его, как только во дворец доставят пленных – Фредерика и его соратников. Подумал также о том, то вечером надо бы в честь победы устроить фейерверк и большой праздничный обед для членов «Лиги Достойных», и на этой мысли, довольный, уснул.

За Светозаром пришли в шесть часов утра. И он, и профессор ещё спали: пленник – на диване, Дункан – на стуле. Спали чутко: когда раздались жёсткие удары в дверь, оба сразу проснулись. Профессор отпер замок, вошли три стражника.

– Профессор, вам больше нельзя здесь оставаться, – сказал один из них. – Позвольте, я проводу вас в вашу комнату.

– Но…

– Прошу вас, не возражайте, иначе мне придётся применить силу.

Дункан задохнулся от гнева, но усилием воли взял себя в руки. Посмотрел на Светозара – тот слабо улыбнулся ему и чуть заметно кивнул головой.

«Ну ладно, тут я, кажется, сделал всё, что мог», – подумал Дункан, взял свой саквояж и, в сопровождении стражника, вышел за дверь. Два других гвардейца подошли к дивану.

– Время пришло, – сказал один из них. – Можешь ты встать?

Светозар чувствовал, что может, но не хотел, чтобы посторонние догадались о произошедших с ним этой ночью переменах, и отрицательно покачал головой.

– Тогда – поможем, – сказал другой гвардеец.

Пленника взяли под руки, подняли, поставили на пол. Несмотря на вновь обретённое, благодаря ампулам эликсира, энергетическое поле, от быстрого перехода из горизонтального положения в вертикальное голова сильно закружилась. Светозар весь напрягся и на ногах устоял.

– Иди, – сказал первый гвардеец.

– А мои ботинки?

– Ничего, и босиком сойдёт – тебе осталось недолго, – грубо буркнул второй.

Завели руки за спину, надели наручники. Ухватили за локти, повели. Хорошо, что раны на подошвах, благодаря эликсиру, совсем зажили – боль ноги не ощущали, только холод от каменных плит лестницы и коридора. «Сопротивляться не надо, – сказал себе мысленно Светозар. – Иди спокойно. Только не поднимай веки, смотри на пол через ресницы, чтобы конвоиры не догадались, что с тобой что-то не так… Дункан дал верный совет».

Дошли до конца коридора, вышли на узкую чёрную лестницу. Спустились глубоко в подвал. Открылась маленькая железная дверь – за ней было что-то вроде кузницы. Гудящее пламя горна, молотки, цепи, два человека в рабочей одежде.

– Этого – заковать, – сказал один из конвоиров. – На руки – кандалы с метровой цепью, на ноги – можно полметра.

– Давай сюда руку, – велел кузнец – крупный, ещё молодой мужчина с короткой, пшеничного цвета, бородой.

Конвоиры сняли браслеты строгих наручников. Светозар с удовольствием пошевелил затёкшими плечами, положил руку на наковальню. Кузнец надел на запястье другой браслет – широкий, тяжёлый, с прикреплённой к нему длинной цепью; соединил «ушки», продел в них раскалённую заклёпку, ударил по ней несколько раз молотом, формируя вторую головку.

– Теперь давай другую.

Воспользовавшись тем, что конвоир отвернулся, кузнец, подмигнув, шепнул чуть слышно:

– Ты того… держись: Фред уже близко.

Точно так же заклепали кандалы на ногах. Подошли конвоиры, велели встать, ухватили крепко под руки, повели.  Цепь от ножных кандалов, не очень длинная, но тяжёлая, волочилась по полу и гремела, длинная цепь от ручных – качалась и позвякивала. Поднялись из подвала на первый этаж, прошли длинный коридор, вышли во двор. Там уже стояла тюремная телега с впряжённой в неё лошадью, вокруг толпились конвоиры. Прежде чем Светозар сообразил, как, с кандалами на ногах, перелезть через борт, его уже подхватили за руки – за ноги и бросили на дно телеги, на солому. Где-то заскрипели, открываясь, ворота, телега тронулась и выехала за пределы дворца. Отъехали десяток метров и… Светозару вдруг стало удивительно хорошо. За несколько суток пребывания в стенах дворца, пропитанного тёмной энергией Черномага, он ухитрился притерпеться, привыкнуть к её давлению, и теперь, освободившись от этого воздействия, ощущал ставшую уже непривычной лёгкость во всём теле, грудь больше не сдавливали невидимые тиски, она дышала легко и свободно. И солнце… Оно выглянуло из-за туч, или под накрывавшим дворец чёрным энергетическим колпаком его не было как следует видно? По крайней мере сейчас оно светило вовсю, словно улыбаясь измученному страдальцу.

В голове стремительно побежали мысли: «Так. Поле тёмной энергии позади. Наверное, я могу пользоваться своим даром в полной мере. Для начала – телепатия. Надо понять, где сейчас находится Фред». Закрыл плотно глаза, сосредоточился, представил себе лицо Фредерика. Вот оно ожило. Вот он, Фред, скачет верхом во весь опор. И он не один – за ним, как туча, большой, огромный отряд всадников. Рядом – Генрих-младший, Феликс – он с перевязанной головой, Рауль, ещё лица, знакомые и незнакомые… Где они находятся? Уже не в лесу, но ещё не в городе. Похоже, на подступах к Северному предместью.  Посылать Фреду срочный вызов нельзя – чтобы случайно не сбить его и товарищей с ритма движения, да и свою энергию следует беречь. Теперь необходимо связаться с Роландом, а с ним надо пообщаться в полной мере. Всё объяснить. И оставить себе достаточно сил для последней борьбы.

И опять сосредоточился, представив себе лицо Роланда. Увидел его как наяву: не только Роланда, но и весь Забастком, и Стеллу, и Эдварда, ещё и ещё товарищей – они всей толпой собрались во дворе за баррикадой Главной проходной. «Роланд, брат, вызов, срочный вызов…» Ролик дернулся, оглянулся, зажмурился, воскликнул мысленно: «Светик! Что с тобой сделали! Ты совсем седой! Куда тебя везут?» – «К вам. Там, на площадке, где пушки, они собираются меня казнить. Сам Златорог собственноручно. Скорее всего, это ему не удастся – у меня защитное поле как броня, крепче той, как когда сбивали дирижабль… Только не вздумай кидаться мне на помощь. И других не пусти. Объясни: это провокация. Они хотят вас выманить и перестрелять. Только после того, как гвардейцы выйдут из-за своих пушек на площадь и поднимут свои винтовки прикладами вверх, в знак того, что готовы с вами брататься…» – «А они выйдут?» – «Должны. Только тогда спускайтесь с баррикады. А до тех пор – не высовывайтесь. Ни в коем случае! Ты понял меня?» – «Да». – «Обещаешь?» – «Обещаю». – «Хорошо. И вот ещё: держи постоянную связь с Фредериком. Как только партизанская армия войдёт в Северное предместье – сразу сообщите об этом по радио, призовите народ выйти на улицы, и по вашим громкоговорителям на столбах у проходной – чтобы здесь, у пушек, слышали радиотрансляцию. Понял?» – «Да». – «Спасибо, брат. Спасибо за всё.  Отключаюсь. Я должен беречь силы. И ты… береги себя… наших… маму… Стеллу… Эдварда… Прощай».

Отключился. Огляделся – осторожно, не открывая глаз широко, сквозь ресницы.  Со дна телеги, впрочем, мало что видно. В основном – небо. Синева, облака, солнце. Пока можно ему радоваться. Это тоже даёт силы…

Вот, после очередного поворота, впереди, на фоне голубого неба, возник силуэт огромной каменной туры. Сторожевая башня. Теперь уже близко… Почти приехали.

Телега остановилась. Её окружил отряд верховых – сопровождающей стражи. Двое гвардейцев спешились, подошли, наклонились, ухватив пленника за плечи, вытащили из телеги и поставили на ноги. Голова сильно кружится, прислонился к телеге, оперся на её борт, перевёл дыхание, огляделся. Сначала не поверил тому, что увидел: старый знакомый – гранитный валун. «Как и зачем он здесь? А, понятно: коронованный придурок задумал устроить «казнь Прометея», значит, нужна скала, чтобы максимально приблизиться к знаменитому сюжету. Вот и подтверждение: в камень уже заранее вбиты три железных крюка: два на расстоянии около метра один от другого и на высоте чуть больше человеческого роста, третий – внизу между ними, в полуметре от земли – вроде вершины перевёрнутого равнобедренного треугольника. Чтобы не тратить сейчас время на приколачивание железа к камню, а прямо подвесить меня на цепях. Разумно с их стороны». Он угадал правильно: один из конвоиров подтолкнул в спину, сказал:

– Иди.

В такие минуты невольно фиксируешь каждую мелочь. До камня оказалось двенадцать шагов. Прошёл их. Остановился.

– Повернись.

Повернулся: спиной к камню, лицом к заводу. Баррикада. Над ней людей не видно, но вспыхивают на солнце, как звёздочки, стёкла в трубках перископов. Товарищи здесь. Рядом. Они готовы. Только бы не сорвались раньше времени!

– Давай руки.

Королевские стражники-конвоиры подняли пленника и привесили цепь от ручных кандалов на верхние крюки, а цепь от ножных – на нижний крюк. «Браслеты» кандалов при этом больно впились в запястья и лодыжки, а выступы камня – в лопатки и поясницу. Но Светозару было не до того: он оглядывался по сторонам. Впереди баррикада, а справа – пушки. Пять. Жерла нацелены на баррикаду. Возле каждой – ящики со снарядами и канониры. За ними – гвардейцы, сколько всего – не видно: край камня закрывает обзор; видна только одна из двух их палаток. Синемундирные стоят навытяжку, ружья с примкнутыми штыками – опущены «к ноге». Лица напряжённые, у некоторых – суровые, у других – будто растерянные. Капитан с саблей в руке. Внешность кажется знакомой, и этот шрам… неужели сын Айвена? Вот он сильно нервничает, это несомненно: даже закусил губу. «Обратиться к ним, призвать брататься с рабочими… Когда обратиться? Сейчас? Нет, рано: пусть сначала услышат, что армия Фредерика входит в город. И потом… Надо оставить сколько-то энергии, чтобы нейтрализовать придурочного Златорога. Чтобы не успел проткнуть моё сердце гвоздём. После победы я тоже ещё нужен буду товарищам… Смогу принести пользу революции – ведь именно тогда начнётся самое трудное. И вообще… просто очень хочется жить!»

«Браслеты» кандалов всё глубже врезаются в тело. Висеть на цепях всё-таки очень больно. Если бы удалось хоть одной ногой опереться о землю! Согнул правую в колене, чтобы подтянуть «браслет» поближе к вбитому в камень крюку и максимально удлинить отрезок цепи, соединённый с «браслетом» на левой… Нет, до земли всё равно не достал, даже кончиками пальцев не коснулся. Ну, ладно. Боль – это сейчас пустяки. Отстраниться от неё усилием воли. Думать о главном, о том, что сейчас будет здесь происходить.

Приближающийся звук мотора: на площадку перед баррикадой въехал автофургон с надписью на кузове «Кинохроника», остановился, дверца кузова открылась, вылезли двое, вытащили кинокамеру на штативе, стали её устанавливать. Светозар мысленно усмехнулся: «Ай да Адульф! Даже это предусмотрел!».

Вслед за киношным фургоном подъехал, сопровождаемый большим отрядом дворцовой стражи, роскошный королевский лимузин. Дверца открылась, из неё вылез… Светозар не поверил своим глазам: бочкообразный «Кабан» в хитоне и парчовом плаще-гиматии, в сияющем на солнце золотом лавровом венке и в сандалиях на высоченных котурнах. Несмотря на всю тяжесть ситуации, у пленника вырвался сдавленный смешок: ничего забавнее представить себе было невозможно. По знаку придурка один из киношников протянул ему микрофон (громкоговоритель, как и кинокамера, был уже установлен, оба раструба-колокольчика направлены: один – в сторону баррикады, другой – на гвардейцев возле пушек).

– Мои подданные! Я, Зевс-громовержец, удостоил вас своим посещением ради важного дела, – торжественно начал царственный идиот. – Здесь и сейчас состоится казнь государственного преступника, который был главным организатором творящихся в нашей стране беспорядков. Уже за одно это он заслужил самую суровую кару. Но от совершил и ещё одно преступление – покушение на саму мою священную особу! Поэтому я решил снизойти до того, чтобы казнить его собственноручно. Никакие Гефесты мне не нужны, я сам прибью его сердце к этой скале. Эй, – обернулся к лимузину, – подайте мне инструменты.

Из автомобиля вылез ещё один гвардеец королевской стражи с ящичком из полированной стали в руках. Златорог открыл его, достал блестящий стальной молоточек и ещё более блестящий длинный и острый гвоздь-костыль, повернулся к «скале», сделал два шага и… споткнулся: Светозар смотрел на него в упор.

– Уй!.. Какие глаза! Не смотри на меня так, не смотри, слышишь! А то я не…

Последние слова заглушил мощный звук, раздавшийся из-за баррикады: это проснулись, ожили громкоговорители на столбах над площадью возле проходной. В последнее время, когда радиовещание Освобождённой Территории – то есть Забасткома Большого Завода – стало продолжаться весь день с шести утра до двенадцати ночи, внутреннее громкое вещание не было постоянным – бесконечная музыка, даже прекрасная (а классика тоже нравилась не всем), утомляла товарищей, поэтому громкое вещание включалось только ради новостных передач в десять утра, в три пополудни и в семь часов вечера, а также внеочередных, если была необходимость, и таких событий, как, например, концерт. И вот теперь громкое радиовещание включилось раньше обычного. После позывных – первых тактов гимна Республики – твёрдый голос Артура произнёс:

– Товарищи! Слушайте все! Говорит Большой Завод – Освобождённая территория Республики Равных! Повторяем экстренный выпуск новостей, прозвучавший в эфире полчаса назад…

«Повторяем? – промелькнуло в голове у Светозара. – А почему здесь ничего не слышали? Ребята забыли включить громкое вещание? Эх…»

Да, забыли. И во всём городе – и в королевском дворце – новость о том, что Горная Освободительная армия входит в Северное предместье столицы, услышали на полчаса раньше, чем на площадке перед самим заводом.

Адульфа разбудил верный Нильс:

– Господин! Господин! Вставайте! Армия Фредерика входит в город!

– Что? – Адульф сел на кровати и ошалело уставился на слугу. – Этого не может быть! Фредерик разбит и захвачен в плен!

– Нет! Вас обманули! Он победил и уже у ворот Северного предместья! Через полчаса будет здесь!

Адульф резко дернул сонетку – раз, другой – на вызов никто не явился.

– Чёрт! Где секретарь? Где дежурные офицеры?

– Их нет! Из дворца уже все разбежались! Как только услышали – так и дали дёру! Остались только слуги и рабочие – на кухне и в подземных мастерских. Господин, вы ведь возьмёте меня с собой?

Адульф был человеком опытным и хладнокровным, он быстро взял себя в руки. Встал с кровати. В эту тревожную ночь он не раздевался, так и заснул одетый, но сейчас решил, что в данной ситуации его обычный наряд не годится, и велел Нильсу достать самый простой костюм, как у небогатых обывателей – в его гардеробе на всякий случай был и такой.

Сменой одежды озаботился не только он: примерно в эти же минуты в дверь большой дворцовой гардеробной, которой заведовала известная нам толстушка Полина, забарабанили бесцеремонные кулаки. Полина отперла. На пороге стояли двое: высокий мускулистый мужчина, заросший волосами почти до бровей, и низенький толстогубый с длинными руками. Полина их сразу узнала, даже без кожаных фартуков – от этой пары в ужасе шарахалась вся дворцовая прислуга.

– Что вам угодно? – спросила Полина.

– Переодеться, – сказал Обезьян. – Нужна одежда рабочих, попроще – ну, там, блузы, полукомбинезоны…

– Неси сюда, тетка, да поживей, – буркнул Волк.

– Лучше выбирайте сами, – быстро сообразила Полина. – Одежду примерить надо. Пройдите в ту комнату, налево – там как раз одежда для дворцовых рабочих.

Волк и Обезьян, не ожидая подвоха, ринулись в комнату налево, Полина быстро закрыла за ними дверь и заперла, ключ сунула в карман, выбежала из гардеробной в коридор, заперла и эту дверь, опрометью бросилась на кухню. Влетела туда, задыхаясь. Там были старик Саймон, Молли, Ирэн, шеф-повар Илларион, печник Оливье, кухонный рабочий Марсель и двое молоденьких поварят, они как раз прослушали по радио первую передачу с Большого завода и обсуждали, что делать: уходить или ждать людей Фредерика во дворце.

– Ребята, я их поймала! – еле вымолвила Полина, с трудом переводя дух.

– Кого? – спросил Саймон.

– Этих зверюг… королевских палачей… Заперла на ключ в гардеробной.

– Ну, ты молодец! – обрадовался Саймон. – Только ведь они могут выломать дверь.

– Там две двери…

– Ну, вот что, – сказал толстый шеф Илларион. – Живо все берём ножи, топорики, скалки, вон кочерга тоже сгодится – эти гады от нас не уйдут. Только не зашибите, они живые нужны. А ты, – указал на чернявого поварёнка, мальчишку лет пятнадцати, – беги вниз, в подвальные мастерские, скажи кузнецу Робу… – знаешь его?

– Такой бородатый?

–  Да. Скажешь, что гадов поймали, что нужна подмога – пусть собирает всех своих, и к нам.

– И ещё скажи, что армия Фреда на подходе, и нам её бояться нечего, – прибавил Саймон.

