В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть IV. Боевое крещение

Глава 13. Проба сил.

Распространение текстовых листовок на Большом Металлургическом Заводе прошло, казалось бы, вполне благополучно. Они обе произвели большое впечатление, разговоров о них хватило на две недели, и сторонников у Комитета заметно прибавилось. Мастера и начальники цехов реагировали по-разному: одни ругались и грозились за чтение и обсуждение крамолы всяческими карами, другие, избегая конфликта с рабочими, притворялись, что ничего не знают. Так же поступил и директор Большого Завода Адриан, когда до него дошли первые доносы и экземпляры листовок: прочитав всё это, он тяжело вздохнул и «положил под сукно» – полицию не вызвал, хозяевам не доложил, мастеров – тех, которые не писали доносов – предупредил, чтобы были осторожнее, а по фактам нарушений техники безопасности, изложенным в листовке Даниэля, распорядился произвести проверку и навести порядок. Такой поворот дела кое-кого не удовлетворил, и донос – теперь уже на Адриана – добрался до самих хозяев. «Достойные» собрались на экстренное заседание, Адриана вызвали «на ковёр». Он объяснил, что раздувать этот эпизод, по его мнению, не имеет смысла, полицию и следователей на территорию Завода он не допустит – это только взбудоражит рабочих и помешает своевременному выполнению производственных заданий. Он обещал мастерам разобраться с нарушениями безопасности, комиссия по устранению этих нарушений работает, это успокоит людей, и всё будет хорошо. Хозяев это не удовлетворило, они потребовали принять меры полицейского характера. Адриан повторил, что этого делать не будет. И его уволили.

Новым директором был назначен некто Теофиль – не заводчанин, «человек со стороны», мало что понимавший в производстве, но преисполненный рвения по части «наведения порядка». Первым делом он вызвал полицейских следователей. Однако с момента происшествия прошли уже две недели. Листовок ни у кого из рабочих не нашли, а потенциальным доносчикам вроде Доната и Сесила сторонники ТРК доходчиво объяснили, что их ждёт в случае, если будут распускать языки. В результате полиция ничего не «нарыла», только разозлила людей. Помаячив в цехах неделю и ничего существенного не найдя, следователи убрались восвояси.

Однако новый директор на этом не успокоился – 5-го марта появился его приказ, потрясший и возмутивший всех работников: он отменил особый распорядок работы, существовавший благодаря Адриану на Большом заводе (когда обязательными были только 4 часа работы, а все остальное проработанное время считалось сверхурочным и оплачивалось с повышающим – в 1,5 раза – коэффициентом). Теперь новый директор увеличил обязательное время работы для всех до 10 часов, как и на остальных предприятиях страны. Это тяжело ударило не только по тем, кто, как Светозар, предпочитал работать только в обязательное, по старому графику, время, то есть четыре часа (таких было очень немного, в основным самые пожилые мастера), но и по огромному большинству рабочих: ведь теперь всё рабочее время от четырёх до десяти часов уже не считалось сверхурочным и оплачивалось по основному тарифу, а с повышающим коэффициентом шли только два часа у тех, кто работал по двенадцать часов. Вступить в действие новый график должен был с 10-го марта.

Новость вызвала сначала шок, потом – взрыв негодования. Большинство мастеров приняло сторону рабочих.  В обеденный перерыв на площадке перед зданием заводской администрации собралась большая толпа. Теофиль это предвидел – у входа уже дежурила полиция, собравшимся сообщили, что к директору пропустят представителей – не более пяти человек. Общее собрание выбрало пятерых пожилых мастеров, выступать от имени всего коллектива поручили старейшему, токарю Айвену – не только из-за возраста, но и потому, что все знали: старик умный, за словом в карман не лезет.

Теофиль, ещё довольно молодой – тридцатипятилетний – мужчина наглого вида, полный, потливый, с жидкой сальной прядью волос, зачёсанных поперёк уже не маленькой лысины, ждал старых мастеров в кабинете, вальяжно развалившись в кресле.

– Ну, чего вам? Что это за сборище под окнами?

Айвен стал объяснять, что рабочих не устраивает новый распорядок, и они просят последний приказ отменить.

– И не подумаю, – презрительно усмехнулся директор. – Такой график много лет существует везде, кроме вашего завода. Старина Адриан вас всех распустил, но я наведу порядок.

– Уважаемый директор Адриан никогда не позволял себе лежать в кресле, когда старые рабочие перед ним стоят, – сухо ответил Айвен, – и вам, молодой человек, сейчас встать не мешало бы…

– Ах, так? Ну, что ж, я встану, – Теофиль встал и подошёл вплотную к Айвену. – Так ты, старая колоша, хочешь, чтобы я перед тобой стоял? Может, ещё и подарочка хочешь? По-лу-чи!

И наотмашь ударил старика по лицу…

Айвен упал. Мастера стиснули кулаки. В кабинет вбежал секретарь и двое полицейских, загородили директора.

– Убирайтесь, вы! – крикнул Теофиль, не скрывая ненависти. – Идите работать! И чтобы без фокусов!

Собравшиеся на улице ждали возвращения делегатов; когда двери открылись и на лестницу, шатаясь, ступил Айвен, с двух сторон поддерживаемый мастерами – у старика заплетались ноги, голова свешивалась на грудь, из носа лилась кровь, пятна расплывались на рубашке – по толпе пронёсся не то вздох, не то рык, люди двинулись к лестнице. Полицейские на верхней ступени подняли дубинки, один полез в кобуру за пистолетом. Часть рабочих остановились в нерешительности, часть продолжала двигаться к крыльцу. Светозар опередил их – с быстротой белки взлетел на середину лестницы:

– Товарищи, стойте! Ни шагу вперёд! Будут напрасные жертвы. Стойте! Мы ответим. Это будет достойный ответ! А сейчас – расходитесь по цехам.

Сам подбежал к Айвену, подставил старику плечо:

– Дядюшка Айвен, как вы?

– Голова болит. И сердце. Дайте мне сесть…

Мастера усадили на ступеньку, Стивен побежал вызывать медицинскую помощь. Приехал автомобиль с красным крестом, пострадавшего увезли в больницу. Светозар переговорил с Лионелем и подвернувшемся на месте Роландом, потом, поскольку время было уже за полдень и четырёхчасовая смена кончилась (благо старый график ещё действовал), отправился обходить цеха. Обошёл, пообщался, с кем надо. Вышел, как положено, с завода через проходную, поехал в больницу – узнать, как дела у Айвена. Обежал окрестные лавки и закупил, насколько денег хватило, баранки, сушки и сухари. Оттащил всё это в Библиотеку – воспользовавшись, конечно, чёрным ходом – и спустил к себе в подземелье. Поднялся в кабинет к Эдварду – по счастью, Хранитель был там. Рассказал ему о происшедшем.

– Дело серьёзное, – сказал Эдвард. – Ты обещал достойный ответ…

– Да. Сами понимаете, нельзя оставить такое оскорбление без последствий. И примириться с новым распорядком тоже нельзя.

– И что ты предлагаешь?

– Тут без вариантов – забастовка. Сегодня вечером проведём совещание с нашими товарищами-заводчанами, определимся, какие подразделения будут участвовать. Хорошо бы поднять весь завод, но, если не получится – обойдёмся частью, я придумал, как в этом случае получить достаточный эффект.

– Это следует обсудить на Комитете.

– Некогда обсуждать, надо действовать по горячим следам, до субботы ждать нельзя. Но вы же мне дали полномочия для принятия решений, когда это необходимо, и нет времени собирать весь Комитет. Так что всё законно. Впрочем, если можно – зайдите сегодня вечером, после окончания работы Библиотеке, к Стелле: пусть даст знать нашим по радио, что встречаемся завтра в девять вечера по срочному делу. Лучше вслух ничего не говорите, я напишу ей записку, заодно напомню сигнал: вот – два длинных, два коротких, ещё два длинных, два коротких – это значит завтра, девять коротких и два длинных – это девять вечера, и повторить два раза – чтобы проверили, не сбились ли со счёта. Вам придётся поторопиться – ведь она должна успеть добраться хотя бы в ближайший парк до десяти вечера, когда комитетчикам положено на десять минут включать свои приёмники. Вот и посмотрим, кто не забывает это делать. И ещё… Мне очень неловко, но Роланда в этот момент дома не будет – не могли бы вы пройтись со Стеллой, проводить её – для страховки? Вас нельзя бы подвергать такому риску, но больше просить некого…

– Разумеется, я её провожу. Уйду отсюда в семь – один раз мои помощники закроют Библиотеку без меня. У Элизы дома буду заранее, и мы с девочкой отлично прогуляемся. Заодно покажу ей хорошее место для передач – на северной окраине есть небольшой лесопарк, там можно гулять не только по дорожкам, но и между деревьями – как раз то, что надо. Десять часов вечера для молодой девушки, конечно, не самое подходящее время, но со мной она будет в безопасности: я знаю разные приёмы борьбы, и трость у меня надёжная. Так что за нас не бойся – всё будет в порядке.

– Бесконечно благодарен. Да, вот ещё, Учитель: не могли бы вы мне выдать из нашего тайника немного денег – я свои потратил, а надо запастись едой на время забастовки: нам придётся сидеть в цехах не вылезая, чтобы не допустить штрейкбрехеров.

– В тайник лезть не обязательно: сегодня заходил Людвиг, передал некую сумму на наши дела, я ещё не успел туда убрать. Вот его конверт, держи.

– Сколько здесь… Ого! Нет, всё не возьму: вот столько – и хватит. Остальное тоже далеко не убирайте: дело может затянуться, нужна будет помощь семьям забастовщиков. Который час, однако… Почти шесть. Мне пора. Пошёл. До завтрашнего вечера.

Светозар спустился в подвал, захватил пакеты с сухарями и сушками, подземным ходом добрался до Сторожевой башни, а из неё – в заколоченный бывший клуб, в свой тайный «кабинет». Сложил пакеты в углу, поставил стакан со свечой на пол, чтобы не было заметно света в окнах (они загорожены книжными шкафами, но перестраховка не повредит). Без десяти восемь отпер дверь, выходящую в заводской двор. Через несколько минут из-за угла дома одна за другой стали появляться знакомые фигуры: Максимилиан, Лионель, Роланд, Камилл, Генрих, Даниэль, Матиас из Литейного, Георг из Кабельного, Александр из Мартеновского, Шандор из Сварочного, Себастьян из Ремонтного. Кто – смеясь, кто – чертыхаясь, пролезли под деревянной крестовиной, имитирующей заколоченность двери, поднялись в «кабинет» – бывшую читальню, кое-как там разместились – кто на стульях, кто на полу. Светозар запер входную дверь и присоединился к собранию.

– Товарищи, будем говорить тихо, и свет зажигать нельзя – ограничимся этой одной свечкой. Кажется, все приглашённые здесь. Вроде как заводской рабочий совет. Начинаем. Во-первых – поздравляю всех с удачным началом нашей активной деятельности: как понимаю, листовки сработали хорошо.

– Ну да, из-за этого все нынешние неприятности, – сказал кто-то из темноты.

– А вы что думаете, всё должно идти как по маслу и без отрицательных последствий? Ответные удары врага тоже неизбежны. Зато наши товарищи вспомнили то, что не должны были забывать – свою погубленную Родину. И комиссия по ликвидации нарушений техники безопасности в цехах работает. А случившееся сегодня требует адекватного ответа. Я забежал в больницу, узнать, как там дядя Айвен – ничего хорошего: сотрясение мозга и сердечный приступ. Проболеет ещё не меньше двух недель. Завтра отнесу ему фруктов и его любимых пряников. Но – к делу: адекватным ответом в нынешних условиях может быть только один – забастовка с требованием отменить новый график работы, убрать Теофиля и вернуть Адриана. Давайте обсудим, насколько мы к ней готовы.

– Первый Токарно-фрезерный готов, – ответил Лионель. – Понятно, Донату и Сесилу пока ничего не говорили – и так ясно, что они бастовать откажутся, но мы их как следует предупредим, чтоб не мешали.

– Второй и Третий Токарные тоже готовы, – подхватил Камилл. – Там вообще без проблем, вредоносных элементов нет. Я побывал сегодня в обоих – не только рабочие, но и мастера обещают полную поддержку.

– Стало быть, весь корпус будет в наших руках, – радостно кивнул Светозар. – Впрочем, в этих товарищах я и не сомневался. – Как у остальных?

– Электромеханический готов бастовать, – отозвался Генрих.

– Отлично.

– Кузнечный – тоже, – прибавил Даниэль.

– Кто следующий?

Наступило молчание.

– Первый Механосборочный бастовать, на мой взгляд, не готов, – со вздохом сказал Роланд. – Я поговорю ещё раз с ребятами, поругаюсь, надавлю на совесть – надо же как-то реагировать на то, что произошло с дядей Айвеном, не говоря уже, что новый график сильно ударит всем по карману. Попытаюсь убедить… но в успехе далеко не уверен. А Второй и Третий Сборочные – тем более, в них я тоже сегодня пообщался – там совсем глухо: все возмущены происшедшим, но бастовать откровенно боятся.

– Так. Дальше – Столярный?

– Заставлю, – угрюмо сказал Максимилиан. – Пусть только попробуют не согласиться.

– Нет, так нельзя, – возразил Светозар. – Тут нужно добровольное согласие. Хуже, если под моральным давлением рискнут присоединиться, а потом пойдут на попятный. Теперь… Кажется, нет смысла устраивать перекличку. Если кто-то уверен, что его цех готов к борьбе до конца – говорите…

И вновь тишина.

Светозар выдержал длинную паузу, потом сказал:

– Понятно. Этого следовало ожидать – слишком долго жили в бесконфликтной ситуации: сначала в Республике Равных, потом директор Адриан устроил нам тепличный режим. Разучились бороться. Придётся начинать с нуля. Я сегодня в уме просчитывал возможные варианты, учёл и такой – наихудший. Но дать ответ Теофилю всё равно надо – иначе он и его подручные будут вытирать о нас ноги. А другого средства борьбы, кроме забастовки, у нас сейчас нет. Конечно, лучше всего было бы остановить весь завод сразу. Но раз этого не получается – остановим центральное звено.

– То есть нас, – уточнил Лионель.

– Да. Остальные цеха будут работать – даже Электромеханический и Кузнечный: совершенно ни к чему в этом случае подставлять там наших ребят. Если встанет Токарный корпус – то и весь завод вскоре не сможет работать, ведь, чтобы изготовленная в Кузнечном, Литейном, Штамповочном заготовка превратилась в деталь, её необходимо обработать на токарном станке. Раз мы бастуем, то Кузнечный, Литейный и прочие, обеспечивающие первые стадии производственного процесса, будут работать на склад, а Сборочные вскоре поневоле остановятся, когда готовые, то есть обработанные нами, детали на складе – если они там есть, что сомнительно – наконец иссякнут: им просто не из чего будет собирать свою продукцию.

– Отличная идея, – сказал кто-то из темноты.

– Чего уж лучше, – буркнул Роланд. – Мы ни в чём не виноваты, а токари будут отдуваться за всех.

– Тут опасность вот в чём, – произнёс, раскуривая трубку, Генрих. – Как бы власти не прибегли к репрессиям. Если бы встал весь завод, отправить в тюрьму сразу столько народа они бы едва ли решились, а два десятка токарей арестовать не составит труда.

– Да, есть такая опасность, – согласился Светозар. – Но кто тогда будет за нас работать?

– Штрейкбрехеры, разумеется.

– А вот это уже задача тех, кто на свободе: объяснить потенциальным штрейкбрехерам, что если выйдут вместо нас на работу, то им не поздоровится. Мы должны действовать по принципу мушкетёров из романа Дюма: один за всех и все за одного. Токарный объявит забастовку с требованиями: «Вернуть старый график работы и директора Адриана, убрать Теофиля». Бастует один за всех. А остальные защищают его всеми возможными способами. Вплоть до того, чтобы организовать тайные отряды, которые будут ловить и избивать штрейкбрехеров. Да и откуда этих штрейкбрехеров возьмут в достаточном количестве? Это уборщика мусора легко заменить, а Лионеля или меня – попробуйте! Дядя Айвен всегда говорил, что у нас здесь мастера высочайшей квалификации, которых нигде больше нет. Ни в столице, ни в провинции. Разве только в оружейных мастерских Арсенала. Но там их немного и у них свои заказы, а если сюда сунутся – надо им внушительно так дать понять, как они могут за предательство товарищей-рабочих поплатиться здоровьем – думаю, никто не захочет рисковать. И ещё: «Лиге Достойных» крайне невыгодна забастовка, особенно если она надолго затянется. Думаю, они скорее пожертвуют Теофилем, чем будут доводить ситуацию до крайности. Только нам надо собрать всё своё мужество и держаться до конца. И если дело дойдёт до арестов – вот тогда уже поднимать весь завод. Надеюсь, в этой ситуации рабочая солидарность окажется сильнее страха.

– Светик, ты умница, всё рассчитал, – вздохнул Генрих, – вот только у вас-то самих хватил ли сил выдержать?

– Мы постараемся, – сказал Лионель.

На этом общезаводское совещание закончилось, но Светозар попросил Лионеля, Роланда, Максимилиана, Даниэля, Камилла и Генриха ещё немного задержаться.

– Товарищи, давайте обговорим сценарий будущих событий хотя бы в общих чертах. Во-первых, забастовку начинаем 10-го – в первый день действия директорского приказа. Раз все три Токарных цеха участвуют – занимаем всё здание, выгоняем Доната с Сесилом и ещё кого-нибудь, кто откажется присоединиться к забастовке. Запираем двери и устанавливаем наблюдателей. Станки, естественно, не включаем. Ждём дальнейшего развития событий и занимаемся самообразованием. Объявляем на нашей свободной территории «сухой закон» – ни капли спиртного. Вода в здании, к счастью, есть, туалет тоже – хотя и не такой хороший, как в хозяйственном блоке, ну да ничего, обойдёмся. Всем товарищам надо заранее объяснить, что до конца забастовки никто домой не вернётся, ночевать придётся в цехах, поэтому желательно заранее запастись хотя бы одеялами. И, конечно, едой. Я тут уже купил кое-что – вот, видите там пакеты? Нужно что-то медленно портящееся. Моей фантазии хватило только на сухари и сушки. Завтра прикуплю пряники, карамельки, соль, чай и сахар. У кого есть ещё предложения?

– Ребёнок, – усмехнулся Генрих. – Тебе бы всё – карамель да сушки.

– Крупа, – предложил Даниэль. – Гречка. Рис. Перловка. И лук. Чеснок. Перец. Растительное масло. Принесу.

– Консервы и вяленая рыба, – сказал Лионель. – Я куплю.

– Картошка, – добавил Роланд. – Мешок за мной.

– Тогда перед тем, как нам расходиться, возьмите у меня денег: завтра соберётся Комитет и учредит забастовочный фонд – некоторая сумма для него уже есть, и я авансом взял из неё некую толику на первые закупки. Ну, тарелки, чашки, ложки здесь у всех есть. Чайников у нас три – в каждом цехе свой, но всё-таки этого мало, нужно ещё как минимум один.  Принесу из дома свой, захвачу и керосинку. Вот хорошо бы кастрюлю для картошки и каши – большую, у меня такой нет.

– У меня есть, – сказал Максимилиан, – и запасной чайник тоже. Завтра принесу.

– А у меня – примус, – добавил Генрих.

– Ну вот и отлично. Пока приносим всё в это помещение. Надеюсь, на проходных не возникнет трудностей – там смотрят за тем, что выносят, а что приносят – никого не интересует. Кстати, надо распределиться, кто через какую проходную пойдёт – чтобы не все в одну. В крайнем случае можно сказать, что приобрели для столовой. Завтра – Комитет в 9 вечера в обычном месте, я сюда не успею попасть – здесь будет закрыто. Но послезавтра в восемь дверь отопру и буду ждать всех с припасами: приносите, у кого что есть. И последнее на сегодня: забастовка в лучшем случае продлится несколько дней, а худшем… сами понимаете – может иметь неприятное продолжение. Насколько я помню (хотя это надо уточнить), стачка по нашим законам не является уголовным преступлением, нам грозит самое большее административный арест на трое суток. Но в любом случае наши семьи на несколько дней останутся без нас. Меня интересует прежде всего братишка Лионеля. Ему сейчас сколько, Ли?

– Скоро одиннадцать.

– Понятно: уже не дитя, но ещё не самостоятельный. Дядя Генрих, вы не согласитесь взять его к себе на эту… скорее всего, неделю?

– Да хоть насовсем: я теперь одинок, а Кузнечик – славный парнишка, хоть и шебутной, но добрый и весёлый.

– Отлично: одна проблема решена. Теперь вы, Камилл. Ваша супруга как себя сейчас чувствует?

– Относительно неплохо. Я ей, конечно, ничего рассказывать не буду, скажу, что уезжаю на несколько дней – командируют в провинцию на другой хозяйский завод, там прорыв, надо помочь… Ну, совру что-нибудь.

– Постарайтесь поправдоподобнее. Деньги для семьи Комитет выделит, скажите, сколько надо. Остаётся мамаша Стивена – она почти не встаёт с постели, надо навещать каждый день. Кто из не-забастовщиков за это возьмётся?

– Я, – просто ответил Даниэль. – Знаю, как ухаживать за лежачими. Есть опыт.

– Спасибо… Тогда пока – всё. Члены Комитета, не забудьте – завтра в девять вечера.

«Завтра в девять вечера» в классной-комитетской собрались восемь человек, отсутствовал Патрик – не опоздал, как обычно, а не пришёл вообще. Светозар сначала встревожился, но Артур сказал с улыбкой:

– Думаю, ничего страшного: утром я видел его в Университете, случайно встретил на лестнице, вид у парня был вполне обычный, ни следов озабоченности или тревоги. Да и с какой стати его забирать? Он пока ничем особо опасным и не занимался – не считая вашей весёлой прогулки в студенческий праздник. На всякий случай я проверю, нет ли тревожного сигнала у него на окне, но, скорее всего, он просто забыл включить в нужное время приёмник: встреча ведь не субботняя, внеплановая.

Немного успокоенные этими логичными доводами, друзья занялись обсуждением основной проблемы.

– Надо прежде всего утвердить создание забастовочного фонда. – сказал Светозар. – Если забастовка затянется, семьи её участников будут нуждаться в помощи. Мы с Эдвардом накопили некоторую сумму, имея в виду в перспективе купить печатный станок, но забастовка сейчас важнее.

Потом рассказал подробно о стихийно образованном Заводском Рабочем Совете, о подготовке к стачке.

– Кажется, вы всё предусмотрели, – заметил Артур. – Но одного не хватает – адвокатов. На всякий – понятно, на худший – случай.

– Мы со Светлячком сегодня основательно просмотрели Уголовный кодекс и Положение об административных наказаниях, – сказал Эдвард. – К счастью, статей о забастовках в Уголовном кодексе нет. Видимо, потому что за годы контрреволюции забастовок практически не было – рабочее движение пребывало в спячке. Теперь оно начнёт просыпаться – не без нашей помощи, и такие статьи в УК введут – но пока их нет, этим надо пользоваться. Самое худшее, что забастовщикам может грозить – правильно: трое суток административного ареста за «нарушение режима работы, повлёкшее простой». Видите, как нам повезло: всего лишь «простой». Написавшие эту фразу, наверное, имели в виду небольшой перерыв в работе – на несколько часов. А понятие «забастовка» в Положении, как и в УК, просто отсутствует. Стало быть, ни подо что, кроме «простоя», её подвести не удастся.

– А если они прямо сейчас добавят такую статью в Уголовный кодекс? – спросил Роланд.

– Ну, для этого нужно некоторое время, – возразил Светозар. – Законы принимаются всё же сессией Законодательного Собрания, а она как раз в феврале закончилась, новая начнётся только в мае, до этого, надеюсь, наша забастовка завершится, а задним числом нас осудить нельзя – закон обратной силы не имеет. Так что максимум, что нам грозит – три дня отдыха в полицейском отделении.

– Ну, это тоже очень неприятно, – сказала встревожившаяся Стелла.

– Радости мало, но и опасности, в общем, никакой, – поспешно вымолвил Светозар. – Подумаешь, трое суток! Мы едва успеем хорошо отоспаться за казённый счёт. И я всё-таки надеюсь, что до этого не доведут – «Лига Достойных» пойдёт на уступки раньше.

– Мечтать не вредно, – покачал головой Артур. – Но и об адвокатах надо подумать – хотя бы для перестраховки.

– Я утром покопаюсь в формулярах, – сказал Эдвард. – Среди читателей есть несколько адвокатов, поищу тех, кто читает более или менее прогрессивную литературу.

– Вы, Учитель, однажды проделали такую работу, – напомнил Светозар. – Вы же говорили, что отобрали два десятка формуляров читателей, которые могут нас интересовать как потенциальные единомышленники? Среди них, кстати, были и формуляры Артура с Патриком.

– Это я помню, а вот были ли среди них адвокаты – не уверен: это очень востребованная и очень хорошо оплачиваемая в буржуинском обществе профессия. Но, так или иначе, Артур прав: адвокаты нам понадобятся, если не сейчас, то в будущем. Займусь этой работой. Думаю, хоть кого-нибудь да найду. Что ещё нужно для подготовки к вашей стачке?

– Да вроде всё решили… Вот только что важно: Макс, Ролик, Даня – постарайтесь найти в своих цехах – и не только – десятка два молодцов посильнее и, главное, посмелее, и разбейте их на несколько групп…

– Бить штрейкбрехеров? – спросил Даниэль.

– Цицерон, как всегда, зрит в корень, – одобрительно усмехнулся Артур.

– Да, вы угадали. К сожалению, без такой меры едва ли обойдётся. Но вот это дело действительно опасное, более рискованное, чем у нас. Поэтому надо позаботиться о том, чтобы не быть узнанными: запасти маски, колпаки с прорезями для глаз, в крайнем случае – шапки и шарфы до носа.

– Это дело, – обрадовался Максимилиан. – А то как-то нехорошо получается: вы рискуете, а мы вроде как не при чём.

– На самом деле лучше бы, если бы совсем «не при чём», но едва ли нам так повезёт… Вот только с полицией ни в коем случае пока не драться: это уж точно подпадает под уголовную статью.

– К вам, забастовщикам, это тоже относится, – сказал Артур. – предупреди всех: если дойдёт до задержания – не только не драться, но даже и не вырываться. И хорошо бы проследить, в какие участки повезут, чтобы организовать передачи…

– Давайте оставим эту тему, – сказал Светозар, посмотрев на закусившую губу Стеллу и белого как бумага Эдварда, который незаметно – думая, что незаметно – потирал ладонью грудь: видно, защемило сердце. – Всё будет хорошо, вот увидите. Это наша проба сил. Наш первый маленький бой. Я уверен, что мы победим.

Следующий день прошёл в хлопотах. Остановив свой станок ровно в одиннадцать, Светозар помчался дозакупать то, что намечено, а сверх намеченного приобрёл ещё леденцы, карамельки – два килограммовых пакета, мыло и другие средства гигиены, несколько пачек бумажных салфеток. Всё это оттащил в библиотечный подвал. Затем сбегал домой за керосинкой и чайником, по пути заскочил в хозяйственную лавку за бутылью керосина – это добро за Заводе имелось, но решил всё-таки подстраховаться. В столовую бежать было некогда, пожевал хлеба всухомятку, заправил в пишущую машинку четыре листа переложенной копиркой бумаги, напечатал текст: «В Исполнительный комитет «Лиги Достойных». Председателю г-ну Адульфу. Копия: директору Большого Металлургического Завода Теофилю. Рабочие Первого Токарно-фрезерного, Второго и Третьего токарных цехов уведомляют администрацию Завода и «Лигу Достойных», что, в знак протеста против ущемляющего их интересы Приказа директора от 5 марта и оскорбления действием, нанесённого новым директором Теофилем заслуженному мастеру Айвену, в результате чего мастер получил травму и находится в больнице, мы прекращаем работу с утра 10 марта и будем бастовать до тех пор, пока не будут выполнены следующие наши требования: 1) антирабочий приказ 5 марта должен быть отменён, восстановлен прежний режим работы завода; 2) директор Теофиль должен принести мастеру Айвену публичные извинения за свои хулиганские действия по отношению к нему 6-го марта; 3) «Лига Достойных» должна отрешить Теофиля от должности и убрать его с завода; 4) «Лига Достойных» должна восстановить в должности всеми уважаемого директора Адриана. По поручению объединённого коллектива Первого токарно-фрезерного, Второго и Третьего токарных цехов токарь-фрезеровщик высшего разряда Светозар». Внимательно перечитал текст, похвалил себя – «Молодец, ни одной опечатки», три первых листа подписал. Первый экземпляр вложил в специально купленный сегодня на почте конверт с уже приклеенной маркой. Надписал на конверте адрес канцелярии Исполнительного комитета «Лиги Достойных». Всё это – конверт и оставшиеся экземпляры – сложил в картонную папку, оставил её на своём рабочем столе. Покопался на книжных полках, выбрал несколько томиков без библиотечных штампов и кармашков, увязал бечёвкой в стопку, чтобы удобнее было нести.

Потом через подземный ход перетаскал в бывший заводской клуб все приобретённые припасы, керосинку с чайником, книги (пришлось пройтись по подземному ходу четыре раза), сложил у двери во двор, под лестницей. Поднялся в свой «кабинет» – читальню. Спустил под лестницу вчерашние заготовки – пакеты с сухарями и сушками. Сходил в другой конец клуба, где хранился спортивный инвентарь, нашёл несколько досок с шахматами и шашками, выбрал те, на которых не было никаких штампов и наклеек, указывающих на их принадлежность к бывшему клубу, тоже отнёс вниз. Поднялся опять в читальню. Посмотрел на часы – без пяти семь. До назначенного времени ровно час. Потушил свечу, чтобы с улицы не было заметно ни малейшего отблеска света: ждать товарищей можно и впотьмах. Уселся в кресло. Задумался: всё ли приготовлено? Всё ли предусмотрел? Кажется, всё. Если потом что-то вспомнится – завтра после работы у него ещё будет время. А сейчас… Какая-то мысль осталась недодуманной. Мысль интересная, но, когда она сверкнула в мозгу, он был занят чем-то другим важным и отложил её «на потом». Вот теперь это «потом» настало, мозг хочет её додумать и никак не может вспомнить, о чём она. Мысль крутится где-то рядом, дразнит своей близостью, но никак не всплывает… А! Вспомнил! Он подумал, что неплохо бы нарисовать карикатуру. Сюжет очень заманчивый: этакий классический буржуин, очень толстопузый, и… аж о десяти головах. Потому что Исполнительный комитет «Лиги Достойных» состоит из десяти человек. У центральной, конечно, лицо Адульфа – ведь он не только первый министр, но и бессменный глава этого комитета олигархов, а уж остальные… надо взять газету с их коллективной фотографией, таких много – уж очень эти типы любят позировать – и изобразить… нет, не портреты, конечно, а узнаваемые шаржи. И будет этот коллективный буржуин держать на поводке, как собаку, – конечно, Теофиля. В образе чудовища – вампира или волка-оборотня, зубастого, клыкастого, ужасного… Монстр наступил на грудь упавшего рабочего с лицом дядюшки Айвена и прицеливается, чтобы вцепиться ему в горло… Эх, жаль, нельзя зажечь лампу и прямо сейчас нарисовать хотя бы эскиз! Но делать нечего: будем пока рисовать в голове.