– А я побегу, выпущу профессора, – сказала Ирэн. – Они его опять заперли в номере под королевским кабинетом. Если ключа в двери не окажется, надо со мной кому-то из мужчин – дверь ломать.

– Тогда подойдёшь к гардеробной, отрядим с тобой кого-нибудь, – пообещал Саймон. – Здорово, что гады попались: триумвиру Фредерику подарочек! Партизанскую армию будем встречать здесь.

Адульф с помощью Нильса переоделся: скромный серый костюм, как у простого конторского служащего, никаких украшений, даже булавку для галстука нашёл не золотую, а простенькую, серебряную, без вставок. Пока переодевался, всё надеялся, что появится секретарь или начальник стражи, которым он неоднократно звонил, но надежды эти не оправдались. С сожалением посмотрел на болванку-манекен, на которой красовался его роскошный золотистый парик, со вздохом провёл ладонью по лысине с большой коричневой родинкой, надел на неё шляпу-котелок. Велел Нильсу взять чемоданы. Хоть Адульф и был уверен в силе объединённых армий двух королевств, но, будучи опытным и предусмотрительным человеком, заранее приготовил два чемодана – на самый крайний случай. В том, что поменьше, очень тяжёлом, были золото и драгоценности; в другом, более объёмом – одежда и другие необходимые вещи. Вышел в коридор; Нильс, тяжело дыша, тащил за ним чемоданы. Не встретив ни души, прошли до лестницы, спустились по ней, потом – ещё коридор. Перед одной дверью Адульф вдруг остановился. Открыл её, вошёл – это было помещение радистов, поддерживавших связь со ставкой объединённых сил, с военными гарнизонами других городов и с важнейшим стратегическим пунктом – военным лагерем напротив Большого Завода. В комнате, как ни странно, сидел молоденький офицер – дежурный связист: ему его (уже сбежавший) начальник приказал ни в коем случае не покидать этот пост, и он не посмел ослушаться. Адульфа он в первый момент не узнал без парика, потом сообразил: острые зелёные глаза, красные губы, повелительный тон.

– Соедините меня с нашим штабом возле Большого Завода. Есть? Дайте микрофон. Кто слушает? Лейтенант Роджер? Говорит Адульф. Да. Что там у вас? Ещё не казнили? А, Его Величество только что подъехал… Что ещё? Заводское вещание? Про армию Фредерика? Чепуха. Она разбита. Прорвался маленький авангардный отряд, его быстро уничтожим. Не сомневайтесь. Теперь слушайте главное. Кто там командует у батареи? Капитан Айвен? Передайте мой приказ: срочно, ни минуты промедления – начать артобстрел завода. Залпами. Не жалеть снарядов. Да. Надо уничтожить это гнездо мятежников. Стереть с лица земли. Всё. Выполняйте.

Повернулся, шагнул к дверям. Увидел потрясённого Нильса:

– Зачем?.. – прошептал бедный старик.

– Затем! – лицо Адульфа, искажённое бешенством, было страшно.

Снова вышли в коридор. Двинулись к лестнице. Услышали шаги и голоса: снизу поднималось сразу много людей.

– Нильс, посмотрите, кто это?

Старый камердинер осторожно наклонился, перегнулся через перила, потом повернулся, сказал полушёпотом:

– Рабочие дворцовых подземных мастерских.

«С ними лучше не встречаться», – подумал Адульф и попятился назад, в коридор. Открыл первую попавшуюся дверь – она была не заперта, в комнате за ней – ни души. Похоже, это было помещение для отдыха дворцовой стражи – на стульях и диванах в беспорядке валялись форменные мундиры и каски. Адульф с Нильсом спрятались вовремя – шаги прогромыхали мимо. Донеслись обрывки фраз:

– Король-то сбежал…

– Успел, придурок…

– Теперь – Адульфа не упустить бы…

Шаги удалились. Адульф и Нильс вышли из комнаты, быстро спустились во двор по чёрной лестнице. Бедный камердинер с двумя чемоданами задыхался, тяжело отдувался, но изо всех сил старался не отстать от патрона. Поколебавшись, Адульф решил не идти ни в гараж, ни в королевскую конюшню: «Сейчас главное – выйти за пределы дворца, а там поймаю такси или извозчика», – решил он. Дежурный на проходной тоже отсутствовал. Все двери были открыты. Вышли на площадь перед дворцом. Адульф остановился, озираясь по сторонам в надежде увидеть автомобиль или экипаж – и тут чья-то тяжёлая рука легла ему сзади на плечо. Он оглянулся – и обомлел: перед ним стоял высокий красивый молодой человек в штатском, но с военной выправкой и с очень знакомым лицом; свободной рукой он наставил на бывшего правителя револьвер.

– Вот так встреча! – сказал, усмехаясь, Зигфрид. – А где же ваши роскошные кудри? Если бы не Нильс, я бы вас не узнал. Остриглись, что ли? Так, не дёргайтесь – стреляю без предупреждения… – продолжая держать Адульфа на мушке, он на секунду выпустил его плечо, довольно бесцеремонно снял с бывшего правителя шляпу, увидел лысину с огромной родинкой и даже присвистнул от удивления: – Ничего себе! Никогда бы не догадался, – водрузил шляпу на прежнее место, опять ухватил врага за плечо как клещами. – Ладно, не будем людей пугать. Я, признаться, вас давно поджидаю, совершенно уверен был, что вы не пойдёте через парадный вход.

– Что вам нужно? – смог, наконец, выдавить из себя Адульф.

– Как – что? Арестовать вас, государственного преступника, народного мучителя и предателя. И, естественно, доставить в Центральную тюрьму. Бежать не пытайтесь – при первом же подозрительном движении с вашей стороны – застрелю без колебаний.  Общественный транспорт не работает, так что придётся идти пешком. Правда, тут недалеко. И вот что: это же ваши чемоданы? Нильс, дай-ка… Ух, какой тяжёлый! А этот… ого! Хоть и меньше, а ещё тяжелее. Арестованный, возьмите их, будете нести сами: нехорошо так мучить старика. И руки у вас будут заняты, что очень кстати.

– А я как же? – залопотал растерявшийся Нильс. – Меня-то куда?

– Тоже в тюрьму хочешь? Нет, дядя Нильс, тебя сажать не за что. Ты вот как лучше: вернись во дворец, иди на кухню к Саймону и Молли, пусть пристроят тебя на какую-нибудь работу. Это будет правильно. Ну, арестованный – вперёд, нечего прохлаждаться. Нет, чемоданы не оставлять, с собой их, с собой! Тяжело? Ничего, в камере отдохнёте. А потом будет народный суд. Он справедливый. Воздаст вам за всё. По заслугам.

А на площадке перед Большим Заводом примерно за десять минут до того, как Зигфрид задержал Адульфа, события развивались следующим образом…

«Зевс»-Златорог с молотком и костылём в руках застыл в трёх шагах от своей жертвы: Светозар смотрел на него в упор, и этот светящийся, упорный, повелительный взгляд не давал палачу сдвинуться с места; даже зажмурившись, закрыв лицо локтем, придурок чувствовал его, ощущал его действие. А голос Артура через раструбы громкоговорителей за баррикадой продолжал чеканить слова:

– Товарищи! Граждане! Горная Освободительная армия под руководством Фредерика – последнего законно избранного правителя Республики Равных – вошла в нашу Эгалитерию, в Северное предместье. Конец буржуинского владычества! Выходите встречать освободителей! Все – на улицы! На Центральную площадь, на общегородской митинг, на котором будет объявлено о восстановлении Республики Равных!..

Тут из палатки выскочил гвардеец:

– Не слушайте их! Это блеф! Армия Фредерика разбита! Слушайте приказ Адульфа: сейчас же начать артиллерийский обстрел завода! Сейчас же! Выпустить все снаряды! Капитан Айвен – командуйте! Первый залп!

На лице капитана отразилась жестокая душевная борьба, две секунды он колебался, потом поднял саблю:

– Канониры – к пушкам! Прицел – на баррикаду! По моей кома-анде…

Как ни быстро происходила эта сцена, мысль Светозара работала быстрее:

«Надо остановить их. Но для этого необходим визуальный контакт. Тогда я освобожу волю Златорога, и он сможет… Значит, смерть. Пусть так. Завод, товарищи за баррикадой – это главное. Стелла, Эдвард, мама, Роланд, ребята – прощайте…»

Он отвел глаза от «Зевса» с орудиями убийства, повернул голову направо, к пушкам, к гвардейцам, мысленно ощутил своё поле и заставил его сосредоточиться на пальцах правой руки и стечь дальше, туда же, куда устремил свой горящий взгляд; сказал – не крикнул, а сказал, очень чётко, зная, что без всякого звукоусиления его слова услышат не только синемундирные возле пушек, но и товарищи за баррикадой, – сказал:

– Гвардейцы! Ребята! Вы – дети рабочих! Вы не будете стрелять по тем, кто за баррикадой – по вашим отцам и братьям!

Чучело в образе Зевса, обретя свободу, пришло в движение и заковыляло на своих высоченных котурнах, заторопилось к распятому на каменной глыбе пленнику. А тот продолжал говорить:

– Капитан Айвен, сын рабочего – вы не опустите саблю, вы сейчас бросите её!

Пальцы Айвена разжались, сабля упала и покатилась, звеня, по камням мостовой. Несчастный Златорог не обратил на это внимания, его интересовало только одно. Вот он уже доковылял до цели. Благодаря сандалиям на подставке его лицо было как раз на уровне лица жертвы. Он прохрипел торжествующе:

– Ну вот, наконец-то я доберусь до твоего сердца. Но не надейся, прикончу тебя не сразу. Ты будешь умирать медленно. Прибью тебя к скале только третьим ударом. А первым – так, пощекочу…

Боль. Сколько было боли за эти последние три дня, но такой ещё не было. Наверное, потому что она – прямая предвестница смерти. Но стиснуть зубы нельзя – надо продолжать говорить. Можно только сжать кулаки покрепче.

– Ребята в синих мундирах! Адульф опять пытается вас обмануть! Армия Фредерика в эти минуты уже вошла в наш город! Не бойтесь её!  Встречайте партизан как братья!

–…Что там делает Златорог? Он же убьёт Светика! А мы тут стоим! – воскликнул Максимилиан. – Неужели позволим его прикончить? Вперёд, ребята! На вылазку!

– Стой! – Роланд схватил его за руку. – Стойте, товарищи! Нас провоцируют, чтобы перестрелять! Светозар запретил покидать завод, пока гвардейцы не поднимут ружья прикладами вверх и не выйдут к нам брататься!

– Но Светозара убьют! Мы не можем допустить…

У Роланда булькнуло в горле:

– Даже если так – Завод, победа революции важнее. Всем стоять! Выдержка, товарищи… Стелла! Ты куда?

Девушка быстро полезла на гребень баррикады.

Златорог второй раз ударил молотком по гвоздю. Дикая боль на крошечный миг помутила сознание. Только на миг. В голове пронеслось: «Гвоздь до сердца пока не достал. У меня есть ещё несколько секунд…» Зловонное дыхание Златорога («Почему от него так мерзко пахнет?»), его торжествующий смех:

– Что, больно? Сейчас будет ещё больнее! Сейчас доберусь до твоего сердца…

– Гвардейцы, товарищи! – да, товарищи, потому что вы не дали из пушек залп по Заводу! Потому что из своих ружей вы тоже не будете стрелять! Сейчас вы поднимете их над головой прикладами вверх – в знак того, что готовы брататься с рабочими – и выйдете на площадь перед Заводом!

На гребне баррикады появилась фигурка девушки, она спрыгнула на лестницу из ящиков, сложенную гвардейцами накануне перед воротами Главной заводской проходной, и бросилась через площадь к валуну, крикнула:

– Стой, убийца! Отойди от Светлячка! Или я тебя убью!

Златорог или не услышал, или не понял – он поднял молоток в третий раз. Стелла подбежала к нему, в руке её сверкнул длинный узкий кинжал, вонзился в шею ублюдка. Этот удар и удар Златорогова молотка по костылю произошли одновременно. «Зевс», дико вскрикнув, рухнул к ногам Стеллы. Голова Светозара упала на грудь. Прядь белых волос закрыла лицо. В то же мгновение гвардейцы очнулись, зашевелились и… подняли ружья прикладами вверх! Не под гипнозом, не под действием энергетического поля Светозара – оно уже исчезло – под влиянием его слов, сознательно и добровольно… И – сначала медленно, один за другим, потом всей массой бросились к баррикаде, а с баррикады уже градом посыпались рабочие – первыми спрыгнули Макс, Лионель и Роланд, за ними ринулась живая лавина. Синие мундиры смешались с разноцветными куртками и блузами, над толпой уже вспыхнули алые сполохи флагов Республики Равных. Старый Генрих, Артур и Жак стаскивали большую звукоустановку: её вместе с заводской радиостанцией Мастер ещё накануне установил на тележку с длинной ручкой, чтобы удобно было её везти. Голос Александра, усиленный мощными раструбами мегафонов, перекрыл шум толпы:

– Внимание, товарищи! Строимся в колонну! Знамёна – вперёд! Сейчас все пойдём на Центральную площадь…

Стелла пыталась дотянуться до цепи наручных кандалов Светозара, но ей не хватало роста. Первым подбежавший к ней на помощь длинноногий Максимилиан снял цепь сначала с одного крюка, потом с другого, девушка приняла в объятия обмякшее тело; подоспевший Роланд освободил цепь ножных кандалов. Светозара осторожно опустили на землю. Рубашка его была залита кровью, из груди торчал стальной костыль. Стелла упала на колени перед любимым, откинула с его лба волосы: алебастрово-белое лицо было сосредоточенно-спокойным. Припала ухом к окровавленной груди и… ничего не услышала.

– Есть у кого-нибудь зеркало… стекло какое-нибудь? – спросил Артур.

Мастер Генрих снял свои большие очки, протянул через головы впереди стоящих. Стекло приложили к губам Светозара. Гладкая поверхность не затуманилась дыханием. Роланд наклонился, обнял сестру за плечи, оторвал от распростёртого тела, вытер кровь с её щеки, сказал:

– Вставай с колен, родная.

Она отрешённо покачала головой и осталась сидеть на земле, словно окаменев. С другой стороны от тела казнённого возникла ещё одна каменная статуя: протиснувшийся через толпу Эдвард.

– Этот гвоздь не пронзил его насквозь, – сказал Артур. – Похоже, застрял в грудной кости.

– Надо его вытащить, – сказал Виктор.

– Нет, – возразил историк. – Пока нельзя. Пусть потом это сделает врач.

Растолкав столпившихся вокруг Светозара товарищей, в центр группы пролез Александр:

– Колонна построена. Надо идти на площадь. Роланд, ждём прежде всего вас и товарища Эдварда.

Роланд тяжело вздохнул:

– Да, мы должны быть там. Товарищ Эдвард… Ну… пожалуйста… Вы Светику ничем не поможете, а там, на площади, будет митинг. И вам придётся его вести. Решающий момент. Сегодня – великий день. Мы победили…

– Но какой ценой… – еле слышно произнёс Хранитель.

– Какова бы ни была цена – главное, что победили. Революция совершилась. Он этого хотел больше всего, он ради этого…

– Да… – Эдвард провёл рукой по лицу. – Хорошо. Я иду.

Роланд подхватил старика под руку с одной стороны, Винсент – с другой, товарищи расступились перед ними, пропуская в голову колонны.

– Товарищ Артур, Макс, а вы? – спросил Александр.

– Я пока остаюсь, – тихо произнёс Артур, кивком указав на Стеллу, которая положила голову Светозара себе на колени и так застыла, без слёз, оледенённая горем. – Нельзя же их бросать.

– Я тоже останусь, – сказал Максимилиан.

– И я, – отозвались одновременно Лионель, Виктор и Камилл.

И колонна тронулась. Без песен – всем было не до того.

Возле валуна задержались не шестеро, а десятка три товарищей. Камилл снял с древка один из двух флагов, оставшихся у этой группы, накрыл им Светозара: от груди – от торчавшего в ней стального костыля – до ступней ног.

Колонна шла мимо места скорби, рабочие в знак салюта поднимали над головами копья, пики и сжатые кулаки. Шла долго – она была очень велика. Наконец её последние ряды исчезли в конце улицы, топот ног затих. Группа возле валуна ещё несколько минут стояла в глубоком молчании. Его нарушил стон… не Светозара, а зевсообразного Златорога: придурок был не убит, а только ранен, теперь пришёл в себя и зашевелился.

– Этот живой, – констатировал Жак. – Что будем с ним делать?

– Добить, – сказал Максимилиан. – Экая мерзкая гадина…

– Раз живой – надо отправить в больницу, – возразил Даниэль.

– Даня, как всегда, прав, – вздохнул Артур. – Златорог – сумасшедший, а таких не казнят. Вот, кстати, его машина, шофёр в ней так и сидит – совсем ошалел с перепугу. Кто поможет отнести туда раненого и сопроводит его до больницы?

Молчание: добровольцев не нашлось.

– Камилл, я попрошу вас, – сказал Артур, выдержав паузу. – И вас, Алан. Поднимите этого… урода, отнесите в машину, поезжайте в больницу, потом дадите отчёт, довезли живого или нет.

– А Светозар? – спросил Лионель. – Его тоже надо отвезти… в больничный… – он запнулся – не в силах был выговорить слово «морг».

– Сейчас на Центральной площади будет провозглашено возрождение Республики Равных, – сказал, подумав минуту, Артур. – Живой или мёртвый, Светозар должен быть там.

– Отвезём на этой машине? – спросил Максимилиан.

– Отнесём, – возразил Даниэль. – И все пойдём туда вместе с ним.

– Правильно, – кивнул Артур.

– Но у нас нет носилок, – сказал кто-то.

– Сделаем, – историк вспомнил старинную средневековую традицию и огляделся: несколько копей и пик, брошенных рабочими в момент братания с гвардейцами, ещё валялись на площади перед баррикадой. – Сделаем так: нужны три копья и три пики. Копья кладите параллельно на землю… чуть поближе друг от друга, вот на таком расстоянии… да, так правильно; пики – на них поперёк; у кого есть галстуки, шарфы, платки – снимайте, надо связать перекрестья.

Максимилиан снял с шеи галстук-страховку – ампулы с синильной кислотой больше были не нужны. Артур, Лионель, Виктор, Катрина сделали то же самое: отдали страховки Максу, другие товарищи тоже передавали ему свои обычные галстуки, шарфы, носовые платки.

Через пять минут основа для носилок была готова. На получившуюся раму Артур бросил свой пиджак, вслед за ним другие тоже стали снимать и бросать на неё куртки и блузы. Потом руки друзей осторожно и бережно, словно боясь разбудить, подняли Светозара и опустили на это трагическое ложе.

Камилл и Алан, тем временем, уже успели оттащить Златорога до его автомобиля, Камилл прибежал обратно:

– Алан согласился его сопровождать, а я – с вами.

Наклонившись над носилками, взялся за конец копья; Виктор, Максимилиан и Даня взялись за три других.

– Поднимаем на плечи, – сказал Максимилиан. – Как понесём – вперёд головой или ногами?

– Головой, – ответил Даниэль. – Как живого. И со знаменем впереди.

Артур подошёл к Стелле – она всё ещё сидела на земле, словно ничего не видя и не слыша, не понимая, что творится вокруг. Историк наклонился, взял девушку за руку:

– Стелла, вставайте. Надо идти.

– Куда? – спросила она безучастно.

– На площадь. Вместе со Светозаром.

Эти слова подействовали; опираясь на руку Артура, девушка с трудом поднялась. Катрина подошла, обняла сестру, взяла под руку с другой стороны. Все, кто оставался у валуна, выстроились в маленькую колонну, которая, вслед за флагом и носилками, двинулась в сторону Центральной площади.

А большая колонна рабочих и гвардейцев, прошедшая тем же путём полчаса назад, уже вступила на главную площадь страны. В течение всего движения её приветствовали горожане, свешиваясь через перила балконов и высовываясь из окон; многие выходили из домов и присоединялись к идущим. Ни серых, ни синих мундиров – кроме тех, кто шёл с колонной – видно не было: защитники старого режима попрятались, ни о каком сопротивлении революции на данный момент не было речи.

На Центральной площади волновалось людское море: горожане откликнулись на призыв радиостанции Большого Завода – Освобождённой территории Республики Равных. Когда подошла колонна вооружённых рабочих, народ расступился, давая ей дорогу. Голова колонны – члены ЦТРК и забасткомовцы – подошли к постаменту памятника Ленсталю, поднялись на гранитные ступени цоколя. Как и четыре месяца назад, первого мая, Кузнечика подсадили, он влез на пустой пьедестал и развернул красное знамя Республики Равных. Площадь отозвалась шквалом аплодисментов. Мастер Генрих с помощью Стивена и Александра втащил на верхнюю гранитную ступень тележку со звуковой и радиоустановками, аккумуляторы которых ещё ночью зарядил полностью. Включил звукоусилительную, передал микрофон Роланду. Тот спросил тихо Жака, с ночи поддерживавшего с Фредериком постоянную радиосвязь:

– Где Фред? Я думал, он и его ребята уже на площади.

– Авангард Горной армии вошёл в город, но продвигается медленно, потому что улицы запружены народом, который приветствует освободителей. Здесь будут через несколько минут.

Роланд поднёс микрофон к губам:

– Товарищи, внимание! Надо подождать совсем немного – Освободительная Армия триумвира Фредерика идёт по городу, она очень скоро будет здесь, тогда мы и начнём…

Передал микрофон Эдварду, которому предстояло вести митинг. Старик собрал все свои силы, чтобы справиться с этой задачей: он стоял рядом с Роландом, выпрямившись, смертельно бледный, но внешне почти спокойный. Кузнечик на вершине постамента первый заметил всадников:

– Вот они! На Королевской улице! – радостно воскликнул он.

– На улице Равенства, – поправил Эдвард.

С развевающимися красными знамёнами, под весёлую дробь барабанов головной отряд Освободительной Армии вступил на площадь, приветствуемый радостными криками горожан. Двигаться партизанам пришлось уже не по четыре, а по два всадника в ряд – иначе было не протиснуться ни на улице, ни на площади. Впереди ехали Фредерик и Феликс (голова Отца-Рыцаря забинтована, но вид вполне бодрый), вторая пара – Генрих-младший и Рауль, за ними ещё – партизаны, в основном в крестьянской одежде, и Феликсовы ребята в бутафорских гвардейских мундирах и с красными лентами на касках или на груди.

– Ага, вот Луис, – сказал Лионель, – вот наш Конрад и малыш Томми… А Гека и Оскара я что-то не вижу…

Возле постамента от памятника Ленсталю Фредерик, Феликс, Рауль и Генрих-младший спешились, передали поводья товарищам. Фред – его лицо, обычно немного суровое, сейчас лучилось счастьем – первый взбежал стремительно по гранитным ступеням, обнял Эдварда и Роланда.

– Ну вот, товарищи! Вот он – наш Великий День! Дружище Эдвард, вы были правы: История завершила свой виток, Республика Равных вновь восторжествует… А почему у вас такие лица? И где Светозар?

Посмотрел внимательнее на Эдварда и понял. Спросил тихо:

– Когда?

– Несколько минут назад, – Роланд подавил булькнувшие в горле слёзы. – Казнён Златорогом. Ты чуть-чуть опоздал…

Несколько секунд все молчали. Потом Роланд тряхнул головой:

– Нет. Горевать – потом. Сначала – митинг. Мастер Генрих, включайте радиостанцию, будем вести трансляцию на всю страну… Товарищ Эдвард, вам плохо? Вот у меня фляжка, глотните воды, соберитесь с силами. И дайте пока микрофон. Я скажу вступительное слово, а потом отдам его вам.

Из тройных раструбов мощной звукоусилительной установки – для собравшихся на площади, и из всех включённых радиоприёмников, к которым прильнули взволнованные граждане и в столице, и в самых отдалённых уголках страны – зазвучали слова:

– Внимание! Всем, всем, всем! Говорит Эгалитерия, Центральная площадь. Начинаем митинг, посвящённый возрождению Республики Равных. Здесь представители Центрального революционного комитета, который вёл подготовку к нашей победоносной Революции, Забасткома Большого Металлургического завода, откуда в последние недели осуществлялось руководство Всеобщей стачкой, и Горной Освободительной партизанской армии под предводительством триумвира Фредерика – последнего законного руководителя нашей республики до контрреволюционного переворота пятнадцать лет назад. Сегодня Революция окончательно победила. Начинаем наш митинг. Вести его будет заместитель Председателя ЦТРК товарищ Эдвард – бессменный Хранитель Большой библиотеки, очень много сделавший для того, чтобы наша революция совершилась.

Эдвард взял микрофон.

– Товарищи! Прежде всего я, по поручению Забасткомов и рабочих советов нашей Эгалитерии, и также аналогичных органов провинциальных городов, руководивших Всеобщей стачкой и сообщивших свою волю по радиосвязи, по поручению присутствующих здесь представителей Горной освободительной армии – объявляю Республику Равных восстановленной!

От рукоплесканий, криков «Да здравствует», других радостных возгласов чуть не дрогнули стены окружающих площадь домов. Партизаны и присоединившиеся к рабочим гвардейцы подняли ружья и выстрелили в воздух, салютуя возрождающейся Республике. Невероятный шум продолжался не меньше пяти минут. Дав согражданам выплеснуть эмоции, Эдвард поднял руку, требуя внимания.

– В ближайшие дни – в течение двух недель – по всей стране пройдут выборы в первый Высший Совет Мастеров, он соберётся здесь, в Эгалитерии, не позднее 1-го октября, и примет Временный Основной закон нашей Республики – с учётом существующего на данный момент социального расслоения ввести сразу в полном объёме Конституцию Республики Равных нельзя, это дело будущего… надеюсь, близкого будущего.  Но её основы и во Временном законе сохранены максимально, насколько это было возможно. Высший Совет утвердит исполнительную власть – новых равноправных триумвиров. До того, как решение этого, всенародно избранного, законодательного органа вступит в силу, мы сейчас здесь, волей победившего народа, назначим временное правительство Республики. Его список – предельно короткий – огласит товарищ Генрих…

Эдвард передал микрофон Мастеру. Тот откашлялся для солидности:

– Так вот, товарищи. Предлагается избрать в качестве триумвиров следующих товарищей… в порядке алфавита: товарища Роланда – как представителя рабочих: он возглавлял Забастком Большого Завода, товарища Фредерика – как представителя Горной Освободительной Армии, состоявшей в основном из беднейшего рабочего и крестьянского населения северных провинций, и товарища Эдварда – как заместителя Председателя Центрального Тайного Революционного Комитета…

– А Светлячка? – крикнул кто-то из толпы.

– Да! Светлячок, где Светлячок? – раздалось сразу несколько голосов.

– Товарищи, это горькая весть – Светлячка с нами больше нет, – сказал Генрих-старший. – Он был парламентёром на переговорах с Адульфом… сам на это пошёл, когда власти пригрозили обстрелять наш Большой Завод из пушек… пошёл к ним, к этим зверюгам, чтобы оттянуть время… чтобы Горная Армия успела прийти нам на помощь… Он претерпел страшные муки, никого не выдал и сегодня… был казнён.

Мгновенье глубочайшей тишины. Потом по толпе словно пробежала волна – участники митинга стали снимать головные уборы.

Мастер Генрих перевёл дыхание и произнёс:

– Ну что? Кто за такой состав временного правительства?

Над толпой поднялись тысячи рук.

– Кто против? – Генрих решил соблюсти все формальности.

Если кто-то на этой площади и был «против», то поднять руки не посмел.

– Кто воз…

– Смотрите! – перебил его крик маленького Дика-Кузнечика с вершины тумбы – пьедестала памятника Ленсталю.

Все головы повернулись в указанном им направлении…

С Рабочей улицы к площади приближалось траурное шествие. Первым шагал Лионель, держа склонённое красное Знамя Республики. За ним четверо несли на плечах носилки из копий и пик, на которых покоилось накрытое до груди флагом тело Светозара, следом за ними шли трое – Артур, Стелла и Катрина, потом ещё группа из двадцати пяти человек. Как ни плотно стояли на площади митингующие, они расступились перед скорбной процессией, освободили для неё коридор. В полной тишине она приблизилась к цоколю памятника. Лионель, четверо с носилками, Артур, Стелла и Катрина поднялись по гранитным ступеням. Стоявшие на верхней площадке возле пьедестала спустились на одну-две ступени, Виктор, Макс, Камилл и Даниэль осторожно опустили носилки на верхнюю площадку. Лионель со склонённым флагом встал в ногах у Светозара. Налетевший ветер шевелил красные складки знамени и белые волосы Светлячка. Наступила такая тишина, будто все, находившиеся на площади, перестали дышать…

Площадь наполнили в этот день хорошие люди. Не светочи, просто честные, светлые, в основном, души. Сейчас они в едином порыве потянулись к телу у подножия пьедестала – словно тысячами тёплых рук, с острым горем и одним страстным желанием: «Светлячок, вернись!» Невидимая глазом, их единая энергия окутала, согрела казнённого…

– Светозар, Революция совершилась! – сказал в микрофон Фредерик. –Республика Равных восстановлена! Её принципы и законы будут вскоре возрождены в полной мере. Мы добьёмся этого. Мы не отступим. Как бы ни было трудно – мы окончательно победим. Клянёмся тебе… Ты слышишь? Клянёмся!

И площадь ответила громовым:

– Клянёмся!

Светозар услышал. Он открыл глаза. И попытался улыбнуться.

Глава 47. Вместо эпилога.

…Дивный голос Карузо пел о светлой гармонии искусства, о тайне красоты, которую жаждет разгадать каждый художник, о мечте и прекрасном идеале… Вот он умолк, и Стелла, сняв иголку граммофона с пластинки, сказала:

– Вторую, трагическую, арию слушать не будем.

Светозар улыбнулся. Попытался приподнять голову, но тут же снова вынужден был опустить её на подушку. Стелла погрозила пальчиком:

– Лежи смирно. Доктор что тебе сказал? Никаких усилий, – и прибавила со вздохом: – Всё-таки роль Тоски мне не удалась. Я не убила изверга, только ранила.

– И спасла мне жизнь, – тихо произнёс Светозар. – Хирург сказал, что остриё гвоздя не достало до сердечной сумки буквально на миллиметр, и при этом немного отклонилось – твой кинжал не дал Златорогу нанести сильный точный удар.

– Да, это счастье, – кивнула девушка. – А знаешь, я даже рада, что не смогла его прикончить. Ты был прав: сумасшедших надо лечить, а не убивать. Правда, этого идиота уже не вылечишь: физически он выздоровел, но сошёл с ума окончательно. Главный врач психбольницы сказал, что он там теперь на постоянной прописке. Единственный Зевс на всю безумную компанию: Наполеоны, Цезари, Александры Македонские в ассортименте, а этот персонаж только один.

…С великого дня 17 сентября, когда на Площади Революции (ей уже вернули это название) было провозглашено восстановление Республики Равных, прошёл без малого месяц. Первая его неделя не оставила почти никаких следов в памяти Светозара. На площади во время митинга он очнулся лишь на минуту. Успел увидеть флаг над тумбой постамента Ленсталева памятника, лица Стеллы, Эдварда, Фредерика и других друзей, последним сознание зацепило лицо доктора Дункана – и сразу погасло. Дункан, освобождённый из королевского дворца, вместе со всеми пришёл на митинг; увидев траурную процессию, поторопился следом за ней, как раз успел убедиться, что Светозар ещё жив, и немедленно забрал его к себе в больницу.

Там прежде всего, конечно, извлекли застрявший в грудной кости стальной шип. Когда хирург поручился, что непосредственная опасность для жизни пациента миновала, Дункан пустил в ход все возможные средства лечения, кроме одного: применять ещё раз свой эликсир он ни за что не хотел. Не торопился и выводить раненого из комы, решил даже поддерживать некоторое время спячку медикаментозно – чтобы избавить мученика от лишних страданий. Поэтому, когда Светозар, наконец, совсем пришёл в себя, худшее было уже позади.

Пробуждение было невероятно счастливым: первое, что он увидел – сияющее, залитое слезами радости лицо Стеллы; первое, что вспомнил – митинг на Центральной площади, громовое «Клянёмся», фигурку Кузнечика со знаменем в руках, развевавшемся на фоне пронизанного солнцем голубого неба. Потом в реальности появились другие любимые лица – в больничной палате кроме Стеллы обнаружились в этот момент Эдвард, Элиза, Винсент и Рауль. А дальше началось настоящее паломничество – Роланд и другие родственники, члены ЦТРК и Большого Забасткома, Феликс и его Рыцари, Фредерик и его партизаны (к счастью, не все: Фред произвёл среди кандидатов в посетители строгий отбор), Людвиг, Антония, Мастер Айвен, просто знакомые и незнакомые – все ринулись в больницу, чтобы посмотреть на ожившего Светлячка и убедиться, что он уже вне опасности. Профессору пришлось установить жесткий лимит: «Не больше десяти посетителей в день и не больше пяти минут на каждого – или вы его прикончите, и все мои труды будут напрасны». Да ещё каждый норовил принести букетик цветов и что-то сладкое, так что палата благоухала дивными ароматами, а весь больничный персонал в эти дни объедался конфетами и печеньем – самому Светозару на первых порах кроме киселя и молока ничего есть не полагалось.

Через неделю после того, как к раненому вернулось сознание, навестить его явился усыновитель Иоганн. Пекарь вернулся из деревни, как только опасность получить случайную пулю осталась позади, первым делом отправился на Хлебозавод, где теперь распоряжалась Виолетта, которую Совет Рабочих выбрал директором, и приступил к работе, мысленно усмехаясь превратностям судьбы – он прежде никак не мог подумать, что в один прекрасный день окажется под началом у своей протеже. Светозара он наконец-то простил за тот стародавний скандал – вернее, понял причины этого поступка. Идти в больницу ему было неловко, но Элиза настояла, и встреча прошла хорошо: младший сын ему так искренне обрадовался, что «дядя Иоганн» сразу почувствовал себя легко и просидел в палате гораздо дольше, чем собирался – пока супруга не отправила его, наконец, домой.