Он так увлёкся, обдумывая детали, что чуть не пропустил восемь часов. Однако какой-то внутренний голос – как бы толчок изнутри организма – вдруг заставил его очнутся. Так, который час… Зажёг свечу в стакане … О! Без пяти восемь! Сейчас подойдут друзья. Спустился на первый этаж, отпер «заколоченную» дверь. Вскоре один за другим стали появляться товарищи: Генрих с примусом, Максимилиан с чайником и кастрюлей, больше похожей на котёл, Даниэль с тяжеленным рюкзаком, Лионель с большой хозяйственной сумкой – банки консервов и ещё что-то съестное. Чтобы не заставлять их лезть под крестовиной, Светозар лазил взад-вперёд сам: принимал всё принесённое и складывал по ту сторону порога, под лестницей.

– А может, лучше было уж сразу в наш цех? – спросил Лионель.

– Нет: завтра полноценный рабочий день, не надо, чтобы кто-то увидел наши приготовления. Послезавтра до работы всё это будет доставлено в Токарный корпус.

– Тебе одному за час столько не перетаскать.

– Почему – за час?

– Ну, потому что проходная открывается в шесть, а работа начинается в семь.

– Ну да… ничего, мне поможет Роланд.

– Ты звал меня? – спросил подошедший в эту минуту богатырь. – Ба! У тебя тут, кажется, целый склад.

– Да, мы как раз обсуждали, как будем это всё перебазировать послезавтра утром в Токарный цех. Я сказал, что ты мне поможешь. Так ведь?

– Ну, разумеется. А пока прими вот это…

Богатырь спустил со спины на землю большой мешок картошки.

– Ничего себе, – засмеялся Лионель, – это что, мы в осаде будем месяц сидеть? Вроде рассчитывали на неделю.

– Если на три цеха, то в самый раз: вас же будет не пять, а двадцать пять.

– Оно так, – согласился Светозар, – но, честно говоря, когда ты вчера сказал про мешок, я подумал, что это так – фигуральное выражение… Как ты с такой ношей через проходную?

– Нормально. Утром контролёры всегда полусонные, никто внимания не обратил. А у нас цех – ну ты сам видел: горы всякого хлама, нужного и ненужного, закопать в нём мешок не составляло труда. Ну так что – все пришли, кого ждал?

– Да.

– Значит, можно по домам?

– Вы идите, а я задержусь, – сказал Светозар. – Мне надо тут ещё всё запереть.

– Я подожду тебя, – предложил брат.

– Нет, не стоит. Только вот что, Ролик: предупреди домашних, что следующую ночь ты будешь ночевать у меня.

– Зачем?

– Так надо.

Роланд засмеялся:

– Опять загадки. Кажется, это стало твоим любимым выражением. Объясни хотя бы, если надо – то зачем.

– Завтра объясню. Ты просто предупреди. Ты будешь в первую смену?

– Да: в пять закончу, приму душ и свободен. Где встретимся?

– За проходной. Там за перекрёстком, на углу улицы Отрадной – газетный киоск. Знаешь его?

– Конечно.

– Когда к нему подойдёшь?

– В половине шестого.

– Буду тебя ждать. И вот что, Лионель: Дядя Айвен сказал, что, уезжая в больницу, отдал тебе свой комплект ключей от нашего цеха и от корпуса. Значит, у тебя теперь их два?

– Да.

– Передай мне один. Можно завтра, но боюсь, вдруг закручусь и забуду в последний момент.

– Зачем?

– Так надо…

Теперь уже засмеялись все участники беседы, в том числе и сам Светозар.

– Конечно, для того, чтобы мы с Роландом до твоего прихода начали уже перетаскивать всё отсюда в наш цех, – пояснил от, пряча ключи в карман. – А вообще, товарищи, потише: народ ещё не разошёлся после смены, а многие работают до десяти или в ночную – не хотелось бы, чтобы нас услышали и обнаружили.

– Да здесь уголок укромный – между заколоченным корпусом и стеной, – пожал плечами Лионель. – Кто сюда сунется?

– Надеюсь, что никто, но осторожность не повредит. Всё, товарищи, до завтра.

Лионель и Роланд направились в сторону проходной, Светозар вернулся в бывший клуб, запер входную дверь, взял стакан со свечой и пустился в обратный путь – через Сторожевую башню и подземный ход в Библиотечное подземелье. В голове у него всё крутилась мысль о карикатуре с десятиглавым буржуином, очень хотелось сразу приступить к работе, но он понимал, что должен ещё пообщаться с Эдвардом. Подходя к его квартире, из-за двери услышал звуки фортепиано: Хранитель играл «Полонез» Огинского. А это значило, что он отнюдь не в лучшем расположении духа. Появление Светозара его очень обрадовало.

– Пришёл, малыш? Отлично: будем ужинать. Я после работы забежал в ближайшее кафе – тут недалеко, взял домой жареную картошку с грибами.

– О! Королевская роскошь!

– Я знаю, ты это любишь. Даже ещё не совсем остыла. Или подогреть?

– Не надо, отлично и так.

За ужином Светозар пытался шутить, рассказывая о своих дневных похождениях, о том, как тащил кучу всего через подземный ход, о Роланде с мешком картошки. Вообще-то чувство юмора у него было отменным, но на этот раз смеяться никому не хотелось. В устремлённых на юношу добрых глазах Эдварда была нежность пополам с тревогой и грустью.

– Ты устал, дитя моё.

– Да, немного.

– Музыку будешь слушать? Она всегда даёт тебе силы.

– Хотелось бы, да нельзя. Мне надо ещё поработать – кое-что нарисовать.

– Надеюсь, что не в подвале? Библиотека пуста, двери заперты, в твою «классную» никто чужой не зайдёт.

– Именно в подвале: «классная» опасна – как шторы ни задвигай, лучик света наружу пробиться может. В девять-десять вечера – когда идёт наш Комитет – это ещё куда ни шло, но глубокой ночью…

– А ты что – до глубокой ночи собрался работать?

– Это уж как получится. Не ругайте меня, пожалуйста: так надо.

– Не буду. Только ты уж, дружок, в подвале не спи, приходи сюда: моя кровать в твоём распоряжении. Я пойду спать в свой рабочий кабинет.

– Спасибо. Воспользуюсь вашей любезностью… если получится.

Не получилось: великолепный замысел оказалось очень трудно воплотить в жизнь. Светозар был уверен, что для него, как для художника, нет ничего невозможного, но – десять голов на одном туловище, да ещё с шаржированным портретным сходством… Он делал эскиз за эскизом, и, недовольный, рвал. Наконец что-то вроде стало получаться. Двенадцатый вариант его более или менее удовлетворил, но надо было ещё перенести его на большой лист. Перенёс. Посмотрел внимательно, с разных точек обзора: да, неплохо. И даже вообще хорошо. Даже достойно того, чтобы быть размноженным на гектографе. Обвёл карандашный рисунок чернилами, приложил к поверхности наполнителя, прокатал валиком, снял, положил на гектограф чистый лист бумаги, прокатал, снял – да, получилось отлично! Надо сделать ещё хоть десяток оттисков.

Когда заканчивал сороковой, в подвальный «кабинет» спустился Эдвард. Светозар показал ему оттиск:

– Ну, как?

– Просто отлично. Молодец. Но ты что же… совсем не ложился?

– Пока не успел. Я сейчас…

– Сейчас уже поздно: пять минут шестого.

– Да? Кажется, я совсем утратил ощущение времени. Да, осталось только принять душ, одеться и…

– И всё-таки позавтракать: вчерашняя картошка с грибами ещё есть.

– А вам хватит?

– Да, вполне, не беспокойся. Всё хорошо. Только вот как ты сегодня будешь работать?

Работал Светозар плохо: как ни боролся с желанием спать, глаза против воли сами закрывались, голова опускалась на грудь, руки делали своё дело в автоматическом режиме. Лионель заметил неладное, подошёл:

– Друг мой, да ты совсем сонный… Осторожнее – руку может затянуть в станок.

– О, это ужасно: как тогда буду рисовать? Спасибо, Ли, я ничего, сейчас оправлюсь…

Сбегал в туалетную комнату к рукомойнику, умылся, подержал руки в холодной воде – это немного помогло. Кое-как дотянул до одиннадцати часов. Пока наводил чистоту на своём рабочем месте, Лионель вскипятил воду, заварил крепчайший чай:

– На-ка, выпей. Может, сегодня пообедаешь со всеми вместе?

– Завтра. И вообще в ближайшие дни наобедаемся. За чай большое спасибо: в голове как-то сразу просветлело. Пойду пройдусь по другим цехам. Завтра приходи пораньше, в шесть.

– В половине седьмого: мне же надо ещё будет отвести Кузнечика домой к дяде Генриху.

– Хорошо. В половине седьмого тоже нормально: успеем поговорить.

Как и 6-го, обошёл весь завод, поговорил, послушал, оценил настроение: нет, с новым графиком не примирились, возмущение не улеглось, «температура», как будто, даже поднимается. Отлично. В пять часов заглянул в Механосборочный – Роланд уже закончил работу, вытирал руки. Обменялся с ним взглядом (разговаривать при посторонних нельзя – они же «поссорились»): да, всё в порядке, вчерашняя договорённость в силе… Вышел за проходную, прогулялся по улице, подошёл к газетному киоску. Внимательно изучил витрину. Ровно в половине шестого появился Роланд. Вместе зашли в любимую Светозаром дешёвую столовку, пообедали.

– Куда теперь? – спросил Роланд, допивая компот.

– Вроде как сегодня уже нам делать нечего – всё приготовили как надо. Идём в Библиотеку: попросим Эдварда поиграть. Он ещё вчера хотел угостить меня музыкой, но было не до того. Послушаем, зарядимся – и спать: думаю, тебя Эдвард устроит в своей квартире или в рабочем кабинете, а я пойду в подвал: у меня там отличная лежанка, очень удобная, честное слово. И вот что, братик, имей в виду: вставать нам завтра надо в три часа ночи.

– Зачем в так рано?

– Чтобы не позднее четырёх быть на Заводе: очень уж много всего нам придётся перетаскать из клуба в Токарный корпус.

– Но проходная откроется только в шесть – как мы туда попадём? Не будем же лезть через стену? Там наверху – колючая проволока.

– Нет, конечно. Имеется другой способ.

– Какой?

– Утром увидишь.

– Ах ты мой загадочный! Ладно, утром – так утром. А сейчас, значит, в Библиотеку? Не рано ли? До закрытия ещё полтора часа.

– Вот и хорошо: не придётся идти через чёрный ход. Лучше им не пользоваться, если есть такая возможность. Посидим часок в читальном зале… Я это так люблю – саму его атмосферу, только в последнее время мне никак не удаётся…

В зал книговыдачи вошли порознь, и правильно сделали – за кафедрой стоял помощник Эдварда. Светозар взял два поэтических сборника – не без умысла: хотел кое-что освежить в памяти. Машинально зашёл в Третий читальный зал – и понял, что совершил ошибку: за одним из столов сидел Патрик. Похоже, кого-то ждал – наверное, Артура: когда дверь открылась, сразу на неё посмотрел, увидел «своего Светика», весь расцвёл улыбкой – хорошо ещё, не назвал друга вслух! – и стал подниматься со стула. Светозару ничего не оставалось, кроме как положить книги на свободный стол и выйти в коридор. Направился в сторону туалета. Конечно, Патрик через пару секунд его догнал:

– Светик, ты куда?

– От тебя прячусь. Ну как так можно! Эх ты, горе-конспиратор… И говори тихо, пожалуйста.

– Ах, да, прости. Я просто по тебе соскучился.

– Могли увидеться позавчера на Комитете.

– Как – позавчера? Так ведь была не суббота…

– Экстренное совещание. Стелла трижды о том радировала. Пришли все, кроме тебя. И очень о тебе беспокоились. Ты вообще свой приёмник включаешь?

– Ой! Совсем забыл. Прости, пожалуйста. Больше не буду забывать, честное слово. А что случилось, почему собрались среди недели?

– Случилось… На Большом Заводе с завтрашнего дня забастовка.

Они дошли до конца коридора и, не сговариваясь, повернули обратно.

– А что там произошло?

– Эдвард расскажет. Только потом, не сегодня. Он будет вести следующий Комитет.

– А тебя что, не будет?

– Скорее всего.

– Ты… участвуешь в забастовке?

– Конечно.

– Но это… не очень опасно?

– Не очень.

– Ой, Светик… Ты уж, пожалуйста, себя береги.

– Ну, разумеется.  Не переживай. Теперь иди в курительную… хотя нет, тебе туда нельзя: ты только что бросил это занятие. Ты лучше сразу вернись в зал, а я зайду в курительную – чтобы мы не вместе…

В курительной знакомых не было, не было и общего разговора. Светозар зажёг сигарету, не затягиваясь, выпустил облако дыма, потом притворился, будто вспомнил о чём-то забытом – даже хлопнул себя по лбу в знак досады – погасил сигарету и вернулся в читальный зал. Патрик сидел, уткнувшись в свои книги, и прилагал гигантские усилия, чтобы на друга не оглядываться – это было видно по его напряжённой спине. Роланд в дальнем углу лениво листал приключенческий роман.

В восемь часов, как обычно, зазвенел звонок, все отправились сдавать книги. И, конечно, наша троица оказалась вместе, в конце очереди. Эдвард был за кафедрой и бросил на них укоризненный взгляд.  Когда за последним «не нашим» читателем закрылась дверь, Патрик, разумеется, сразу открыл рот:

– Ну так что там случилось на Большом Заводе? Из-за чего забастовка? Почему…

Большая ладонь Роланда легонько шлёпнула его по губам.

– Потом узнаешь. Больше комитетов не пропускай, – шёпотом сказал богатырь. – Сдал свои книги – и уходи: сегодня не до тебя.

Юноша не обиделся – понимал, что сам виноват – вздохнул и молча подчинился.

– Поднимайтесь в мою квартиру, – сказал Эдвард, принимая у Роланда книги. – Ключ у Светика есть. Я сейчас запру Библиотеку, всё проверю и к вам присоединюсь.

Он присоединился быстро – уже через пятнадцать минут.

– Ну, мальчики, сейчас буду кормить вас ужином. Я-то сам сегодня поздно обедал, есть пока не хочу, а для вас припас кое-что вкусное…

– А мы тоже поздно обедали и есть пока не хотим, – правда, Ролик?

– Правда.

– Тогда что? Чай?

– Нет. Если можно – музыку.

– Можно. Я специально ничего не готовил, так что – на твой выбор.

Светозар мечтательно улыбнулся.

– Тогда, пожалуйста – «Аппассионату».

Эдвард сел к пианино, поднял крышку, потёр руки, разминая пальцы, опустил их на клавиатуру… Мощная песнь борьбы наполнила комнату…

Отзвучала последняя нота, пианист опустил руки на колени, а Светозар всё ещё сидел заворожённый. Придя в себя, сказал:

– Потрясающе. Сколько раз слушал и не могу наслушаться. Огонь Прометея, растворённый в звуках…

– Хватит, или ещё что-нибудь?

– Да… Только… сейчас – немного приду в себя… – пять минут сидел молча, потом глубоко вздохнул, попросил: – Может быть, семнадцатую – «С речитативами»? Я её с детства люблю – мама часто играла.

– А она такая же громкая? – встревоженно спросил Роланд, у которого разболелась голова.

– Нет, но финал довольно бурный.

– Тогда вот что, – сказал Эдвард. – Давайте «Лунную», первую часть. Уж её-то любят все.

– О да, – согласился Светозар, – Я тоже очень люблю.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, весь отдался негромким глубоким звукам. Триоли колыхались вокруг него, как вода, качались, укачивали…

Музыка кончилась. Эдвард обернулся:

– Ну как, Светик? Ещё?

– Он спит, – сказал Роланд.

Эдвард встал, подошёл, посмотрел.

– Да. Ничего удивительного – прошлую ночь всю работал, и вообще накопилась усталость, особенно за последние дни – столько было хлопот и волнений. Надо бы разбудить его, чтобы перебрался на кровать.

Потрепал сонного по плечу, подёргал за руку – «Светик, проснись!» – никакой реакции.

– Ничего себе! – удивился Роланд.

– Может, оно и к лучшему, что не просыпается, – подумав, сказал Эдвард. – А то мог бы сбежать в подвал, а там спать вредно. Хотя, конечно, в кресле тоже неудобно – он плохо отдохнёт.

– Это мы сейчас исправим, – пообещал богатырь.

Он просунул одну свою лапищу под спину и плечи брата, другую – под колени, без видимых усилий извлёк его из кресла и переложил на постель – спящий даже не шевельнулся.

– Вот это сила! – уважительно констатировал Эдвард, стаскивая со своего питомца правый ботинок – левый был уже в руках Роланда. – Когда его будить?

– Он сказал – нам подъём в три часа.

– В такую рань? Почему?

– Так надо, – важно изрёк Роланд.

Эдвард улыбнулся:

– Хорошо, разбужу. И тебя тоже. Ты сейчас съешь пару котлет с тушёной капустой, и я отведу тебя спать в мой рабочий кабинет.

– А вы?

– Я подремлю немного в кресле. Не беспокойся, успею отдохнуть – библиотека открывается девять утра, я вас провожу и отосплюсь: с половины четвёртого до восьми – четыре с половиной часа, для меня вполне достаточно.

Отвёл Роланда в кабинет, устроил на диване, вернулся в свою комнату. Светозар за время его отсутствия ни разу не шевельнулся, спал тихо, как ребёнок – только по лёгкому движению покрывала, которое Эдвард на него набросил, было заметно, что он дышит. Эдвард придвинул кресло к кровати, уселся, но спать не стал – так до трёх часов ночи и просидел, всё с той же тревожно-грустной нежностью глядя на «дитя своей души».

Но вот стенные ходики отсчитали три удара. Эдвард встал, наклонился, хотел будить Светозара, но пожалел – пошёл сначала за Роландом. Богатырь сладко похрапывал и причмокивал во сне. Его будить было тоже жалко, но – ничего не поделаешь – разбудил. Роланд сначала отмахнулся и перевернулся на другой бок, потом сквозь сон вспомнил кое-что и вскочил – сразу на ноги:

– Сколько времени? Я не проспал?

– Нет. Идём умываться и завтракать.

Когда поднялись в Эдвардову квартиру, Светозар уже сидел на кровати, натягивая ботинки.

– С добрым утром, – поприветствовал он входящих.

– С доброй ночью – это поточней будет, – поправил Эдвард. – Давай быстро умывайся – и за стол.

– Нет, спасибо – есть совсем не хочу.

– Волнуешься? – спросил Роланд, принимаясь за котлету.

– Немного. Пока ты завтракаешь, я быстренько окунусь – в помещении Токарного корпуса ведь только рукомойники, а ни ванной, ни душевой нет. Искупаюсь, так сказать, впрок.

– Как же он воду любит, – сказал Эдвард, подкладывая Роланду вторую котлету. – Я всегда говорил, что среди предков у него явно были зайцы и белки – уж больно шустрый, а теперь думаю, что без водных обитателей тоже не обошлось. Только не рыбы – слишком хорошо говорит и поёт. Скорее птицы. Водоплавающие.

– Утки или гуси? – уточнил, улыбаясь, Роланд.

– Лебеди. Недаром он так любит их рисовать…

Появился довольный Светозар.

– Я временно возьму зубную щётку – хотел захватить со своего чердака, да забыл. Придётся эту. Но она мокрая – только что ей воспользовался – так что в карман не положишь.

– Вот бумажные салфетки – заверни.

– Спасибо. Ролик, ты кончил завтракать?

– Да.

– Тогда – пошли.

– Постой, – сказал Эдвард. – Ты сам-то, может, всё-таки съешь хоть пару ложек солянки?  Ты всегда любил тушёную капусту.

– Да, это замечательная штука, но сегодня – нет. Ничего не лезет в горло – нервишки разгулялись. Да вы не беспокойтесь, Учитель – я поем утром с ребятами в цехе. И вообще не беспокойтесь – я всё просчитал, мы обязательно выиграем этот первый наш бой. И вот что: сами поберегите себя. Своё сердце. Если вы по моей вине расхвораетесь – мне будет очень тяжело.  Не думайте о плохом, ладно?

Эдвард молча кивнул.

– Ну, мы пошли. Спустимся в подвал. Нет, Учитель, не провожайте нас, не надо. Главное, помните: серьёзной опасности нет. И всё будет хорошо.

Двое спустились в подвал. Роланд, конечно, уже не раз бывал и в «типографии», и в «кабинете», но про подземный ход ещё не знал ничего: Светозар придерживался правила, что о такого рода вещах следует знать только тем и тогда, кому и когда это надо для дела.

Карикатура привела Роланда в полный восторг:

– Отлично! Молодец! Здорово придумал! Все уроды абсолютно узнаваемы – и Адульф, и Теофиль, да и остальные. Возьмём с собой?

– Да, две штуки. А остальные пусть пока здесь. Если почувствуете, что пришло время поднимать весь завод – вспомни про них и воспользуйся.

Светозар развязал картонную папку, достал оттуда лист, показал Роланду:

– Вот, прочти. Это заявление утвердим утром на общем собрании трёх цехов.

Тот прочёл.

– Понятно. Но почему тут одна твоя подпись?

– Чтобы не подставлять других – тех, кто… не совсем готов, но прямо сказать об этом не хочет. Тут надо или одному «по поручению», или уже всем до одного. А давить на совесть я никому не хочу.

– Ну, как знаешь. Но для тебя же это сильно увеличит риск.

– Не думаю: что я организатор – это и так все скоро узнают. Ещё вопросы?

– Да вроде нет… Вот только: тут стоит: «г-ну Адульфу». Это как понимать – господину или гражданину?

– А это пусть каждый понимает в меру своей фантазии. Что касается моего понимания… Ну какой он нам «господин»? А уж «гражданин» точно никакой – супер-предатель, больше всех сделавший для гибели Республики Равных. Впрочем… – Светозар лукаво улыбнулся, – есть ещё одно слово, которое можно сократить таким же образом. Только оно непечатное.

Роланд расхохотался:

– Зато самое для него подходящее.

– Теперь смотри внимательно. Вот этот экземпляр, четвёртый – он самый бледный, но читабельный – я оставляю здесь, на рабочем столе. Второй и третий – кладу опять в папку и беру с собой. А первый, который для этого «г-на» Адульфа – вот в этом конверте, отдам тебе: его надо послать по почте, желательно сегодня, но только после того, как забастовка будет официально объявлена. То есть после того, как наше общее собрание токарей утвердит этот документ… Я полагаю, поправок не будет, но, если будут – внесём во все экземпляры от руки, поэтому конверт пока не запечатан. Пожалуй, на этот случай и конверт, и четвёртый экземпляр мне надо всё-таки иметь при себе. Так вот: после того, как документ утвердят товарищи, я должен буду отнести один экземпляр в директорскую канцелярию и встретиться с тобой: сказать, что – всё: забастовка объявлена, мы окончательно запираемся в своём корпусе, и отдать тебе уже запечатанный конверт. Его надо будет срочно отправить по назначению – ну, просто опустить в почтовый ящик, только за пределами территории завода: если в заводском почтовом отделении, то Теофиль может перехватить – я думаю, у него возникнет желание справиться с ситуацией своими средствами, не допустив, чтобы информация о забастовке дошла до хозяев. Третий экземпляр останется у нас в Токарном корпусе. А четвёртый тоже отдам тебе – потом передашь Эдварду на хранение.

– Ты меня совсем запутал. Ладно, всё ещё раз объяснишь при встрече. Но когда и где ты предлагаешь встретиться?

– А мог бы ты выйти постоять у дверей своего цеха – ну, скажем… без двадцати девять? В девять открывается директорская канцелярия, я побегу туда и по пути забегу к тебе.

– Хорошо, выйду. В восемь сорок. Запомню.

Светозар аккуратно свернул два плаката в трубочку, взял папку под мышку, сунул в карман тюбик с клеем.

– Всё. Пошли. Нет, не туда, – улыбнулся юноша, видя, что брат направился к винтовой лестнице. – Нам в другую сторону.

– Не понял.

– Сейчас поймёшь. Это здесь, надо пройти через нашу «типографию». Ни от лестницы, ни из кабинета не получится – стеллажи-перегородки вплотную примыкают торцом к стене. А вот этот стеллаж как раз у стены, загораживает то, что нам требуется. Надо сдвинуть его в сторону. Как видишь, книг здесь нет, одни газеты, и понемногу. Он составной – я обычно снимаю полки одну за другой.

– Не трать зря время – я и так, все пять, подвину.  Достаточно?

– Ещё на полметра.

– Ага… Вот оно что! Ручка. Рычаг. Дверь. Подземный ход?

– Ну да.

– И куда ведёт?

– В два места. Но нас сейчас интересует одно: Сторожевая башня. Из неё можно попасть в бывший клуб.

– А-а! Я-то думал, почему ты позавчера не пошёл со мной и Лионелем вместе через проходную!

– Ну, конечно. Раз я на территорию завода прошёл не через проходную – не сдавая вахтёру пропуск – то и уйти не мог обычным способом. Теперь надави рычаг – вот так, до упора. Видишь?

Дверь отворилась, и оба отправились в подземное путешествие. Роланд не переставал радоваться. Особенно возликовал, когда они оказались в заколоченном клубе.

– Только вот что, Ролик, – сказал Светозар очень серьёзно. – До этих минут тайну подземелья знали два человека – Эдвард и я. Ты стал третьим. Обещай, что четвёртого не прибавится. Только в случае самой крайней необходимости, а так – не рассказывай никому, даже Стелле. Это очень важно. Обещаешь?

– Обещаю, – так же серьёзно сказал Роланд.

– Хорошо. Ну а теперь – работать.

В течение часа они перетаскали всё, что требовалось, в Токарный блок, в помещение Первого цеха, свалили на полу. На самом видном месте, прямо напротив входной двери, приклеили на стену одну из двух карикатур.

– Это ребятам для тонуса, – пояснил Светозар, запирая дверь снаружи.

– Что теперь?

– Теперь – самое интересное. Сейчас без четверти пять – пора. Идём в Хозяйственный блок.

– Он же закрыт.

– Не совсем – туалет не запирают.

– Да мне туда вроде пока не нужно.

– Мне тоже. И, тем не менее, идём.

Подошли к хозяйственному блоку, вошли в туалет. Светозар плотно закрыл за собой дверь и только после этого включил свет. Помещение было на удивление хорошим – просторным и чистым (каждый вечер после десяти уборщицы наводили здесь порядок). Год назад его по приказу директора Адриана отремонтировали, стены и пол выложили белым кафелем, который так и сверкал в электрическом свете. Не удивительно, что, хотя в каждом корпусе имелся небольшой санузел, рабочие предпочитали бегать по необходимости в Хозблок. В первом отделении, куда попадаешь с улицы, были рукомойники – шесть белых раковин вдоль стены. Эта часть помещения, отделённая от второй его половины – с кабинками – стеной с закрывающейся дверью, кроме своего основного назначения, играла ещё роль общей для всего Завода курительной – здесь не только мыли руки и курили, но и обменивались новостями; между собой рабочие называли эту комнату «Большой курилкой» или «Сплетницей».

– Теперь я понял твой замысел, – сказал Роланд. – Отличная идея. Где прилепим?

– Я думаю, на ту стену, где рукомойники, и повыше, ближе к потолку.

– Логично. Давай, разворачивай плакат и мажь тыльную сторону клеем.

– …Готово.

– Теперь влезай ко мне на плечи.

Роланд встал на одно колено, другое подставляя брату вроде ступеньки; Светозар скинул башмаки, влез на эту «ступеньку», и, прежде чем сообразил, как, не выпуская из рук листа бумаги, подтянуться – Роланд обхватил его ноги в коленях, приподнял и поставил себе на плечи.

– Теперь держи равновесие: мне надо встать и сделать два шага вперёд. Ну, вот так: получилось.

Светозар прилепил карикатуру на стену под самый потолок, разгладил.

– Красота, – Роланд покатился со смеху, его мощное тело затряслось.

– Э, ты погоди смеяться, сначала я слезу!

Слез благополучно, оба залюбовались своей работой и посмеялись от души.

Выйдя из Хозяйственного блока, братья увидели, что уже светает: небо из черно-синего постепенно становилось зелёным.

– Надо торопиться, – сказал Светозар. – Я ровно в шесть должен пройти через проходную – буду всех наших встречать прямо в дверях Токарного корпуса.

– А почему тебе прямо сейчас здесь не остаться?

– Нельзя, и сразу по двум причинам: во-первых, я должен тебя проводить до Библиотеки, хотя бы до конца подземного хода, а то ещё заблудишься.

– Что я, маленький, что ли?

– Нет, ты большой, но там есть боковое ответвление, можно запутаться. Не лабиринт, конечно, но есть опасность – если долго там плутать и погаснет свеча… Брр! Об этом лучше не думать.

– Глупости. Я разберусь. Дорогу запомнил. Говори, какая вторая причина.

– Понимаешь, если не оставлю на проходной свой пропуск, наши враги поймут, что я проник сюда каким-то другим путём и, возможно, будут его искать. Лучше не давать им такой мысли.

– Вот это серьёзный довод. Ты прав. Идём.

– Лучше – бежим.

Побежали. Светозар запер помещение клуба, прошли через Сторожевую башню в подземный ход. Обратный путь одолели без приключений. Поднялись из подземелья в Библиотеку, вышли из неё чёрным ходом. Светозар поднял голову, посмотрел вверх, на темные окна Библиотеки – одно из них было освещено.

– Эдвард так и не лёг спать.

– Да, – кивнул Роланд. – Переживает. Времени ещё немного есть – может, забежишь к нему ещё раз?

– Ни в коем случае – только лишние страдания для него. Ты, Ролик, присмотри за ним без меня, ладно? И Стелле скажи… Заходите к нему вечерами почаще.

– Не сомневайся. Но ведь эта катавасия – всего на неделю.

– Надеюсь… И даже если затянется на подольше – ничего страшного. Мы выдержим. И обязательно победим.

Глава 14. Боевое крещение.

Как и хотел, Светозар миновал заводскую проходную, лишь только она открылась, в шесть утра. Всех товарищей из трёх токарных цехов встречал у дверей, предупреждал, чтобы станки не включали, шли на четвёртый этаж здания – в актовый зал, и наслаждался их реакцией – когда, переступив порог, они первым делом упирались взглядом в карикатуру. Ох уж и смеялись!.. Все, кроме Сесила.

– Это что? – завизжал буржуинский подголосок, увидев Светозарово творение. – Уберите сейчас же! С нами за это знаете, что сделают?

– Ничего не сделают, – сказал Светозар. – У нас здесь теперь – освобождённая территория. Что хотим, то и вешаем.

– Как это – освобождённая?

– А так – бастуем, – пояснил Филипп, мастер из 3-го цеха (он вместе с Карлом, мастером 2-го цеха, явился почти одновременно со Светозаром – они оба тоже стояли в дверях, отмечая своих, кто пришёл).

– Станков никто не включает, – заявил Карл. – Сейчас предъявим администрации наши требования. Вот только все соберутся.

– А если я не хочу бастовать?

– Тогда убирайся ко всем чертям – станок ты всё равно не включишь.

Сесил поколебался – сразу уйти или подождать? И поплёлся за всеми в актовый зал.

Лионель подошёл в половине седьмого:

– Отвёл братишку к Генриху, оставил у него на квартире. Из наших все пришли?

– Камилл и Стивен здесь, даже Сесил притащился. Доната пока нет.

– Ну, он вряд ли появится – небось пронюхал, чем дело пахнет, – усмехнулся Лионель. – Карл, Филипп – как у вас дела?

– Наши все пришли, – сказал за обоих Карл. – И молодцы, притащили одеяла – как мы их предупреждали.

– Эх, вот что я забыл, – пробормотал про себя Светозар.

– Ага, ваш Донат идёт, – заметил Филипп. – Неужели тоже бастовать решился?

Донат подошёл, спросил удивлённо:

– А что вы здесь делаете?

– Тебя ждём, – усмехнулся Лионель. – Мы тут бастовать надумали. Против нового распорядка и против директора. Чтобы неповадно ему было уважаемых мастеров бить!

– Да и вообще никого бить нельзя, – прибавил Светозар. – Но сейчас конкретно речь о том, что он посмел ударить дядю Айвена. Будем требовать его отставки. И чтобы публично извинился перед стариком.

Толстый Донат охнул, потом закатил глаза, покачнулся и сел на землю.

– Мне дурно… – прохрипел он. – Сердце… Пойду в амбулаторию.

– Или, иди, – кивнул Лионель. – Доктор Калерия – она добрая, поймёт, что ты трусишь, и выпишет освобождение. Пойдёшь домой отсыпаться. И нам спокойнее будет.

– Ну так что – больше ждать некого? – спросил Светозар. – Тогда давайте запрём дверь и поднимемся в актовый зал.

Актовый зал на верхнем (четвёртом) этаже корпуса был наследством Республики Равных: в ту эпоху принято было считать, что завод для рабочего – второй дом и рабочий коллектив – большая семья: важные события в жизни её члена – не только связанные с работой (начало трудового пути, награждения, повышение квалификационного разряда, уход на пенсию и т.д.), но и чисто личные (свадьбы, рождения детей, юбилеи, похороны) отмечали всем цехом, а то и с приглашением товарищей из других цехов. В этом уютном зальчике был большой длинный стол, два десятка стульев вокруг него, длинные лавки вдоль стен – на случай большого сбора гостей, даже что-то вроде маленькой сцены. После контрреволюции этот зал практически не использовался, он всё время стоял закрытым, но в комплектах ключей для мастеров ключ от зала имелся.

Когда Светозар, заперев наружную дверь Токарного корпуса, поднялся на четвёртый этаж, зал был уже открыт, рабочие рассаживались вокруг стола. Налицо были 20 человек, считая вместе с мастерами – семеро рабочих из 2-го, восемь – из 3-го и пять – из 1-го. Камилл жестом указал Светозару на свободное место рядом с собой.

– Товарищи, все мы знаем, зачем сегодня собрались, – начал Лионель. – Новый график работы, который вводится приказом от 5-го марта, совершенно неприемлем: в случае его введения абсолютное большинство заводчан, которые работают по 10 часов в сутки, теряют около четверти своего заработка, а те, кто из-за возраста, ухудшения здоровья или по семейным обстоятельствам работал по 4 часа, теперь должны будут или перейти на 10-часовой рабочий день, или уволиться с завода. Когда мы обратились к директору Теофилю с просьбой отменить свой приказ, он нанёс всем нам оскорбление, ударив мастера Айвена по лицу. Айвен в результате находится в больнице с сотрясением мозга и сердечным приступом. Проглотить такое молча – значит признать право администрации и дальше над нами издеваться. Поэтому мы договорились, что сегодня, в день вступления нового графика в силу, начнём забастовку протеста. Для руководства ею необходим забастовочный комитет. Это дело опасное. Кто добровольно согласен в него войти?

Светозар поднял руку, сам Лионель – тоже; после долгой паузы поднялась ещё рука Филиппа.

– Троих достаточно – продолжал Лионель. – Давайте проголосуем за избрание Забасткома в таком составе…

– Стойте, стойте, – подал голос Сесил. – Вы что – спятили? Вас же выгонят с завода – это в лучшем случае. В худшем – вам светит тюрьма!

– Ты бы заткнулся, – сказал Камилл. – Хватит наводить панику! Директор оскорбил всех нас, весь Завод! Оставить такое без ответа нельзя – себя уважать не будем.

– А где он, этот «весь завод»? Остальные-то работают!

– Мы – центральное звено производственного процесса, – сказал Светозар. – Если мы забастуем, остальные вскоре тоже встанут. Да, нам выпала самая трудная задача – но тем больше нам чести…

– А на чёрта мне честь, коли нечего есть?

– Ого!  – засмеялся Стивен. – Он с перепугу стихами заговорил.

– Если человеку честь не нужна, то это уже безнадёжный случай, – сказал мастер Карл – заслуженный пожилой рабочий. – Моё мнение – этот молодец нам здесь ни к чему, и другие, кто так думает – тоже. Здесь останутся только честные. Сесил, можешь отправляться на все четыре стороны.

– Я никуда не уйду. У меня рабочий день, я пойду включу станок.

– Ты пойдёшь только на улицу, – возразил Филипп. – Не захочешь своими ногами – вынесем и выбросим.

– Только посмейте!

– Ещё как посмеем, – сказал Лионель. – Только чуть позднее, после того как официально объявим о начале забастовки. А пока, ребята, проводите его… Ну, хотя бы в санузел, пусть там посидит: нечего ему слушать, о чём мы здесь будем говорить.

– Место подходящее, – среди общего смеха сказал Филипп, – а то вдруг у него с перепугу медвежья болезнь начнётся – убирай тогда за ним. Жак, Томас – проводите.

Двое крепких парней их 3-го цеха встали и подошли к Сесилу.

– Слышал? – спросил Жак (семнадцатилетний ученик токаря, широкоплечий и коренастый – как бы уменьшенная копия Роланда, только светловолосый). – Как, сам пойдёшь или хочешь на ручки?

Лицо Сесила исказила злая гримаса:

– Сам. Но вы поплатитесь! И за это тоже!

– Иди, или, не гавкай…

Трое вышли, через пять минут двое вернулись, Жак сообщил:

– Мы его там заперли. И очень вовремя: судя по звукам из кабинки, кажется, медвежья болезнь уже началась.

По залу пробежал смешок. Лионель поднял руку, восстанавливая тишину:

– Голосуем за избрание Забасткома. Кто «за» – поднимите руки. Кажется, единогласно. Или есть кто-то против? Нет. Воздержавшиеся? Тоже нет. Хорошо. Теперь выберем его председателя. Я предлагаю Светозара – это он всё организовал, у него в голове план действий. Нет возражений?

Молчание.

– Пост не столько почётный, сколько опасный, – заметил мастер Карл. – Светик, а ты сам-то согласен?

– Да.

– Тогда теперь ты продолжай вести собрание, – сказал Лионель.

– Продолжаю. Товарищи, прежде всего надо принять документ, которым мы уведомляем администрацию Завода и «Лигу достойных» о нашем решении и о требованиях к ним: пока они их не выполнят, забастовку не прекратим. Я тут написал проект письма. Разрешите зачитать.

Он достал текст уведомительного письма с требованиями забастовщиков, зачитал вслух.

– Я ничего не упустил? Какие будут мнения?

Несколько минут висела тишина – товарищи обдумывали услышанное.

– Вроде как, всё правильно – ни добавить, ни убавить, – сказал, наконец, Карл. – Вот только подпись – почему ты подписал за всех? Мы могли бы сейчас поставить здесь свои подписи.

– Этого делать не следует: не все из тех, кто здесь присутствует и готов бастовать, готовы также и подписывать такую бумагу. Получится, мы заставим их моральным нажимом, а это нехорошо. Я подписал за всех, взяв себе это право, можно сказать, авансом, но теперь вы избрали меня председателем Забасткома – значит, узаконили это право.

– Логично, – сказал Лионель, – только с нашей стороны нечестно – по отношению к тебе. Может, хотя бы мы с Филиппом подпишемся тоже – как члены Забасткома?

– Это лишнее: никому не надо подставляться больше, чем крайне необходимо. Ну, как? Одобряете текст? Все согласны? Нет возражений? Отлично. Всё же, формальности ради, проголосуем. Так. Все «за». Это надо бы занести в протокол – как и избрание Забасткома… Но его никто пока не ведёт. Кто согласится быть секретарём? Камилл?

– Ладно, – кивнул Камилл. – где взять бумагу и карандаш?

– Вот, я захватил на такой случай.

– Ну, Светик… даже это предусмотрел! Фиксирую факт общего одобрения письма с требованиями, а про то, что было раньше, потом напишу – оставлю на листе сверху место.

– Хорошо. Теперь – следующее: общий план наших действий. Административный корпус открывается в девять утра. Всякое начальство приходит к одиннадцати, но секретари начинают работу с девяти. Я передам секретарше подписанный экземпляр под роспись – с этого момента забастовка считается объявленной официально, и от наших противников – директора и прочих – можно ждать чего угодно. Поэтому наружная дверь корпуса должна быть всё время заперта, а когда я вернусь – мы ещё и забаррикадируем её… какой-нибудь мебелью – в общем, найдём чем. Что домой на время забастовки не уходим – об этом всех предупредили заранее: иначе за наши станки встанут штрейкбрехеры. Да, как только вернусь – но ни минутой раньше – выпустим Сесила из уборной и вышвырнем из корпуса – пусть бежит куда хочет со своими доносами. Теперь – внутренний распорядок. По цехам не разбредаемся, все находимся постоянно здесь, в зале. Только надо бы сделать уборку – вытереть пыль, вымыть полы. Две больших швабры должны быть в санузле, а кроме того, я приобрел самое необходимое для поддержания чистоты: в Первом токарно-фрезерном целая гора всякого полезного – не только еды, там и мыло, и хлорка, и тряпки, и щётки. Живём коммуной, питаемся, учимся, отдыхаем все вместе….

– Учимся? – недоумённо спросил кто-то из второго цеха.

– Обязательно – зачем время напрасно терять. Я продумал культурно-просветительскую программу: подготовил материал для нескольких общеобразовательных лекций. Не бойтесь, ни физики, ни математики – речь исключительно про общественные науки. Честное слово, будет интересно. Думаю, и другие найдут что рассказать. Учебные занятия – от завтрака до обеда. После обеда – вот что: я подобрал несколько книг, из тех, которые все культурные люди должны знать. Будем читать вслух по очереди. После ужина – отдых по усмотрению каждого: шахматы, шашки… Только без карт – они категорически запрещаются, так же, как и кости и вообще – все азартные игры «на интерес». И прежде всего – об этом надо было сказать сначала – категорически запрещается алкоголь. Строжайший сухой закон. Не обижайтесь, это совершенно необходимая мера… Да, так насчёт вечернего отдыха: вижу, кто-то принёс гитару…

– Я, – сказал молоденький Жак.

– Молодец, отличная идея. Будем слушать твои песни. И будем петь хором – да, что думаете, это очень духоподъёмное занятие. Знаете, когда в 1797 году во Франции, в Вандоме, судили первых в истории революционеров – борцов за Равенство, – и они понимали, что впереди у одних из них – каторга, у других – гильотина… так вот, по вечерам они сходились вместе и пели революционные песни, а жители города в этот час собирались перед тюрьмой и слушали… а потом, даже через много лет, сами пели эти песни… Но я отвлёкся – простите, любимая тема.

– Очень интересно, – сказал Лионель. – Расскажешь нам об этих героях?

– Если захотите – я с удовольствием посвятил бы им одну из лекций… Но вернёмся к более скучному, но совершенно необходимому.  Заканчиваю про распорядок дня. Гимнастика не меньше трёх раз в сутки – обязательно. Ночью спать придётся на этом столе, на сдвинутых стульях и, главное, на этих лавках вдоль стен – они достаточно широкие…

– А среди нас толстяков нет, – сказал Филипп.

– Был один, да сбежал, – прыснул Стивен. – Это я про Доната.

Все засмеялись.

– Так, – сказал Светозар. – Извините, товарищи, я долго говорю, но ещё не кончил. Теперь – о распределении обязанностей. Лионель, на тебе – охрана здания. На первом этаже окна зарешёченные, дверь забаррикадируем. Но надо установить дежурство наблюдателей. К счастью, здесь окна выходят на все четыре стороны здания, даже у той стены, где сцена, в углу есть одно окошко. Сверху всё прекрасно видно, всю прилегающую площадку, корпуса соседних цехов и Хозяйственный блок. С каждой стороны круглосуточно у окна должен находиться наблюдатель. Дежурим все без исключения по очереди. Смена через каждые два часа. Надо разработать чёткий график. Только меня, пожалуйста, не ставь в промежуток между завтраком и обедом – это как раз время моих лекций. Лучше всего для меня – с двух до четырёх. И можно ещё два часа ночью.

– Дежурства днём – понятно, – сказал Карл. – А как ночью и поздним вечером? Что разглядишь в темноте?

– Если в помещении не будет гореть свет, происходящее снаружи пусть не очень хорошо, но будет видно. По крайней мере, если будут собираться подозрительнее люди – это не останется незамеченным. Самое сложное – вечер, часов после семи-восьми, когда уже стемнеет, но спать рано, и свет придётся зажечь. В эти часы надо полагаться не только на зрение, но и на слух: отправим товарищей с самыми чуткими ушами (можно меня, кстати) на первый этаж – обходить помещения цехов, слушать, что происходит за окнами и, главное, за входной дверью. Там свет зажигать не надо, так что происходящее за окнами будет более или менее видно. Об охране пока всё. За питание ответственен… вы, Филипп, хорошо? Подберите себе помощников, кто более или менее умеет и согласен заниматься стряпнёй – и приступайте к делу: разберите припасы в Первом цехе, там ещё керосинка, примус, дополнительные чайники – бегать в столовую за кипятком, как это практиковалось раньше, нам не придётся.  Сегодня состряпать на завтрак что-нибудь путное вряд ли успеете – обойдёмся чаем. Так. А за организацию уборки отвечаю я. Это сейчас наиболее актуально. Моим помощником будет Стивен. Дружище, пожалуйста, и вы, Жак – постарайтесь взять из санузла швабры (только так, чтобы Сесил оттуда не выскочил…) и налить в вёдра воды. Санузел сегодня почищу я, а потом будем это делать по очереди. Будем тянуть жребий… Кстати, знаете, кто, по легенде – точнее, по мифу – изобрёл жеребьёвку? Представьте себе, Прометей. Мы напишем наши имена на бумажках, свернём их и будем вытаскивать, кому не повезёт. Имена тех, кто по этой части уже отработал, в следующих жеребьёвках не будут участвовать… Фу… Ну я и заболтался. А время-то уже – половина девятого. Камилл, протокол готов?

– Да, а зачем тебе?

– Это важный документ. Мало ли как у нас пойдут дела… Я отдам его на сохранение надёжному товарищу из другого цеха. Всё. Убегаю. Лионель, Филипп, Стивен – распределяйте между товарищами обязанности, чтобы никто не скучал.

Прежде чем идти в канцелярию заводской администрации, Светозар направился к Первому Механосборочному цеху. Как и договорились накануне, Роланд уже его ждал: он не был заядлым курильщиком и вообще тяги к куреву не имел, но иногда покуривал – раньше «для фасону», теперь, как он говорил товарищам, «для конспирации». Вот и сейчас под предлогом короткого перекура он вышел за порог цеха, закрыл за собой дверь и стоял, любуясь весенним небом и выпуская целые облака дыма. Светозар примчался бегом, даже немного запыхавшись.

– Вот, Ролик, держи: конверт, уже запечатанный, ещё четвёртый экземпляр письма и вместе с ним вот эта важная бумага: протокол нашего общецехового собрания – выборы Забасткома и т. д. Спрячь подальше, при первой же возможности передай Эд… то есть Дедалу на хранение. Конверт Адульфу отправь сегодня после работы: я хотел попросить тебя передать его Даниэлю – он в ночную смену, сейчас, наверное, вылезает из душевой – но потом подумал: лишний раз пересекаться, при людях – нет, не стоит суетиться. Ну, не сегодня так завтра этот «г.» наше уведомление получит, а без его санкции Теофиль ничего серьёзного предпринять не может. Дальше – вот: это ключ от наружной двери клуба – ну, которая якобы заколочена. Мне в ближайшее время не понадобится, а тебе… кто знает! Тоже храни бережно. У Дедала есть ещё один, но его нельзя брать, только если сделать копию. Надеюсь, как добраться до подземного хода, ты запомнил. Лучше одному, без меня, туда не лезть, но, если когда-нибудь придётся – помни: главное – свечи и спички, и свечу лучше ставить в стакан или ещё во что-нибудь с прозрачными стенками – чтобы не задуло сквозняком. И опять напоминаю, очень прошу: про подземный ход – никому ни слова. Так. Вот ещё ключ – от квартиры Дедала. Хотел ему вчера отдать, да подумал – это для него дополнительная боль. Возьми и сохрани, отдашь мне, когда всё кончится. И позаботьтесь об отце… Дедале, то есть. Не оставляйте надолго одного.

– Ты так говоришь, словно намерен отсутствовать чуть не месяц.

– Нет, конечно. Надеюсь, вся наша эпопея ограничится неделей, максимум – двумя. Но, сам понимаешь, правильнее действовать по принципу: «надейся на лучшее – готовься к худшему». Боюсь, больше чем на две недели нам припасов не хватит. Тогда потребуется второй мешок картошки.  Я дам тебе знать…

– Каким образом?

– Мы сейчас установим дежурство наблюдателей. Я просил закрепить за мной время с двух дня до четырёх. В эти часы буду сидеть у окна, выходящего на Хозблок. То окно на четвёртом этаже нашего корпуса, которое в середине – второе из трёх. Думаю, с площадки перед Хозблоком меня будет хорошо видно. Договорись с Даниэлем, Генрихом и другими нашими из Рабочего Совета – по очереди в этот промежуток времени посещайте «Большую курилку» и на обратном пути взгляните в это окно. Когда проведу ребром ладони по горлу – значит, продукты у нас кончаются, надо нам что-то подкинуть дополнительно. Если у нашего корпуса не выставят охрану, можно будет часов после десяти вечера подойти к нам под окна и посвистеть что-нибудь безобидное – колыбельную Моцарта, например… Хотя я где-то читал, что она, вроде как, и не Моцарта, но это для нас неважно. В общем – «Птички замолкли в саду, рыбки уснули в пруду…» – Марта Гансику её напевала, я слышал.

– Ясно. Попрошу жену, чтобы меня научила. Хотя со слухом у меня, сам понимаешь… Медведь – не медведь, а барсук уж точно на ухо наступил… А если вас крепко заблокируют – поставят стражу?

– Тогда… Ну, придумайте что-нибудь. Только чтобы самим не попасться. Если не изобретёте ничего надёжного – не рискуйте, лучше мы поголодаем.

– Ну, ладно, что-нибудь изобретём. А теперь – беги: ты ведь торопишься.

Они посмотрели в глаза друг другу – оба с трудом подавили совсем уж неконспиративное (если учесть, что они якобы в ссоре) желание обняться, потом Светозар улыбнулся, повернулся и… убежать он ещё не успел, когда к дверям Механосборочного цеха подлетел рабочий – весь какой-то взъерошенный, возбуждённый.

– Роланд, ты ещё не был в «Большой курилке»? – с разбегу выпалил он.

– Нет. А что?

– Там такое! Иди скорей, посмотри, пока не убрали! – он захлебнулся смехом.

Братья переглянулись («плакат работает!»), и Светозар вприпрыжку помчался к административному корпусу.

Канцелярия только что открылась. Светозар подошёл к столу секретарши, улыбнулся как можно обаятельнее и подал два листа бумаги.

– Это что? – она удивлённо подняла брови.

– Письмо директору Теофилю. Будьте добры, зарегистрируйте. Вот здесь, на втором экземпляре, поставьте, пожалуйста входящий номер и штамп канцелярии.

Лучезарная улыбка оказала своё действие: девушка машинально – даже не взглянув на текст – выполнила, о чём попросили, и положила письмо в папку «На доклад», а довольный Светозар со своим проштампованным экземпляром побежал в Токарный блок. По пути ему попались ещё несколько давящихся смехом рабочих, и каждый не преминул пригласить его зайти поскорей в хозблоковский туалет, чтобы не упустить кое-что интересное.

Добежал до своего корпуса, отпер дверь, вошёл. Первое, что услышал – как Сесил колотит кулаками в дверь санузла. Отпер её. Пленник вылетел в коридор как ошпаренный.

– Всё, ты свободен, можешь идти, – улыбаясь, сказал Светозар.

– Ну, ты… ты… ты… Ты ещё за это ответишь!

– Разумеется. Всё, убирайся. Раз бастовать не хочешь – здесь тебе делать нечего.

Запер за ним входную дверь, подергал за ручку – надёжно ли. Быстро поднялся на четвёртый этаж. В зале кипела работа: вооружившись мокрыми тряпками, забастовщики протирали стол, скамьи, стулья, двое со швабрами мыли пол. Светозар подошёл к одному из окон, выходивших на площадку перед Хозяйственным блоком. Так и есть! Перед дверьми туалета уже гудела толпа. «Большая курилка» явно не вмещала всех желающих полюбоваться Светозаровым шедевром, а заводчане всё шли и шли, прямо от цехов «стройными рядами» …

– Товарищи, оторвитесь на минутку от работы, – сказал Светозар. – посмотрите, это любопытно.

Забастовщики подошли к окнам.

– Что, интересно, случилось? – спросил Лионель. – Похоже – коллективный понос? Так не бывает, чтобы всех схватило одновременно. Я понимаю, если бы отравились в нашей горе-столовой, но до обеда ещё далеко.

– Нет, просто там над умывальниками висит копия того же плаката, что и у нас на первом этаже.

От хохота забастовщиков чуть не рухнул потолок.

– Ладно, ребята, вы тут заканчивайте уборку и наблюдайте за происходящим внизу, а я пойду выполнять своё обещание.

– Какое? – спросили сразу несколько голосов.

– Чистить наш туалет. Чтобы всем было комфортно и приятно им пользоваться.

Через полчаса, когда многие уже насладились созерцанием десятиглавого буржуина и ушли, но очередь перед «Большой курилкой» не уменьшилась, под окнами Токарного корпуса появился Христиан – первый заместитель директора Теофиля.

– Эй, вы, там! – крикнул он, увидев в окне четвёртого этажа «дежурного наблюдателя» – им оказался в тот момент молоденький Жак.

Парень отворил створку окна, крикнул вниз:

– Что нужно?

– Где ваш главный?

– Он занят.

– Позови.

Жак спустился на первый этаж, дошёл до санузла. Там Светозар, уже успевший до блеска оттереть изрядно запущенный унитаз, приводил в порядок его крышку.

– Извините, Светик, там вас…

– Не «вас», а «тебя» – давай «на ты», пожалуйста.

– Там тебя спрашивают.

– Кто?

– Из администрации… Такой пожилой… длинный, тощий и лысый.

– Христиан, наверное. Явно, что не Теофиль. Ничего, пусть немного подождёт: скажи, что я занят более важным делом.

Жак опять поднялся к окну, глянул вниз – Христиан был там, переминался с ноги на ногу.

– Ну, и где ваш главарь?

– Наш главный просил передать, чтобы пришли на полчаса позже. Сейчас он занят более важным делом.

– Это каким ещё?

– Драит нужник.

Христиан на минуту застыл с открытым ртом, потом злобно выругался и удалился. Он вернулся через сорок минут, кода Светозар, успевший покончить с самой неприятной работой, разбирал сваленные в Первом цехе припасы, как раз нашёл в огромном рюкзаке Даниэля целую головку отличного сыра и очень этому радовался. Узнав, что представитель администрации вернулся, наш герой не стал лезть на четвёртый этаж – отворил окно на втором и уселся на подоконник: так можно было общаться с теми, кто на улице, не напрягая чрезмерно голосовых связок.

– Вы хотели со мной говорить?

Христиан совсем оторопел – он явно ожидал увидеть кого-то матёрого или старого, но никак не такого мальчишку.

– Так ты что, молокосос, у них за главаря?

– Законно избранный председатель Забастовочного комитета, к вашим услугам.

– Сумасшедший дом. Вы что там, не понимаете, что творите?

– Понимаем: бастуем в знак протеста… Да вы прочитайте наше письмо – там всё сказано, все наши условия и требования.

– Условия! Требования! Не знаете, что с вами за это сделают?

– Знаем: ничего. Статьи о забастовке нет ни в Уголовном, ни в Административном кодексе. Есть только «простой». Но мы надеемся, что руководство проявит благоразумие и не будет доводить до крайности.

– Вы ещё очень об этом пожалеете! – Христиан повернулся на каблуках и удалился с оскорблённым видом.

А Светозар с головкой сыра, батонами хлеба, сухарями и сушками поднялся в зал, где на чисто вымытом и застеленном рекламными газетами столе уже были расставлены тарелки и чашки, красовался чайник с заваркой и ещё три с кипятком. Кроме «общественного» сыра, каждый выложил принесённое из дома на обед – колбасу, котлеты, яйца – всё пошло в общий котёл, всё разделили поровну, и завтрак получился вполне сытным и весёлым, забастовщики были в приподнятом настроении. Светозар, правда, ограничился чаем с сушками: само собой разумеется, мясные продукты и яйца его не интересовали, но он даже и сыр оставил в пользу товарищей. Показал копию письма с требованиями, на котором красовались «входящий» номер и штамп директорской канцелярии, рассказал для тех, кто не слышал, как он общался с Христианом.

– Думаю, теперь и сам Теофиль скоро сюда пожалует, – прибавил он.

И точно: едва Светозар успел допить первую чашку, внизу опять раздались голоса, и наблюдатель – парень из Третьего цеха – сказал, что пришёл сам директор и требует «главаря» для переговоров. Три «забасткомовца» спустились на второй этаж. Светозар высунулся из окна. Под окном, в окружении свиты, стоял Теофиль, держа в руках уже содранный со стены в «Большой курилке» плакат.

– Эй, вы, придурки! Это что такое?

– А вы как думаете?

– Кто нарисовал, я спрашиваю?

– А почему спрашиваете нас? Нарисовать мог кто угодно.

– Я не сомневаюсь, что твоих рук дело, мерзавец: мне известно, что ты учился на художника. Ну, ты и поплатишься. А за забастовку – особо. Вы на что надеетесь, идиоты? Никаких уступок вам не будет.

– Поживём – увидим. Пока наши требования не будут удовлетворены, ни один токарный станок не будет включён. Мы сами работать не будем и штрейкбрехеров в здание не пустим.

– Попробуйте не пустить – выломаем дверь.

– Дверь не ваша, а хозяйская. Собственник Большого Завода – не вы, а члены «Лиги Достойных». Вы ведь только их приказчик, управляющий. Если не ошибаюсь, Токарный цех принадлежит лично Адульфу. Без его санкции, самовольно, портить хозяйскую собственность вы не имеете права. И полицию вызывать тоже.

Это была чистая правда. Теофиль побагровел, он буквально задохнулся от злости, не нашёл, что ответить, и удалился вместе с сопровождающими. Забасткомовцы пошли допивать свой остывший чай.

После завтрака состоялась первая лекция: Светозар рассказывал о Республике Равных, его слушали с огромным вниманием, задавали вопросы, уточняли подробности. И лектор, и слушатели при этом одновременно работали не только головой, но и руками: чистили картошку для обеда, прямо в зале, за большим обеденным столом.  Перед обедом – четверть часа физкультуры, после него – «литературный час», затянувшийся на три часа с половиной: время чтения вслух. Светозар решил воспользоваться случаем, чтобы донести до мало знакомых с классической литературой рабочих наиболее полезные, на его взгляд, художественные произведения. Читать вызвались трое: Лионель, Камилл и Жак. Первым романом, который Светозар предложил для этих чтений, был «Овод». Его осилили за три дня, и с каждым днём количество слушателей прибавлялось, все с нетерпением ждали продолжения. В самых драматических местах, особенно в конце, в глазах многих слушателей – и чтецов тоже – заблестели слёзы.

– Вот это мужество! – воскликнул юный Жак, когда отзвучало последнее слово.

– Да, это герой, – сказал Карл.

– Это революционер, – произнёс Светозар. – Если придётся нам туго – будем его вспоминать.