В этой огромной бочке мёда всё же оказалась, как говорится, ложка дёгтя, даже целых три. Прежде всего, раненого чрезвычайно угнетала его практически полная беспомощность. На первых порах, пока не зажила рана в груди, Дункан категорически запрещал пациенту шевелиться. А с другой стороны, по-видимому, «хитрый организм» Светозара всю энергию, получаемую от пищи (дозволенной пока в самых небольших количествах), от лекарств, витаминов, разных лечебных процедур и, конечно, музыки, тратил исключительно на заживление раны, физические силы оставались практически на нуле, так что в первые дни сознательного существования бедняга даже повернуть голову или приподнять руку был не способен. А Дункан, как уже упоминалось, от применения голубого «эликсира светочей» во что бы то ни стало решил воздержаться, и все мольбы Светозара об этом, чуть ли не слёзные, пропали втуне. Ничего не поделаешь – пришлось довериться заботам друзей. Процесс кормления (пока что «с ложечки») сразу монополизировала Стелла, вновь вспомнившая детскую игру в «раненого рыцаря и прекрасную даму». Правду сказать, оба получили от этого занятия столько радости, что даже Элиза предлагала заменить дочь только в самых крайних случаях – когда девушке приходилось отлучаться по важному делу. От менее приятных сторон ухода обеих женщин отстранили, хотя Стелла очень настаивала, что все заботы такого рода тоже возьмёт на себя: «Я почти его жена, так что имею право», – решительно заявила она. «Вот именно – почти, – возразил Эдвард. – Твой самоотверженный порыв может оказаться не во благо». – «Почему? Меня ничто не смутит и не оттолкнёт, так что щадить мои чувства не надо». – «Не сомневаюсь. Но надо щадить не столько твои, сколько его чувства. Он будет сильно переживать. Даже когда я за ним ухаживаю, он и то весь напрягается. К сожалению, ни я, ни Роланд в больнице днём появляться не можем – куча дел. Так что в основном эти заботы – для Винсента с Раулем. Но – ничего, ребята тактичные, всё будет хорошо». Да, эти двое, получив белые халаты санитаров, прочно прописались в больнице (им даже отвели для ночёвки соседнюю со Светозаровой палату); оба названных брата были так деликатны, что Светозар морально почти не страдал – хотя, конечно, с нетерпением ждал дня, когда силы вернутся, хотя бы частично, и он сможет обслуживать себя сам. Ребята выполняли и роль дружинников – препятствовали проникновению в палату «сверхнормативных» посетителей. Кроме этих двоих и Стеллы находиться в палате Светозара без ограничения времени разрешалось только Роланду, Эдварду и Элизе.

Во-вторых, Светозара очень смущал торжественно-траурный ритуал, который устроили товарищи в день его казни.

– Вы меня несли на носилках из копий и даже знаменем накрыли – то есть оказали высшие почести, которые приличны только мёртвому, а я-то был живой. Выходит, смошенничал. Так стыдно! – признался он Артуру.

– Смошенничал, получается, я, – признался историк. – У меня ведь мелькнула мысль, что это может быть всё же не смерть, а твой спасительный анабиоз. Но надежда была такой слабенькой, что я даже не сказал о своём предположении Стелле. Нет ничего хуже, чем заранее обрадоваться надежде, которая может потом не сбыться. А что до почестей, то ты их вполне заслужил: казнили тебя по-настоящему. И если бы не Стелла…

– Да, она бросилась меня спасать, рискуя сама получить пулю…

– Естественно, – улыбнулся Артур. – Как же иначе? Твоя жизнь для неё дороже своей.

Третьей, и самой серьёзной, неприятностью были ночные кошмары. В первые двое-трое суток инстинкт самосохранения, видимо, частично блокировал память о недавних событиях, но постепенно она вернулась, Светозар вспомнил в подробностях всё, что происходило с ним в королевском дворце и на месте казни. Да, не только физическая рана, но и психическая травма тоже оказалась очень тяжёлой. Во время бодрствования он усилием воли отстранял мысли о том, что пришлось пережить, но стоило закрыть глаза и погрузиться в дремоту, как опять перед ним всплывали морды Кабана, Волка и Обезьяна, их глаза, ухмылки, руки, пыточные инструменты, костыль с молотком и всё, о чем надо было, но никак не удавалось забыть. Самым страшным повторяющимся кошмаром был тот, в котором Стеллу уводили на расстрел: её глаза, прощальная улыбка, боль от ремней, которые вонзились в тело, когда он почти инстинктивно рванулся вслед за ней, звуки её шагов – удаляющийся стук каблучков в гулком коридоре дворца, и – выстрел за окном… От ужаса, от непередаваемой душевной боли Светозар просыпался в холодном поту. Но всякий раз видел перед собой живую Стеллу, она нежно касалась его лба, его руки, и сводившая тело судорога проходила, после этого приступа сознание, как в яму, проваливалось в подобный обмороку глубокий, без видений, сон. А девушка уступала своё место у постели любимого Эдварду, который приходил в больницу каждый вечер и оставался до утра (он и Стелла отдыхали по очереди на кушетке в углу палаты). Светозар не имел привычки жаловаться, но однажды, улучив момент, когда Стелла за чем-то вышла, всё-таки спросил старика:

– Отец-Учитель, как вы думаете, это когда-нибудь кончится? Если я не забуду, то, наверное, сойду с ума…

– Не сойдёшь. Забудешь. Не сразу, но острота впечатлений сотрётся. И работа поможет. Я уже сказал Дункану, чтобы разрешил тебе читать, что захочешь – хоть книги, хоть газеты, и даже диктовать. Он возражал – ты ещё слишком слаб для работы – но я его убедил. И ещё одно: не думаешь ли, что тебе пора выполнить обещание, которое ты дал Стелле?

– Какое?

– Ну, вы же договорились, что после победы сразу поженитесь. А такая жизненная перемена должна сказаться на твоём здоровье, особенно психическом, более чем благотворно. Хотя бы потому, что ты, засыпая, будешь думать не о прошедшем ужасе, а совсем о другом…

Светозар тяжело вздохнул.

– Я обещал, но… Вы же знаете, что такие, как я, недолговечны, наше счастье будет коротким. Стелла скоро может стать вдовой.

– Никто не знает, как завтра повернётся жизнь, и нечего хоронить себя заранее. Но если даже иметь в виду худший вариант… Стелла, определённо, однолюбка, и для неё лучше короткое счастье, чем никакого.

– В том-то и беда, что я не уверен, смогу ли дать ей всю полноту счастья…

– Опять хочешь спрятаться в скорлупу? Не дури, малыш. Как только ещё немного поправишься – сыграем вашу свадьбу.

Светозар снова вздохнул и ничего не ответил.

Тем временем Республика Равных укреплялась. В столице и на местах по всем крупным предприятиям прошли выборы в Высший Совет Мастеров, он собрался в Эгалитерии, в помещении Оперного театра, как и планировалось, 1-го октября. Высший Совет принял «Временную Конституцию» сроком на пять лет (после чего надлежало, оценив произошедшие за это время социальные перемены, вернуться к вопросу о введении Конституции Республики Равных в полном объёме), утвердил в качестве триумвиров избранных на первом митинге 17 сентября Роланда, Эдварда и Фредерика; Феликсу и его «рыцарям» (их из 25 после «спецоперации» у Большого Брода осталось 18, погибли богатырь Гек, шахматист Оскар, Николас и другие товарищи) – этой группе было поручено заняться государственной безопасностью.  Что до Светозара, то он никаких официальных государственных должностей не получил. С одной стороны, потому, что непонятно было, как быстро и до какой степени он сможет восстановиться, с другой – он сам был категорически против того, чтобы занять какую-либо высокопоставленную должность. Перед открытием первого заседания Высшего Совета Эдвард ему сказал, что откажется от поста Триумвира, потому что занять его должен по праву только Светлячок, но Светозар решительно воспротивился:

– Ни в коем случае. Во-первых, именно вы на этом посту сейчас нужнее всего; во-вторых, Роланд уже избран Триумвиром от Большого завода, и нас недоброжелатели будут обвинять в семейственности… или как они назовут это положение, когда два брата оказались на высших государственных должностях; в-третьих… вы не представляете, Учитель, как я хочу просто… рисовать, писать картины и… вообще. Нет, если я вам нужен как помощник, референт – это пожалуйста, но от официальных должностей – увольте.

– Ладно, – сказал, подумав, Эдвард. – Но Председателем ЦТРК – то есть букву «Т» надо уже убрать – ЦРК, Центрального Революционного Комитета – ты всё равно остаёшься, от этого не освободим, не проси. Пока я продолжаю им руководить как твой заместитель, но как только выберешься из больницы – будь любезен взять бразды правления.

– Думаю, председателя давно пора переизбрать, – заметил Светозар. – Программу-минимум ЦТРК выполнил, Революция совершилась, Республика Равных провозглашена, но главное теперь только ещё начинается. Поэтому систему Революционных Комитетов по всей стране надо сохранить, как становой хребет нашего общества. Они, конечно, будут уже не Тайными, и наш столичный будет называться не Центральным, а Революционным Комитетом Эгалитерии, а Центральный надо избрать на съезде представителей всех комитетов страны, чтобы в него вошли и товарищи из провинциальных организаций.

– Ты прав, – согласился Эдвард. – Займусь подготовкой к такому съезду. А ты пока занимайся своим здоровьем, чтобы доктор Дункан поскорее согласился тебя отпустить.

Светозар грустно улыбнулся: он предчувствовал, что вырваться из рук профессора будет не так-то легко. И это предчувствие вскоре оправдалось. Кроме непосредственно необходимых для лечения препаратов и процедур, Дункан назначил своему пациенту-пленнику целый курс особого обследования в научных целях. Каждое утро и каждый вечер являлся в палату со своим аурометром – тем прибором, который Светозар видел, когда попал в больницу на несколько часов ещё во время забастовки: металлический венчик, провода, коробочка с экраном, к которой теперь уже было приделано небольшое устройство для записи – вращающийся рулончик с бумажной лентой и самописцы. Ближе к концу октября, когда рана в груди совсем зарубцевалась, и Светозар уже мог не только сидеть, обложенный подушками, на кровати, но стал делать и робкие попытки встать на ноги, профессор начал ему давать «в интересах науки» какие-то новые лекарства – микстуры, таблетки, делать уколы.

– Я бы с большим удовольствием проверил их на себе, но я, к сожалению, не светоч, а это нужно именно для вашего брата, – извиняющимся тоном объяснил он.

Роль «подопытного кролика» Светозара не очень обрадовала, но он согласился. На эти лекарства организм реагировал по-разному: иногда – вообще без внешних проявлений, иногда – приливом сил, даже эйфорией, иногда, наоборот – слабостью и дурнотой. После одного из таких опытов, который закончился потерей сознания, вмешался Эдвард и потребовал исследования прекратить.

– Но я, в конечном счёте, для него же стараюсь, – оправдывался Дункан. – Для него и таких как он. Я уверен, что можно найти средство, которое позволило бы продлить жизнь светочей до нормального среднего срока, чтобы они не сгорали за пять лет после получения своего дара. Но надо проверить разные комбинации…

– Я готов, – сразу согласился Светозар.

– Тогда условие, – сказал, подумав, Эдвард. – Не больше одного опыта в неделю, чтобы парень мог жить нормальной жизнью, не ощущая себя вечно больным.

На этом и порешили.

А новая жизнь страны, между тем, налаживалась. Для работы Триумвиров был опять, как при Ленстале, отведён небольшой особнячок позади прежнего Королевского дворца – он вновь стал Домом Правительства.

Сам дворец теперь пустовал: слишком сильно его стены были пропитаны тёмной энергией Черномага, нужно было время, чтобы здание от неё полностью освободилось. 17 сентября, после исторического митинга, Фредерик и Роланд его посетили. То есть сначала они вместе с Эдвардом поспешили в больницу – узнать, что со Светозаром, потом Эдвард остался возле раненого, а два других новоизбранных триумвира отправились посмотреть на место, где последние 15 лет обитали самые страшные существа и творились самые чудовищные злодеяния. К тому моменту, когда Фредерик вновь, впервые после того трагического дня 30 июля, когда Эдвард, Феликс и Конрад, спасая жизнь последнего законного правителя Республики Равных, почти силой увели его из этого здания, – когда Фред вновь поднялся по знакомым ступеням, дворец был почти пуст. Охрана и лакеи разбежались ещё утром, остались рабочие дворцовых мастерских, кухни и пекарни, гардеробщица Полина – они все справедливо полагали, что повстанческой армии им нечего бояться. Фредерик вспомнил и Полину, и Саймона, предложил им и другим рабочим перейти на службу в новое помещение Дома Правительства (там тоже нужна будет и столовая, и гардеробная, хотя и в несравнимо более скромном варианте). Новые триумвиры обошли всё здание, увидели и застенок, и страшное подземное кладбище. Приняли решение сразу создать комиссию по расследованию совершённых здесь преступлений, ей предстояла адская работа – попытаться идентифицировать останки загубленных здесь несчастных. Потом, когда невидимый тёмный купол над ним рассеется, этот архитектурный шедевр станет, как решил Высший Совет Мастеров, Музеем Новейшей истории страны – периода контрреволюционного переворота, подготовки и свершения Второй Революции и возрождения Республики Равных.

Через неделю после Первой сессии ВСМ в том же помещении театра собрался на своё первое заседание Совет Мастеров Эгалитерии, выбрали Исполнительный комитет городского самоуправления, Председателем его стал Даниэль с Большого Металлургического, заместителями его – Максимилиан и Катрина. Для их работы отвели крыло в том же старом особнячке, где работали и руководители страны.

Триумвиры, как и прежде, одну неделю трудились на производстве по своей профессии, вторую – дежурили в Доме Правительства по приёму граждан, третью занимались государственными делами каждый по своему подведомственному участку. Роланду досталось управление экономикой. Он пришёл сначала в ужас от такой задачи, но Эдвард обещал ему всячески помогать и скоро подобрал очень грамотную квалифицированную команду из учёных-экономистов и прочих необходимых специалистов, которые не запятнали себя сотрудничеством с буржуинским режимом и последние 15 лет были практически не у дел. В соответствии с Временной Конституцией, ВСМ принял закон о национализации крупных и средних промышленных и сельскохозяйственных предприятий, вся власть на них передавалась советам рабочих, подчинённым, естественно, Высшему Совету и, как при Первой Республике, неукоснительно руководствующимся в своей деятельности Государственным планом, который предстояло ещё разработать и утвердить на следующей сессии ВСМ.

На Большом Металлургическом заводе Эгалитерии Забастком вновь превратился в Совет Рабочих, и председателем его стал Лионель – общий любимец ещё со времени прошлогодней апрельской забастовки и знаменитой Первомайской демонстрации. Для управления производственным процессом Совет рабочих назначает Директора и утверждает инженерный корпус. Понятно, всех участвовавших в забастовке инженеров и техников просили остаться на своих постах, а в качестве Директора опять пригласили Адриана, который без колебаний принёс присягу на верность возрождённой Республике.

Участком Эдварда стал весь сектор, относящийся к науке, культуре, образованию и средствам массовой информации. Вот здесь работы было – невпроворот. Хорошо, что можно опереться на надёжное плечо Артура, который стал, конечно, его первым заместителем. Ситуацию несколько облегчило то обстоятельство, что, вслед за бегством за границу бывших владельцев заводов и поместий (тех, кто не запятнал себя особо жестоким отношением к работникам и не подлежал за это народному суду) – вслед за хозяевами ринулась вон из страны и их интеллектуальная обслуга – писатели, журналисты, артисты, теле- и радиоведущие и т. д. Телевизионное и радиовещание быстро освободилось от пошлых и примитивных программ; пока не наработали новых, в ход пошли записи передач времён Первой Республики и, конечно, бессмертная классика. Ответственным за музыкальное вещание ВСМ назначил Глэдис.

В корректировке особенно нуждалась система школьного образования и воспитания. Конечно, в соответствии с вновь вступившем в силу законом ещё Первой республики об отделении церкви от государства и школы от церкви, из государственных учебных заведений сразу изгнали попов. Учебники по естественнонаучным дисциплинам пока решили оставить в основном прежними, учебные пособия по истории и литературе – те, что использовались до контрреволюционного переворота, хотя их ещё надлежало дополнить существенно главами, касавшимися самой контрреволюции, последних 15 лет и нового революционного этапа. Артур подобрал небольшую команду из своих студентов старших курсов во главе с Тристаном, которые активно помогали ему в революционной деятельности, составил план работы, и эта группа под его руководством в кратчайшие сроки – за два месяца – написала соответствующий дополнительный раздел. Предстояло теперь заново напечатать дополненный учебник. Но, поскольку события этого периода должны были изучаться в весеннем семестре, время на доработку ещё было; а для скорейшего решения задачи использовали старые доконтрреволюционные учебники, напечатав дополнительный раздел особой брошюрой. Готовилась и программа перехода к той системе образования, которая существовала при Первой Республике, её должна была утвердить следующая сессия ВСМ. Среди сбежавших журналистов в первых рядах были сотрудники «Демократического вестника», их типография с самым лучшим современным оборудованием была передана редакции «Республики Равных» и «Светоча».

В ведении Фредерика оказались все вопросы, связанные с защитой завоеваний революции – то есть оборона, государственная безопасность, судопроизводство, пенитенциарная система и т. д. Командование Королевской гвардии вслед за хозяевами-толстосумами в первые же дни Второй Республики сбежало за границу, но большинство не только рядовых гвардейцев, но и младших офицеров заявило о готовности присягнуть восстановленной народной власти. Предполагая возможность интервенции со стороны Златорога-старшего, а то и других противников нового строя, Фредерик решил не распускать Горную армию, а объединить её с корпусом бывших королевских гвардейцев и провести основательное обучение партизан военному искусству. Позднее, если внешняя и внутренняя обстановка будет спокойной, половину и даже большую часть военнослужащих можно будет уволить в запас с обязательством взяться за оружие при первом сигнале тревоги.