Вечерами, после ужина, Жак играл на гитаре и пел песни своего сочинения, потом все хором – любимые народные песни. Светозар вспомнил старые революционные песни эпохи подготовки Апрельской революции – кроме него, их знал только Карл, остальные слышали впервые, но слушали с интересом, а на второй и третий вечер кое-кто стал уже подпевать. Светозар был очень доволен: воспитательно-просветительная часть задачи решалась как надо. Немного беспокоило то, что после визита Теофиля в первый день никто из администрации под их окнами больше не появлялся, зато по периметру бастующего корпуса теперь дежурили заводские охранники. И остальная часть завода, судя по всему, продолжала работать в прежнем режиме. На четвёртую ночь – между десятью и одиннадцатью, как раз во время Светозарова дежурства – снаружи раздался громкий свист, быстрый топот ног, а через минуту зазвучала, тоже в свистовом, очень фальшивом, варианте знаменитая «Колыбельная». Светозар высунулся из окна:

– Это ты?

Знакомый голос ответил:

– Понятно, я. Наши отвлекли охрану.

– Подойди к двери, я сейчас спущусь.

Стремглав сбежал с лестницы, подскочил к запертым дверям. Снаружи слышалось сопение.

– Ты здесь?

– Да. Слушай: сборочные цеха сегодня встали, все три. Нет готовых деталей. Литейщики, штамповщики, кузнецы работают на склад, но он уже забит под завязку.

– Отлично. Похоже, скоро начнётся самое интересное.

– Да. А как вы там, внутри?

– Всё замечательно. Как Дедал?

– Нормально, держится.

– Уходи скорей. Как бы тебя не засекли на проходной…

– Не засекут: я при ключе. А те, кто отвлекал – из ночной смены. Так что всё в порядке. Пока.

– Удачи. Всем нашим – привет.

Он оказался прав: вскоре, действительно, «началось».

Три дня Теофиль бездействовал. Он полагал, что, оторванные от своих семей и обеспокоенные собственным будущим, забастовщики должны пребывать в страхе и тревоге, и надеялся, что у них у первых не выдержат нервы. Поэтому, когда, на второй день забастовки, ему позвонил получивший Светозарово письмо Адульф, он ответил, что всё, мол, под контролем, он справится с забастовкой своими силами. Однако, судя по донесениям дежуривших возле корпуса охранников, уныния среди забастовщиков не наблюдалось, из окон четвёртого этажа, когда они были открыты, частенько доносился весёлый смех, а по вечерам пение – сольное и хором. Вечером четвёртого дня остановились сразу три сборочных цеха. Теофиль узнал об этом на следующее утро, едва переступил порог своего кабинета. Вызвал Христиана, они вдвоём долго думали, что теперь делать. Решили, скрепя сердце, пообещать забастовщикам частичные уступки. Затем Христиан отправился опять к стенам бастующего корпуса.

– Эй, где там этот ваш главный – который председатель Забасткома? Есть предложение…

Светозар высунулся в окно четвёртого этажа.

– Извините, вы опять не вовремя: я занят, читаю лекцию товарищам. Приходите в четыре часа. Я спущусь на второй этаж.

Христиан скрипнул зубами, но в указанное время явился под окна. Светозар уже ждал его, сидя на подоконнике и читая книгу.

– Готов выслушать ваши предложения.

– Мы предлагаем компромисс. Полностью отменить новый режим работы мы не можем: хозяева рассчитывают на увеличение прибыли, нельзя обмануть их ожиданий. Единственное, что можем сделать – увеличить обязательное рабочее время не на шесть, а на три часа. То есть оно вместо десяти будет составлять семь часов, а три будут оплачиваться по тарифу сверхурочных.

– Нет, на это мы не пойдём. Прекратим забастовку только в случае, если наши условия будут выполнены полностью.

– Этого не дождётесь. Будьте благоразумны: если согласитесь на наше предложение, мы обещаем, что ни для кого – и даже для вас – забастовка не будет иметь дурных последствий. Никто не будет уволен с завода.

– Нет. Мы настаиваем на полном удовлетворении наших требований.

– Идиоты! И сколько думаете там прохлаждаться? А что жрать будете? Рассчитываете на манну небесную? Напрасно. Как наголодаетесь и в мозгах просветлеет, отопрёте дверь без всяких условий.

– Думают взять нас измором, – сказал Светозар товарищам. – Предстоит война нервов, но у нас-то они покрепче. Продержимся. В крайнем случае немного уменьшим порции. И, надеюсь, товарищи снаружи нас не забудут… Что сегодня будем читать? «Овода» кончили. Какие будут пожелания?

– Давай ещё что-нибудь героические, – попросил Жак.

– Тогда – попробуем «Спартака» Джованьоли.

Следующие четыре дня переговорщики со стороны администрации не появлялись. Жизнь в Токарном корпусе шла по заведённому порядку: в семь утра – подъём, физзарядка, потом два часа на приготовление завтрака и уборку. С девяти до десяти – завтрак, потом обязательная лекция. Светозар сначала углубился в отечественную историю, особенно подробно рассказывал о подготовке Апрельской революции – деятельности Ленсталя и его товарищей, о самих революционных событиях и переходном периоде к Республике Равных. Потом перелистал несколько глав Всемирной истории – тоже больше останавливаясь на эпизодах борьбы угнетённых за освобождение от угнетателей, за социальную справедливость. И, конечно, о революционных событиях – особенно во Франции и в России. После обеда принимались за «Спартака»: этот роман не внушил слушателям такого же энтузиазма, как «Овод», но всё-таки от слушания никто не отлынивал. После ужина пели знакомые уже песни и разучивали новые, желающие по очереди играли в шахматы или шашки. С десяти до одиннадцати – подготовка ко сну, в одиннадцать – отбой.

19 марта, на десятый день забастовки, Теофиль наконец-то понял: время работает не на него. Склады уже доверху были забиты необработанными заготовками – литьём, поковками и штамповками, продукцию Кузнечного и Литейного цехов приходилось теперь складывать прямо на площадках перед их корпусами, соорудив, чтобы не мочил дождь, над ним навесы из брезента. Горе-директор всё ещё не решался сказать Адульфу правду. Посовещался опять с Христианом. Решили ещё раз предложить забастовщикам компромиссные условия. В четыре часа пополудни Христиан появился под окнами Токарного корпуса.

– Ага, запомнил, когда сюда следует приходить, – усмехнулся Светозар и половинчатые уступки, как и в прошлый раз, отклонил.

Христиан ушёл, но ближе к восьми часам, когда забастовщики ужинали, появился снова.

– Ну, надоел, – сказал Светозар, вылезая из-за стола. – И поесть не даст спокойно.

Спустился на второй этаж.

– Что ещё вам угодно?

– Мы готовы ещё на одну уступку, но она – последняя. Для трёх Токарных цехов мы вернём прежний график.

– А остальной завод?

– Будет работать по компромиссному режиму: семь часов оплаты по тарифу обязательной работы, три – по сверхурочному.

– Не пойдёт. Притом мы требовали ещё убрать Теофиля, и чтобы он извинился перед мастером Айвеном.

– Наглый мальчишка! Дураки! Ничего вы не получите! Вас вышвырнут с завода силой! Все сядут в тюрьму!

– Будете ломать двери? Мы их забаррикадируем мебелью. И станки, в случае штурма, могут пострадать. Как там Адульф, согласен на такую порчу казённого имущества?

На этом очередной раунд переговоров закончился.

Теофиль всё ещё не готов был признать своё поражение. На звонок Адульфа ответил, что некоторые трудности имеются, но забастовка явно близка к завершению: по всем расчётам, у токарей скоро закончатся запасы продовольствия и голод заставит их сдаться.

Действительно, запасы провизии постепенно подъедались. Картошка кончилась, банки с консервами – тоже, теперь рацион забастовщиков состоял из одних каш. Это отнюдь не сказывалось на их боевом настроении – все были полны решимостью, даже если еды совсем не останется, продолжать борьбу до конца – но уже и вкуснейшая гречка с луком и подсолнечным маслом (по Светозарову рецепту) начала приедаться. Однако друзья снаружи их не забыли: вечером 19-го, опять между десятью и одиннадцатью, внизу послышался сначала свист и шум, потом – мелодия «Колыбельной». Светозар стремглав слетел по лестнице на первый этаж.

– Отопри дверь, не бойся, – послышался знакомый голос.

Когда дверь открылась, в неё просунули два мешка картошки, огромную флягу с маслом, сумку с консервами и даже пакет карамелек. Утром охранника, дежурившего у двери, нашли связанным, с кляпом во рту и с мешком на голове. Он мог только сказать, что услышал свист и топот ног; охранники, дежурившие с других сторон здания, бросились кого-то ловить, он остался на месте, потому что по инструкции не мог ни при каких обстоятельствах покидать этот пост, однако на него набросились четверо в масках и колпаках, связали, заткнули рот… нет, описать внешность не может, и голосов не слышал – они все действовали молча.

– Похоже, теперь у этих негодяев прибавилась еда, – мрачно сказал Теофиль Христиану. – Что будем делать? Звонить Адульфу?

– А если их обмануть? – предложил Христиан. – Сказать, что их требования выполнены?

– Не поверят. Впрочем, можно попробовать…

Перед обедом, когда Светозар едва успел закончить очередную лекцию по истории, внизу опять появился Христиан.

– Ладно, ваша взяла. Возвращаем прежний график. Вот приказ, можете убедиться.

– А увольнение Теофиля? – спросил Светозар. – Где приказ Адульфа о снятии его с поста и назначении директором Адриана?

– Мы вернули прежний график, выполнили важнейшее ваше требование, а вам всё мало?

– Мы вам не верим. Если Теофиль остаётся директором, он в любой момент отменит этот новый приказ и введёт в действие прежний – от 5-го марта.

– Наглый мальчишка! Ну, ты и поплатишься за свою дерзость!

– Опять ругаетесь? Тогда до свиданья, – Светозар закрыл окно.

– Что теперь будем делать? – мрачно спросил Теофиль Христиана. – Похоже, придётся всё-таки звонить Адульфу.

– Есть ещё один ход, – сказал, подумав, его заместитель. – Надо подключить к переговорам Адриана. Объяснить ему, что, если эти сумасшедшие не прекратят забастовку, завод может остаться без квалифицированных токарей. Сами понимаете, такой высокой квалификации в провинции не найти. Разве что столичные оружейники, но их мало, и вряд ли Адульф согласится перевести их сюда на время из оружейных мастерских – у них наверняка своей работы много.

– Адриан? Разумно, – сказал Теофиль. – Но вызвать его может только сам Адульф, мы не имеем таких полномочий. Мы в праве только его просить. И это лучше сделаете вы, как его многолетний заместитель – ко мне он наверняка отнесётся плохо.

– Хорошо, сейчас же к нему поеду.

Поехал и вернулся с отказом: Адриан решительно заявил, что в это дело вмешиваться не будет.

– К сожалению, как ни крути, придётся сообщить Адульфу, что ситуация зашла в тупик и без его личного вмешательства не обойтись, – сделал вывод Христиан.

– Чёрт подери! А всё он, этот дерзкий мальчишка! – со злостью сказал Теофиль, встав из-за стола и прохаживаясь по кабинету. – Это он всё организовал, он поддерживает у остальных боевое настроение – убеждён, не будь этого шельмеца, они давно бы сдались. Переговоры ведёт блестяще – с их стороны, я имею в виду. Хоть бы он сдох, зараза! Тогда остальные сникнут, и мы сможем договориться… – он вдруг остановился посреди комнаты, поражённый неожиданной мыслью. – Есть ещё ход… Да, это шанс! Сегодня Адульфу звонить не будем, подождём до завтра. А там… кто знает…

– Вы что-то придумали? – спросил Христиан.

– Есть одна идея. Вот что. Пошлите курьера в корпус охраны, пусть узнает, когда дежурит охранник Вольф. Если сегодня – пусть придёт немедленно.

В соответствии с графиком дежурств наблюдателей, который составил Лионель, время Светозара отбывать эту «повинность» было – с двух до четырёх дня. Он сам предложил эти часы – сразу после окончания общеобразовательных лекций начинался обед, его товарищи усаживались за стол, а он с чашкой чаю и горстью сухариков или сушек – на подоконник. Этот манёвр, среди прочего, позволял сэкономить для других лишнюю порцию горячей пищи. Когда, после окончания дежурства, ему предлагали поесть вместе с тремя другими наблюдателями, тоже поневоле пропустившими обеденное время, он отказывался – после чаю с сухарями уже ничего, якобы, не хотелось. Одна порция – вроде бы пустяк, но если так каждый день…

Друзья «на воле» помнили про часы его дежурства. Глядя вниз на площадку перед Хозблоком, Светозар каждый раз между половиной третьего и тремя часами видел кого-то из членов Рабочего Совета – Роланда, Даниэля, Максимилиана, Георга, Генриха и других; выходя из «Большой курилки», товарищи непременно поднимали взгляд на среднее окно четвёртого этажа, Светозар кивал им или махал рукой: «Всё в порядке». Иногда и товарищи пытались жестами сообщить какую-то новость, но, как правило, понять их было трудно; лучше всех это удавалось умному молчуну Даниэлю. В день последнего визита Христиана, без четверти три, из Хозблока вышел как раз Даниэль. Он постоял, огляделся – видимо, выжидая момент, когда шагавший вдоль стены Токарного корпуса охранник окажется к нему спиной, потом сделал несколько быстрых жестов: сначала взмахнул два раза правой рукой сверху вниз, словно забивая что-то молотком, потом поднял горизонтально согнутую в локте руку со сжатым кулаком и медленно повернул кисть, словно наливая воду из чайника, наконец, ударил кулаком правой сверху вниз по ладони левой – и скрестил руки на груди. Светозар понял, улыбнулся и кивнул. Потом обернулся к обедающим за столом забастовщикам:

– Ребята, хорошая новость: Кузнечный, Литейный и Штамповочный тоже остановились. Теперь и до развязки недалеко.

Товарищи радостно зашумели, только Жак почему-то погрустнел.

– А ты что, недоволен? – спросил его Томас.

– Да как сказать…  Мне так понравилась наша здешняя жизнь: так весело и интересно. Столько нового узнал. И отдохнул знатно.

– У тебя ещё нет семьи – жены, детей, – сказал Камилл. – Не скучаешь по ним, не беспокоишься.

– Это точно: у меня дома только отец-пьяница, который бьёт меня по каждому поводу и без повода.

– Понятно. У меня вот – больная мать, – сказал Стивен. – Товарищи обещали, что присмотрят за ней, но всё равно тревожно.

– У меня – двое детей и супруга, у которой здоровье тоже не фонтан, – добавил Камилл.

Другие наперебой стали рассказывать о своих родных.

– Светик, а у тебя кто? – спросил Лионель. – Ты ведь, кажется, сирота.

– В данной ситуации это плюс, – сказал Стивен. – Не за кого волноваться.

– Есть за кого… – прошептал Светозар, подумав про Эдварда, Элизу и Стеллу. – Но давайте перейдём к литературному часу. Кто у нас сегодня первый читает? Лионель?

– Да, я, – Лионель снял с полки толстый том Джованьоли.

– Ой, только, может, хватит с нас Спартака? – предложил юный Жак. – Он, конечно, герой, но там сплошные битвы – честно говоря, надоело.

– Да, и уж больно давно всё это было, – поддержал его Филипп. – Хотелось бы что-то посовременнее.

– Все согласны с этим предложением? Или кто-то за «Спартака»? Один Томас. Тогда, товарищ, придётся вам дочитывать его про себя, в индивидуальном порядке. Ли, пожалуйста, передай ему книгу. А раз хотите современное и актуальное, то давайте возьмём… – Светозар подошёл к книжной полке, – возьмём вот это: русский писатель Горький, роман называется «Мать».

– Про женщин? – спросил кто-то.

– Про рабочих. Про революционеров. В России была величайшая в мире революция – я же вам рассказывал третьего дня. Вот это о тех, кто её готовил. Книга исключительная, духоподъёмная – смесь реализма и высокой романтики. Давайте попробуем.

Лионель начал читать: рабочая слобода. Завод. Жизнь по заводскому гудку. Бедная, тёмная, беспросветная жизнь. Спившийся от этой жизни рабочий, нещадно бьющий жену и сына…

– Точно как у нас, – прокомментировал Жак. – Прям портрет моего папаши.

– Автор явно знает то, о чём пишет, – произнёс Карл.

– Больше того, – заметил Светозар, – у его главных героев были реальные прототипы. Павла он писал с Петра Заломова. Тот, кстати, тоже был литературно одарён (конечно, гораздо слабее, чем Горький), и оставил книгу воспоминаний. У нас в эпоху Республики Равных её издали, называется «Запрещённые люди».

– Ты читал? – спросил Стивен.

– Да, мне повезло. Меня особенно поразил один эпизод. Там описывается первомайская демонстрация. Вот представьте: огромная толпа рабочих – просто рабочих – а впереди группа рабочих-революционеров со знаменем – оно в руках Заломова. Им навстречу – солдаты с ружьями наперевес, к ружьям примкнуты штыки. Толпа остановилась, группа героев во главе со знаменосцем продолжает идти вперёд, прямо на солдат. Это в книге Горького есть, мы прочтём. Но вот чего там нет. Заломов вспоминает: в эти минуты он подумал, что солдаты не остановятся, поднимут его на штыки и будут нести на штыках дальше. И это будет самым сильным уроком для тех нерешительных, которые отстали от авангарда. Но что самое удивительное – при этой мысли он ощутил не страх, а счастье… мощнейшая вспышка счастья – такая, что только позднейшая победа революции затмила его. Вот об этом удивительном переживании в книге Горького не сказано.

– Странно. Почему? – спросил Лионель.

– Не знаю. Может быть, Заломов из скромности не рассказал ему про этот свой порыв. Или писатель-реалист подумал, что читатель не поверит – уж очень это может показаться неправдоподобно. А я уверен, что это правда… Но извините, я вас отвлёк. Ли, читай дальше.

В этот вечер «литературный час» затянулся до глубокой ночи, забыты были и шахматы, и песни; больше половины книги осилили в один присест. Утром 23-го марта полусонные нарушители режима слушать после завтрака намеченную Светозаром лекцию по политэкономии были явно не готовы.

– Да, эта сложная наука сегодня не пойдёт, даже в самом облегчённом варианте, – с сожалением признал просветитель. – Ну, мне не на кого жаловаться – сам виноват, вчера тоже увлёкся и забыл про «отбой». Даже сходу и не соображу, о чём сейчас говорить.

– А помнишь, ты обещал нам как-нибудь рассказать про тех первых борцов за Равенство, которые во время суда, не сомневаясь в жестоком приговоре, пели хором революционные песни? – предложил Лионель. – Ещё говорил, то твоя любимая тема…

– Да, одна из любимых. «Заговор равных». Это могу и без подготовки. Наши, можно сказать, прямые предшественники… У нас в эпоху Республики Равных всё это изучали в школе – как и других революционеров всех стран. После того, как буржуины опять захватили власть, конечно, из школьных программ такую тематику исключили полностью, теперь история – это сплошные цари-короли да войны… Но мы, образованные люди, должны знать всех, кто боролся за всеобщее счастье. Так вот. Конец 18-го века, конец Великой французской революции. Когда рухнула якобинская диктатура, победившая буржуазия пустилась во все тяжкие. Настоящая оргия – кутежи, разврат, выставляемая напоказ роскошь. А народ в это время жестоко голодал, в прямом смысле вымирал от голода и холода. И тогда лучшие люди своего времени решили силой отнять власть у новых хозяев и учредить что-то похожее на нашу Республику Равных, тоже без частной собственности, при условии строго равенства в распределении благ. Установить диктатуру трудящихся. И для этой цели создали тайное общество… – Светозар стал рассказывать о планах заговорщиков, о принципе построения их организации, о её деятельности, о самых ярких фигурах вождей – о Бабёфе, Буонаротти, Дарте, Жермене, Марешале; он так увлёкся, говорил с таким воодушевлением, что слушатели сразу и окончательно проснулись и, блестя глазами, жадно впитывали его рассказ. Лектор как раз дошёл до места, когда восстание было уже совсем подготовлено, осталось кое-что уточнить и назначить дату его начала, но в этот момент всех выдал предатель…

– Эй, Светик, опять переговорщики, – вторгся из другого мира голос дежурного наблюдателя Томаса.

– А ну их к чёрту, – сказал Камилл. – Надоели. Сначала дослушаем – интересно же! А Христиан пусть приходит попозже.

– Там не Христиан, а сам Теофиль.

– А! Это другие дело, – Светозар с сожалением вернулся из восемнадцатого века. – Это важно. Пойду послушаю, что они ещё хотят предложить. Сейчас, когда всё основное производство стоит, они должны, наконец, пойти на уступки. А про героев Равенства после дорасскажу.

Он, Лионель и Филипп спустились на второй этаж, Светозар распахнул обе створки окна, как обычно, уселся на подоконник. Теофиль, багровый от злости, смотрел на него снизу вверх.

– Ну, всё, – сказал он. – Кончаем эту комедию. Свой приказ я отменил, вы знаете. И хватит с вас. Отпирайте двери и приступайте к работе.

– Пока вы остаётесь директором, к работе никто не приступит, – ответил Светозар. – Мы вам не доверяем и под вашим руководством работать не хотим. Вы занимаетесь рукоприкладством…

Теофиль вытер лицо носовым платочком и взмахнул им – словно невзначай…

И грянул выстрел. Светозар в первый миг даже не понял, что случилось – только почувствовал, как что-то сильно ударило его в левую руку пониже плеча, и, не удержавшись, свалился с подоконника на пол. Товарищи подбежали к нему. Он не терял сознания, услышал голос Филиппа:

– Он ранен. О господи, вся рубашка в крови! Скорее, Ли, беги за Карлом…

И тогда нахлынула боль. Светозар зажал правой рукой рану на левой – между пальцами заструилась кровь.

– Филипп, пожалуйста… У меня в кармане чистый платок… Надо сделать жгут, перетянуть руку выше раны, иначе не остановить кровотечение…

– Да-да, я понимаю, я сейчас…

За дверью затопали шаги многих ног. Первым подбежал, отдуваясь, запыхавшийся Карл: он, получивший образование в школе Республики Равных, был, как и все его ровесники, более или менее грамотным фельдшером. Опустился перед Светозаром на колени.

– Ну, как ты, мальчик?

– Нормально. Сейчас сяду…

– Нет, ты пока лучше лежи.

– Не беспокойтесь… Рана, по-моему, лёгкая…

– Это посмотрим… Да, кость, кажется, цела. Пуля прошла навылет – к счастью, оперировать не надо. И двойное счастье – не ранила бок, вся кровь на рубашке – из руки. Хотя это надо ещё посмотреть. Пошевели пальцами… Хорошо, основные нервы тоже не задеты. А вот кровь всё ещё хлещет: зацепило крупный сосуд. Филипп, ну кто же так накладывает жгут? Вот как надо! Сейчас сделаем давящую повязку. Нужны ножницы – разрезать рукав. И где-то я видел аптечку… Кажется, среди вещей в Первом цехе… Камилл, быстро – сбегай, принеси… Что, малыш, очень больно?

– Терпимо.

– Ты молодец, но… – Ага, вот аптечка. Сейчас обработаем рану. Прости, Светик, но сначала будет ещё больнее, зато потом… Ты вот что: не разыгрывай из себя этого Овода, стони, если невтерпёж, а то, не дай бог, сомлеешь – это нам ни к чему… Закусил губу? Молчишь, упрямец? Ладно, совсем немного осталось – и перевяжу, сразу будет легче… Жак, дай из аптечки стерильные салфетки и бинт. Ещё пару минуточек – и конец… Фил, как он там, не закис?

– Вроде нет: закрыл глаза, но ресницы вздрагивают…

– Ничего… Я в порядке… Попытаюсь встать.

– Только не сам. Ли, Жак – помогите, пожалуйста, давайте посадим его на стул. Ну что, голова кружится?

– Есть немного. А боль вроде как ослабла. Спасибо, мастер Карл – вы просто волшебник.

– Сейчас подвесим руку на перевязь, и будет совсем хорошо, – сказал довольный Карл. – Нужна косынка, шарф или что-то в этом роде. Полотенце в санузле, к сожалению, мокрое.

– Шарф у меня есть, – сказал Стивен. – В рукаве пальто. Сейчас принесу.

– И тогда прихвати, пожалуйста, мой саквояж, – попросил Светозар. – В нём есть чистое бельё…

Принёс. Лионель помог Светозару сменить окровавленную рубашку. Потом Карл связал концы шарфа, нацепил этот «хомутик» раненому на шею, вложил в него пострадавшую руку:

– Вот так она будет в покое.

– Спасибо. Простите, товарищи, что доставил вам столько хлопот… Но давайте вернёмся в зал.

Цепляясь здоровой рукой за перила и отдыхая через каждые три ступеньки, Светозар вместе с друзьями поднялся на четвёртый этаж. Остальные забастовщики, сидевшие там в тревожном ожидании, встретили его радостными возгласами и вздохами облегчения.

– Ты лучше сразу ляг на лавку, – сказал Светозару Лионель.

– Нет, неудобно… Рана же лёгкая…

– Глупости, – отрезал Карл. – Надеюсь, что лёгкая, а там посмотрим… Но главное – ты много крови потерял: в нашем цехе на полу целая лужа. Так что не капризничай. Томас, налей-ка ему воды.

Светозару передали полный стакан. С удовольствием выпил до дна, лёг и вытянулся на лавке. Да, так гораздо лучше: рука, конечно, продолжала болеть, но головная боль ушла, и тошнота тоже. Товарищи взволнованно обсуждали происшедшее. Если бы все проклятия, которые в эти минуты обрушились на голову Теофиля, имели материальную силу – его раздавило бы в лепёшку.

– Ребята, вы потише, – сказал Карл. – Светику хорошо бы сейчас поспать… если больная рука позволит, конечно.

Забастовщики продолжали ругаться шёпотом. Под этот аккомпанемент Светозар начал уже задрёмывать, как вдруг одна фраза заставила его очнуться:

– Теофиль – вдвойне гад, – сказал юный Жак. – Из-за него и Светик пострадал, и мы такую замечательную историю не дослушали!.. На самом интересном месте прервал! Так обидно!

Светозар сразу поднял голову:

– Почему – не дослушали? Я доскажу, – опершись здоровой рукой на лавку, собрался с силами и сел.

– Ты бы лучше лежал, – с тревогой сказал Карл.

– Нет, об этом нельзя лёжа. Крестный путь первых борцов за Равенство и всеобщее счастье… Об этом вообще надо бы стоя – но я сейчас не смогу…

Товарищи придвинули свои стулья поближе, чтобы ему не приходилось напрягать голос, и в глубокой тишине зазвучал трагический рассказ… Предательство Гризеля. Арест вождей заговора. Дорога на суд в провинциальный Вандом, подальше от взрывоопасного Парижа – пленников везли туда в железных клетках, расчётливо выставив их, как диких зверей, на потеху буржуазной черни… Долгая мучительная процедура следствия и суда. Сразу после ареста Бабёф гордо признал существование заговора, он хотел сражаться с открытым забралом, но позднее выяснилось, что в этом случае на казнь вместе с ним будут осуждены несколько десятков революционеров, и ему пришлось изменить тактику: отрицая существование тайной организации, отстаивать и проповедовать с самой высокой в мире трибуны – скамьи подсудимого-смертника – идеи, которые не успел воплотить в жизнь и теперь оставляет в наследство потомкам. Он справился с обеими своими задачами. Раскрыл в своей последней заключительной речи великую мечту об обществе Равенства и всеобщего счастья. И спас от гибели участников заговора – всех, кроме самого себя и Дарте. После объявления приговора осуждённые на казнь, бросая вызов судьям, пытались в зале суда покончить с собой, но их самодельные кинжалы сломались, мученики только нанесли себе тяжёлые раны. Потом были сутки жестоких страданий и на следующее утро – гильотина. «Мужество не изменило им: сильные духом, они шли на казнь, как на торжество…» – так через много лет написал их оставшийся в живых  товарищ – Филипп Буонаротти. И ещё… было последнее письмо Бабёфа жене и детям, которых он безумно любил: «Я не знал способа сделать вас счастливыми иначе, как путём всеобщего счастья… Не думайте, что я сожалею о том, что пожертвовал собой ради самого прекрасного дела; даже если все мои усилия оказались бесполезны для его победы, я всё же честно выполнил свой долг…»

Здесь голос Светозара прервался. Никто не предлагал почтить память героев вставанием, но все слушатели встали – сначала Жак, потом остальные один за другим. Опершись на руку Камилла, встал и Светозар. Долго – дольше чем положенную в этих случаях минуту – все молчали.

– Какие люди! – выдохнул, наконец, Жак.

– Да, – сказал Светозар. – Одни из лучших во всей истории человечества. Но были и другие, не менее прекрасные – и в той же Франции, и потом в России, и у нас… Ленсталь и его товарищи – они прошли через тюрьмы, каторгу, тяготы подполья и эмиграции, многие не дожили до победы… И во всех других странах… Во всех уголках Земли были, и есть, и будут они – сыновья Прометея…

Наступившее после этих слов торжественное молчание прервал внезапно вопль Кристофера – парня из Второго цеха, который в этот день был дежурным по кухне:

– Картошка! Я заслушался и совсем забыл про неё! Она, наверное, сгорела!

– Беги, спасай что осталось! – воскликнул Филипп, и оба рванулись по лестнице вниз, в Первый цех, где вместе со складом была устроена и кухня.

– Картошки жаль, – вздохнул Стивен. – Я на неё настроился.

– Ничего, там ещё осталось полмешка, – утешил его Светозар. – И разной крупы вообще – на месяц хватит. А наше затворничество здесь теперь уже скоро кончится: раз встал практически весь завод, выход из этой ситуации властям придётся искать в ближайшее время.

– Всё равно картошку жаль, – сказал Томас. – Мы её чистили, старались…

В дверях появился Филипп с «котлокастрюлей», от которой исходил аромат картошки – чуть-чуть «с дымком», но весьма аппетитный. Поставил кастрюлю на стол, сказал:

– Ничего страшного: вода выкипела вся, но подгореть картошка толком не успела: так, чуть-чуть пришкварилась снизу. Прошу всех за стол.

Народ радостно засуетился.

– Светик, ты тоже сядешь к столу, или дам тебе миску на лавку? – предложил Филипп.

– Спасибо, есть не хочу. Подташнивает.

– Это от потери крови, – сказал Карл. – Тебе надо побольше пить чаю и лежать, а ты всё сидишь. Лечь стесняешься, что ли?

– Рана лёгкая, валяться стыдно. Кстати, через пять минут я должен сменить Лионеля на посту у окна: начинается моё дежурство наблюдателя…

– Нет, к окну ты больше не подойдёшь, – отозвался Лионель. – Они же за тобой охотятся, разве не понятно? Вот другие ребята постоянно в окнах маячат, а в них никто не стрелял.

– Это так, но может кто-то подойти специально из наших, из Заводского Совета.

– Да вот Роланд уже и подошёл. И с такой физиономией… Мрачней не бывает.

– Наверное, слух о покушении уже разнёсся по заводу, брат может думать, что я тяжело ранен или вообще убит… Я должен ему показаться. Подойду к окну.

– Хорошо, – согласился Лионель, – но только на одну минуту. Дежурить вместо тебя будет кто-то другой.

– Да хоть я, – отозвался Жак.

– Ты же сегодня уже дежурил рано утром.

– Ничего, поторчу в окне ещё пару часов. Без отрыва от обеда – тарелку с картошкой поставлю на подоконник. И слушать чтение книги дежурство тоже не мешает.

– Спасибо, товарищ Жак, – улыбнулся Светозар. – А теперь мне надо подойти к окну и выглянуть – ладно, только на один момент.

Выглянул. Роланд увидел его, просиял и убежал.

Забастовщики занялись обедом. Светозар через силу проглотил пару ложек мятой картошки, потом всё-таки прилёг на лавку и, несмотря на саднящую боль в руке, под стук ложек и говор товарищей постепенно стал погружаться в сон. Только теперь, расслабившись, почувствовал, как он, действительно, страшно устал за эти прошедшие с 5-го марта дни. Сама подготовка к забастовке – сколько было суеты… А потом, когда она началась – такое напряжение нервов… И как соскучился по любимым… «Завтра 24 марта – две недели с начала забастовки. Не ожидал, что она затянется так надолго.  Ну, ничего, – подумал, уже совсем засыпая. – Основное производство встало. Теперь хозяева забегают. В ближайшие день-два им придётся принять решение. И всё это кончится… При плохом варианте – ещё три дня административного ареста. Но это тоже недолго. Вернусь домой… Увижу Стеллу… Эдварда… тётю… то есть… маму Элизу… Патрика… и других… Немного отдохну… отосплюсь… И всё будет хорошо».

Хозяева, действительно, «забегали». Точнее, «забегал» Исполнительный комитет «Лиги Достойных» в лице своего председателя: 24-го марта утром, уже в девять часов, через центральную проходную Завода проехал автомобиль Адульфа, остановился у Административного корпуса. Глава правительства поднялся в кабинет директора. Теофиль, обычно здесь появлявшийся не раньше одиннадцати, ещё отсутствовал. За ним послали. Он примчался через полчаса.

– При таких обстоятельствах, как сейчас, я бы, на вашем месте, не покидал завода, – сухо сказал Адульф. – Здесь у вас есть такой удобный диван.

– Да… но…

– Ладно, не оправдывайтесь, докладывайте подробности, что здесь у вас творится.

– Всё то же: токарный корпус стоит.

– Насколько я понимаю, стоит уже практически весь завод. Основной цикл. Вы понимаете, какими убытками это грозит? Нарушение контрактов. Неустойки… Что вы сделали для того, чтобы исправить положение?

– Я вёл переговоры. Обещал исполнить требования. Мы подготовили фиктивный приказ о возвращении старого графика работы, но они не поверили. И ещё…

– И ещё попытались обезвредить их главаря, как я понял? И вместо того, чтобы прикончить его, только ранили? Какому идиоту поручили это дело? Этот ваш охранник, он что – ногами стрелял?

– Нет, он вообще-то хороший стрелок, а тут, говорит, рука дрогнула – мол, словно стреляю в солнечный зайчик.

– Надо же – какая лирика! Теперь получился обратный эффект: этот чёртов мальчишка продолжает руководить забастовщиками, к окнам больше не подходит, так что вы его теперь не достанете, и в других цехах только о покушении и говорят, возмущаются, сочувствуют раненому. Что вы думаете делать дальше?

– Ну… я…

– Не знаете. Ладно, я беру руководство на себя, – позвонил в колокольчик, в кабинет вошёл ожидавший в приёмной Христиан. – Вот, возьмите эту мою записку, езжайте за господином Адрианом, срочно привезите его сюда. Уж мне-то он не посмеет отказать. Когда с ним вернётесь, мы пойдём продолжать переговоры.

Через час Адриан был в директорском кабинете.

– Думаю вернуть вас на прежний пост, – без предисловий начал Адульф. – Теофиль не справился с задачей.

– А как график работы? Вернёте прежний? – спросил бывший директор.

– Нет. В ходе забастовки хозяева понесли большие убытки, надо их компенсировать. Забастовщикам из Токарного цеха мы скажем, что идём на частичные уступки – восстанавливаем вас с должности и возвращаем старый график для них. Вы подпишите соответствующий приказ. Но потом, когда они приступят к работе – надо будет его отменить.

– Ну, нет, – вспыхнул Адриан. – Я обманывать людей не буду. Не хочу позорить свои седины.

– Ну-ну, – злобно сказал Адульф. – Тогда обойдёмся пока без вас. Имейте в виду, я хотел более гуманный вариант – если бы мы с помощью такого обмана заставили этих упрямцев кончить забастовку, можно было бы обойтись без вмешательства полиции. А так не знаю, что у нас получится. Придётся мерзавцам посидеть три дня за решёткой, а нам – привлечь к работе штрейкбрехеров. Я вчера велел вызвать токарей из провинции, но найдутся ли достаточно квалифицированные – это вопрос…

– Кстати, вы, господин первый министр, видели вот это? – Христиан протянул Адульфу свёрнутый в трубочку лист бумаги.

Тот развернул:

– Ого! А это уже совсем другой оборот. Где и когда нашли?

– В первый день забастовки, 10-го марта. Висел в Хозблоке, извините, в общественной уборной.

– И многие успели его увидеть?

– Да, можно считать, весь завод. Кстати, токарь Сесил, отказавшийся присоединиться к забастовке, донёс, что видел такой же на стене в Токарном корпусе.

– Так… Очень интересно.  Талантливо нарисовано, я бы даже сказал – виртуозно. Чувствуется рука большого художника. Интересно, где они его взяли?

– Да этот их главарь, Светозар – он же учился в Академии художеств, – буркнул Теофиль.

– Вот как? Ну, он за это поплатится. Здесь уже не экономическая забастовка и не хулиганство, это пахнет политическим преступлением. Ладно, с ним разберёмся потом. Сначала надо выкурить негодяев из их цитадели. Теофиль, идёмте продолжать переговоры. Это будет последний раунд.

Забастовщики, тем временем, заканчивали завтрак. Хорошо выспавшийся Светозар чувствовал себя явно лучше, он сидел вместе со всеми за столом и с удовольствием уплетал гречневую кашу.

– Вот только не знаю, товарищи, о чём сегодня вам рассказывать: вчера полдня проспал и не подготовился к лекции.

– Давайте лучше закончим русский роман, – предложил Жак. – Мы вчера читали допоздна, но немного не успели. Осталось буквально десяток страниц. Я готов начать прямо сейчас.

– Сначала доешь свою кашу, – сказал Филипп, озабоченный тем, чтобы еда не пропала зря.

– Уже доел. Иду за книгой.

– Погоди, – возразил Светозар. – Там последние страницы такие… Под это чтение нельзя жевать. Пусть остальные тоже закончат завтрак.

– Моя смена кончилась, – сказал, слезая с подоконника, Томас. – Кто следующий?

– Я рано утром отдежурил, – отозвался Жак.

– Смена, похоже, моя, – поднялся из-за стола Карл, – но я думал прежде сменить Светозару повязку. Готов обменяться, например, с Лионелем…

– Не надо меняться, с перевязкой можно и подождать, – быстро сказал Светозар, надеясь оттянуть болезненную процедуру.

– Хорошо, тогда я к окну. Только, Филипп, налей-ка мне компоту вот в эту кружку.

– Ну и кружечка, – заметил Филипп. – В неё пол-литра влезет, не меньше.

– Не жадничай, наша «котлокастрюля» такова, что всем хватит.

– Ну что, я читаю? – спросил Жак. – Под жеванье слушать нельзя, но под компот-то хоть можно – а, Светик?

Ответить Светозар не успел: раздался голос Карла, только что успевшего устроиться на подоконнике:

– Ребята, опять переговорщики. Христиан и с ним… с ним, похоже, сам Адульф.

– Замечательно, – обрадовался Светозар. – Я же говорил – теперь они должны зашевелиться по-настоящему. Послушаем, что они хотят нам предложить.

– Только ты сиди, где сидишь, – сказал Лионель. – От имени Забасткома поговорю с ними я. И не со второго этажа, с прямо отсюда: мой-то голос они услышат и с четвёртого. А сами пусть напрягутся, покричат.

Он отворил обе створки окна. Оперся на подоконник, спросил своим могучим басом:

– Ну, что скажете?

– А вы кто? – задрав голову, крикнул Адульф.

– Представитель Забасткома.

– А где ваш главный?

– Здесь, но к окну не подойдёт. Ему одной пули вполне достаточно. Говорите, что хотели.

– Спуститесь хотя бы на второй этаж.

– Нет, вам и отсюда меня слышно. И уж постарайтесь, чтобы я вас тоже слышал.

– Да ты понимаешь, наглец, с кем разговариваешь? – взвизгнул Христиан.

– Он всё понимает, – сказал Адульф. – Ладно, у меня тоже голос хорошо поставлен. Так вот. Наше последнее и окончательное предложение. Мы возвращаем старый график работы для вашего корпуса, для всех трёх цехов. Возвращаем и старого директора Адриана. При условии, что вы немедленно кончите забастовку и приступите к работе. В противном случае вызову полицию, пусть ломают двери.

– Спроси, а как другие цехи? У них какой будет график? – сказал Светозар.

– А как для остального завода – вернёте старый график?

– Нет.

– Тогда мы не согласны, требуем, чтобы старый график вернули всем, – сказал Светозар, и Лионель громко повторил его слова.

– Вот как? Много же вы хотите, – сдерживая злобу, Адульф старался говорить спокойным, даже приветливым тоном. – Соглашайтесь, ребята, на наши условия. Это последний, компромиссный вариант. Откажетесь – будете сегодня ночевать за решёткой, я вам это гарантирую. И даю час на размышление. В течение этого часа любой из вас, кто не хочет под арест, может беспрепятственно выйти из Токарного корпуса и с территории завода, но тем, кто останется, обещаю – придётся плохо. Сейчас без пяти одиннадцать. Ровно в двенадцать я приду сюда за ответом. Не образумитесь – звоню в полицию.

Адульф и Христиан ушли. Забастовщики несколько минут молчали.

– Да, это худший для нас вариант, – сказал Светозар, – но мы на него тоже рассчитывали. Если они сломают дверь и увезут нас в полицию, весь завод официально объявит забастовку. Мы договорились с товарищами. И штрейкбрехерам не поздоровится.

– Только раньше не поздоровится нам, – мрачно сказал Томас.

– Да, с харчами там будет не то, что здесь, – вставил Филипп.

– В полицейском участке мало приятного, – сказал Светозар. – Но это всего три дня – вполне можно потерпеть. Мы не будем сопротивляться – ни бороться с полицаями, ни даже вырываться, если схватят – запомните, это очень важно! – значит, бить нас не должны. Без хлеба и воды совсем тоже не могут оставить. Так что перебьёмся. Это будет наше боевое крещение. Однако, если кто-то хочет воспользоваться предложением Адульфа и до истечения оговоренного им часа покинуть завод – что ж, идите, вас никто ни задерживать, ни осуждать не будет. Папаша Карл, вот вам как раз я настоятельно рекомендую уйти: у вас всё-таки со здоровьем проблемы, гипертония…

– Нет, я остаюсь.

– Я тоже, – сказал Лионель. – Кузнечик у дяди Генриха, тот сказал, что готов забрать мальчишку на сколько надо, хоть насовсем, так что о братишке я не беспокоюсь.

– И я остаюсь, – подхватил Жак. – В полицейской камере и то лучше, чем у моего папаши.

– Я тоже останусь, – сказал Камилл.

– Но как твоя супруга? – спросил Светозар. – Ты же говорил, что у неё больное сердце, и если она узнает правду – что ты не в командировке, а здесь…

– Глэдис знает правду: я не смог ей солгать, сказал всё как есть, и что полицейским участком может кончиться – тоже. Но она у меня молодец. «Поступай, – говорит, – как должно, за меня не бойся, я баба железная». Она культурная, этого слова – «баба» – никогда не употребляет, а тут именно так и сказала.

– А я, наверное, вынужден буду уйти, – вздохнул Стивен. – Простите меня, товарищи, мне очень стыдно, но я сильно переживаю за мать. Если из-за моих приключений она умрёт без меня – никогда себе не прощу.

– Я тоже уйду, – сказал Томас. – Бастовать я готов, но за решётку попасть не подписывался. Штрейкбрехером не буду, не беспокойтесь.

– Кто ещё хочет уйти? – спросил Светозар. – Только решайте быстро.

Повисло гробовое молчание. Светозар выдержал паузу, спросил:

– Что, больше никто? Остальные готовы продолжать борьбу, сознательно и добровольно? Так?

– Так, – раздалось сразу несколько голосов.

– Хорошо. Тогда, Стивен и Томас – вы сразу спускайтесь на первый этаж, забирайте свои вещи и уходите. Лионель проводит вас и запрет дверь. Кстати, неплохо бы её забаррикадировать какой-нибудь мебелью.

– Тогда на постройку баррикады надо идти всем, – предложил Жак.

– Мы со Светиком остаёмся, – сказал Карл. – Для перетаскивания тяжестей мы оба сейчас не годимся, и надо посмотреть, как там его рана, сделать заново перевязку.

– Лучше пойду мебель таскать, – улыбнулся Светозар.

– Будет болтать глупости. Сиди. А руку положи на стол, вот так… Нет, смотреть сюда не надо, отвернись и думай о  приятном.

– О приятном не очень-то думается. Соображаю, всё ли предусмотрел, не упустил ли чего. Такое ощущение, будто что-то забыл… Пытаюсь вспомнить, но никак не получается.

Вскоре вернулись строители баррикады.

– Мебель взгромоздили чуть не до потолка, – сообщил Лионель. – Шкаф с инструментами придвинули вплотную к двери. А дверь открывается вовнутрь. Полицаям придётся попотеть.

– Очень хорошо, – сказал Светозар. – Сейчас 11.30. У нас ещё полчаса. Чем займёмся?

– Мы не дочитали книгу, – напомнил Жак. – Я готов продолжить.

– Отличная идея. Давай.

Все уселись вокруг стола, Жак принялся за чтение. Он как раз заканчивал последнюю страницу, когда дежуривший у окна Лионель сообщил:

– Вот, опять идёт Адульф.

– Какой точный: ровно двенадцать. Ну что, товарищи: стоим твёрдо? За весь завод? Пусть выполняют наши требования полностью? Да?

Хор голосов:

– Да.

– Отлично. Лионель, так Адульфу и передай.

Адульф остановился под окном:

– Эй, вы, там! Что надумали? Согласны на компромиссный вариант?

– Нет. Мы не предадим своих товарищей из других цехов. Настаиваем на возвращении старого графика для всего завода и вообще – на принятии наших условий целиком.

– Хотите всё-таки за решётку? Хорошо. Сегодня же за ваши станки встанут другие, а вы будете хлебать баланду. Вызываю полицию.

В полицию он позвонил уже заранее: как только прозвучали эти слова, через заводские ворота проехали два полицейских автобуса: первый обычный, второй – с решётками на окнах. Из первого высыпали полицейские.

– Ломайте входную дверь, – распорядился Адульф.

Полицейские бросились исполнять приказание. Звуки ударов чем-то тяжёлым по двери разносились по всему зданию, в зале четвёртого этажа их тоже было прекрасно слышно. Светозар заметил, как напряглись лица забастовщиков.

– Ну что, товарищи? Давайте споём. Ли, запевай.

– Что будем петь?

– Что хотите. Хорошо бы гимн Республики Равных, но вы его плохо знаете, да и нельзя: привлекут за политику. И старые революционные песни не рискнём – по той же причине. Лучше бы такое… чисто патриотическое – песни ополченцев, защищавших Республику Равных.

Лионель и Светозар запели, остальные, один за другим, вступали в хор – не очень дружно, но настроение стало быстро подниматься. Сначала прозвучал «Гимн патриотов», потом «Песня добровольцев».

– А теперь давайте «Да сгинут тираны», – предложил Жак.

– Нельзя, – возразил Светозар. – У нас – мирная экономическая забастовка, а пение революционных песен – это уже политический акт, подпадает не под административную, а под статью о государственных преступлениях. Это нам ни к чему… Эх! Вспомнил, чего мы не сделали! Ребята, на первом этаже, прямо напротив дверей, остался наш плакат-карикатура. Он тоже остро политический. Надо снять.

– Сделаю! – Жак бросился к дверям зала.

– Разорви на мелкие кусочки и спрячь в короб с картофельными очистками! – крикнул ему вслед Светозар. – Фу… Вспомнил в последний момент. Будем надеяться, что Жак успеет.

– Слышите, какой звук ударов? – спросил Карл. – Похоже, бьют тараном. Скоро и дверь сломается, и баррикада рухнет.

– Давайте все встанем и возьмёмся за руки. Плотной группой. Вот так. Поем дальше…

– Что теперь? – спросил Лионель.

– Теперь – пожалуй, можно «Песню рабочих». По сути, она политическая, но не напрямую, надо ещё доказать, какой мы вкладываем в неё смысл…

Забастовщики уже распелись, голоса звучали дружно и мощно. Снизу раздался особенно сильный удар и треск ломающегося дерева. Потом – шум возни: полицейские отодвигали тяжеленный шкаф, продирались через полуразвалившуюся баррикаду. Вот на лестнице зазвучали тяжелые шаги. Товарищи продолжали петь. Распахнулась дверь зала, в неё ввалились люди в серой форме, с дубинками и наручниками в руках.

– Пожалуйста, без насилия, – крикнул Светозар. – Без рук! Мы не оказываем сопротивления, сами пойдём…

К нему подбежали к первому, грубая ладонь зажала рот, другие схватили его за руки, стали заламывать их за спину. От дикой боли в ране помутилось сознание. Услышал крик Лионеля:

– Что делаете! Он же ранен! Не видите повязку?

Дальше – тёмный хаос полуобморочного состояния: чувствовал, как его тащат по лестницам, пытался сам перебирать ногами, чтобы не волокли, как мешок, по ступеням, но всё равно волокли. Заводской двор, яркое солнце, несколько шагов до автобуса с решётками, потом его приподняли и бросили, как неодушевлённый предмет, на металлический пол. Упал неудачно – на левый бок, придавил телом раненую руку. На миг окунулся в полную тьму. Потом – смутное ощущение покачивания, движения. И кто-то несильно хлопает по щекам. Открыл глаза, увидел бледное встревоженное лицо Лионеля с огромной шишкой на лбу.

– Ты как, Свет?

– Нормально… Ли, сколько нас здесь?

– Шестнадцать.

Быстро прикинул в уме: всего в забастовке участвовало девятнадцать человек, Стивен и Томас ушли до прихода полиции, должно остаться семнадцать. Кого-то не хватает… Жак? Хотел спросить о нём, но вовремя подумал, что лучше имён не называть. Может быть, его везут отдельно, но вдруг парню удалось каким-то образом скрыться? Вот была бы удача!

– Сколько времени едем?

– Минут пятнадцать.

– Скоро начнут распихивать нас по разным полицейским участкам: в них обычно нет больших камер. Давайте условимся: карикатуры на «Лигу Достойных» у нас в корпусе не было, её никто не видел. Это важно, здесь все должны говорить, как один. Передай нашим, чтобы до каждого дошло.

– Передам, не беспокойся. Ты лучше молчи, не трать силы, а то тебе опять плохо станет. Видно, от удара повязка сдвинулась, рана стала кровоточить Я тебя положил на заднее сиденье автобуса, на правый бок.

– Как тебе удалось? У тебя что – руки свободны?

– Хороший конвоир попался – расстегнул один «браслет». Ну, не задаром, конечно.

Лионель прошептал несколько слов на ухо сидевшему рядом с ним Камиллу – о том, что карикатуру в их корпусе никто не видел, попросил так же тихо передать информацию дальше. Ещё через десять минут автобус остановился, дверь открылась. Голос снаружи:

– А ну, выходите. Все.

«Все?» – молча удивился Светозар. Лионель помог ему подняться на ноги. Вслед за товарищами подошёл к дверце автобуса, спустился по ступенькам, шагнул на каменные плиты мощёного двора. Огляделся – и не поверил своим глазам: длинная каменная трёхметровой высоты ограда, тяжёлые чугунные ворота, большое мрачно-серое здание с решётками на окнах – много раз издали видел его, проходя по набережной… «Центральная тюрьма? Почему?»

Глава 15.  Один за всех…

«Почему нас отвезли сюда?.. Административно задержанных в Центральную не сажают. А состава уголовного преступления в наших действиях нет. Политического? Вроде бы, тоже нет: мы выдвигали чисто экономические требования. Разве что… да, эта моя карикатура. Но прямо с забастовкой она, как будто, не связана. Что появилась 10-го, в день начала забастовки – совпадение. Нарисовать мог кто угодно. Если, конечно, Жак успел уничтожить тот экземпляр, который был в нашем корпусе… Будем думать, что успел. И – отрицать, что она там была. Может быть, я всё-таки допустил ошибку? Не стоило её сейчас вывешивать? Она очень острая и… да, политическая. Бьёт не только по Теофилю, но прежде всего – по «Лиге Достойных». Зато как взбодрила она рабочих! И как ясно показала, кто главный враг: не один директор, а его хозяева – совокупный буржуин. Очень наглядно. Это не забудется… Нет, не зря. Всё правильно. Вот только… если из-за неё нам всем вменят политическое преступление и осудят на каторгу? Не может быть: Адульфу не обойтись без квалифицированных рабочих. А наши – мастера высшего разряда. Где он таких возьмёт в достаточном количестве?.. А если всё-таки… Что тогда? Не думать сейчас об этом. А то совсем расклеюсь. Нет, сейчас надо думать только об одном: чтобы идти вслед за Лионелем по этому коридору… и не упасть. А ноги идти не хотят, заплетаются. И голова не перестаёт кружиться. Какой же он длинный, этот коридор… Каменные стены… железные двери слева и справа… Как гулко отдаются шаги. Нас – шестнадцать, и конвоиров чуть не столько же. Топот как от стада слонов. И каждый шаг – как удар по голове. Она болит нестерпимо. Сильнее, чем рука. И кружится. Только бы не упасть. Ага, поворот. Другой коридор. Тоже длинный. Неужели и по нему – до конца?.. А, нет: вот дверь открылась, впереди идущие втягиваются в неё. Что там? Просто комната. Совсем небольшая. Пустая. Без мебели. Стульев нет. А так хочется… так необходимо сесть… Что, если, раз стульев нет – на пол? Некоторые из товарищей уже так и сделали – присели кто на корточки, кто прямо на пятую точку. А я?.. Нет, мне нельзя: демонстрация слабости. Только прислониться к стене. И закрыть глаза – может, тогда комната перестанет кружиться? Да, так немного легче. В смысле головокружения. А голова болит всё равно. И рука тоже. Левый рукав от середины и до низу мокрый. Набух кровью. Она всё продолжает сочиться. Если срочно не снять наручники и не перевязать рану – то… Нет, об этом – не думать: воображение яркое, сразу затошнило.  Ни о чём не думать. Просто ждать… Чего ждать? Всё равно чего. Главное, чтобы недолго…Что там за шум? Дверь открывают? За спинами стоящих впереди не видно…»

Незнакомый голос:

– Это забастовщики с Большого Завода? Соблюдайте тишину и спокойствие: сейчас вас всех зарегистрируем и тогда отведём по камерам.

Голос Лионеля:

– У нас здесь раненый, ему плохо. Надо срочно врача. Или хотя бы табуретку. И снимите, в конце концов, наручники.

Издалека – другой голос, знакомый. («Вики! Какое счастье!»)

Виктор:

– Они всё ещё в наручниках? Это безобразие! Снять немедленно. А раненого сюда – с ним займусь в первую очередь.

Спины товарищей расступились, появился человек в коричневой форме.

– Где тут раненый? О господи… Бледный как мертвец… Идите сюда. Вы можете идти?

– Кажется, могу…

– Тут всего несколько шагов.

Небольшая комната. Письменный стол, за ним – Виктор. Мысленно попросил: «Вики, только без эмоций… Не выдай себя…» Тот словно услышал: только на мгновение его глаза округлились и брови изумлённо приподнялись, но лицо сразу приняло обычное выражение.

– Садитесь: вот стул. Что у вас с рукой?

– Огнестрельная рана. В момент ареста, когда надевали наручники, мне вывернули руку, а потом… при посадке в автобус… я неудачно упал – видимо, рана открылась и возобновилось кровотечение.

– Понятно. Что за зверьё, однако, служит в полиции – надеть наручники на повреждённую руку! – Виктор обернулся к другому тюремщику (в кабинете, кроме него самого, было ещё двое в коричневой форме): – Сходите в лазарет и скажите врачу, что я прошу его немедленно прибыть сюда и захватить всё необходимое, чтобы обработать рану. – Светозару: – Через несколько минут вам сделают перевязку, а пока – два-три вопроса для протокола. Ваше имя, возраст, адрес проживания, место работы, должность?..

Светозар ответил, Виктор записал. Потом сказал:

– Всё что в карманах – ко мне на стол.

Светозар выложил: ключи от чердака, ручка с вечным пером, карандаш, пустой уже кошелёк.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Проверим. Пройдите вот в ту дверь – на личный досмотр, – другим тюремщиком: – Этим парнем я займусь сам.

Маленькая каморка без окон, яркий свет электрической лампы, стол, стул. Виктор вошёл в неё вслед за Светозаром, плотно закрыл дверь, сказал громко – так, чтобы за дверью слышали:

– Ну, раздевайтесь.

– Как?..

Громко:

– Совсем, – шепотом: – только блузу – её всё равно придётся отдать в стирку – рукав весь пропитался кровью. Я тебе помогу. Вот стул, сядь. У тебя есть, что надо спрятать?

– Вроде никакой крамолы… Впрочем – там, во внутреннем кармане – блокнот в красной обложке. Ничего особенного, рисунки… Это сугубо личное… Но пусть чужие глаза не видят.

– Чужие не увидят. А мне можно?

– Тебе можно. Но вот что главное: с Игреком (под этим именем Виктор знал своего второго контактёра – Даниэля) старайся видеться хотя бы через день, сообщай обо всём, что здесь с нами происходит: Комитет должен знать…  И мне передавай от него информацию, что происходит на воле. Это первое. И второе: всех наших сейчас – в одну общую камеру. И чтобы к нам не подсаживали посторонних. Сделаешь?

– Постараюсь. У нас есть четыре большие – на двадцать человек, это на случай, когда тюрьма переполнена. Сейчас они полупустые. Уплотним. Но тебя – в наш лазарет.

– Нет, меня вместе со всеми.

– В общей камере – нары, теснота, духота. А в лазарете – отдельная палата, свежий воздух, настоящая кровать с матрацем и чистым бельём…

– Не важно. Я должен быть с моими ребятами.

– Как знаешь. Я хотел, чтобы лучше…

В дверь постучали:

– Пришёл врач.

– Хорошо, пусть сюда войдёт.

Дверь открылась, вошёл человек в белом халате, полу-лысый, лет сорока. Следом за ним – здоровенный детина с туповатым лошадиным лицом – наверное, санитар или фельдшер.

– Доктор, вот вам пациент, – обратился Виктор к полу-лысому, – у него открылась незажившая рана, возобновилось кровотечение. Займитесь им.

– Пусть его отведут в лазарет, там и займемся.

– Нет, здесь и сейчас. А я пока буду оформлять следующего.

После перевязки Светозару выдали казённую рубаху (его собственная, намокшая кровью, вместе с блузой отправилась в прачечную), потом сфотографировали – анфас и в профиль – и отвели на второй этаж, в камеру № 22. Она оказалась довольно большой. В стене напротив входной двери, у самого потолка – маленькое окно с решёткой, торцом к нему – длинный стол, вдоль него две лавки, на которых одновременно могут усесться человек 8–10: по 4–5 с каждой стороны. При полной загруженности камеры принимать пищу придётся в две смены. На двери – большой лист бумаги: тюремный распорядок и правила поведения. В одном углу с пола до потолка чёрный железный бок печки – сектор в четверть окружности: видимо, печка одна на несколько камер. Напротив неё – умывальник. Вдоль стен слева и справа от двери – ряды нар: пять мест снизу и пять сверху, то есть всего помещается до двадцати человек. От лавок, стола, нар и пола сильно пахло хлоркой: видимо, пока нашего героя оформляли и перевязывали, здесь успели всё продезинфицировать. Лионель, которого привели почти одновременно со Светозаром (он во врачебной помощи не нуждался, поэтому с ним управились быстрее), войдя в камеру, поморщился:

– Фу, какая вонь!

– Зато чисто, – сказал Светозар. – А это для нас важнее.

– Пожалуй, ты прав… Слушай, а почему ты здесь, а не в лазарете? Они что там, сдурели, не видят, в каком ты состоянии? Мы должны заявить протест!

– Ни в коем случае! Я сам так попросил: нам следует держаться всем вместе.

– Да, это ты прав…

Дверь отворилась снова, ввели Карла. Одновременно двое тюремщиков внесли шесть тонких матрацев-сенников.

– Новые, – пояснил один из служителей. – Вот как о вас заботится администрация. Сейчас ещё принесём. Будьте благодарны.

Одного за другим привели остальных забастовщиков. Светозар пересчитал: да, все шестнадцать. Семнадцатый, которого не было уже в автобусе – Жак. Бедный парень, куда он делся? Лишь бы был живой! Но о нём вслух нельзя говорить… У тех, кто налицо, физиономии были хмурые. Надо их ободрить. Светозар улыбнулся:

– Что приуныли, товарищи?

– Да радоваться нечему, – сказал Кристофер – щербатый парень из 2-го цеха. – Ты нам что говорил? Три дня в полицейском участке. А нас куда привезли?