Полицию распустили, её место заняли городские и сельские народные дружины, из состава которых в ближайшее время предполагалось сформировать народную милицию. Часть бывших полицейских тоже заявила о своём намерении честно служить Республике; из тех, кто доказал, что в тревожные дни уличных демонстраций в конце августа – начале сентября оказывал помощь революционерам – не задерживал их, отпускал уже задержанных (свидетелей пригласили участвовать в процессе опознания, их набралось много, и довольно скоро удалось выявить и тех, кто жестоко обращался с демонстрантами – этих сразу отправили в тюрьму, и тех, кто реально им помогал) – из них сформировали комиссию, которая и занялась проверкой прошлого бывших сослуживцев. Восстанавливалось судебное производство: честные юристы, отказавшиеся 15 лет назад перейти на службу королевскому режиму, были теперь востребованы и, в большинстве своём, вернулись к исполнению обязанностей судей, прокуроров и адвокатов.

Феликс и его Рыцари составили костяк Особой Чрезвычайной Группы по борьбе с контрреволюцией. Им досталась, пожалуй, самая неприятная, но, увы, совершенно необходимая в революционных условиях работа. В эту группу был также прикомандирован Жак – по его собственной просьбе. Когда об этом последнем назначении узнал Светозар, он попросил Феликса и Жака навестить его специально для беседы.

После того, как Феликс рассказал о начале деятельности ОЧГ, о первых трудностях и успехах, Светозар напомнил, что она должна действовать только в рамках строгой законности.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил Жак.

– Ты меня прекрасно понял. Я беспокоюсь о том, чтобы дела арестованных рассматривались справедливо и объективно, чтобы те, кто будет их расследовать, руководствовались исключительно соображениями законности и интересами государственной безопасности, но ни в коем случае не жаждой мести. То есть чтобы условия заключения подследственных и осуждённых были приемлемыми с точки зрения гуманности, сохранения их здоровья – физического и психического. Нормальный рацион, прогулки, книги, медицинская помощь и всё, что положено. И особо подчёркиваю – ни в коем случае нельзя допустить применения пыток даже к самым злостным и упорным. Комендант Центральной тюрьмы в этом смысле всегда был молодец, но я на всякий случай предупреждаю, если кто-то будет на него давить…

Жак покраснел как помидор.

– Вот как! Значит, Адульф и эти его зверюги могут над людьми издеваться, а мы с ними должны дипломатию разводить? – воскликнул он возмущённо. – Они тебя – на дыбу, электрошоком и не знаю ещё как, а мы их – пальчиком не тронь? Почему?

– Потому, что они – это они, а мы – это мы.  Они принадлежат тёмному прошлому, а мы – революционеры, люди будущего. Значит – гуманисты. Мы не можем пятнать себя и революцию… Должны остаться чистыми перед судом потомков…

– Мы – победители, а победителей не судят, – заявил Жак.

– Суд Истории – он неизбежен для всех, — возразил Светозар. – И учти: НА идею всегда работает мученик, палач всегда работает ПРОТИВ. Другие дело, что в периоды острой классовой борьбы непримиримых и опасных врагов приходится ликвидировать, иначе победу не удержать, но – с минимальной жестокостью…

– Успокойся, – сказал Феликс, видя, что Светозар сильно разволновался. – Всё будет в рамках закона. Я уже распорядился – чтобы никакого физического насилия. Даже сам Адульф и эти двое палачей… Да с ними и так всё ясно: доказательства вины очевидны. Свидетелей достаточно. По твоему эпизоду главные свидетели – Дункан и королевский врач: толстяк тоже привлекается как соучастник преступления, он хочет облегчить свою участь и активно сотрудничает со следствием: дал самые исчерпывающие показания – и как тебя пытали, и как всех других… Так что тебя в качестве свидетеля вызывать не будем.

– И на том спасибо, – с облегчением вздохнул Светозар. – Но я о другом: за деятельностью вашей группы необходим контроль. Надо создать соответствующую комиссию.

– Уже создана, – улыбнулся Феликс. – Ревизионная Комиссия Справедливости. И возглавляет её… самый безупречный гуманист. Догадываешься, кто?

– Рауль?

– Ну, конечно.

Бедняга Виктор был назначен инспектором исправительных заведений – он такому назначению отнюдь не обрадовался, но лучшего специалиста в этой области среди самых преданных и честных революционеров не нашлось. Первым делом он, конечно, посетил Центральную тюрьму Эгалитерии. Вернее, он это сделал ещё до того, как был утверждён в качестве инспектора – помчался туда в первые часы после победы, вечером 17 сентября: он очень переживал за отца, который ещё ничего не знал о судьбе сына. Когда Виктор внезапно появился на пороге отцовской квартиры, старик едва не лишился чувств от радости. Как дрожали его руки, обнявшие «воскресшего» героя!

– Что же ты, мой мальчик, не дал знать, что жив и на свободе?

– Не было никакой возможности. Но я думал, что ты сам догадался – раз скоростной автомобиль не вернулся в тюрьму.

– Ну, тому могли быть разные причины… Первые двое суток я не надеялся на твоё спасение. Такое беспросветное отчаяние… Словами не передать. А потом один из охранников принёс мне содранную со стены дома афишу с твоим портретом и с подписью – мол, разыскивается опасный государственный преступник… Вот тут я понял, что тебе каким-то чудом удалось спастись. Но всё равно неизвестность – это тоже штука весьма мучительная… Хотя с предыдущем горем не сравнить.

После первых рассказов и объяснений комендант, конечно, задал другой, очень волновавший его вопрос:

– И что мне теперь делать? Перебираться в одну из камер?

– Зачем? – удивился сын. – Ты же не совершал никаких преступлений. Не допускал издевательств над заключёнными, противодействовал применению пыток, правила гигиены соблюдались неукоснительно. Кормёжка, может, была несколько однообразной, но это в рамках опускавшихся на такие цели средств: деньги на питание не разворовывались, я проверял неоднократно. Так что могу засвидетельствовать…

Комендант тяжко вздохнул:

– Но Гордон… он распоряжался здесь как хозяин, и я ничего не мог поделать. Прямых пыток, это верно, я не допускал – здесь я мог твёрдо сослаться на закон – но, когда в прошлом году он чуть не прикончил в тюремной больнице Светозара… Если бы я пошёл тогда на конфликт с негодяем, меня бы просто отсюда убрали, и я смалодушничал…

– Если бы тебя отсюда убрали и назначили комендантом какого-нибудь мерзавца вроде Гордона, здешним обитателям стало бы гораздо хуже. Так что не казнись. Конечно, во всём, что творилось в этой тюрьме, да и в других тюрьмах страны, будут разбираться специальные комиссии, но это дело будущего, а пока продолжай работать – замены тебе на этом посту ещё не нашли, да, возможно, она и не понадобится. В ближайшие дни, даже часы, подними все дела, касающиеся заключённых по политическим мотивам: и наших, революционеров, и тех, кто пострадал просто за критические высказывания против власти. У меня есть список, я его приготовил заранее. Этих надо немедленно отпустить. Приготовь и дела тех, кто воровал просто от голода – их надо будет пересмотреть, а у кого истекло более половины срока заключения – тех тоже скоро отпустим… но не прежде, чем пристроим каждого на работу. И ещё надо собрать всю информацию о тех, кого Гордон отправил в королевский… застенок. Адульфа и палачей будет судить народный суд.

– Да, их сегодня сюда доставили, ещё до твоего прихода. Вот только где Гордон?

– На том свете. Ещё летом… в тот момент, когда товарищи меня освободили, он попался нашим в руки. Его судил Тайный Революционный трибунал, приговорил к смерти. Ему предложили ампулу с синильной кислотой – самый гуманный вариант, но он попытался бежать и провалился… не буду уточнять куда. В общем, произошёл несчастный случай.

– Понятно, – кивнул комендант и прибавил с чувством: – Туда ему и дорога.

На другой день, ещё не дождавшись никаких официальных назначений, Виктор помчался к адвокату Мортимеру, тот назвал ему нескольких порядочных коллег-юристов, и первая комиссия по делам освобождения узников контрреволюционного режима приступила к работе. Очень скоро на свободу вышли не только «политические», но и другие жертвы буржуинского режима – в том числе и бывшие сокамерницы Катрины, их всех сразу определили на работу – кого на Ткацкую фабрику, где распоряжался Мартин, возглавивший местный Совет рабочих, кого на Хлебозавод, директором которого, как уже говорилось, тамошний Совет назначил Виолетту; в будущем, когда удастся наладить систему дополнительного образования для взрослых, эти девушки смогут получить, при желании, другую специальность и заняться делом, которое больше по душе.

В конце октября Особая Юридическая Комиссия, рассмотрев досконально деятельность Коменданта Центральной тюрьмы, не нашла оснований для передачи его дела в суд: формальных нарушений закона с его стороны обнаружено не было, а про ту власть, которой неофициально пользовался Гордон, всем было слишком хорошо известно. Поэтому старику предложили ещё поработать некоторое время в прежнем качестве, и он согласился. Когда Виктор, полтора месяца у него не появлявшийся (слишком был перегружен делами), пришёл поздравить отца с фактическим оправданием, тот, ещё не успев даже напоить сына чаем, сказал:

– Пошли, я что-то тебе покажу!

Этим чем-то оказалась картина. Старик все эти годы продолжал на досуге «баловаться» живописью, но никогда никому, даже Виктору, не показывал результатов своего творчества, держал холсты в особой комнате, которую всегда запирал на замок, а ключ непременно носил с собой. И вот теперь вдруг решил показать. Объяснил:

– Это я должен был написать. Первые дни после того, как тебя увезли во дворец, я только ради этого долга и держался…

И Виктор увидел… свой портрет в полный рост на фоне опущенной подъёмной решётки – в тот момент, когда он только что вытолкнул за неё – на свободу – спасённого им Рауля, а сам остался в плену. Выражение лица было… словами не передать. Виктор долго смотрел на картину, потом сказал:

– Отец, ты всё-таки написал свой шедевр. Не знаю, можно ли это выставить – мне, честно говоря, неловко, но и тебя нельзя обижать, а ты теперь, мне кажется, заслуживаешь признания как художник. Надо со Светиком посоветоваться, когда он будет совсем здоров.

А Светозар уже отчаянно рвался из больничного плена на свободу. Ближе к концу октября он начал потихоньку передвигаться по палате: сначала опираясь на плечо Стеллы, потом даже самостоятельно. Хотя подолгу ходить и даже сидеть ему было пока трудно и вредно, большую часть дня он проводил всё ещё на кровати – правда, обложенный со всех сторон книгами и газетами. В помощи Винсента и Рауля теперь отпала необходимость. Они оба непременно каждый день – чаще по вечерам – навещали Светозара, но в основном были заняты другими делами: Рауль в своей Контрольной комиссии, а Винсент… Вот здесь получился поворот несколько неожиданный, хотя и закономерный: его прибрал к рукам Эдвард. Он оценил недюжинные способности юноши и назначил его одним из своих технических помощников.

– Ты сделал мне хороший подарок, – сказал по его поводу старик Светозару. – Мальчик, действительно, очень талантлив. Чем-то напоминает мне тебя – тоже хороший шахматист, и не только этим… На Завод я его больше не отпущу. Поговорил о нём с Камиллом – тот признался, что для вашего Токарного цеха эта потеря невелика: Айвен взял Винсента больше из жалости, как сироту, но у парнишки руки явно заточены больше под карандаш; он работал, старался, но при этом вечно где-то витал – уж такая натура. Хорошо, что в станок не затянуло – без пальцев пока не остался. Так что пусть займётся более подходящим делом.

Винсент теперь был при Эдварде постоянно: в дни, когда тот, в качестве одного из триумвиров, работал в Доме Правительства, юноша бессменно дежурил вместе с ним – писал под диктовку, исполнял разные поручения; третью неделю, когда Эдвард находился в Библиотеке, парнишка постигал тонкости библиотечного дела: Хранитель явно собирался воспитать из него себе преемника на будущее. Попутно, по мере возможности, выполнял обещание, данное когда-то Светозару: приводил в систему уже довольно обширные, но хаотические знания Винсента.

В начале ноября между Светозаром и Стеллой наконец-то состоялось решающее объяснение. Поводом послужило очередное посещение больницы Зигфридом.

Кстати, о Зигфриде тоже надо сказать особо. Самый старший брат за последние полтора месяца виделся со Светозаром больше раз, чем за предыдущие два года: он словно навёрстывал упущенное для общения время. Полгода службы во дворце, и особенно последние сверхдраматические дни, сильно повлияли на Зигфрида – повлияли к лучшему. Он быстро проникся ненавистью и к королю, и к реальному правителю Адульфу, и ко всей буржуинской государственной системе. И чем сильнее была эта ненависть, тем сильнее он подсознательно чувствовал, как несправедлив был к Светозару – хотя сам себе не хотел в этом признаваться. Когда младший брат неожиданно появился во дворце, старший в первый момент обошёлся с ним довольно жёстко, то ли поддавшись уже почти забытому чувству ревности, то ли – скорее даже – страху за Стеллу и родителей, но очень скоро злость сменилась тревогой и страхом уже за самого Светозара. Зигфрид вдруг понял и почувствовал, что младший брат ему очень дорог, что больше всего на свете он хочет спасти его от предстоящего ужаса. Не спас. В страшные дни 14, 15, 16 сентября душа Зигфрида претерпела воистину адские муки. То, что ему удалось спасти Стеллу, а потом арестовать Адульфа, немного облегчило его состояние. Вечером 17-го он тоже примчался в больницу и на правах родственника просидел в приёмном покое (вместе с Роландом, Элизой, Винсентом и Эдвардом) до утра, когда к ним вышла из палаты Стелла, с опухшим от слёз, но уже немного улыбающимся лицом, и сказала: «Всё. Кажется, обошлось. Профессор говорит – есть надежда… Много шансов, что выживет.  Идите по домам».

Зигфрид пошёл не домой, а к Конраду и попросился на службу в конюшню. Тот его принял. Бывший королевский гвардеец проработал с лошадьми три дня, на четвёртый курьер из Дома Правительства передал ему записку, в которой говорилось, что его срочно хочет видеть триумвир Фредерик. Фред заинтересовался человеком, который арестовал и привёл в тюрьму Адульфа, а поскольку Зигфрид, сдавая в тюремной конторе своего пленника, должен был расписаться в книге поступлений арестантов, личность его не трудно было установить. В бывшем королевском дворце Зигфрида уже не застали, но расспросили о нём служащих; практически все – прежде всего Саймон, Молли, Полина – отзывались о Зике как об одном из лучших офицеров дворцовой стражи – честном и «уважительном», говорили и о том, что в последнее время он явно переживал глубокий душевный кризис и относился и к службе, и к представителям власти очень неодобрительно, не бросил службу только потому, что опасался мести. Ирэн вспомнила, что он мечтал вернуться работать на Общественную конюшню. Эту версию решили проверить, и оказалось, что попали в точку.

Фредерик расспросил Зигфрида о жизни, о том, зачем он вступил в королевскую гвардию, а теперь вернулся к работе с лошадьми. Бывший офицер рассказал всё – честно и без утайки. Фред был человеком опытным, умел разбираться в людях: он сразу почувствовал, что собеседник говорит искренне. И сказал:

– Я верю вам. Я сам начинал конюхом, люблю лошадей, знаю, какие это благородные животные, как такая работа лечит душевные травмы. Но сейчас не время мечтать о спокойной жизни. У Революции много врагов, я опасаюсь в недалёком будущем интервенции со стороны старого Златорога, да и не только с его. Надо крепить оборону страны. Каждый кадровый военный для нас – большая ценность. Головы ли вы стать верным защитником Республики, принести присягу ей на верность?

Зигфрид подумал, вздохнул.

– Когда-то мечтал стать генералом. А теперь надевать мундир совсем не охота. Но вы правы – страну надо защищать. Новое правительство будет несравнимо лучше старого. Вас я не знаю, но вы внушаете доверие, а двух других триумвиров знаю очень хорошо – лучшие люди на свете. Да, я готов присягнуть Республике Равных и буду исполнять свой долг до конца.

Из Дома Правительства Зигфрид в тот день вышел в чине капитана и в качестве адъютанта нового военного коменданта Эгалитерии Александра – того самого, бывшего члена Забасткома Большого завода и организатора его обороны, который тоже совсем не хотел возвращаться на военную службу, но перед доводами и просьбами Фредерика не смог устоять.

В больницу к Светозару Зигфрид забегал не реже двух-трёх раз в неделю, сидел у раненого недолго и всё больше молчал. Слов особенно и не требовалось – братья и без разговоров хорошо понимали друг друга. Но вот в конце октября Зик пришёл какой-то необыкновенный – праздничный, улыбчивый, весь лучащийся радостью. На вопрос Стеллы о причине хорошего настроения ответил коротко:

– Я женюсь.

– На какой-то из твоих старых пассий? – Стелла сморщила носик.

Светозар посмотрел на неё с упрёком:

– Ну, зачем ты так?

Зигфрид улыбнулся:

– Нет, с бывшими любовницами покончено. Это были в основном довольно примитивные и корыстные особы, которым был нужен не я как я, а выгода замужества за офицером королевской гвардии. С одной я расстался, уличив в измене, другая ушла от меня, потому что ей не нравилось, что я обязан проводить во дворце слишком много времени, третья сбежала, когда я начал пить… Не хочу вспоминать обо всём этом.  Теперь я нашёл себе хорошую чистую девушку. Не очень образованная, но добрая, порядочная и верная. И главное – она тоже меня любит.

– И где же ты её нашёл? – спросила сестра. – Надеюсь, не в королевском дворце?

– Именно там. Только это не знатная дама, а простая посудомойка…

– Не Ирэн ли? – спросил Светозар.

Зигфрид удивлённо поднял брови:

– Точно так. А ты откуда её знаешь?