– Да, это для меня тоже неожиданность. Думаю, тут возможны два объяснения: или в ближайших к заводу полицейских участках не было достаточного количества свободных мест, а развозить нас по всему городу сочли нецелесообразным – это лучший для нас вариант, или хотят состряпать большое «дело». Для уголовного состава преступления нет. Для политического… к сожалению, есть одна зацепка – та моя карикатура, которая всех так порадовала. Возможно, это была с моей стороны ошибка. Давайте условимся: если о ней зададут вопрос – в нашем корпусе её не вывешивали, её никто из вас не видел. На этом стоять твёрдо.

– Сесил видел, он донесёт, – сказал Камилл.

– Есть правило: один свидетель – не свидетель: его слова не будут считаться доказательством, если их не подтвердит хотя бы ещё один человек. Скажем, что Сесил что-то напутал, наверное, видел плакат где-то в другом месте, а в Токарном корпусе его не было, и точка. Главное, чтобы ни один из нас не дал слабину, не поддался на уговоры и угрозы, не подтвердил слова доносчика.

– И что тогда будет?

– Посмотрим. Три дня нам в любом случае по закону положено отсидеть за решёткой – административное нарушение налицо. А здесь мы все вместе – это плюс. Поэтому не будем падать духом.

Дверь отворилась, тюремный служащий вкатил нечто похожее на сервировочный столик, на нём – кружки, миски, ложки и большая кастрюля с каким-то варевом. Светозар с трудом поднялся с лавки:

– Забасткомовцы обедают во вторую очередь. Я пересяду на нары. Извините, придётся занять место внизу. Нижние надо бы предоставить старшим по возрасту, но мне пока на «второй этаж» просто не влезть.

– Да уж, конечно, – сказал Лионель. – Ты как раненый и дядя Карл как старший – вы внизу на постоянной прописке. А остальные будут меняться: сутки – внизу, другие – наверху. Так будет справедливо.

Тюремная перловка оказалась вполне съедобной, порции – достаточно большими, к этому полагался ещё кусок хлеба и кипяток. Насытившиеся забастовщики приободрились и повеселели.

– Ну вот, и здесь можно жить, – удовлетворённо заметил Карл.

– Главное, чтобы это житьё не затянулось надолго, – прибавил Камилл.

– Только вот скучновато нам будет, – заметил Филипп. – Читать лекции Светик явно не в состоянии, книг здесь нет…

– Книги должны быть в тюремной библиотеке, но вряд ли там найдётся что-то стоящее, – сказал Светозар. – Будем пересказывать прочитанное по памяти. К сожалению, сегодня я, действительно, не смогу…

– Да уж, ты лучше лежи, отдыхай – тебе нельзя напрягаться, – сказал Карл. – Сегодня я буду за лектора… Вернее, за сказочника. Научную тему не осилю, а вот романов начитал в своё время немало, с удовольствием вам какой-то из них перескажу.

– Дорасскажи про Спартака – мы ведь так и не дочитали роман, – попросил Филипп.

–  Нет, этого я в подробностях не помню.

– Про Спартака – я, – подал голос Светозар. – и про роман Джованьоли, и про исторического. И про Аристоника Пергамского…

– Только это – завтра, – поспешил оборвать его Карл, – сегодня – помолчи. Сегодня я вам расскажу… Кто из вас читал «Трёх мушкетёров»? Только Светик, Камилл и Стивен? Понятно. Ну, дети мои, что ж это у нас за жизнь, если даже самый знаменитый роман Дюма рабочий народ не одолел? Ну, ладно, слушайте. Началось с того, что юный дворянин из Гаскони – это провинция такая – отправился на службу королю в Париж…

У пожилого рабочего оказалась отличная память: он со вкусом пустился путешествовать по Франции 17-го века, во всех подробностях живописуя приключения д’Артаньяна и его друзей. Молодёжь слушала буквально с открытым ртом. Рассказ затянулся до вечера, прервался только на ужин (опять перловка!) и продолжился после него. Когда главный герой получил патент на чин лейтенанта мушкетёров, и роман закончился, товарищи зашевелились, оживлённо стали обмениваться мнениями. Мушкетёры всем понравились – такие смелые и верные.

– Светик, а ты что скажешь? – спросил Карл. – Ты всё улыбаешься и молчишь.

– Этот роман попал в мои руки, когда мне было десять лет. И некоторое время он ночевал у меня под подушкой. Я тоже полюбил его героев, очень огорчался, что в конце книги они надолго расстались, и особенно, что Арамис постригся-таки в монахи; я даже чертыхался некоторое время в подражание им. А потом стал понимать: не всё так хорошо, как кажется сначала. Смелость, мужество – безусловно, но они – дворяне, на простой народ смотрят с презрением и вообще – часто ведут себя неправильно. По отношению к женщинам, например. И особенно – к слугам. Мало сказать, что не считают их равными себе – Атос, это «воплощение благородства», избивает своего Гримо, порой вообще без всякого повода. Даже не припомню, чтобы кто-то из этой отважной четвёрки появился на страницах романа с книгой в руках… разве что иногда поэт Арамис. А так всё свободное времяпрепровождение – пьянство, кутежи и драки. Но что действительно ценно, из-за чего «Мушкетёров» любят и читают из поколения в поколение – это дружба, это их девиз: «Один за всех и все за одного!» И для нас он сейчас более чем актуален.

В двери приоткрылся круглый «глазок», раздался неприветливый голос:

– Эй, вы там, что разболтались? Кончай разговоры. Отбой. Всем спать.

Из трёх электрических лампочек под потолком две погасли.

– Понятно, – сказал Светозар, – выключатель у них снаружи.

– Это что – нам при свете придётся спать? – недовольно проворчал Филипп.

– Очевидно. Лишнее напоминание о том, что за нами постоянно наблюдают. Ну, не будем их нервировать. Нам и в самом деле надо отдохнуть – день был… весьма насыщенный.

По камере пробежал смешок, все стали укладываться, через несколько минут с разных сторон стало доноситься сопенье и похрапывание. Лионель, выбравший себе место на «втором этаже» непосредственно над Светозаром, наклонился сверху, чтобы посмотреть, как там раненый друг. Тот тихо лежал с открытыми глазами, устремив взгляд в потолок.

– Ты что не спишь? Рука болит?

– Немного. Но… не в этом дело. Просто думаю.

– О чём? Что с нами будет?

– Главным образом о том, как там наш Завод. Мы же договорились: сначала Токарный корпус бастует – один за всех. А потом другие должны подключиться – все за одного. Кончится забастовка нашим арестом или вступит во вторую фазу – это сейчас главное. Это решит и нашу судьбу.

После того, как Токарный корпус освободили от забастовщиков, в него вступила бригада уборщиков. Личные вещи арестованных из цехов и актового зала отнесли на заводской склад, запасы продуктов – в Хозяйственный блок, на кухню. Во время забастовки её участники были лишены возможности добраться до помойки, которая была рядом с Хозблоком. Поэтому бытовые отходы (различная тара – пакеты от крупы и сахара, пустые консервные банки, бумажки от конфет и т.д., а также яичная скорлупа и картофельные очистки) – всё это никуда не могло деться. В самом корпусе имелся довольно большой мусорный бак, но он очень скоро переполнился, и вокруг него образовалась целая гора того, что в него не влезло. Если в актовом зале и в цехах уборщикам было делать практически нечего – во время забастовки её участники поддерживали там образцовую чистоту – то закуток на первом этаже, где находился мусорный бак, привёл их в некоторое уныние. Уж здесь-то им пришлось попотеть, сгребая отходы жизнедеятельности и складывая на тележку короба с мусором. Особенно огорчил сам мусорный бак: он был переполнен, так что горка картофельных шкурок возвышалась над его бортами сантиметров на тридцать, а сверху ещё торчала перевёрнутая картонная коробка, из которой эти очистки, по-видимому, были вывалены. Уборщики едва подняли бак втроём, выругались – надо же, какой тяжёлый! – и благополучно, не перевернув, доставили его на помойку, где дожидались утреннего мусоровоза такие же баки из других цехов.

Здесь не зря уделено мусорному баку такое внимание, потому что поздно вечером, примерно в половине одиннадцатого, когда стихли шаги уходивших с завода «дневных сверхурочников», внутри этого бака стало что-то происходить: горка очисток над его бортами заколыхалась, картонная коробка приподнялась, две руки ухватились за борт, потом бак покачнулся, опрокинулся, и из него на четвереньках вылез человек – весь в яичной скорлупе и картофельных очистках. Жак – а это был, конечно, он – поднялся на ноги, отряхнулся – и тут заметил, что за ним кто-то наблюдает: крупный широкоплечий мужчина в рабочем комбинезоне. Парень рванулся, было, бежать, но неизвестный в два прыжка догнал его, ухватил за руку и остановил. Сказал полушёпотом:

– Не бойся, дурачок. Ты оттуда? Из токарного?

– Да.

– Остальных увезли. А ты как здесь оказался? Да не бойся, я – свой. Разве не узнал? Я – Роланд, брат Светика. Хотел посмотреть, штрейкбрехеры в Токарном уже приступили к работе или нет. Похоже, нет – все окна в корпусе тёмные. Это хорошо. А с тобой-то что случилось?

– Я… Светик послал меня снять карикатуру, которая висела у нас на первом этаже, сказал – порвать её на мелкие кусочки и спрятать их среди мусора. А в это время полицаи уже ломали входную дверь. Я успел снять плакат, аккуратно отлепил, так что клочков бумаги на стене не осталось, подбежал к мусорному баку, но в это время раздался треск – дверь сломалась, и я понял, что порвать бумагу не успею и подняться к своим в актовый зал – тоже… Я сунул рисунок за пазуху, выгреб из бака часть картофельных очисток в коробку, залез в бак и высыпал очистки из коробки на себя сверху. Мне повезло – уборщики ничего не заметили, вытащили бак вместе со мной. И вот я здесь, на свободе, а Светик и ребята… – Жак подозрительно шмыгнул носом.

– Ну-ну, не раскисай. Ты ещё тоже не на свободе, тебе ещё надо выйти с территории завода. Сделаем так. Вот, надень мою кепку, надвинь на глаза. Сейчас без четверти одиннадцать, через пятнадцать минут проходную закроют. Быстро иди на выход, скажи, что ты – Роланд из Механосборочного. Ты тоже парень крепкий, а охранники что рано утром, что ночью – всегда полусонные, авось, не заметят подмены… Тебе отдадут мой пропуск…

– А вы?

– Обо мне не беспокойся, я выберусь. Как – не твоего ума дело. Так вот: получишь пропуск – и быстро уходи. Через час – ровно в двенадцать ночи – будь у газетного киоска на перекрёстке с Отрадной улицей. Знаешь его?

– Да.

– Так вот, я тебя там встречу. Ни о чём не спрашивай и быстро – к проходной!

Проводив Жака глазами и убедившись, что всё спокойно, Роланд направился бывшему заводскому клубу – ключ от «заколоченной» двери был у него в кармане. Когда, через час с небольшим, он подошёл к газетному киоску на Отрадной, Жак его там поджидал.

– Спасибо, вы меня просто спасли. Вот, возьмите, ваш пропуск и кепка.

– А карикатура всё еще при тебе?

– Да.

– Дай её мне. Теперь отойдём отсюда подальше – нечего нам у завода околачиваться – и ты расскажешь подробно всё, что у вас там происходило.

Они шли по улицам Восточного предместья, и Жак рассказывал, временами всхлипывая и вытирая слёзы.

– А ты чего разнюнился? – не выдержал, наконец, Роланд.

– Ребят жаль… И… Знаете, мне никогда в жизни так хорошо не было, как в эти дни забастовки. И вот теперь все товарищи… Я сидел в баке и слышал, как их тащили по лестнице. Слышал, как Лионель кричал: «Снимите с него наручники, звери – не видите, он ранен в руку, кровь капает – рана, видно, открылась…»

Роланд скрипнул зубами:

– Спасибо за информацию. Всё, беги домой.

– У меня больше нет дома.

– Как это?

– Отец меня выгнал. Я туда сейчас успел забежать… Батя был, как ни странно, совершенно трезвый. И ужасно злой. Сказал, что бунтовщикам в его семье нет места.

– Вот как… И что же ты теперь намерен делать?

– Мстить.

– Как? Отцу?

– Нет. Буржуинам. За отца. За нашу беспросветную жизнь. За ребят. За Светика.

– Твёрдо решил?

– Да. Твёрже не бывает. Пусть меня убьют – не отступлю. Лучше смерть, чем прежняя жизнь. Смерть за то, чтобы она стала другой… Как в Республике Равных – Светик рассказывал…

– Ясно. Тогда идём.

– Куда?

– Ко мне домой. Сегодня переночуешь у нас, а дальше видно будет.

– А твои родные? Пустят меня?

– Да. Только условие: что Светик ранен – при матери и сестре ни слова.

На другой день, 25 марта, в Токарном появились штрейкбрехеры – Донат, Сесил и трое из оружейных мастерских Арсенала: других привлечь оказалось невозможно – у оружейников был свой срочный заказ. Смену проработали. На обратном пути к Сесилу в тёмном переулке подошли трое в масках.  Отдубасили как следует. Предупредили, что, если ещё раз сунется в токарный корпус – оторвут голову. Поэтому он утром благоразумно отправился не в цех, а в заводскую амбулаторию и получил освобождение от работы по болезни. Донат и трое из оружейных утром получили написанные печатными буквами записки с соответствующим предупреждением. Донат дома как бы случайно обварил себе руку кипятком и отправился с ожогом в больницу. Трое оружейников заявили, что они рисковать не намерены, на работу в Большой завод не выйдут – и вернулись в свои мастерские. Интересная сложилась ситуация: забастовка вроде как подавлена, но Токарный корпус, по-прежнему, не работает, и вся технологическая цепочка основного производства остаётся заблокированной.

В 22-й камере Центральной тюрьмы второй день пребывания там забастовщиков тоже прошёл без приключений. Ни прокурор, ни следователь и никто из тюремной администрации не появлялся, приходил только врач, сменил Светозару повязку, спросил, не хочет ли он всё-таки перейти в лазарет, получил отказ и ушёл. Тюремный рацион, правда, не радовал – всё та же перловая каша на завтрак, обед и ужин; Светозар-то был вполне доволен, а вот любители мяса немного ворчали: «Хоть бы потрохов каких добавили, они нас что, вегетарианцами всех хотят тут сделать?» Юный «главарь забастовщиков» уже настолько оправился, что, как и в дни забастовки, с утра до вечера просвещал товарищей – как и обещал, пересказал вторую часть романа Джованьоли о Спартаке, прокомментировал его – пояснил, что известно о реальном историческом вожде мощнейшего восстания гладиаторов и рабов, потом принялся за Аристоника Пергамского.  Товарищи опять слушали с открытым ртом.  Так же спокойно начался и третий день.

– Надеюсь, он будет последним днём нашего здесь пребывания, – сказал Светозар, когда «первая смена» уселась завтракать.

– Твоими бы устами, – проворчал унылый Кристофер.

Едва Светозар вместе со «второй сменой» сел за стол, дверь отворилась, вошёл служитель в коричневой форме, сказал:

– Светозар, на выход. Руки за спину.

– Вы хотели сказать – руку? Правую – пожалуйста, а левой пока не владею. Куда вы меня?

– К следователю.

«Это что-то новое. Следователь? Очень интересно… Что он собирается расследовать? С забастовкой, вроде, всё ясно. Опять этот коридор. Какой же он длинный… Просто ужасно. Когда сидишь или лежишь, слабость не так ощущается, а вот идти тяжело – качает из стороны в сторону…»

Следователем был бесцветный мужчина неопределённого возраста – в интервале от сорока до шестидесяти лет; самой примечательной деталью на его лице был рот с такими тонкими губами, что, казалось, их нет совсем – есть только длинная горизонтальная щель поперёк лица, немного ниже носа.

– Следователь прокуратуры Гордон, – представился он и сразу спросил: – Надеюсь, вы догадываетесь, зачем я вас вызвал?

– Полагаю, вы расследуете эпизод с покушением на мою жизнь, – находчиво ответил Светозар.

Следователь в первое мгновенье опешил, потом взглянул на руку Светозара, покоившуюся в повязке на перевязи, сказал:

– Да, и это тоже… Но сейчас речь о другом. Как вы думаете, почему вы здесь? То есть именно здесь, а не в полицейском отделении, куда, полагаю, рассчитывали попасть?

– Теряюсь в догадках. Мы проводили мирную экономическую забастовку, а она не значится как нарушение закона ни в уголовном, ни в политическом кодексе.

– Не значится, но обозначится в самое ближайшее время. Палата депутатов примет соответствующий закон…

– …А это уже никоим образом не будет касаться нас, – ввернул Светозар. – Законы не имеют обратной силы.

– Но вас касается вот что, – следователь разложил на столе плакат. – Это вам не шутки. У вашей якобы мирной экономической забастовки обнаружился политический аспект.

Светозар взглянул – и едва сдержал радостную улыбку: с первого же взгляда он понял, что это не та карикатура, которая висела в Токарном корпусе. Дело в том, что за дни забастовки тот экземпляр значительно преобразился – головы «коллективного буржуина» приобрели своеобразные украшения: несколько пар ослиных ушей, несколько огромных, банано-груше-сливо-и т.п.-видных носов, а центральная голова (портрет Адульфа) получила сразу и длинные рога, и свиное рыло, и козлиную бородку. Мало кто из забастовщиков отказал себе в удовольствии поупражняться в такого рода художественном творчестве. Но тот экземпляр, который показал ему следователь, был девственно чист, будто только что снят с гектографа. «Отлично, – подумал наш герой. – Этот наверняка из Хозблока. Жак – молодец, успел-таки наш уничтожить», а вслух произнёс, пожав плечами:

– Не понимаю, причём здесь это.

– При том, что такая карикатура – политическое преступление, а вы повесили её в своём цехе первый день забастовки.

– Ничего подобного ни в нашем Первом токарно-фрезеровочном цехе, ни вообще в Токарном корпусе не висело.

– Однако токарь Сесил дал показания, что видел этот плакат в день начала забастовки в Токарном блоке на первом этаже, напротив входной двери.

– Он, видимо, ошибся – увидел его в другом месте. То есть в «Большой курилке».

– А вы откуда знаете, что там висел такой рисунок?

– Я 10-го марта в 9 часов утра сбегал в Административный корпус, чтобы передать в канцелярию для директора Теофиля письмо с нашим заявлением о начале забастовки и с нашими требованиями. На обратном пути мне встретился знакомый рабочий из Литейного цеха и сказал, что в «Большой курилке» появилось что-то очень интересное. При этом он так смеялся, что я тоже решил зайти и посмотреть.

– То есть вы утверждаете, что это не вы повесили его там?

– Конечно, нет.

– А вот у меня есть подозрение, что вы его не только повесили, но и сами нарисовали. Вы ведь по образованию художник?

– Недоучившийся. Без диплома.

– И, тем не менее, преподаватели Академии художеств, которым мы показывали этот рисунок, не исключают, что это ваша работа.

– Не исключают – это не значит, что утверждают. И наверняка «не исключают» не все.

– Допустим. Но если рисовали не вы, то кто?

– Откуда мне знать? Талантливых людей много, и среди рабочих в том числе.

– Но эту карикатуру вывесили именно в день начала забастовки!

– Наверное, просто совпадение.

– И другие забастовщики, по-вашему, его не видели?

– Нет.

– Ладно, послушаем, что скажут эти другие, – сказал следователь и позвонил в колокольчик.

Вместо тюремщика, который привёл Светозара из камеры, в комнату следователя вошёл Виктор.

– Я вызывал конвоира, – удивился Гордон.

– Он ненадолго отлучился… гм… по необходимости. Арестованного буду конвоировать я.

– Тогда отведите его в ту же камеру и приведите ко мне следующего.

– Кого?

– Без разницы, какой под руку подвернётся. Я всё равно хочу допросить их всех.

«Какое счастье, что коридор такой длинный! Успеем переговорить».

– Ты виделся с Игреком?

– Не оборачивайся. Да. Виделся. Вчера. Подробно всё про вас рассказал.

– Что он говорит – как там на заводе?

– Со штрейкбрехерами разобрались. Квалифицированных побили или запугали. Провинциальные бракоделы работают, но как ни стараются, не могут добиться нужной точности: только портят заготовки.

– Отлично. Как насчёт общей стачки?

– Готовятся. Начнут на днях. Требования – те же, что были у вас, плюс освобождение всех арестованных токарей.

– Хорошо. Когда следующая встреча?

– Сегодня в десять вечера. Завтра или послезавтра уже может начаться общая забастовка, тогда Игрек не выйдет с завода.

– Связь с нами нельзя прерывать. Ему нужен дублёр. Пусть сам выберет кого-то из членов комитета и познакомит с ним тебя – ради этого можно отложить начало общей стачки на один-два дня.

Светозара резко качнуло, он сделал, спотыкаясь, шаг в сторону и привалился правым боком к стене.

– Прости. Не имею права тебе помочь.

– И не надо. Полминуты отдохну и пойду дальше.

– Может, всё-таки перевести тебя в лазарет?

– Нет, нельзя. Сейчас… Ну вот, мне уже лучше. Идём. Да, вот ещё что: пусть Игрек передаст от меня Дон-Кихоту, что пора использовать оставшиеся экземпляры карикатур. Это будет нашим алиби. Только очень аккуратно, чтобы никто не попался. И для начала стачки полезно: этот рисунок отлично поднимает боевой дух. Ну, кажется, всё. К следователю вызови сейчас Лионеля – он умница, ему советы не нужны – будет держаться как надо. А остальных я ещё раз проинструктирую.

– Хорошо. И вот что, Светик: если переговорить в другой раз так же нам не удастся, я брошу в глазок записку.

– Это опасно.

– Напишу текст сырым молоком. Как получишь кипяток – приложи к кружке.

Войдя в камеру, Светозар сказал громко:

– Там карикатура из Хозблока – вы её не видели, сейчас позабавитесь.

Обменялся быстрым взглядом с Лионелем, доковылял до стола и тяжело упал на лавку. Рукавом казённой рубашки вытер со лба выступивший от перенапряжения холодный пот. Залпом выпил полную кружку воды, заботливо поданную Камиллом. За Лионелем закрылась дверь, шаги в коридоре стихли.

– Ну, что? – спросили разом несколько голосов.

– Да, как я и предполагал – предъявили карикатуру из Хозблока. Я ответил, что у нас в корпусе её не было, никто из забастовщиков, кроме меня, заходившего в Большую курилку 10-го марта, её не видел, а Сесил, донёсший, что она, якобы, висела в нашем корпусе, видимо, перепутал – видел её тоже в Хозблоке.

– Понятно, – сказал Карл. – Ребята, ещё раз: всем говорить это самое. Одно и то же.

– Кто ляпнет наперекор – голову оторвём, – добавил Камилл.

Никто не «ляпнул».

– Первый раунд мы выиграли, – подвёл итог Светозар. – Если и дальше будем держаться так же дружно – всё кончится хорошо.

– Важно, чтобы кончилось побыстрее, – заметил Филипп. – На долгую отсидку никто не рассчитывал.

Ночь прошла без приключений, и четвёртый день тоже начался как обычно: зарядка, хождение под конвоем в санузел, завтрак – перловка (опять!), хлеб, кипяток. После завтрака Светозар собрался с силами и прочёл-таки давно намеченную, но так и не осуществлённую во время сидения в Токарном корпусе лекцию по политэкономии. Товарищи его слушали, но нельзя сказать, чтобы очень внимательно – мысли были заняты другим. Пришёл врач, опросил всех – нет ли жалоб на самочувствие, потом занялся Светозаром, отметил, что раненая рука ведёт себя хорошо – воспалительный процесс прекратился (Светозар и сам это чувствовал: температура больше не поднималась, и боль ослабла), похоже, всё обойдётся без осложнений.

– Рана-то скоро должна зарубцеваться, но плохо, что была большая потеря крови, и как следствие имеем анемию, – заключил врач. – Вам нужно усиленное питание. Настаиваю на переводе в лазарет – там будет другой стол и лекарства.

– Не имеет смысла – нас сегодня обязаны освободить.

– Ничего об этом не знаю. Ещё раз предлагаю лазарет.

– Нет. Я останусь здесь, на тех же условиях, что и мои товарищи.

– Тогда я ничем помочь не смогу. Не смогу даже добиться, чтобы вашей камере заменили перловую кашу гречневой, – с сожалением констатировал врач и удалился.

Действительно, на обед все опять получили перловку.

– Стало быть, перловке альтернативы нет, – вздохнул Карл.

– Чего-чего нет? – спросил кто-то из рабочих.

– Ничего другого нет.

– Чёрт знает что! – возмутился Филипп.

– А чем плохо, – возразил Лионель, бросив быстрый взгляд на Светозара. – Каша вкусная – в меру посолена и с маслом. Хуже, если бы дали червивое мясо.

– По мне – лучше хоть червивое, но мясо, – подал голос Кристофер.

– В принципе, еда доброкачественная – не тухлая, не гнилая, другое дело что однообразная, но здесь нам не кафе, – сказа Светозар. – Со стороны администрации нарушений нет. Другое дело, что на воле наверняка знают, где мы находимся, и маловероятно, что за три дня никто из родственников не позаботился о передачах. Скорее всего, их здесь не приняли. Писем с воли тоже нет. И на прогулки нас не выводят. А это уже нарушение режима. Будем выяснять.

– Главное выяснить, когда нас освободят, – напомнил Камилл. – Три дня истекли.

– Да, это главное, – согласился Светозар.

Он постучал кулаком в дверь. Через полминуты открылся глазок, в камеру заглянул дежурный тюремщик.

– Чего надо?

– Позовите представителя администрации.

– А в чём дело?

– Три дня заключения, которое нам положено по административному кодексу, истекли. Мы хотим знать, когда нас освободят и почему ещё не освободили. Мы заявляем протест.

– Хорошо, через час придёт мой сменщик – сообщим начальству.

Через полтора часа появился другой тюремщик – тоже в форме коричневого цвета, но с галунами – как у Виктора, но не Виктор.

– Чего требуете?

– Освобождения. Положенный нам срок административного задержания истёк.

– Возбуждено дело об оскорбительной карикатуре на членов «Лиги Достойных», вы к нему привлечены как возможные соучастники политического преступления. Ведётся следствие. Пока оно не окончено, вы будете находиться здесь.

– В таком случае нам по закону положены свидания с родными, передачи с воли, переписка, прогулки, возможность пользоваться тюремной библиотекой. Ничего этого нет. Наши права, таким образом, нарушаются. Мы требуем соблюдения…

– Вы ничего требовать не можете, – перебил тюремщик. – Пока ведётся следствие, вы в карантине и ни прогулок, ни передач, ни переписки не получите.

Он вышел и со звоном захлопнул дверь.

Повисло гробовое молчание.

– Так… – мрачно сказал, наконец, Карл. – выходит, мы здесь надолго.

– А ты что нам говорил? – Кристофер шагнул к Светозару и схватил его за воротник. – Ты говорил – три дня! Просчитался, гад!

– Не тронь его! – подскочил Лионель, оттолкнул Кристофера плечом. – Он как лучше хотел!

– А обернулось как хуже, – вздохнул Филипп. – И что теперь будем делать?

– Ждать, – ответил Светозар. – Карикатура сыграла в момент забастовки положительную роль, но сейчас мы видим оборотную сторону медали. Похоже, я чего-то недоучёл. Очень сожалею – простите, товарищи. Да, просчитался, мы здесь задержимся дольше, чем я предполагал. Но освободить нас придётся. Вы поймите, ещё не сказал своего слова Завод. Нашим арестом забастовка не кончится. Сейчас начнётся самое главное – Завод встанет весь. И тогда Теофиль с Адульфом почешутся.  Их и сейчас уже припекает – наш Токарный цех даёт бракованные детали, квалифицированных штрейкбрехеров найти не удалось. Хозяева заинтересованы в нас как в первоклассных специалистах. Выпустят, никуда не денутся. Давайте наберёмся терпения и подождём.

Терпения хватило ещё на двое суток. Светозар пытался поднять товарищам настроение, пересказывал интересные исторические эпизоды и произведения художественной литературы, его слушали, но без особого энтузиазма. Вечером шестого дня в глазок камеры влетел бумажный шарик. Лионель поднял его, развернул:

– Странно: вырезанная полоска из тюремных правил: «Параграф 15: Заключённым запрещается громко петь, кричать и производить какой-либо другой шум». Зачем, когда эти правила висят у нас на двери – весь лист целиком?

– Дай сюда, – быстро сказал Светозар. – Что-то чай сегодня запаздывает. – Постучал в дверь: – Эй, когда нам дадут кипяток?

Получив кружку с кипятком, отошёл в глубь камеры, сел за стол спиной к двери, приложил к кружке бумажную полоску. Вскоре на оборотной стороне «Правил» проступили коричневые слова: «Дон-Кихот через Игрека: вчера ночью на всей территории завода на дверях цехов вывешено 35 карикатур. Тот, кто вывешивал, неизвестен». Прочёл, улыбнулся, жестом подозвал Лионеля, показал, приложив палец к губам:

– Радуйся, но тихо…

Лионель так обрадовался, что даже подпрыгнул на месте. Посмеялся беззвучно, успокоился, пошел показывать – из своих рук – записку остальным товарищам. Не показал только угрюмому Кристоферу, который уже завалился спать. Остальные тоже порадовались, заулыбались. Получив записку опять в руки, Светозар изорвал её на мелкие кусочки и…  отправил себе в рот. Пожевал, запил водой – она успела уже остыть до приемлемой температуры.

– Вот и всё, – сказал шёпотом. – Наше алиби обеспечено.

– В каком смысле? – не понял Филипп.

– В прямом: мы сидим здесь – значит, вывесить карикатуры не могли. Это сделал кто-то другой. Стало быть, наиболее вероятно, что и к той, которая появилась 10-го марта, мы тоже не имели отношения. Так что «соучастниками политического преступления» не были. Только, товарищи, учтите: о том, что мы узнали об этом, нельзя говорить, нельзя даже намекать и подавать вида. Иначе повредим тому, кто нам бросил записку. А завтра хорошо бы повидаться со следователем Гордоном, посмотреть на его постную физиономию.

Это пожелание исполнилось быстрее, чем Светозар предполагал: он ещё думал, как бы добиться встречи со следователем, когда тот, сразу после завтрака, явился в камеру сам. Судя по выражению лица, он едва сдерживал бешенство. Обвёл забастовщиков мрачным взглядом, сказал сквозь зубы:

– Ну, вот что. Вчера по всему заводу развесили гектографированные карикатуры. Копии той самой.

– Стало быть, вы убедились, что это – не наших рук дело, – сразу среагировал Светозар. – Стало быть, по закону всех нас должны немедленно отпустить.

– Не торопитесь. Формально, по закону – да. Но я убеждён, что это именно ваших рук дуло – ваших конкретно, Светозар. Кто там вам помогал и помогает – это меня сейчас не интересует, но что карикатура нарисована вами, я лично не сомневаюсь. Я навёл о вас справки в Академии Художеств: вы – не просто недоучка без диплома, вы вполне профессиональный и очень талантливый художник, а диплома лишились в самый последний момент из-за нежелания покаяться в атеизме. А чтобы создать тот сатирический шедевр – не побоюсь этого слова – автор должен обладать и выдающимся талантом, и высоким мастерством. Никто кроме вас этих качеств не имеет.

– Это только ваши догадки – точнее, домыслы – не подкреплённые никакими доказательствами, – ответил Светозар.

– Совершенно верно. Поэтому мне позарез нужны ваши признательные показания. Все остальные в этой камере мне безразличны: это простые люди, поддавшиеся вашей агитации. Они в принципе не опасны, когда у них нет вожака. Вы – другое дело, вы – опасный враг нашего правительства и вообще всей нашей системы. Полагаю, вы и на завод пришли работать ради того, чтобы мутить народ.

– Если другие, по вашему мнению, не опасны – освободите их, – сказал Светозар. – Вы же сами признали, что к политическому преступлению они не причастны, поэтому держать их в заключении свыше трёх суток незаконно – а мы здесь уже седьмой день. Безобразие. Будем жаловаться в прокуратуру.

– Жалуйтесь. Из этой камеры никто не выйдет – до тех пор, пока вы не напишите то, что я от вас требую. И ни передач, ни переписки с родными, ни прогулок никто не получит – строгий режим. Имейте это в виду. Я специально пошёл на то, чтобы оставить всех в одной камере – сначала собирался настаивать, чтобы всех рассадили по разным, но передумал. Поняли, почему? Интересно узнать, как надолго хватит у вас совести смотреть в глаза людям, которые страдают из-за вашего упрямства. Вот бумага, чернильница, ручка – оставляю вам в надежде, что у вас хватит мужества ими воспользоваться и освободить своих сотоварищей. А я даю честное слово, что, как только ваше признание будет у меня в руках – все остальные немедленно покинут стены тюрьмы. До свиданья – полагаю, до скорого.

Гордон вышел, дверь за ним захлопнулась. В камере все молчали. Светозар две минуты сидел, нахмурившись, и напряжённо размышлял. Потом придвинул к себе бумагу и чернильницу.

– Э, нет, – Лионель вырвал у него ручку. – Ты что? Не вздумай!

Дверь снова отворилась, уборщик втащил большое ведро с крышкой.

– Это что ещё? – спросил Карл.

– Это вам теперь вместо уборной будет: водить вас в туалет больше не велено, приказ – чтобы никто порога камеры не переступал.

– Ещё и такое! – со стоном вырвалось у Филиппа.

– Закручивают гайки, – кусая губы, пробормотал Камилл.

– Отдай мне ручку, – тихо попросил Светозар Лионеля. – Я сделаю то, чего он добивается.

– Погоди, – Лионель повернулся к остальным товарищам. – Он хочет написать признание. Тогда нас освободят, а он останется здесь. Неизвестно, насколько.

– До суда, – ответил Светозар.

– И какой может быть приговор, как ты думаешь?

– Трудно сказать. Может быть, удастся выкрутиться: доказательств у них против меня нет, только признательные показания. Буду утверждать, что это – самооговор под давлением следователя. Если судья попадётся честный – он должен меня оправдать.

– Честный судья – здесь! – воскликнул Лионель. – Не смеши меня. На оправдание лучше не надейся. А если не оправдание – что тогда?

Светозар пожал плечами:

– Скорее всего – каторга.

– … которую у тебя не хватит здоровья вынести. Ну что, товарищи – неужели мы согласимся на это?

– А что нам ещё остаётся? Лучше, что ли, всем вместе здесь подыхать? – подал голос Кристофер. – Пусть пишет. Сам заварил эту кашу – пусть сам и расхлёбывает…

В дверной «глазок» влетел бумажный шарик, Лионель бросился к нему, как коршун на добычу, схватил, развернул, просиял:

– Светик! Товарищи! Вы только поглядите!

На клочке бумаги не молоком, а простым карандашом было написано: «30-го Большой Завод встал весь. Бессрочная забастовка. Требования – которые вы предъявляли, плюс немедленное освобождение всех арестованных токарей».

Записка пошла по рукам. Лица прочитавших её светлели.

– Да, это меняет дело, – сказал Карл. – Думаю, с признаниями надо подождать. Если весь Завод за нас, то наше освобождение – вопрос нескольких дней.

– Неужели у нас не хватит мужества несколько дней потерпеть? – воскликнул Лионель. – Неужели кто-то согласится получить свободу на несколько дней раньше, зная, что эти дни будут оплачены ценой жизни нашего товарища?

– Нет! Конечно, нет! – послышалось со всех сторон.

– А где гарантия, что заводчанам пойдут на уступки? – буркнул из угла камеры Кристофер. – Пусть лучше напишет признание – так надёжнее…

– Тогда общее наше решение… – начал Лионель.

– За общее решение надо голосовать, – напомнил Светозар.

– Голосуем. Кто за то, чтобы подождать, когда нас освободит забастовка? Поднимите руки… Раз, два… двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Кто против? Один – Кристофер. Кто воздержался? Светозар. Решение принято большинством голосов. Подавляющим большинством. Давайте-ка я для надёжности вылью чернила в ведро.

– Погоди, – остановил его Светозар. – Они нам ещё пригодятся. Мы же собирались написать жалобу в прокуратуру на незаконное обращение с нами.

– Да, в самом деле, – подхватил Филипп. – Давай, пиши.

Жалоба была написана и передана дежурному тюремщику для отправки по назначению. Однако ни в этот день, ни на другой, ни на третий прокурор в камеру не явился. Не было и вестей о ходе забастовки. Настроение у заключённых 22-й камеры стало постепенно снижаться. Слушать Светозаровы просветительские лекции никому уже не хотелось, все сидели по углам, погруженные в свои мысли: думали о доме, о родных, о том, скоро ли кончатся затянувшиеся трудности. К тому же новоявленное бытовое неудобство сильно действовало всем на нервы. Люди становились всё более напряжёнными и раздражительными. 2-го апреля, на десятый день заключения – четвёртый после визита следователя – в камере вспыхнула первая ссора. Кристофер чуть не с кулаками накинулся на Лионеля:

– Это ты помешал ему написать признание! Если бы не ты – все мы уже три дня были бы на свободе!

– Замолчи, ты, ничтожество! – не остался в долгу Лионель.

Карл бросился их разнимать.

Светозар, лежавший в полудрёме на нарах (в последнее время он всё больше лежал: от отсутствия движения и от спёртого воздуха в камере у него часто кружилась голова – сказывалась диагностированная тюремным врачом анемия) отвернулся к стене и стиснул зубы. Его душевное состояние в эти последние четыре дня было крайне тяжелым. Ночами он почти не спал: мысли о страданиях товарищей мучительно давили сердце; он готов был написать требуемую следователем бумагу, но смущало то, что этот шаг надолго лишит его возможности участвовать в происходящих на воле событиях… и это именно сейчас, когда революционная организация формируется, делает первые шаги, когда он так ей необходим! Да, он может вернуть свободу другим заключённым, но при этом сам на длительное время – если не навсегда – выйдет из игры… то есть из борьбы за свою главную цель – Республику Равных. Не говоря уж о горе тех, кого он больше не увидит, может быть, никогда – Эдварда, Стеллы, Элизы… Но это другой разговор. А с точки зрения пользы дела – как правильнее поступить? Острота душевной борьбы достигла уже, казалось, предела. И вот теперь эта ссора. Нельзя допустить, чтобы ребята здесь переругались, чтобы между ними исчезло единство: это грозит большой бедой. Стоит ли думать о далёкой перспективе, когда надо сейчас, именно сейчас, спасать то, что было завоёвано ценой долгой упорной работы – доверие товарищей-заводчан?

До драки дело всё-таки не дошло, спорщиков утихомирили и развели по противоположным углам. Но заноза в Светозаровом сердце осталась. К тому же моральная атмосфера в камере испортилась ещё больше. И поздно вечером, после отбоя, Светозар тихонько встал, влез на скамью, дотянулся до подоконника, на который Лионель поставил чернильницу с воткнутой в неё ручкой и положил неиспользованные листы бумаги (предосторожность, чтобы Светозар до всего этого не добрался, которая в результате оказалась тщетной), потом сел за стол, положил перед собой бумагу, написал несколько строк, на оборотной стороне – адрес: «Следователю по делу о политической карикатуре на Большом Заводе». На цыпочках подошёл к двери, тихонько в неё постучал. Дежурный открыл «глазок», спросил:

– Чего надо?

Светозар, свернув бумагу трубочкой, просунул её через отверстие «глазка»:

– Вот… Передайте по назначению.

После этого лёг на нары и, наконец-то, уснул. А утром его разбудил встревоженный Лионель:

– Это что? – спросил он, указывая на чернильницу и листы бумаги, оставшиеся на столе. – Это ты?

– Да. Я написал признание. И уже отправил следователю.

– Безумный! Зачем?

– Затем, чтобы вы больше не ссорились. Понимаешь, нельзя было допустить, чтобы ситуация обострялась дальше. Мы могли бы потерять всё, что наработано за эти месяцы на Заводе. А теперь… Сегодня всех вас выпустят.

– Допустим, но… а как же ты?

– Я… как-нибудь. Скажешь брату, что потребуется хороший адвокат. Попытаюсь выкрутиться. Если не выкручусь – надеюсь, товарищи смогут организовать побег. Ну а не удастся… Что гадать! Поживём – увидим.

Узнав, что требование следователя выполнено, и их должны скоро отпустить, забастовщики заметно повеселели. Однако час проходил за часом, настало время обеда, затем ужина – а за ними никто не пришёл, не пригласил «На выход с вещами». Ночь и утро следующего дня тоже не принесли изменений.

– Непонятно получается, – сказал после завтрака Филипп. – Вроде как нас уже вчера здесь не должно было быть – а мы всё ещё здесь. Что это означает?

– Видимо, то, что следователь меня обманул, – сказал Светозар. – А ведь дал, подлец, честное слово.

– Ну да: получил, что хотел, а нас оставил с носом, – констатировал Камилл. – Вот гад проклятущий! И что теперь нам делать?

– Протестовать, – сказал Светозар.

– Каким образом? – спросили сразу несколько голосов.

– Давайте устроим хороший тарарам, – предложил Лионель. – Дверь железная – если хорошенько колотить в неё ногами, грохот пойдёт по всей тюрьме.

– Нет, это ничего не даст, – Светозар покачал головой, – в лучшем случае рассадят по разным камерам, в худшем – попадём в карцер… не знаю, правда, на сколько человек он здесь рассчитан, но могут заталкивать туда по очереди. А самый плохой вариант – состряпают уголовное дело.

– Как же тогда протестовать? Опять написать прокурору жалобу, на которую он не ответит? – пожал плечами Лионель. – В тюрьме не устроишь забастовку.

– Почему же? Устроишь. Только тюремная забастовка называется «голодовка», – ответил Светозар, и прибавил, видя, что друзья в замешательстве: – Кажется, здешняя перловая каша всем уже донельзя надоела. Можно от неё отдохнуть. И от хлеба тоже.

– То есть как? –  не понял Филипп. – Совсем ничего не употреблять?

– Совсем. Только воду и соль.

– И что тогда с нами будет?

– Сначала – ничего страшного. Только чувство голода в течение дней трёх-четырёх. Потом, возможно, начнёт болеть желудок. Но и это не на долго. На 4-й или 5-й день боль пройдёт, и чувство голода тоже. И надо будет просто лежать, экономя силы, и ждать, пока начальство о нас забеспокоится.

– И как долго ждать? – угрюмо поинтересовался Кристофер.

– Это не знаю, как быстро они спохватятся, что могут потерять самых квалифицированных работников. Спохватятся обязательно, но придётся потерпеть.

– Опять – терпеть?

– Да. Это тоже способ борьбы.

– Так сколько, конкретно, терпеть? – поинтересовался Карл. – Если самое минимальное?

– До тех пор, пока не возникнет угроза жизни. А человек – если молодой и здоровый – может прожить без пищи около двух месяцев. Скорее всего, переговоры начнутся всё-таки раньше – недель через пять, а может и через три.

– Три недели мучиться? – охнул Филипп. – А нет ли способа покороче?

– Есть: сухая голодовка. То есть не только ничего не есть, но и воды не пить. В этом случае человек может погибнуть гораздо раньше – на четвёртый или пятый день. Соответственно и начальство забеспокоится раньше. Но это очень тяжело. И опасно. Так что? На какой вариант решимся?

Глухое молчание.

– Нет, – сказал, наконец, Лионель. – Похоже, к таким подвигам мы пока не готовы.

– Тогда, значит, будем просто ждать, – сказал Светозар. – И не удивляться, если не скоро чего-то дождёмся.

Он оказался прав: прошло ещё три дня, но никого не выпустили, и ни следователь, ни прокурор, жалобу которому всё-таки написали, так и не появились. Настроение в камере опять упало до критической черты. Наступил четырнадцатый день пребывания забастовщиков в Центральной тюрьме. Накануне вечером они опять получили записку о положении на воле: забастовка на Большом заводе продолжается, все корпуса заняты бастующими, но переговоры с начальством пока не начались; по городу расклеены листовки с информацией о происходящем, прежде всего о положении арестованных токарей. Эту записку, как и две первых, Светозар показал товарищам, после чего благополучно съел.

– Тебе смерть от голодовки не грозит – будешь питаться бумагой, – пошутил Карл.

Записка подняла настроение. Но – ненадолго. Утром 7 апреля – 15-го дня тюремной жизни – все в камере проснулись хмурыми. Атмосфера была наэлектризована до предела, это чувствовалось уже по тому, как энергично стучала ложками за завтраком «первая смена». Когда за стол села «вторая смена» – члены «Забасткома» – Светозар, Лионель, Филипп, а также Карл, Камилл и Густав (молоденький ученик токаря из 3-го цеха) – Кристофер, позавтракавший раньше, сказал со злостью:

– Вот, новый день, а мы по-прежнему здесь. Мальчишка говорил, что раз завод встал, то Теофиль с Адульфом скоро зачешутся, а они – ни гу-гу.

– Мы же со своей стороны не торопим события – не пытаемся протестовать, – заметил Светозар.

– Голодать? Нашёл дураков! Это ещё одна твоя провокация, авантюрист несчастный! – лицо Кристофера перекосилось от злобы. – Ты лучше объясни, почему, если ты, действительно, написал то, что требовал следователь, он до сих пор не распорядился выпустить нас?

– Я уже сказал – видимо, он оказался обманщиком.

– А я знаю почему: ты никаких признаний не написал! Это ты, а не он – врун и обманщик! Никто же из нас не видел, как ты писал и передавал охране эту бумагу! Ты сделал это, якобы, тайком!

Светозар поставил на стол только что поднесённую к губам кружку с водой.

– Да, я написал и отправил признательные показания тайком от вас, ночью, потому что не хотел, чтобы мне помешал Лионель: он был категорически против этого шага.

– Не один я был против, – хмуро сказал Лионель. – Не все же здесь беспокоятся только о собственной шкуре!

– А где доказательства, что твоё признание, действительно, было написано и отправлено?

– Доказательств у меня, естественно, нет. Я же не мог попросить тюремщика заверить копию, – усмехнулся Светозар. – Вам придётся поверить моему слову.

– Ну, нет! – не унимался Кристофер. – Ты уже несколько раз нас обманывал: и про три дня в полиции, и не только… Наверняка ничего не писал следователю, нам наврал и сам ждёшь, когда общезаводская забастовка приведёт к желаемому для тебя результату.

– Нет. Я сказал вам правду.

– Не верю! Давай-ка, пиши повторно! Прямо сейчас!

– Прекрати истерику! – прикрикнул на Кристофера Лионель. – Заткнись, пока не получил по шее!

– Не надо ссориться, – сказал Светозар и отодвинул нетронутую тарелку с кашей и кружку. – я напишу, только не то, что он хочет.

Снял ботинки, влез на скамейку; поднявшись на цыпочки, дотянулся с трудом до подоконника, куда Лионель опять убрал бумагу и чернильницу с ручкой, снова сел за стол, положил листок бумаги перед собой, стал писать:

«Начальнику Центральной тюрьмы. Заявление. Я связи с тем, что следователь по делу о политической карикатуре на «Лигу Достойных», обещавший освободить непричастных к этой карикатуре 15 арестованных токарей в том случае, если я дам по этому поводу в отношении себя признательные показания, – обещавший, но слова своего не сдержавший: требуемые показания я послал ему четыре дня назад, а мои товарищи до сих пор в заключении – в связи с этим я в знак протеста с настоящего момента – то есть с 10 часов 15 минут 7-го апреля  – объявляю бессрочную сухую голодовку. Требую немедленного освобождения всех моих товарищей по 22-й камере и отказываюсь от пищи и воды до тех пор, пока это требование не будет удовлетворено, или до своей смерти. В этом случае вина за мою гибель ляжет на тюремную администрацию. Токарь-фрезеровщик Светозар».

Подписал, поставил дату и время, свернул лист, встал, шагнул к двери. Лионель преградил ему путь, попытался вырвать бумагу:

– Нет, ты этого не сделаешь! Не пошлёшь! Отдай сейчас же!

– Ли, не надо, – грустно улыбнулся Светозар. – Это ничего не изменит. Бумагу ты можешь порвать – тогда придётся написать новую – но есть и пить меня не заставишь. Решение принято: свою голодную забастовку я уже начал. Вы пока не готовы. Значит – один за всех.

Подошёл к двери, как и тогда, ночью, постучал, вызывая тюремщика, пропихнул свёрнутую трубочкой бумагу в глазок.

– Ну вот, теперь осталось только ждать, когда появится следователь… или прокурор. Теперь я точно… сделал всё, что мог.

Глава 16.  … и все за одного.

Нет, ни следователя, ни прокурора в тот день в камере не дождались. Зато после обеда пришёл врач, очень встревоженный.

– Ну, что вы натворили! Такой большой риск! Даже для вполне здорового организма сухая голодовка очень опасна, а уж вам-то, с вашей анемией, после такой значительной потери крови… Просто безумие!

Полчаса уговаривал Светозара отказаться от голодовки, снова предлагал перейти в лазарет, в результате ушёл ни с чем.

Вечером обитателей 22-й камеры ждал сюрприз: впервые на ужин вместо опостылевшей всем перловой каши подали жареную картошку, воздух сразу пропитался её чудесным ароматом. Четырнадцать узников с жадностью набросились на лакомство, один Лионель понял, в чём дело:

– Ребята, погодите! Это же они расстарались из-за Светика, чтобы ему сильнее хотелось есть! Мы не должны прикасаться к ужину, надо выбросить всё в помойное ведро!

– Нашёл дураков, – ответил Кристофер.

Карл, Филипп, Камилл и ещё несколько человек в замешательстве опустили ложки.

– Я, во всяком случае, это есть не буду, – решительно заявил Лионель.

– Напрасно, – сказал Светозар. – Ли, дорогой, не надо дополнительных жертв: они ничего не дадут – если не все вместе бастуем, до достаточно меня одного. А твой отказ от ужина – только лишняя душевная боль. Пожалей меня, пожалуйста, отужинай вместе со всеми.

После этих слов Лионелю не оставалось ничего другого, кроме как тоже приняться за еду. А Светозар лёг на нары и отвернулся к стене. До этого момента есть ему не очень хотелось – больше пить – и вот теперь и подзадоренный картофельным ароматом голод тоже впился острыми зубами в пустой желудок. Но физические страдания, даже жажда, пока были ещё терпимыми. Гораздо хуже – мысли, они текли нескончаемым потоком, не давая уснуть – тревожные, горькие. «Да, рискованный шаг. Но другого выхода у меня не было. После всех допущенных ошибок… Сейчас главное, чтобы отпустили ребят. Потом попытаюсь выкрутиться.. Про это «потом» сейчас думать не надо. Ещё не известно, будет ли для меня это «потом». Если ребят всё-таки не отпустят – придётся… Да, придётся терпеть до конца. На это расчёта не было. Бедный Эдвард… Мама Элиза…  И моя Звёздочка… Каково им будет узнать… Не думать, не думать об этом. И так голова болит. Думать о хорошем. И попытаться заснуть…»

Нет, поспать в эту ночь ему не удалось. Жажда, голод и поток тяжёлых мыслей, с которым невозможно справиться… Утро тоже не принесло облегчения. Заставил всё-таки себя встать, подойти к рукомойнику, умыться. Огромного труда стоило при этом не хлебнуть воды из крана. Но – сдержался: воли пока ещё хватало на то, чтобы обуздывать естественно-физиологические порывы. Вернулся опять на нары. Привезли завтрак – судя по запаху, опять картошка, и с тушёной капустой. Ну, что ж – остаётся порадоваться за ребят: разнообразие в меню.

Днём, при ярком свете, всё-таки легче, чем ночью. Камера ожила, началась обычная дневная суета, и тяжёлые ночные мысли куда-то ушли. Чувство голода ещё не притупилось, и костёр жажды разгорался всё сильнее, но всё-таки усталость, накопившаяся за вчерашний тяжёлый день и бессонную ночь, взяла своё: под негромкий говор товарищей Светозар наконец-то заснул. Проснувшись через какое-то время, удивился наступившей тишине. Днём так редко бывало – чтобы все одновременно молчали. Странно. Почему? Но думать об этой странности не хотелось, не хотелось и открывать глаза Он продолжал лежать неподвижно и про себя радовался тому, что голова, кажется, болит немного меньше. Послышался тихий шёпот Камилла:

– Дядя Карл, вы уверены, что с ним ничего такого, просто спит?

– Ну да. Дышит. Только очень тихо, а на взгляд – заметно.

Басовитый шёпот Лионеля:

– А бледный-то какой – страсть.

Голос Карла:

– Чего ты хочешь, если у человека уже больше суток во рту ни крошки хлеба и ни капли воды? И это ещё после такой кровопотери.  Хорошо, если ему пойдут на уступки, а то ведь он гордый, упрётся – доведёт себя до смерти.

Голос Лионеля:

– А всё ты, Крис, виноват. Ты его спровоцировал.

Голос Кристофера:

– Ребята, простите. Я не ожидал…

– Думать надо было, что говоришь, – в голосе Лионеля чувствовалась с трудом сдерживаемая ярость. – Всё о своей шкуре заботишься. Если он умрёт – не хочу думать об этом, но если – ты, гад, мне ответишь…

Светозар понял, что пора «просыпаться». Открыл глаза… Ничего себе! Вокруг него собралась вся камера. Передвинули скамьи, кто сидит, кто стоит, все смотрят с участием и тревогой…

– Вы что, товарищи, по лекциям соскучились?

Дружный вздох облегчения.

– И это тоже, – сказал Лионель. – Без книг и рассказов как-то скучновато. А ты нас сейчас напугал: проспал, ни разу не шевельнувшись, часов пять подряд.

– Ничего, я в порядке. Серьёзную лекцию не потяну – к ней надо готовиться. Но, если хотите, готов почитать стихи.

С большим усилием приподнялся и сел на нарах.

– Давай романтическое, о любви, – попросил Филипп.

– Нет, – возразил Камилл. – О любви сейчас не надо – это расслабляет. Лучше патетическое, духоподъёмное.

Светозар подумал о том, что, с одной стороны, много говорить ему вредно – рот пересыхает, а пить нельзя. Но, с другой стороны, заряд высокой поэзии для подъёма духа товарищей был бы очень кстати. Тем более – раз сами просят…

– Что же вам рассказать? Помните, мы читали книгу Горького о русских рабочих-революционерах? Этот писатель сочинял ещё и стихи, в основном нерифмованные. Но очень сильные. Я расскажу вам сейчас об Уже и Соколе…

Пока декламировал – ни один из товарищей не шевельнулся, не вздохнул. Когда кончил, все ещё больше минуты молчали. Потом Лионель сказал:

– Как это здорово: «Безумству храбрых поём мы славу!» А трусливым себялюбивым ужам, – взглянул на Кристофера, – от себя добавлю – вечный позор!

– Здесь у нас Ужей нет, – возразил Светозар.

– Читай ещё, пожалуйста, – попросил Камилл. – От таких стихов силы прибывают десятикратно. Ещё в том же роде… Самое возвышенное…

– Самое возвышенное – наверное, тема Прометея. Защитника людей, принёсшего им огонь и научившего всем наукам и ремёслам. О нём писали многие великие поэты – Гёте, например… но его стихотворения наизусть не помню. Шелли так сочинил целую драму в стихах… но это слишком длинно и сложно. А вот его друг Байрон написал большое стихотворение – да, оно, пожалуй, подходит.

«Титан! С надмирной высоты

На тех, чья горестна дорога,

На муки смертных тварей ты

Не мог смотреть с презреньем бога…»

Слушатели явно вошли во вкус – блестя глазами, жадно впитывали услышанное.

«…Как ты, в труде, в мечтах упорных

И человек отчасти бог:

Он – бурно мчащийся поток,

Рождённый чистым в недрах горных.

Как ты, он свой провидит путь –

Пускай не весь, пускай хоть суть:

Мрак отчужденья, непокорство,

Беде и злу противоборство,

Когда, силён одним собой,

Всем тёмным силам даст он бой!

Бесстрашье мысли, сила воли

И в бездне мук сильней всего.

Он счастлив этим в горькой доле.

Чем бунт его – не торжество?

Чем не победа – смерть его?»[1]

– Да, это сила! – сказал Филипп, когда декламатор умолк. – И как только ты умудряешься запоминать такие большие куски?

– Это же – моё любимое…

– Читай, читай ещё! – послышалось со всех сторон. – Всё, что любишь!

Светозар обвёл взглядом сосредоточенные, серьёзные и какие-то просветлённые лица товарищей.

– Вот что: мы здесь все молодые…

– Кроме меня, – напомнил Карл.

– Вы душой моложе всех. Так вот: прочту-ка я вам «Оду к молодости». Был такой замечательный польской поэт Мицкевич. Жил давно – ещё в первой трети 19-го века. Но это надо читать стоя.

Поднялся на ноги, опираясь на Лионеля.

– «Без душ, без сердца – толпа скелетов!

О, дай мне, молодость, крылья…»

Промелькнула мысль: «Нет, всю целиком её не осилю – надо выбросить необязательное, сразу перейти к главному»:

– «Друзья младые! Вставайте разом!

Счастье всех – наша цель и дело.

В единстве мощь, в упоенье разум.

Друзья младые! Вставайте смело!

Блажен и тот на дороге ранней,

Чьё рухнет в битве юное тело,

Другим оно станет ступенью в брани.

Друзья младые! Вставайте смело!»

Светозар никак не ожидал того, что произошло в следующий момент: товарищи встали. Все. И Карл, и Кристофер. Встали и взялись за руки. Сил у чтеца сразу прибавилось:

– «Досягни, куда глаз не глянет!

Чего разум неймёт, исполни!

Орлим взлётом молодость прянет,

Обнимая перуны молний!

Други, в бой! И строем согласным

Всю планету вокруг опояшем!

Пусть пылает в единстве нашем

Мысль и сердце пламенем ясным!»

Светозар совершенно забыл о том, что его малообразованные товарищи – за исключением старика Карла – наверное, не знают и половины произносимых им патетических слов, но он ощущал полнейший душевный контакт с ними, он чувствовал, что сердцем они его понимают, разделяют этот высокий настрой.

– «…Ломают льды весенние воды,

С ночною свет сражается тьмою.

Здравствуй, ранняя зорька свободы!

Солнце спасенья грядёт за тобою!»[2]

Железная дверь камеры с грохотом отворилась, возник коричневый тюремщик:

– Это что ещё здесь происходит?

– Стихи читаем, – ответил Лионель. – Правилами не запрещено.

– Ладно. Только читайте потише. Светозар, на выход. К следователю.

– Ага! Наконец-то, – выдохнул Светозар. – А то мы уже заждались.

– А ты дойдёшь? – с тревогой спросил Карл.

– Дойду. Всё в порядке.

Пошёл к двери и наткнулся на Кристофера – тот стоял, опустив голову:

– Свет, прости за вчерашнее… У меня сдали нервы…

– Это понятно. Всё, пройдено и забыто. Не переживай. Товарищи, не беспокойтесь. Я скоро вернусь.

Коридор, похоже, за несколько прошедших дней удлинился на треть… если не на половину. Светозар шёл возле стены, опираясь на неё здоровой рукой, и через каждые десять шагов останавливался отдохнуть – справиться с головокружением и одышкой. Наконец мини-пытка хождением закончилась, Светозар вошел в кабинет следователя, со вздохом облегчения опустился на стул.

– Я не приглашал вас сесть, – злобно прищурился Гордон.

– Вы предпочитаете, чтобы я свалился на пол? Думаете, тогда нам разговаривать будет удобнее?

– Да, я и забыл, что вы мазохист – решили заняться самоистязанием. Сухая голодовка, чёрт возьми – это интересно. Какой сегодня день?

– Второй.

– И как себя чувствуете? Впрочем, можете не отвечать – и так понятно. Ну и вид у вас. Как говорят в народе – краше в гроб кладут. Хотите на себя посмотреть?

Достал маленькое зеркальце и протянул Светозару. «Да, выгляжу неважно: бледный как смерть, бескровные губы, широкие чёрные тени под глазами. Ну, ничего. Это всё пустяки». Вернул зеркало. На столе перед следователем – графин с водой и стакан. Как хочется пить…

– Я не мазохист, и вы это знаете. Моя голодная забастовка – акт протеста против незаконного лишения свободы моих товарищей, непричастных к делу о политической карикатуре – вы это тоже знаете. Вы обещали, что, как только я напишу признательные показания, всех ребят отпустят на свободу. Я написал то, что вы требовали, ещё четыре дня назад. Вы моё заявление получили?

– Да, оно приобщено к делу, – Гордон похлопал по лежавшей перед ним папке с бумагами.