– Видел один раз. Как мне показалось – это действительно хорошая девушка. Поздравляю, брат. И когда свадьба?

– Через две недели. А твоя – в смысле, ваша?

Светозар замялся:

– Н-не знаю… Ещё не решено.

– То есть не решено, когда отпразднуем это событие, – сказала Стелла. – Светику надо прежде окончательно поправиться. А распишемся… – она посмотрела на Светозара и прибавила решительно: – думаю, завтра.

Светозар широко открыл глаза от удивления, открыл было и рот, словно хотел что-то возразить, но тут же снова его закрыл.

– Вот и отлично, – сказал Зигфрид. – Возможно, и отпразднуем потом вместе.

Когда он ушёл, Светозар посмотрел на Стеллу почти с упрёком:

– Однако! Мы, кажется, ещё не обсуждали этот вопрос.

Она пожала плечами:

– Обсудили и решили давным-давно: поженимся сразу после победы. Победа пришла, значит, надо выполнять это решение. А тебя что-то смущает?

Он тяжело вздохнул:

– К сожалению, между тем нашим решением и сегодняшним днём произошли события, которые заставляют скорректировать наши планы. Я побывал в такой переделке…

– Знаю. И что же?

– Ты не всё знаешь. Я ведь ни тебе… и вообще никому… не рассказывал, что со мной делали. Хочешь, чтобы я рассказал? О том, что такое электрошок? И куда эти нелюди… прикладывали электроды?

Она судорожно глотнула воздух:

– Это не имеет значения.

– Ты не поняла. Я не уверен, что смогу дать тебе счастье… во всей его полноте. То есть как супруг в полном смысле слова. Правильнее тебе было бы выбрать другого, а я остался бы твоим другом и братом…

– Замолчи. Никто другой мне не нужен, нужен только ты. При всех обстоятельствах. Я хочу одного – всегда быть с тобой, видеть тебя, слышать тебя – твой голос, твою речь, мурлыканье за творческой работой, твоё сонное дыхание, биение твоего сердца… Это – моё самое большое и единственно возможное счастье, другого я не приму.

– Это ты сейчас так говоришь, а пройдёт время…

– И тогда тоже. Это правда, клянусь. Но думаю, что такая проблема у нас не возникнет. Твой организм восстановится… у светочей все травмы заживают без следа, все повреждения – и мускулов, и кожи, и нервной системы…

– У светочей есть и ещё одна особенность: они недолговечны. А после всего, что было… и после всех этих ампул… всего того количества голубого эликсира, которое пришлось влить в мои вены… оставшийся мне кусочек шагреневой кожи, наверное, превратился в совсем крохотный лоскуток. Мне больно думать, что ты скоро останешься молодой вдовой.

– Вот и не думай об этом. На мой взгляд, перспектива далеко не так печальна. Профессор активно работает, он ищет средство продления жизни этой категории людей до среднестатистической – и я уверена, что найдёт. И вообще у нас всё будет хорошо. И ты ещё подаришь мне маленького Светозара…

– Нет, Эдварда, – возразил Светозар.

– Ладно, пусть сначала Эдварда. Потом – маленькую Элизу, потом – маленького…

– Патрика, – подсказал, улыбаясь, Светозар.

– Разумеется, Патрика… Потом всё-таки маленького Светозара… – не в твою честь назовём, а в честь твоего отца; потом маленькую Елену, потом маленького Роланда…

– Стой, стой, остановись! Куда столько?

– У мамы же пятеро… то есть теперь, с Винсентом, уже шестеро, а я не хочу отставать.

– А работа на революцию?

– А на что детские сады и ясли? Ну, ладно, пока остановимся на этом. 3автра придёт сюда кто-то из сотрудников Пятого отдела муниципальной службы – он как раз занимается регистрацией браков, разводов, рождений… и так далее. Вечером позвоню Катрине – это всё в её ведении. Кстати, они с Виктором уже расписались – их запись открывает новую книгу новобрачных.

– Как это – завтра придёт… сюда? У меня же никакой одежды, кроме пижамы…

– Но это обстоятельство, как я наблюдаю, не мешает тебе водить пером по бумаге. Поставишь в книге свою подпись – и все дела.

– Но…

– Но, ты хочешь сказать, что после этого обычно молодожёнам предлагают поцеловаться? А мы с тобой ещё ни разу не целовались по-настоящему? Ты прав, надо порепетировать. Не возражаешь?

– Прямо сейчас?

– Конечно. Приподнимись чуть-чуть, я тебя обниму…

Он был как чудо – пронзивший всё существо сладостным трепетом этот их первый «настоящий» поцелуй! Когда Светозар откинулся на подушку, на его лице отразилась очень сложная гамма чувств: изумление, некоторая даже растерянность и, конечно, огромное счастье…

– Ну как? Теперь ты, мне кажется, больше уверен в себе? – ласково улыбнулась Стелла.

Он тоже улыбнулся – радостно и немного смущённо:

– Пожалуй… Только знаешь, что? У меня одно условие: как распишемся, так сразу отсюда сбежим.

– Почему – сбежим?

– Потому что по доброй воле Дункан меня не отпустит, а мне ужас как надоело…

– Что надоело?

– Да всё здесь надоело! Прежде всего, конечно, все эти капельницы, уколы, но и не только: сами стены, потолок… вся больничная обстановка. Хватит с меня шприцев, массажей и всякой там физиотерапии… Микстуры и таблетки глотать я ещё согласен, а от всего остального – увольте.

– Пожалуй, ты прав, – согласилась она. – мне эта больничная жизнь тоже опротивела донельзя. Подготовим побег.

– Наконец-то вернусь в родной дом… – Светозар мечтательно вздохнул. – Как в детстве…

– А вот на это не надейся.

– Почему?

– Потому что Зигфрид тоже надумал вернуться – мамочка этому так радуется… и вернётся он не один, как мы теперь это узнали. Так что его комната занята.

– А твоя?

– А мою придётся отдать Катрине – ей уже скоро рожать, для ухода за младенцем потребуется помощь мамы. А кстати, и Марта с Роликом запланировали себе уже второго. Мечтают о дочке. Так что у нас там скоро будет настоящий детский сад.

– Ничего себе…

– И это ещё не всё. В ту комнату, где жили Виктор с Катриной, возвращается Виолетта – у неё слишком много теперь дел на Хлебозаводе и в Женском Совете, а ездить каждый день в город из нашего Изумрудного Замка неудобно. Причём возвращается она не одна, а с Жаком – они уже месяц как оформили брак…

– Отлично! Вот это – самая прекрасная новость! Как я за них рад! Почему ты мне раньше не сказала?

– Отвлекли другие дела. А из последних новостей самая замечательная… знаешь, какая? Вернулись Марк и Бенджамин!

– Не может быть! Они же упали в пропасть!

– Сорвались в пропасть, но не долетели до дна. Уже после того, как Эрик открыл дверцу и выскочил, автомобиль несколько раз подпрыгнул, катясь по откосу, налетел на некое дерево, зацепился за ствол колесом и завис над самой кручей. Бен, Марк и этот парень из Нортбурга – проводник – с огромным трудом из него выбрались и с ещё большим трудом спустились по крутизне. Уже в самом низу, над дорогой, Марк сорвался и сломал ногу, товарищи дальше тащили его на руках. Понятно, прятались от полиции. Столько приключений – заслушаешься. До Нортбурга, до больницы, добрались, когда Горная Армия город уже заняла. Понятно, после такого путешествия перелом оказался со смещением, Марку пришлось месяц лежать на вытяжке, и Бен, конечно, его не оставил. А сообщить в центр о случившемся они не могли – ведь радистом был Эрик, остальные не знали ни длины волны, ни паролей. Почему не догадались послать письмо – этого никак не пойму. Пока их поселили в Изумрудном Замке вместе с Эриком, а там посмотрим.

– Как хорошо… Как много счастья! Сегодня у меня замечательный день… Вот только где мы с тобой будем жить после побега? Разве что на чердаке бывшего дома родителей Виолетты?

Стелла рассмеялась:

– Ну да: тебе сейчас как раз самое милое дело – лазить по наружной лестнице на третий этаж! Нет, у нас есть вариант получше.

– Какой?

– Комната в Библиотеке. Помнишь, ты же обещал Эдварду, что после победы Революции будем жить вместе – ты, я и он? Он-то хорошо это помнит и обо всём уже позаботился.

– В его квартирке слишком тесно…

– Да, но вообще в Библиотеке много разных помещений. Обещал устроить нас с удобством, чтобы и место для упражнений в живописи у тебя было. Так что не переживай. Сейчас постарайся уснуть: радостные волнения – это тоже волнения, как говорит доктор Калерия. Тебе нужен отдых. А я отлучусь ненадолго – надо связаться кое с кем и подготовить всё, что нужно, на завтра.

На другое утро, сразу после обязательного врачебного обхода, завтрака и процедур, в Светозаровой палате появилась Элиза со своей неизменной корзинкой. Обычно она, общаясь с дочерью и сыном, попутно занималась своей работой – плела кружева, но на этот раз в корзинке вместо валика и коклюшек лежала любимая блуза Светозара – синяя, подарок Феликса, а также нижнее бельё, знаменитый галстук-бант, из узла которого выпороли и убрали ампулу с ядом, и новая белоснежная, туго накрахмаленная рубашка. Брюки, выстиранные и выглаженные, Стелла ещё раньше получила в больничной прачечной. (А залитая кровью рубашка с заплатками на локтях в стирку не попала: её пропитали специальным консервирующим раствором и вместе с орудиями казни – «костылём» и молотком – отправили в хранилище будущего «Музея Второй Революции» (бывшего королевского дворца); Светозар об этом, конечно, ничего не знал; туда же, кстати, передали и его кандалы). С каким удовольствием выздоравливающий сменил больничную пижаму на свою привычную одежду! Дункан, предупреждённый о предстоящем торжественном событии и даже приглашённый быть одним из свидетелей со стороны жениха, против переодевания не возражал.

Сразу после обеда появилась… не просто муниципальная служащая с книгой регистрации браков, а сама Катрина собственной персоной – в необычной для неё очень просторной одежде, такая розовая и кругленькая со всех сторон, – и торжественное событие совершилось. Светозар, правда, сильно волновался и в последний момент всё-таки спросил Стеллу:

– Не передумаешь?

– Разумеется, нет, – она поставила на указанном Катриной месте свою твердую подпись и передала ручку Светозару: – Подписывай давай.

Потом был чай с конфетами и пирожными, потом Светозару пришлось опять переодеться и лечь – слабость давала знать о себе. Отдыхал до ужина, но не спал (спать он всё ещё боялся – засыпал только когда уже организм отключался сам, помимо воли). Попросил последние газеты, но Стелла сказала, что ради экономии его сил они с мамой будут читать ему вслух, чем и занимались весь остаток дня. Через три часа после ужина, в десять, когда появления Дункана можно было не опасаться и во всей больнице остались только два дежурных врача (хирург и терапевт) и несколько дежурных санитаров и медсестёр, в Светозарову палату вошли Роланд, Рауль и Винсент (им ещё в тяжёлом сентябре были выданы бессрочные пропуска, позволяющие посещать в больницу в любое время суток, которые потом, когда кризис миновал, Дункан забыл отобрать). Роланд принёс два мешка, из одного извлёк ботинки Светозара, из другого – тёплый плащ и кепку. (Осенняя одежда Стеллы находилась здесь же, в больнице). Стелла и Элиза быстро собрали книги и бумаги Светозара, Рауль и Роланд тем временем помогли выздоравливающему одеться. Когда всё было готово, Винсента послали на разведку. Он осторожно прошелся по этажу и лестницам, убедился, что дежурная медсестра задремала в кресле, готовая сразу проснуться по первому звонку, но на шаги в коридоре как будто не реагирует, быстро вернулся и сделал знак товарищам, что можно выходить.  Мимо поста медсестры прокрались на цыпочках и уже достигли конца коридора, когда дежурная что-то почувствовали и зашевелилась, спросила сонно:

– Кто здесь ходит?

Вся компания быстро юркнула на лестницу, пробежали первый марш… На площадке второго этажа произошла задержка: Светозар выдохся, сел на ступеньку:

– Мне надо передохнуть… хоть пять минут…

Роланд прислушался:

– Ни минуты: дежурная проснулась, я слышу шаги! Как бы не подняла тревогу!

– Но…

Возражений старший брат слушать не стал: привычным движением сгрёб младшего, взвалил его себе на плечо и, помянув свою «планиду», помчался вниз, прыгая через три ступеньки.

За ворота удалось выбраться благополучно, а на улице их уже ждал Конрад с экипажем. Поехали. С каким наслаждением Светозар вдыхал свежий ночной воздух, подставляя лицо встречному ветру! Как смотрел на сине-чёрное, словно специально ради него очистившееся от облаков небо, усыпанное яркими звёздами!

Оглянуться не успели, как вот уже она – Библиотека. Вошли, конечно, через чёрный ход – и сразу увидели ожидавшего их Эдварда: Хранитель не смог усидеть в своей квартире и прохаживался вдоль дверей. Поднялись на третий этаж, теперь уже не спеша – спасаться было не от кого.

В том крыле, где находилась квартира Эдварда, читальных залов не было – несколько комнат были заняты под хранилища недавно поступивших и ещё не обработанных книг, а также необходимых для их обработки канцелярских материалов. Два из этих помещений, «уплотнив население» остальных, недавно освободили: небольшую комнату занял Винсент, которого Хранитель хотел всегда иметь под рукой, а более просторную (дверь прямо рядом с дверью в квартиру Эдварда) оборудовали для молодой семьи. Новая «обитель» показалась и Светозару, и Стелле чрезвычайно симпатичной и уютной. Кроме необходимых в каждом жилье обеденного стола, платяного и книжного шкафов, кровати и стульев (и даже двух кресел), здесь нашлось место и для письменного стола, и для мольбертов, холстов и ящичков с красками. «Жилая часть» была отгорожена от «рабочей» ширмами, так что получился ещё и кабинет.

Эдвард принёс из своей квартиры (благо ходить недалеко) большой кувшин с клюквенным морсом и все бокалы и чашки, какие только нашлись, и восемь счастливых выпили за новоселье. Потом шестеро удалились: Конрад обещал отвезти Элизу и Роланда домой, а Рауля в Центральную гостиницу, в которой поселили Феликса с его Рыцарями и Фредерика со штабом Освободительной армии, а Эдвард и Винсент разошлись по своим комнатам отдыхать. Стелла заперла дверь на ключ.

– Ну, вот мы и дома. Ты счастлив, любимый?

– Очень.

– И я – очень. И знаешь – я думаю, ты больше никогда не увидишь ночных кошмаров… Потому что будешь засыпать в моих объятиях.

Следующим днём было воскресенье, для Дункана – выходной, но ему с утра пораньше дежурный врач сообщил по телефону о происшествии, и профессор, не помня себя от ярости, помчался в больницу. Осмотрел место событий, расспросил о подробностях, учинил дежурной бригаде разнос и отправился искать пропажу. Он, конечно, сразу угадал, где спрятали беглеца, и поехал в Библиотеку. Когда, красный от гнева, ворвался в квартиру Эдварда, то застал там, кроме самого хозяина, только Винсента и Стеллу: все трое, кончая завтрак, пили чай с вареньем.

– Где он? – зарычал, не поздоровавшись, профессор. – Куда вы его дели?

– Он спит, – сказала Стелла. – Наслаждается полноценным отдыхом. Представьте – первая ночь без кошмаров.

– А вы откуда это можете знать?

– Он заснул абсолютно счастливым и ночью улыбался во сне. А я любовалась его улыбкой.

– Это, конечно, хорошо, – пробормотал, постепенно остывая, профессор. – Но курс лечения не закончен. Парню необходимо было ещё хотя бы две недели – это как минимум, а по-хорошему – ещё месяц! – оставаться в больнице и принимать соответствующие процедуры…

– Никакие процедуры, никакие уколы и капельницы ему больше не нужны, – заявила Стелла. – Ему нужна свобода…

– Что-что?..

– Свобода распоряжаться самим собой. Знаете, это очень тяжело, когда на протяжении полутора месяцев каждый день, просыпаясь, задаёшь себе вопрос: не «Что я сегодня буду делать?», а «Что со мной сегодня будут делать?». Почти как в тюрьме… Его собственные слова, между прочим. Это очень вредно влияет на психику.

– Допустим, но… Извините, мадемуазель…

– Тогда уж – «мадам», – поправила Стелла, – а ещё правильнее – «товарищ».

– Ну, допустим. Так вот, скажите, товарищ Стелла – откуда у вас такая уверенность? Вы что – врач?

– Нет, но я, как вы сами знаете, его жена. Я его очень хорошо чувствую. И заявляю со всей ответственностью: ему не нужны больше ни капельницы, ни уколы. Ему нужна свобода – возможность распоряжаться собой, нужна любимая работа и… нужна я.

– Ну, допустим. Только даже самой любимой работой нельзя злоупотреблять.

– Уж за этим-то я прослежу.

– Ну, смотрите. Вы за него отвечаете.

– Согласна.

– Садитесь чай пить, профессор, – сказал Эдвард. – Фирменное варенье Элизы – вишни как живые. Ещё не было случая, чтобы кто-то отведал его и не попросил добавки.

Профессор уже понял, что проиграл – вернуть беглеца в лоно больницы ему не удастся – и счёл за лучшее сменить гнев на милость. Сел на свободный – четвёртый – стул (ждавший и не дождавшийся этим утром Светозара), взял поданную ему Стеллой чашку и блюдечко со сладким чудом.

– Да, варенье просто превосходное. Но вот чего не пойму. С девочкой и этим ребёнком (указал на Винсента) – с ними всё ясно, но как вы, Эдвард, умудрённый, серьёзный человек, согласились на такую авантюру?

– Я просто понял, что дети правы: чем скорее заберём Светика от вас, тем будет лучше. Физически он ещё слабоват, это верно, но моральная сторона в данном случае важнее. Сами больничные стены давили его, пока он был там – никак не мог забыть того, что было до больницы. Теперь есть шанс, что постепенно забудет. А насчёт уколов и капельниц, то у нас есть Стелла – она прекрасный донор светлой энергии.

Дункан кивнул:

– Охотно верю: девочка так и светится здоровьем и радостью.

Эдвард улыбнулся:

– Ей и раньше удавалось Светику помогать. А уж теперь, будучи супругой, сможет дать ему сил гораздо больше.

– Ладно, оставляю его вам под вашу общую ответственность. Вот здесь, в этой коробочке, комплексные таблетки – сердечные с витаминами. Чтобы принимал аккуратно два раза в день. Если вдруг что-то тревожное… особенно если начнёт жаловаться на сердце – вот мой телефон…

– У меня есть, – сказал Эдвард.

– У вас – больничный, а это домашний: при малейшем подозрении на опасность звоните сразу, не стесняйтесь.

– Спасибо. Да вроде никакой опасности не предвидится. Или вы опасаетесь, что… – Эдвард запнулся.

Стелла посмотрела на Отца-Учителя и стиснула руки, спросила шёпотом:

– «Шагреневая кожа»?..

Дункан кивнул.

– Но ведь светочи живут после того, как дар открылся, как правило, не меньше пяти-семи лет, – сказал Эдвард. – А Светик перешёл в новое качество всего полгода назад.

– Да, но какие это были полгода! Он пользовался даром чаще и потратил энергии больше, чем другие светочи за 15 лет, – возразил Дункан. – И слишком молодой возраст: парень принял дар не в тридцать, как обычно, а в двадцать, когда организм ещё растущий, не сформировавшийся до конца. Я уж не говорю о семи ампулах моего голубого эликсира. Доза совершенно чудовищная. Очень боюсь, что его организм уже растратил почти весь свой энергетический потенциал. Поэтому… Вы должны знать, что светочи, полностью выработавшие свой внутренний запас энергии, гибнут обычно от внезапной остановки сердца. Поэтому будьте настороже. По-хорошему, его бы вообще не надо было из больницы выпускать хотя бы полгода – только там ему в крайнем случае могут оказать квалифицированную помощь. Но раз уж так вышло… Прежде всего: пользоваться своим даром ему теперь категорически запрещено. Во-вторых: нашего мальчика нельзя никогда, ни на минуту оставлять одного: могут срочно потребоваться реанимационные действия. Надеюсь, вы умеете делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание?

– Конечно, – кивнул Эдвард.

– А Стелла?

– Пока нет. Но я срочно научусь.

– И я тоже, – сказал Винсент.

– Теперь вот что, – Дункан достал из внутреннего кармана пиджака ещё одну картонную коробочку, – здесь ампулы с адреналином. Вы, Эдвард, говорили, что стерилизатор и шприцы у вас имеются?

– Да.

– Нужно купить иголки длиной не меньше десяти сантиметров. Шприцы надо всегда держать наготове. Если случится беда… То есть тяжёлый сердечный приступ, заканчивающийся клинической смертью… Со знакомым вам анабиозом вы это не спутаете: при анабиозе всё-таки сердечные сокращения через хороший стетоскоп прослушиваются, хотя очень слабые и редкие, да и развивается он обычно после злоупотребления светочевым даром или в результате тяжёлого потрясения, а не сердечного приступа. Так вот: если у парня прихватит сердце, даже не сильно – сразу звоните мне. Если начнётся тяжёлый приступ и наступит клиническая смерть – не ждите, когда я приеду, не теряйте ни секунды – сразу начинайте реанимационные действия. Если в течение пяти-семи минут массаж сердца и искусственное дыхание не дадут результата, надо сделать укол адреналина прямо в сердечную мышцу. Между четвёртым и пятым рёбрами с левой стороны груди, около грудной кости. Это очень опасно, такое обычно делает только опытный врач, но, когда его рядом нет… Сможете?

– Да, – кивнул Эдвард.

– Хорошо, – Дункан наконец улыбнулся. – Ладно, будем думать, что пока всё не так трагично. И надеяться на лучшее. 17 сентября на площади он получил такой мощный заряд коллективной светлой энергии – именно это вывело его тогда из анабиоза. И теперь рядом Стелла. И есть музыка – вы говорили, она хорошо подпитывает его энергией. Музыкальные сеансы как обязательная процедура не меньше двух часов в день. Хорошо бы ещё массаж – об этом я подумаю, как организовать…

– Он не согласится, – сказала Стелла. – Он и в больнице этого не любил.

– А это уж ваше дело, как его уговорить. В общем, если мальчик будет вести себя разумно – не переутомляться, не надрываться, и, главное, не применять свой дар – никакой телепатии, никакого целительства, хотя бы в ближайшее время – то есть шанс, что он продержится до того момента, когда…

– Когда – что? – спросили трое все вместе.

– Когда я изготовлю другой эликсир – продляющий светочам жизнь. Сейчас очень интенсивно над этой проблемой работаю. И Светик мне тоже в этом деле помог… в качестве, как он сам выразился, «подопытного кролика». Но больше его использовать так не буду: теперь у меня есть другие помощники. На завтра я назначил встречу нескольким моим старым пациентам-светочам… тем, которые живут с этим даром уже долго и потому особенно заинтересованы, чтобы я побыстрее разработал… как бы это назвать… скажем – эликсир жизни. Уверен, что они согласятся испробовать на себе мои разработки. А Светозара надо поберечь. Только ему не говорите об этом ничего, а то он сразу скажет – мол, я тоже буду подопытным на общих основаниях.

– Это точно, – сказал Винсент, – он именно так и среагирует, ещё сам к вам в больницу заявится. Только не для лечения, а именно для опытов.

– Скорее всего… Так что вообще в разговорах с ним «шагреневой кожи» не касайтесь. Пусть на эту тему вообще не думает… если сможет, конечно. А если сам заговорит – скажите аккуратно, что… у меня имеются на этот счёт кое-какие идеи… оно соответствует действительности. Черномаг издох, запрет с темы снят, я теперь смогу работать открыто и привлекать любых нужных специалистов. Особенно обнадёживать не надо, но и отчаиваться не следует. Надо просто жить и верить…

– Во что? – тихо спросил Эдвард.

– В лучшее. И главное, в то обыкновенное чудо, которое называется… как там сказал Шекспир? «Любовь – над бурей поднятый маяк, не меркнущий во мраке и тумане…»[5]

Стелла улыбнулась и продолжила:

– «Любовь – звезда, которою моряк определяет место в океане. Любовь – не кукла жалкая в руках у времени, стирающего розы на пламенных устах и на щеках, и не страшны ей времени угрозы»!

За счастливой ночью наступило счастливое утро. Усталый Светозар, проспавший почти до полудня, с первым проблеском сознания вспомнил всё происшедшее накануне и радостно улыбнулся. С удовольствием потянулся, полежал ещё несколько минут, наслаждаясь ощущением покоя. Приподнял голову, огляделся. Какая уютная комната! Вернее, кусочек комнаты, отгороженный ширмой от остального пространства. Высокий потолок, стол, платяной шкаф в углу, книжный… интересно, что стоит на его полках? Встал, подошёл, заглянул, узнал корешки своих любимых книг, которые собирал ещё в отрочестве: они кочевали из дома Элизы на чердак бывшего родительского дома, где их хозяин жил до первой забастовки, потом обратно – Роланд вернул их вместе с другими вещами и разложил на полу на чердаке, над комнатой выздоравливавшего после тюрьмы брата, создав тем самым защиту от Черномагова зеркала. Там они и оставались в течение последних полутора лет. К счастью, чердак был сухой и тёплый, книги ничуть не пострадали, и теперь Светозар всей душой им обрадовался. Марксовы «Капитал» и «Манифест», два маленьких томика Филиппо Буонаротти, «Анти-Дюринг», «Государство и революция», сборники любимых поэтов – Шелли, Байрона, Некрасова, Гейне, Петефи, Беранже, Потье и ещё, ещё… Ласково погладил рукой корешки, улыбнулся: «Здравствуйте, друзья!»

Однако надо было получше исследовать, наконец, новое жилище. Вчера вечером он не рассмотрел помещение подробно – торопился скорее добраться до кровати. Теперь вышел в «заширменное» пространство: ага! Большой рабочий стол, стулья, а главное – карандаши, коробки с красками, палитры, мольберты, листы ватмана, холсты… Два «Прометея», несколько недоделанных «лампиридовых» пейзажей и натюрмортов, ещё – просто загрунтованные, готовые к работе, и совсем чистые… Как хотелось бы сразу взяться за кисти! Выбрал недописанный натюрморт с яблоками и виноградом, закрепил на мольберте, задумался. Нет, настроение всё-таки не то. Не хочется тратить время на эти фрукты. А на давнюю мечту – картину «Ленсталь на трибуне» – сил пока нет: это должно быть грандиозное полотно, для такой работы ещё не время. А вот чем бы надо заняться прямо сейчас… Эта мысль крутилась в голове давно: написать портрет Патрика. Не карандашный, а маслом. Даже два: Патрика, читающего свои стихи, вдохновенно-солнечного, и другой – в плену, в тот момент, когда он принимает решение покончить с собой, чтобы гарантированно никого не выдать под пыткой… Этот последний сюжет сейчас сам просится на бумагу. Раньше Светозар не мог бы его реализовать, поскольку не представлял себе, какой должен быть фон. Теперь, после того как сам побывал в «Гостевой», знает. Правда, сейчас его задача – как можно скорее забыть весь приключившийся с ним самим ужас, а такая работа уж никак не будет способствовать забыванию. Но… может быть, это даже к лучшему: нельзя бояться воспоминаний, надо принять их, преодолеть страх перед ними и… победить.

Большое окно закрыто светлой шторой, оно выходит на восток, и солнечные лучи пробиваются между двумя половинками занавески. Подошёл, раздвинул их… Ого! Это не обычное окно, это фонарь! И с дверью на балкон. Открыл её, вышел. А это не просто балкон. Это выход на галерею третьего этажа, которая тянется вдоль всей восточной стены Библиотеки. С неё открывался вид на окраину предместья, на Большой Завод и Сторожевую Башню. Очень интересно! Только холодновато – ноябрь. Весной и летом можно будет сидеть здесь для отдыха…  и даже рисовать… А сейчас надо вернуться в тепло комнаты.

– Ага, соня! Проснулся наконец!

Голос любимой – самая сладкая музыка. Стелла вошли с большим подносом в руках. На нём лёгкий завтрак: овощной салат, чашка с киселём и ещё нечто очень интересное.

– Спасибо, родная! А это что такое красивое?

– Малиновое желе со взбитыми сливками.

– Но ты же знаешь – я желатин есть не могу…

– Здесь желатина нет – есть агар-агар, он из водорослей. Так что кушай, не сомневайся.

– Спасибо. Только мне этого многовато. Давай всё пополам.

– Я уже завтракала.

– Я один всё равно не справлюсь. Давай, садись рядом, или я не прикоснусь.

– Ну тут всего одна ложка.

– Есть ещё вилка – я ею воспользуюсь.

Стелла подумала и покорилась.

– Ладно: всё равно уже через два часа обед. А перед обедом будет – знаешь, что? Сеанс музыкотерапии. Единственный вид лечения, который на сегодня у тебя остаётся. И совершенно обязательный. Так что давай, жуй-глотай поскорее.

Они уже покончили с завтраком (для Стеллы – вторым), Светозар успел одеться, а Стелла – заправить постель, когда в дверь деликатно постучал Винсент:

– Ребята, ну, где же вы? Учитель ждёт.

Эдвард уже изготовился: крышка над клавиатурой пианино была поднята, на пюпитре стояли ноты.

– Ты вот что, – сказал он Светозару после взаимных приветствий, – имей в виду, что ты у нас пока на полубольничном режиме, так что лучше уж ляг на мою кровать и укройся вот этим пледом. А вы оба – усаживайтесь поудобнее.

Винсент жестом показал Стелле на кресло, но та покачала головой и уселась на кровать в ногах Светозара; самый младший брат поколебался немного, подумал, что, раз кресло всё равно пустует, то не будет нескромным его занять – и выполнил это намерение. Эдвард придвинул круглую вращающуюся табуретку к фортепиано, опустил руки на клавиши – и все отдались во власть гармонии звуков. Бетховен… Ну, конечно – Бетховен!

Уже через полчаса «музыкотерапии» Светозар ощутил прилив сил, лежать ему больше не хотелось – выбрался из-под пледа, сел и спустил ноги с кровати, надел туфли. Стелла, улыбаясь, придвинулась, положила голову мужу на плечо. Винсент посмотрел на них, тоже улыбнулся, хотел что-то сказать – но молодая женщина приложила пальчик к губам – и они вновь погрузились в музыку, как в водный поток.

Ближе к трём часам пополудни в Эдвардову комнату осторожно заглянула Элиза: посмотрела, порадовалась и спряталась. Мамочка пришла не одна, а вместе с Роландом; они притащили две большущих корзины и три пакета с пирожками, пряниками и крендельками от Антонии, с конфетами, коричным печеньем, фруктами и ещё разными вкусностями. Прошли сразу в комнату Стеллы и Светозара, и Элиза стала наводить там порядок. Как выяснилось, сработанная Максимилианом кровать может складываться, наподобие раскрытой книги, превращаясь в диван, что с ней и сделали, убрав матрац и прочие спальные принадлежности и застелив преобразованное красивым покрывалом. Сложили ширму и прислонили к стене, объединив всё комнатное пространство. Обеденный стол – тоже шедевр Максимилиана – оказался складным и, в раздвинутом виде, довольно длинным, а когда к нему пристыковали ещё и письменный, это сооружение заняло почти всю середину комнаты от стенки до стенки (хорошо, что Элиза прихватила из дома сразу две скатерти!), так что принесённая провизия на нём уместилась – правда, места для тарелок и чашек уже не хватило. Потом решили проблему посадочных мест: в комнате стульев было десять (с учётом возможных гостей), плюс превращённый из кровати диван и два кресла, но Элиза сочла, что этого недостаточно для запланированного на сегодня действа, и Роланд отправился за добычей на второй этаж библиотеки, где были читальные залы.

Около половины четвёртого уже стали появляться первые приглашённые: Макс, Даня, Лионель (с двумя ящиками лимонада), Камилл и Глэдис; за ними Феликс, Рауль и Луис (эти притащили ящик шампанского). Потом один за другим: Фредерик, два Генриха – отец и сын, дядюшка Айвен, Виктор с кругленькой Катриной (которую сразу усадили в одно из кресел), Жак с Виолеттой, Конрад, Людвиг, Мартин, Эрик, Бенджамин, Марк, Александр и Артур с Тристаном.

Разместиться всем возле стола оказалось нереально, поэтому решили, что употреблять лежащее на нём придётся а-ля фуршет – только не стоя, как при классическом фуршете, а сидя на своих стульях в разных концах комнаты, и заменив тарелки салфетками. Но это не беда; гораздо хуже дало обстояло с вазами для цветов: почти каждый гость принёс по букету разных сортов и размеров, и ставить это душистое чудо было просто некуда. К счастью, в читальных залах всегда имелись графины с водой и стаканы, Жак и Мартин проворно их собрали, в результате и проблема посуды была решена, а комната молодожёнов стала напоминать оранжерею.

– Кажется, все, – констатировал Роланд, когда поток входящих гостей иссяк.

– А вот где именинники? – поинтересовался Артур. – Заставлять нас сидеть и ждать, взирая на всю эту вкусноту – право, это очень жестоко. Прямо танталова пытка.

– Да, чёрт возьми! Куда они запропастились? – подхватил Феликс.

– Слушают музыку, – сказала Элиза. – Подпитывают Светика энергией. Сейчас их позову.

– Молодёжь ничего не знает о наших приготовлениях, – пояснил Роланд. – В курсе только Эдвард. Но он, видно, увлёкся игрой и забыл о времени… Сейчас придут. Да – вот и они!

Вслед за Элизой в комнату вошёл Эдвард, за ним – Светозар, Стелла и Винсент. Их встретили радостными возгласами и аплодисментами. Роланд проворно придвинул Эдварду второе – не занятое – кресло, а Элиза и её «младшие дети» пробрались к дивану и уютно на нём устроились.

– Ну, так, – начал Эдвард. – Как заместитель председателя ЦТРК предлагаю открыть его внеочередное собрание. Сегодня у нас гостей явно больше, чем членов, но это всё испытанные товарищи, от которых секретов нет. Кто за то, чтобы открыть… вернее, кто против? Поднимите руки. Никого. Отлично. Теперь – что будем раньше делать: совещаться и праздновать?

– Совещаться, – подал голос Светозар.

– Ну уж нет! – возмутился Жак. – Ты постись, если хочешь, а мы не согласны. У всех уже давно слюнки текут.

– Одновременно, – предложил Даниэль.

– Отличная мысль, – подхватил Артур. – Наш Даня прав, как и всегда. Будем и угощаться, и общаться; в процессе поглощения угощенья обсудим все наши проблемы.

– Логично, – согласился Эдвард. – Будем жевать и совещаться. Но сначала выпьем…

– Сначала почтим память тех, кого с нами нет, – сказал Светозар, вставая. – Тех, кто изо всех сил приближал победу Революции, но не дожил до неё – героических Рыцарей Справедливости и партизан Горной Армии, революционеров-подпольщиков, погибших в тюрьмах и на каторге, замученных… в королевском застенке… как наш Патрик… И ещё вспомним героев, которые пятнадцать лет назад пытались предотвратить контрреволюцию, как Франтишек…

– И как твой отец, триумвир Светозар. – закончил Эдвард. – Да, товарищи. Подумаем сейчас о них – о тех, кого будем помнить всегда. Объявляю минуту молчания…

Все встали. Светозар закусил губу – перед глазами всплыли дорогие лица: отец, мама Елена, Патрик, Гектор…

– Прошу садиться, – откуда-то издалека прозвучал голос Эдварда. – И давайте наполним бокалы. Вместо них в основном стаканы, но это не имеет значения. Прежде всего – кому лимонад? Поднимите руки. Светику и кто с ним на диване – понятно, ещё кому? Катрине, Виктору, Глэдис и мне. Остальным что – всем шампанское? Имейте в виду – его на второй тост не хватит, так что давайте за всё сразу…

– За победу Революции, – вставил Светозар, – это в первую очередь.

– Да, конечно, – Эдвард кивнул и продолжил, – за её окончательную победу, и за счастье наших молодожёнов, и за здоровье всех присутствующих… а также отсутствующих товарищей, за… в общим, чтобы у хороших людей – которые за Республику Равных – чтобы у них всё было хорошо!

Шампанского, действительно, хватило только на один тост, в дальнейшем угощенье пришлось запивать лимонадом и знаменитым Эдвардовым морсом, но никто на это не жаловался. В течение первых двадцати минут все молча усердно жевали. Когда половина пирожков и пряников была уничтожена, Светозар напомнил:

– Что сегодня будем обсуждать? Наши внутренние проблемы? Внешнеполитическую ситуацию? Подготовку к съезду?

– Всё это вместе, – ответил Эдвард. – Кто что хочет сообщить?

– Если нет возражений, начну я, – сказал Виктор. – Всех политических узников освободили в первые сутки-двое после победы, всем помогли адаптироваться к новой обстановке, местные Советы Мастеров позаботились: кто за время заключения остался без жилья – тем нашли квартиры, больных поместили в больницы, теперь занимаются устройством трудоспособных на работу.  Созданы комиссии, которые пересматривают дела тех, кто попал в тюрьмы за мелкие кражи, вызванные нищетой и голодом – часть из них, кто отсидел половину срока, уже освободили и трудоустроили, с остальными разберутся в течение ближайших двух месяцев. Особая комиссия выясняет подробности о несчастных, кто скончался в заключении – в тюрьмах и на каторге, а главное, кто был замучен в королевском застенке. Там в подземелье дворца оказались не только камеры для узников, но и тайное кладбище: просто глубокий колодец, куда сбрасывались трупы. Теперь с этим тоже разбираются. Вот где настоящий ужас… Жаль, что главного живодёра нельзя судить – медицинская экспертиза вынесла заключение, что он совершенно невменяем.

– Зато его подручные оба в своём уме, – заметил Артур. – Насколько понимаю, их ждёт суд?

– Да, – подтвердил Рауль. – И королевского врача тоже – как соучастника преступления.

– И Адульфа, – вставил Роланд. – Он тоже сидит в Центральной тюрьме. Спасибо нашему Зигфриду – не дал мерзавцу удрать.

– Это хорошо, – произнёс Светозар. – Архипредатель должен ответить ещё и за преступление пятнадцатилетней давности – измену Родине. Я рад, что этот рыжий лис не уйдёт от суда.

– Почему «рыжий лис»? Это парик у него был рыжий, а сам он лысый, – уточнил Жак. – Без парика больше всего похож на жабу. Башка голая, как коленка, и на самом темени вот этакого размера коричневое пятно. Меченый гад. Не вздыхай, Виктор – к твоей симпатичной родинке это не имеет никакого отношения.

– И то ещё хорошо, – сказал Эдвард, – что из «Лиги Достойных» тоже практически никому не удалось уйти. Они все предатели Родины – тайно накапливали золото… ты был прав, Фред, что ещё при народной власти требовал смертной казни за такое преступление – Светозар-старший, который помешал провести этот закон, в последний момент сам признал свою ошибку! После контрреволюционного переворота эти тайные богачи скупали за бесценок общественную собственность – то, что было создано поколениями честных тружеников – а потом уже в качестве новоявленных олигархов эксплуатировали рабочих и весь наш народ. Твои, Феликс, ребята просто молодцы – успели переловить подонков.

Феликс улыбнулся:

– Да, чёрт побери, мальчикам пришлось потрудиться. Дело было не такое лёгкое: гады попрятались. Подготовиться заранее к эмиграции не подумали – до конца не верили, что мы победим, а когда увидели, что их власти конец и граница закрыта – попытались затаиться. Но – не вышло: народ сам помог нам их отыскать. Так что чёртовым буржуинам теперь сразу шах и мат.

– Не очень-то обольщайтесь, – возразил Артур. – Как учит история, старый мир никогда не сдаётся без упорной борьбы. Врагов у нашей Республики ещё много – и явных, и тайных. Так что будьте начеку.

– Будем, – коротко пообещал Рауль.

– А в целом как обстановка сейчас в стране? – спросил Светозар. – Нет очагов сопротивления – саботажа, диверсий, мятежей? В газетах об этом не пишут.

– Пока нет, – ответил Феликс. – Говорю же – мы срезали верхушку, голову контрреволюции, остальные, видимо, затаились. Но мы не теряем бдительности, готовы ответить на каждый их удар.

– А как соседи? – опять спросил Светозар. – Можно было ожидать нападения, не так ли?

– Так, – подтвердил Фредерик. – Ожидаем. Пока старый Златорог не торопится – мы в сентябре ему хорошенько врезали. Да и у него дома дела идут не блестяще – похоже на сильное общественное брожение. По ним тоже крепко ударил кризис. Но что в ближайшее время нападёт – не сомневаюсь.

– А может, нам нанести удар первыми? – блеснув глазами, предложил Винсент. – Превентивный, так сказать? Освободим трудящихся от власти угнетателей, а?

– Свободу не приносят на штыках, – возразил Фредерик.

– Но вы-то сами, как раз, именно это и сделали!

– Я не смог бы этого сделать, если бы для революции не созрели условия и вы здесь не подготовили почву. Это – во-первых. А во-вторых – я вернулся в родную страну…

– Ну и что же, – не сдавался юноша, – царство Златорога и Республика Равных когда-то были частями единого целого. До ленсталевской революции. Мы же один народ – одна длинная история, один язык.

– И всё же велика вероятность, что, если перейдём границу, нас большая часть населения воспримет не как освободителей, а как агрессоров, – возразил Эдвард. – Не надо забывать, что ещё в период Первой Республики наши соседи – власть имущие и их интеллектуальная обслуга – немало потрудились, чтобы сформировать у простых людей представление о нас как о чудовищах, извергах, кровопийцах. Сразу после контрреволюционного переворота их лживая писанина и теле-радиопропаганда хлынула и сюда мутным потоком, в котором временно захлебнулись даже многие из тех, кто своими глазами видел справедливые порядки нашего общества. А что уж говорить о тех, кто их не видел?

– Вопрос вот в чём, – сказал Светозар. – Есть ли там организация наших единомышленников, тех, кто тоже понимает, что равенство, как сказал когда-то мой отец, это тот предел, к которому стремится справедливость? Кто тоже хотел бы воссоединения с нами на принципах Республики Равных? Что такие единомышленники там есть – не сомневаюсь, а вот есть ли организация? Только она сможет подготовить почву для революции, а пока там революции нет – о воссоединении думать не приходится.

– Верно, – сказал Артур.

– Так вот, – продолжал Светозар, – если такая организация есть – надо установить с ней контакт, если нет – надо помочь нашим товарищам её создать. Пожалуй, есть смысл направить туда кого-то из наших на разведку. Попрошу командировать меня.

– Что?! – воскликнули в один голос Элиза и Стелла.

– Почему это – тебя? – спросил Артур.

– Потому что у меня есть опыт, как начинать с нуля. Я же токарь-фрезеровщик. Устроюсь там на металлургический завод и…

– И в любом случае сейчас у тебя на это не хватит здоровья, – возразил Роланд. – И ты у нас не единственный грамотный рабочий, есть товарищи не глупее тебя…

– Это так, но у них нет того преимущества, которым я обладаю – дара светоча, а он может в критической ситуации очень пригодиться…

– А вот об этом тебе лучше пока забыть, и надолго, – сурово сказал Эдвард. – В ближайшее время пользоваться своим даром тебе ни в коем случае нельзя, иначе… иначе – ты сам должен понимать, что может случиться.

– Понимаю, но…

– Не забывай, что ты слишком сильно «засвечен», и внешность очень уж приметная – тебя опознает первый же шпик, никакой грим не поможет, – напомнил Рауль.

– И вообще – ты нужен здесь, – отрезал Фредерик. – Нам надо сейчас думать не о том, чтобы брать новые вершины, а о том, чтобы сохранить уже завоёванное.

– Вот это точно, – поддержал его мастер Генрих. – Война на носу, неужели не понятно?

– И вообще всё самое трудное у нас теперь только начинается, – со вздохом прибавил Артур. – Власть взял передовой класс, но главные революционные преобразования ещё впереди. Чтобы подняться до тех производственных отношений и такого уровня идейности и культуры населения, какие были при Первой Республике Равных, чтобы можно было вернуться к её подлинной Конституции, потребуется немало времени – ты, помнится, сам первый поставил об этом вопрос. И это время будет очень сложным.

– Кстати, первые сложности уже начались, – вставил Роланд. – Боюсь, что в скором времени придётся остановить нефтеперерабатывающий завод – из-за отсутствия сырья. А это значит, что бензина и прочих нефтепродуктов у нас не будет.

– Значит, моим лошадкам придётся ещё послужить, – радостно констатировал Конрад.

– Значит, все оставшиеся запасы бензина надо конфисковать и сохранить только для военной и пожарной техники, и ещё – машин скорой помощи, – сразу среагировал Светозар. – Немедленно издать такой указ. Это – во-первых. Во-вторых – срочно поставить перед геологами задачу – активную разведку нефтяных месторождений на юго-западе страны: я где-то когда-то читал, что там находили нефть, но во времена, ещё далёкие от автомобильной и самолётной эпохи, потому ею тогда особенно не заинтересовались. Кстати, и химикам надо поручить разработку методов получения жидкого топлива из угля – его-то у нас сколько угодно.

– Это, конечно, долгая песня, – вздохнул Роланд. – А пока, ты прав, придётся ввести режим жёсткой экономии. Одно утешение: у старого Златорога бензина-керосина тоже не будет: у нас есть завод, но нет сырья, а у него наоборот: есть нефть, но нет завода – старый-то, небольшой, они ликвидировали, как только запустили наш – чтобы не портить у себя атмосферу.

По комнате пробежал смешок.

– Ну как, всё обсудили? – спросил Жак. – Можно вернуться к доеданию крендельков и печенья с виноградом?

– Можно вернуться, – ответил Эдвард. – Но обсудили не всё. Ещё остался вопрос о подготовке в будущему съезду партии.

– Чего-чего? – переспросило сразу несколько голосов.

– Сеть революционных комитетов – это, по сути, политическая партия, – пояснил Эдвард. – Просто у нас в традиции как-то этого слова не употреблялось. Ленсталь, пока был жив, сохранял эту сеть ревкомов как становой хребет общества, но, когда вождь умер, их миссию сочли выполненной и в конце концов распустили. Думаю, это была большая ошибка. Если бы не она, провести контрреволюционный переворот было бы гораздо сложнее.

– Совершенно верно, – подтвердил Светозар. – Передовой отряд рабочего класса, авангард общества должен сохраниться как сплочённая структурированная сила. У нашей организации есть, в принципе, все признаки политической партии: программа, устав, связанные между собой первички на местах, есть цель, прописанная в программе – установление и сохранение в обществе принципа полного социального равенства, есть класс, чью волю она выражает. Всё это было выработано прежним ЦТРК – «центральным» в смысле «столичным», и провинциальные комитеты приняли эти наши принципы. Теперь осталось только провести всеобщий съезд и закрепить всё это официально.

– И как она будет называться? – спросил Лионель. – «Партия Равных»?

– Возможно, – ответил Светозар. – Правда, товарищ Артур предложил ещё один вариант.

– Во всём мире партии с подобной программой называются «коммунистическими», – пояснил историк. – Не в память о Парижской Коммуне, а просто потому, что слово «коммунизм» и означает – «общество полного социального равенства». Но вопрос о названии, как и все прочие, должен решить съезд.

– Вот именно, – подхватил Эдвард. – Мы со Светозаром ещё три недели назад говорили о необходимости такого съезда, и я разослал информацию по провинциальным комитетам. Уже ото всюду поступили ответы – да, они согласны, выбирают делегатов. Надо и нам сделать то же. Но сначала следует выбрать заново наш столичный… уже не ЦТРК, а, наверное, РКЭ – Революционный Комитет Эгалитерии.

– Да зачем его опять избирать – пусть работает в прежнем составе, – возразил Жак.

– Нет, это неправильно. Прежний состав должен отчитаться о проделанной работе и вообще…

– Ну вот, будем тут ещё разводить бюрократию…

Дальше разгорелся целый диспут: надо проводить выборы или нет. Спорили долго. Светозар откинулся на спинку дивана – он очень устал. Стелла заметила неладное, спросила:

– Тебе нехорошо?

– Нет, всё в порядке. Только душновато стало. Комната хоть и большая, но нас здесь тридцать человек. И вот сколько цветов… Надо бы открыть окна…

Стелла встала, протиснулась к Эдварду, шепнула ему несколько слов; Дедал бросил быстрый взгляд на своего Икара, кивнул головой и поднял руку.

– Тише, товарищи! Сегодня никаких выборов никуда проводить не будем. Все устали, и нас слишком много, да и требуется техническая подготовка. Отложим это на неделю и соберёмся здесь же…только более узким составом. Кстати, если кто-то, кто не решался раньше по каким-то соображениям официально вступить в организацию, захочет это сделать теперь – пожалуйста. Пока над страной висит опасность – тех, кто разделяет наши идеи и цели, примем с радостью. А сейчас есть такое предложение: быстро разбирайте всё, что ещё не съедено, и выйдем подышать воздухом на галерею. Момент самый подходящий: как раз солнце садится, на небе ни облачка – я имею возможность угостить вас необыкновенно красивым зрелищем…

Все, набросив плащи и пальто (которые перед началом собрания сложили в комнате Винсента), через окно-фонарь вышли на галерею. Внизу уже сгущались сумерки, и даже восстановленный стеклянный купол Административного здания Большого завода уже утонул в них, только громадная тура Сторожевой башни наполовину была ещё золотисто-розовой в лучах заходящего солнца. Над восточным зубцом башни, на высокой серебристо-стальной игле флагштока развевался флаг Республики Равных.

– Вот отсюда я смотрел, как ты поднимал это знамя, – тихо сказал Эдвард стоявшему рядом с ним Светозару. – Видел твою борьбу с дирижаблем. Как ты вспрыгнул на этот зубец… как попытался оттолкнуть – отклонить – и отклонил! – траекторию полёта бомбы… И как потом свалился с зубца… Я в тот момент едва не умер.

– Простите, Отец-Учитель, я не мог поступить иначе… нельзя было допустить, чтобы упал наш флаг.

По мере того, как солнце опускалось за горизонт, его лучи, сначала жёлто-оранжевые, всё больше приобретали розовый, а потом и красный оттенок; теперь уже вся башня стала тёмной, пламенели только её зубцы, а потом и они погасли, и словно совсем без опоры в воздухе реяло развёрнутое ветром, будто само излучающее свет, огненно-красное знамя Равенства.

– Придёт день – и оно будет поднято над всей планетой, – негромко сказал Светозар. – Или человечество само себя истребит в беспощадных империалистических войнах. Но я верю в лучшее. В то, что настанет эра коммунизма – всеобщего братства, которое без равенства невозможно. В то, что вся Земля, пройдя через тысячу испытаний, станет, наконец, единой, счастливой Республикой Равных!

Черновик окончен 04.03.2024.

Исправлен и дополнен 9–11.03.24, 6-7.04.24, 29-31.05.24

Последнее дополнение – 09.04.25.

Последняя вычитка закончена 22.06.2025

Приложение

МАНИФЕСТ (из записной книжки Светозара)

Идея коммунизма,

идея Равенства –

Высшая, прекраснейшая

из всех идей.

Нравится это кому

или не–

нравится –

Только лишь в ней

спасенье людей.

Сотни веков было

Зло у власти,

Но цель лучезарная

светила вдали.

Герои – борцы за

всеобщее счастье –

Муки и гибель

себе обрели.

Всё же закончится

время варварства,

Кончит человечество

блуждать во мгле.

Будет Революция!

Эпоха Равенства!

Счастья всеобщего –

на всей Земле!

[1] Миттельшпиль – средняя часть партии.

[2] Гарде – угроза ферзю (как бы шах королеве). Можно вслух не объявлять. Правда, в последнее время и шах королю перестали объявлять, что в ХХ веке было строго обязательно.

[3] Синекура – должность, хорошо оплачиваемая, но не связанная с какими-либо серьёзными обязанностями (или вообще без них, даже и не связанная с необходимостью находиться на месте служения).

[4] Здесь и ниже в этой главе – стихи Шелли в переводе К. Бальмонта.

[5] 116-й сонет Шекспира, перевод С. Маршака