– Тогда почему мои товарищи всё ещё в камере?

– Потому что я вашим признанием не удовлетворён.

– Что же… – Светозар закашлялся.

– А, горло пересохло? – следователь налил воду в стакан. – Вот, пейте.

– Нет… – пересилил кашель. – Так что же вас… не устраивает?

– Вы всю вину берёте целиком на себя. Между тем очевидно, что у вас были сообщники. Карикатуру вы размножили на гектографе. Я распорядился произвести обыск у вас в жилище…

– В моё отсутствие – это незаконно, – вставил Светозар. – Полицейские могли что-то подложить… чего там не было… я имею право оспаривать результаты…

– Что законно и что незаконно – решать буду я, – усмехнулся следователь. – И оспаривать вам ничего не придётся – у вас ничего крамольного не нашли. В связи с этим возник вопрос: где находится гектограф, которым вы пользовались? Я распорядился об обыске у ваших приёмных родителей – говорят, вы с ними в ссоре, но, тем не менее… Этот обыск тоже ничего не дал. Похоже, вы этих простых людей всё-таки не посвящали в свои планы. Видите, как я с вами откровенен? Прибавлю ещё, что мы вынуждены были произвести обыск и в Главной Библиотеке, поскольку вы там часто бывали и её Хранитель Эдвард был другом вашего отца – видите, это тоже нам известно – и принимал участие в вашей судьбе. К сожалению, и этот обыск ничего не дал. Гектографа мы не обнаружили. Спрашивается, где он? Видимо, у кого-то из ваших сообщников. У кого-то, кто расклеил оттиски вашей карикатуры шесть дней назад по всему заводу. Вы сейчас назовёте мне этого человека – или этих людей – иначе все, кто сидит в 22-й камере, так в ней и останутся…

Светозар побледнел ещё больше – хотя больше, казалось, некуда.

– Это нечестно! Вы же сказали, что никто, кроме меня, вас не интересует, вы хотите только получить мой самооговор, и тогда всех остальных отпустите…

– Те, кто сейчас в камере – да. Не интересуют. Но я не имел в виду тех, кто на воле.

– Нет, вы прямо сказали, что больше никто, кроме меня, вам не нужен…

– И вы поверили! Наивный мальчик… – рот-щель искривился гнусной ухмылкой.

– Конечно, поверил. Я не привык предполагать в людях заранее отсутствие элементарной порядочности.

Ухмылка Гордона сменилась злобной гримасой:

– Ну, вот что: или вы сейчас же назовёте ваших сообщников на свободе и скажете, где прячете гектограф, или ваши дружки-забастовщики не выйдут из тюрьмы, пока не сгниют.

– Но вы же дали честное слово…

– Ха! Не смешите меня. Кто теперь верит честному слову? Только такой дурачок-идеалист как вы…

– Это гнусно! Вы – человек без чести! Вы – подлец!

– Ах, так! Вот как запел! Что-то ты слишком разгорячился, мой птенчик. Придётся охладить твой пыл…

Следователь позвонил в колокольчик. Вошёл тюремщик.

– Этого – в карцер. Будешь там сидеть, пока не образумишься и не скажешь, где гектограф и кто тебе помогал.

Этим вечером узники 22-й камеры напрасно ждали возвращения Светозара. Чем дольше он отсутствовал, тем сильнее нервничали товарищи. Лионель буквально не находил себе места – метался по камере взад-вперёд. Когда принесли ужин, сказал дежурному тюремщику:

– Позовите представителя администрации.

– Это ещё зачем?

– Наш товарищ не вернулся с допроса. Мы хотим знать, где он.

– Мало ли чего вы хотите!

– Мы не прикоснёмся к еде, пока не получим ответ.

Перловка (на этот раз на ужин опять была она) успела безнадёжно остыть, когда появился уже знакомый тюремщик с галунами на коричневой форме:

– В чём дело?

– Светозара не вернули в камеру. Мы хотим знать, где он и что с ним.

– В принципе, администрация не должна давать вам в этом отчёт. Но я отвечу: он в лазарете. Так что можете есть свою кашу спокойно.

По камере пронёсся вздох облегчения.

– Ну вот, – сказал Кристофер. – Теперь конец его сухой голодовке. Зря ты, Ли, за него волновался.

– Хорошо если так, да не очень верится, – пробормотал Лионель.

Карцер находился в подвале тюремного корпуса.

Спускаться по крутой лестнице без посторонней помощи Светозар уже не мог – его поддерживал под руку один из двух сопровождавших тюремщиков. Добрались до нужной двери, другой тюремщик открыл её – за ней оказалась крошечная каморка без окна и мебели, даже без охапки соломы вместо кровати: на полу только кувшин с водой и оловянная миска с куском хлеба – в одном углу и помойное ведро – в другом. Созерцать всё это узник мог лишь одну минуту, потом электрическая лампочка под потолком погасла, наступила полная темнота. Долго стоять Светозар был не в силах – минут пятнадцать боролся со слабостью, но потом всё-таки сполз по стене и сел на пол. Пол был холодный, и стена, к которой он прислонился спиной, тоже: хотя на воле весна была уже в полном разгаре, но земля ещё не успела прогреться, и в неотапливаемом подвальном помещении это очень хорошо ощущалось. Через несколько минут Светозар почувствовал, что коченеет, зубы стали непроизвольно выбивать барабанную дробь. Этот новый раздражитель несколько отвлёк внимание от голода и жажды, хотя они тоже не давали забыть о себе; приходилось делать огромные усилия, чтобы не думать о кувшине с водой, который был так близко – достаточно протянуть руку. Так близко – и так недосягаемо далеко…

«Надо проанализировать ситуацию. Следователь – негодяй, и на данный момент он меня переиграл. Хотя рано радуется. По большому счёту он блефует: выпустить моих товарищей всё равно придётся. Завод стоит, весь. Хозяева несут большие убытки. С этим придётся считаться. Только бы там, на воле, не дрогнули, не пошли на частичные уступки. Если будут держаться твёрдо, успех забастовки – вопрос двух-трёх дней, вряд ли больше. Но даже если Совет Рабочих или Большой Забастком – как они там называют орган управления забастовкой – даже если заводчане дадут слабину: позволят себя запугать и приступят к работе – то пятнадцать токарей всё равно со дня на день освободят: таких высококлассных специалистов больше нет, без наших ребят наладить технологический цикл всё равно не удастся. Так что об их судьбе по большому счёту можно не беспокоиться. А вот что будет со мной… Меня-то, конечно, не выпустят. Всё из-за злосчастной карикатуры. Но, с другой стороны, она так подняла дух забастовщикам – и в самом начале, и теперь. И то, что у нашей экономической стачки появилась небольшая политическая составляющая – это хорошо или плохо? Конечно, хорошо. И просветительскую роль она сыграла: многие благодаря ей поняли, что наш главный враг – не директор завода: он всего лишь чиновник, приказчик, управляющий – главный враг есть многоголовый коллективный буржуин. Если хотя бы часть рабочих завода усвоила эту мысль – уже отлично. А что со мной теперь будет… Об этом не надо думать. Просто нельзя. Надо держаться – и всё».

Держаться было трудно. На юного стоика накинулись три демона сразу – голод, холод и жажда. Голод теперь не только грыз желудок – нестерпимо разболелась вся брюшная полость. В полной темноте скоро утратилось ощущение времени – Светозару стало казаться, что его заперли в этом каменном склепе уже очень давно. А потом из-за нарастающей слабости уже и сидеть стало невозможно – понял, что надо лечь. Пол был чистый – это он отметил в первую минуту пребывания в карцере – но какой же холодный! Чтобы хоть лицом его не касаться, снял и положил под голову свои башмаки. Холод донимал всё сильнее, скоро начался настоящий озноб. Потом разболелось горло. Далее – по классической схеме простуды: «заложило» нос, дышать пришлось ртом, от этого пересохла и разболелась вся носоглотка, жажда стала мучить ещё сильнее. Потом он согрелся – даже слишком: поднялась температура. В голове закружился водоворот беспорядочных мыслей и образов – завод, Стелла, Эдвард, отец Светозар, мама Елена, Элиза, Роланд, Виктор, Лионель, Кристофер, Карл, Филипп, следователь, Айвен, Теофиль, Камилл и ещё, ещё… Они о чём-то говорили, спрашивали его, он силился ответить – и просыпался, чтобы через мгновение снова погрузиться в этот горячий, меняющий свои очертания хаос. Так продолжалось, кажется, целую вечность. Потом вдруг вспыхнул яркий свет – после темноты он так резанул по глазам, что пришлось не только зажмуриться, но и закрыть лицо рукой. Лба коснулась чья-то холодная ладонь.

– Э, да он совсем плох, – произнёс незнакомый голос. – Давайте сюда носилки.

Потом его куда-то несли, потом он обнаружил себя в незнакомой комнате на настоящей кровати со всеми полагающимися принадлежностями – с подушкой, матрацем, одеялом и чистым постельным бельём. Догадался: «Лазарет». Не успел ещё как следует порадоваться солнечному свету и чистому воздуху, когда появился врач. Посчитал пульс, пощупал лоб, спросил:

– Желудок болит?

Как ни странно, желудок болеть перестал и чувство голода как будто заглохло. Хотел сказать: «Нет», но не смог – голоса не было, с губ сорвался только чуть слышный шёпот. Горло и вся носоглотка болели ужасно, во рту ощущался привкус крови. Врач понял, сказал:

– Откройте рот – я посмотрю горло… Да, хуже некуда: слизистая пересохла и потрескалась, начала даже кровоточить. Как будто серной кислоты наглотались. Понятно – дышите ртом и воды не пьёте. Уже четыре дня – это почти предельный срок. Надо пить, или кончится плохо: общее обезвоживание организма, и в горле образуются язвы, тогда вас не удастся спасти. Я велю принести тёплое молоко…

Светозар отрицательно покачал головой, прошептал:

– Пока товарищей не освободят, не выпью ни глотка…

– Самоубийца. Вы не понимаете, что делаете, вы…

Врач не успел договорить – в палату вошёл следователь. Спросил:

– Ну что?

– Всё по-прежнему: отказывается от воды и пищи.

– Вы объяснили ему, чем это грозит?

– Да.

– Он не должен умереть, пока не скажет, где спрятал гектограф и кто его сообщники на воле. Думаю, надо перейти к насильственному кормлению.

– К сожалению, в данных обстоятельствах это едва ли возможно. Просто влить молоко ему в рот нельзя – захлебнётся. Ввести катетер через нос, как обычно это делается, скорее всего, не смогу – отёк слизистых, только лишние страдания.

– И тем не менее – попытайтесь. Я настаиваю.

Врач пожал плечами, вышел, вернулся с двумя здоровенными санитарами. Светозар решил, что будет сопротивляться, и попытался осуществить это намерение, но сопротивление длилось недолго: через пять минут кисти его рук были надёжно прикручены бинтами к спинке кровати; один санитар всем весом навалился ему на грудь, другой прижал к подушке голову. Тогда узник перестал вырываться и закрыл глаза. Как и следовало ожидать, врач старался напрасно: ввести трубку в пищевод через отёкший нос оказалось невозможно… и очень болезненно. В конце концов он прекратил бесплодные попытки, посмотрел на следователя (который стоял тут же и наблюдал за процедурой, скривив свой щелеобразный рот в подобие усмешки), сказал:

– Вот видите, я был прав: таким способом ничего не добьёмся.

– А если клистир? – Гордон глумливо улыбнулся. – Влить питательную смесь через задний проход…

Светозар похолодел от ужаса, но, к счастью, врач сделал отрицательный жест:

– Нет, этот метод недостаточно эффективен – в современной медицине он не применяется.

– Что же вы предполагаете делать?

– Поставлю капельницу, буду вводить через вену глюкозу и сердечные средства. Попытаюсь обработать носоглотку препаратами серебра. Но в целом за успех не ручаюсь. Он слишком много сил тратит на сопротивление – сами видели, как вырывался.

– Привяжите его к кровати покрепче. Руки уже зафиксировали? Вот так и оставьте.  И ещё поперёк туловища в двух местах, чтобы не дёргался.

– Это тоже опасно – возникнут пролежни.

– Не успеют, я думаю, – следователь подошёл к кровати, наклонился, сказал с насмешкой в голосе: – Вот так, мой птенчик. Никуда ты не денешься, покоришься.

– Не дождётесь… – прошелестел едва слышный ответ.

Начиная с 10 марта – с начала забастовки – Тайный Революционный Комитет собирался через день, а в другие дни заседал Совет Рабочих Большого завода, с момента ареста токарей преобразованный в Большой Забастком. Забасткомовцы тайно встречались в бывшем заводском клубе, ТРК перебрался из «классной-комитетской» в подвал, и очень вовремя: Эдвард едва успел привести «классную» в порядок, убрав оттуда и из своей квартиры мольберты, краски и вообще всё, что могло иметь отношение к Светозару, как нагрянула полиция с обыском. Полицаи трудились на совесть, но дверь в подземелье не нашли и никакой крамолы не обнаружили. Их начальник потом долго извинялся за причинённое беспокойство, Эдвард принял извинения холодно и обещал пожаловаться Адульфу. Действительно, написал и направил фактическому правителю очень мудро составленную бумагу. Адульф ещё со времён Республики Равных хорошо знал Эдварда и очень ценил его как специалиста библиотечного дела и учёного-обществоведа; к тому же он, судя других по себе, был внутренне уверен, что Хранитель Главной Библиотеки должен очень дорожить своим местом и поэтому ни в какое опасное политическое дело не ввяжется: внешне пофрондировать может, демонстрируя своё свободомыслие и независимость, но на серьёзный риск ни в коем случае не пойдёт. То, что обыск (проведённый, кстати, без его санкции) не дал никакого компромата, только подтвердило это мнение. К тому же найти Эдварду равноценную замену было практически невозможно. Поэтому Адульф не только направил ему ответ с заверением, что произошла досадная ошибка и больше Хранителя никто никогда беспокоить не будет, но и сам позвонил ему, чтобы принести извинения лично. Эдвард принял извинения с достоинством, но спокойно, сказал, что удовлетворён ответом и готов забыть о неприятном эпизоде. Письмо Адульфа должно было послужить своего рода охранной грамотой на будущее, можно этому тихо порадоваться, но продолжать «держать ухо востро» – соблюдать величайшую осторожность.

ТРК фактически руководил Большим Забасткомом через его председателя Максимилиана. Даниэль и Роланд в соответствии с решением Комитета временно вышли из Совета Рабочих и Забасткома: Даниэль – потому, что на нём была связь с «товарищем Иксом», Роланд – из-за своей семейной близости к Светозару: товарищи решили, что он должен воздержаться от открытых действий и публично в поддержку забастовки не выступать: мол, раз все бастуют – то и я тоже, но самому вперёд не высовываться. Зато всю сугубо тайную работу Роланд взял на себя. Это он, вдвоём с Максимилианом, расклеил без малого четыре десятка карикатур на территории Большого завода в ночь перед началом общей стачки. Предварительно испросил у Эдварда разрешения посвятить Макса в тайну подземного хода – вопреки запрету Светозара на распространение этой сугубо секретной информации. Эдвард, подумав, согласился: Макс был человеком доверенным и многократно проверенным, а расклеить такое количество листовок в одиночку было бы для Роланда слишком большим риском. Операция прошла благополучно, и на другое утро администрация Завода терялась в догадках, как работники ночной смены, почти не отлучавшиеся со своих рабочих мест, умудрились так разукрасить заводские корпуса. Впрочем, начало общей стачки 30-го марта сразу отодвинуло в мозгах начальства эту проблему на второй план.

А главное, Роланду была поручена организация тайной боевой рабочей дружины – той самой, которая вполне успешно нейтрализовала работу в токарном корпусе квалифицированных столичных штрейкбрехеров (провинциальных бракоделов бить не стали – от их работы хозяевам были одни убытки, и после первых трёх дней ударной порчи заготовок они на заводе больше не появлялись). В строго засекреченную «боёвку» вошли сначала пять молодых крепких ребят – любителей драк и приключений. Все они ещё прежде проявляли повышенный интерес к листовкам, рассказывавшим о жизни в Республике Равных, так что дополнительной идеологической обработки как будто не требовалось; тем не менее с каждым из них была проведена предварительно серьёзная беседа, все, как выяснилось, ненавидят лютой ненавистью и свою беспросветную полурабскую жизнь, и организовавших её буржуев, а также их прихвостней; как вывод – все были готовы бороться за Республику Равных и дали клятву ни при каких обстоятельствах друг друга не выдавать. Через несколько дней эту группу дополнили ещё два уже знакомых нам парня: Жак и Мартин.

Жака после того, как он благополучно избежал ареста, Роланд привёл к себе домой. Там юный бунтарь вымылся, наелся, выспался – проспал практически весь следующий день, а после ужина вернувшийся с завода Роланд отвёл его на квартиру, которую Светозар снял для Мартина и Виолетты. Для троих эта крошечная квартирка была явно тесна, притом надо было подумать о месте, где «дружинники» Роланда могли бы в случае крайней необходимости несколько дней «отсидеться». Поэтому ТРК принял меры: по просьбе Эдварда сочувствующий – художник Людвиг – на своё имя снял пустовавший домик в Западном предместье, практически сразу за городской чертой. Оттуда можно было достаточно легко добраться пешком и до Текстильной фабрики, где работал Мартин, и до Хлебозавода. Там и поселились брат с сестрой и Жак.

А через несколько дней туда переехала Стелла. Причина того была в следующем.

От «товарища Икса» Даниэль знал о происходящем в Центральной тюрьме, и это происходящее не могло не внушать Комитету серьёзной тревоги. Особенно все заволновались, когда стало известно, что Светозар, несмотря на ранение и большую потерю крови, решился объявить голодовку, да ещё «сухую». Даниэль сначала сказал об этом только Роланду, опасаясь за Эдварда (который в отсутствие Светозара был избран временно исполняющей обязанности Председателя ТРК и вёл все заседания). Однако ситуация была столь тревожной, что оба поняли – щадить Дедала нельзя, надо доложить всему Комитету. Единственный выход из создавшегося положения пришёл в голову одновременно двоим – Артуру и Эдварду: надо добиваться, чтобы Светозара, из-за его плохого состояния здоровья, выпустили на поруки или под залог. Шансов на второй вариант – с денежным залогом – было немного, а поручителем, естественно, мог выступить только кто-то из родственников. Роланд при этом исключался – его нельзя было подставлять под удар, он продолжал разыгрывать роль глубоко оскорблённого брата. К Зигфриду обращаться было бессмысленно: он-то на самом деле являлся глубоко оскорблённым братом, а раскрыть ему правду сочли нецелесообразным. Стелла, как несовершеннолетняя, тоже не могла выступить поручительницей. Оставались двое – Иоганн и Элиза. Поскольку мать в последнее время жаловалась на боли в сердце, Роланд не хотел её волновать и обратился прежде всего к отцу. Но Иоганн упёрся: мол, после того как мальчишка нас так обидел, я его больше знать не желаю. Роланд вынужден был объяснить, что тот злополучный скандал Светозар устроил ради их семейной безопасности, но от этих разъяснений стало только хуже: Иоганн испугался и отказал наотрез. Роланд высказал отцу всё, что он о нём, в связи с этим, думает. Говорили они на повышенных тонах, Элиза услыхала, прибежала ссорящихся разнимать и, конечно же, сразу узнала причину ссоры: Иоганн ей всё объяснил. Поняв, какая опасность грозит младшему сыну, бедная женщина побелела как полотно, однако быстро овладела собой.

– Разумеется, я возьму нашего мальчика на поруки. Объясните, что и куда писать, к кому идти…

– С ума сошла! – завопил муж. – Ты не только себя, ты всю семью подведёшь под монастырь!

– Тебя никто не тронет, успокойся. А я не я буду, если брошу моего младшенького на произвол судьбы! Только, Ролик, ты мне объясни, куда идти, что писать и говорить.

– Прежде всего, тебе надо встретиться с адвокатом: Эдвард обещал уже сегодня переговорить с одним, это его старый приятель, вроде как прогрессивных взглядов, и нам сочувствует.

На другое утро – 10 апреля – эта встреча состоялась, Элиза под диктовку адвоката Мортимера написала прошение, и уже днём они вместе направились в прокуратуру Восточного округа, на территории которого располагались и Большой завод, и Центральная тюрьма. В канцелярии прокуратуры прошение приняли и, поскольку Элиза настаивала на встрече со следователем, ведущим пресловутое «дело о карикатуре», было назначено время аудиенции – через два дня, 13-го апреля, в 15.00; как она ни просила принять её раньше – ведь дело идёт о здоровье, а возможно, и о жизни её сына! – навстречу ей не пошли.

Адвокат предупредил Элизу о том, что на освобождение под залог рассчитывать не приходится; скорее всего, предложат взять Светозара на поруки, но это значит, что, если он попытается скрыться – могут арестовать и поручительницу.

– Пусть попробуют, – ответила Элиза. – я, между прочим, поставщик двора его величества, и король не обрадуется, если вовремя не получит свой заказ. Кстати, надо услать подальше Стеллу – чтобы она не могла выполнить этот заказ вместо меня.

Вот тогда-то и родилась идея временно отправить дочь в деревню к деду с бабкой, но девушка категорически отказалась покинуть город; в результате сошлись на переезде в «молодёжную коммуну», как стали называть маленький коллектив из арендованного Людвигом загородного дома. Следовало бы отселить и Роланда с семьёй, но это в данный момент было уже совсем нереально.

Общая Забастовка на Большом заводе проходила иначе, чем забастовка Токарного блока: поскольку из-за разрыва технологической цепочки в центральном звене (запустить ни один токарный цех из-за отсутствия квалифицированных рабочих так и не удалось) выпуск основной продукции прекратился, не было необходимости запираться в других цехах: они и без того не работали за отсутствием качественных деталей. Цеха вспомогательные, вроде Столярного, прекратили работу, но это было уже дополнением к остановке основного производства. Однако официальное объявление общезаводской стачки имело большое моральное – и не только – значение. 31-го на Завод вновь приехал Адульф, пригласил представителя Забасткома для переговоров. В качестве парламентёра забастовщиками был избран Генрих: он был человеком умным, выдержанным, спокойным, а главное, знаменитым изобретателем, его заводская администрация и, прежде всего, инженеры и технологи, очень ценили, поэтому от увольнения он был практически застрахован: для хозяев выгнать такого специалиста – всё равно что зарезать курицу, несущую золотые яйца. Ничуть не смущаясь, он изложил Адульфу требования забастовщиков и особо подчеркнул, что забастовка не прекратится, пока все арестованные рабочие не будут освобождены. Адульф ответил, что этот вопрос будет решать «Лига Достойных», он лично собирается предложить коллегам удовлетворить основные экономические требования бастующих, но, что касается освобождения арестованных, то в этом деле обнаружился политический аспект, ведётся следствие, и по мере того, как невиновность тех или иных обвиняемых будет выясняться, их будут постепенно освобождать. Пока же, в качестве первого шага навстречу рабочим, он принял решение об увольнении Теофиля и возвращении на завод директора Адриана. Генрих ответил, что возвращение старого директора всех, конечно, обрадует, но что касается арестованных товарищей, то пока последний из них не покинет тюрьму, ни один из бастующих не приступит к работе.

Чрезвычайное совещание «Лиги Достойных» состоялось 2-го апреля. Ситуацию долго обсуждали, спорили: те из хозяев, кто наиболее страдал от остановки производства в настоящий момент – кому она непосредственно грозила срывом поставок на экспорт и необходимостью выплачивать в связи с этим крупную неустойку – настаивали на удовлетворении требований бастующим; те, кого сроки не поджимали, кто надеялся в дальнейшем наверстать упущенное – возражали: уступки создадут опасный прецедент, соблазнительный для повторения забастовок в дальнейшем на этом и других предприятия; надо действовать жёстко, чтобы раз и навсегда отбить у работяг охоту бунтовать. Сам Адульф был на распутье: с одной стороны, забастовка сильно била его по карману, с другой – он тоже опасался политических последствий, к которым могут привести серьёзные уступки рабочим.  В результате решение отложили на десять дней, в расчёте, что забастовщики, не получая зарплаты, скоро проголодаются и под воздействием своих голодных семей станут сговорчивее.

Однако этот расчёт не оправдался. Хотя с момента официального объявления общезаводской стачки выплата зарплаты рабочим прекратилась (до того им всё-таки выдавали незначительные суммы даже во время вынужденного простоя – поскольку простой был не по их вине), но до настоящего голода не дошло: ТРК успел создать фонд солидарности с бастующими, куда поступили взносы от сочувствующих – рабочих Текстильной фабрики и Хлебозавода (там Виолетта и Мартин провели соответствующую работу), от членов самого ТРК, от Людвига и таких же, как он, сторонников организации. Когда, 12-го апреля, руководители «Лиги Достойных» вновь собрались обсуждать сложившуюся ситуацию, оказалось, что положение для хозяев только ухудшилось: сроки поставок продукции по контрактам приближаются, а завод по-прежнему стоит. Тут уже большинство высказалось за то, чтобы принять условия забастовщиков. Адульф позвонил Адриану, который не без колебаний согласился приступить к своим прежним обязанностям (он только накануне вернулся в кабинет Директора Большого завода). Премьер-министр поздравил Адриана со вступлением в должность и распорядился довести до сведения забастовщиков, что всем цехам возвращается прежний график работы и за период простоя рабочим будет выплачена некоторая компенсация, если они немедленно приступят к работе. Через час Адриан сообщил ответ представителя Забасткома: забастовка прекратится только тогда, когда будут отпущены все арестованные; товарищи требуют сказать, когда их выпустят – весь завод пойдёт их встречать к тюрьме. Адульф ответил, что освобождение арестованных потребует соблюдения некоторых формальностей, о дне и часе освобождения он сообщит дополнительно.

Апартаменты Адульфа, в том числе и его рабочий кабинет, находились в правом крыле Королевского дворца: Златорог-младший был существом непредсказуемым, и поэтому фактический правитель старался надолго не выпускать его из поля зрения. Вообще-то Адульф гораздо больше любил проводить время на своей роскошной загородной вилле: сама дворцовая атмосфера ему не нравилась, он ощущал в ней что-то гнетущее, и это неудивительно, поскольку здание, как колпаком, накрывало облако тёмной энергии Черномага, проживавшего тут же в боковой башне. Эту башню триста лет назад пристроил тогдашний королевский наместник, отличавшийся любовью к астрономии; преемники его были гораздо менее образованными и этой наукой не интересовались, башня около двух столетий фактически пустовала, пока мрачный посланец Златорога Десятого, организовавший в Республике Равных контрреволюционный переворот, не облюбовал её для своего уединения. И теперь, после разговора и Адрианом, Адульф направился именно туда.

Черномаг был у себя в кабинете и общался со своим зеркалом, когда к нему в двери тихонько постучал Адульф. Почтительно поздоровавшись со своим таинственным союзником, Адульф опустился в кресло напротив него, спросил о самочувствии, о том, не надо ли ему чего-то.

– У меня все в порядке, – ответил Черномаг. – А вот у вас, похоже, не очень. Вид озабоченный. Достала забастовка?

– Да. Сегодня решили удовлетворить требования этих каналий. Досадно, но другого выхода не было: слишком велики оказались финансовые потери.

– Я вам с самого начала сказал, что этим всё кончится. Они очень грамотно действовали: вывели из строя решающее звено, в результате парализовали весь завод. Догадываетесь, чья это была идея?

– Пока нет.

– Имя Светозара-младшего вам ничего не говорит?

– Неужели – сын моего бывшего коллеги?

– Да, отпрыск Первого триумвира Светозара. Поразительно талантливый мальчик и наш опаснейший враг. Главный организатор забастовки.

– Так это в него стрелял идиот-охранник по приказу дурака Теофила – ранил, но не убил?

– Да, не убил, к сожалению.

– Но, если это сын того Светозара – трудно поверить, что он и есть главный закопёрщик[3]: слишком молод. На момент смерти отца он было совсем маленьким, и сейчас ему, должно быть, ещё не исполнилось двадцати лет.

– Буквально на днях может исполниться девятнадцать.

– Почему – «может исполниться»?

– Потому что – может и не исполниться. И для нас очень важно, чтобы не исполнилось.

– То есть…

– Вы меня поняли. У мальчишки не только потрясающие умственные способности: у него ещё и очень высокий уровень светлый энергии. Самый высокий из всех людей, кого я когда-либо знал. Выше, на порядок выше, чем даже у его отца. А его отец как кончил, вы не забыли? Он в последний день жизни получил дар светоча. Помните, как он явился на заседание Высшего Совета Мастеров? Как несколькими словами разогнал толпу наших людей на площади? Как подчинил себе Высший Свет? Как вы скатились с трибуны, а я вынужден был телепортироваться из зала заседаний?

– И вы подозреваете, что его сын тоже может…

– Да, но, к счастью, не сейчас. Насколько мне известно, этот дар почти никогда не проявляется раньше, чем потенциальному светочу – протосветочу – исполнится тридцать лет.

– Почему?

– Так заведено Природой. Ведь и зрелые люди, принявшие этот дар, обычно живут с ним недолго – от пяти до десяти лет. А более молодой, ещё развивающийся организм, видимо, просто не справляется с особой нагрузкой. Хотя, как говорят, нет правил без исключений, но я за всю историю знаю лишь один такой исключительный случай. Давным-давно – лет триста назад – во время Большой Отечественной войны. Люминес… может, читали о таком?

– Конечно – знаменитый герой. Он был нашим разведчиком в стане врага. Адъютантом их фельдмаршала. Добывал уникальные сведения и каким-то непостижимым таинственным образом сообщал их нашему командованию…

Черномаг кивнул:

– С помощью телепатии, как я понимаю. Я его знал – ещё до того, как у него открылся этот дар… Но, понятно, старался избегать личного общения: как только оказывался с ним в одном месте, у меня начинала страшно болеть голова. Думаю, и у него тоже… Это был такой сверхидейный фанатик-патриот – предельно самоотверженный, весь как натянутая струна… или пылающий факел. Так вот, он получил дар светоча в двадцать шесть лет: как раз самый критический момент войны – враг был на подступах к столице, поражение казалось неизбежным. Люминес, как вспоминали потом его родные, это страшно переживал, как свою тяжелейшую личную трагедию… Так оно обычно и бывает – дар открывается в момент крайнего душевного напряжения. Так вот… Он обрёл необыкновенные возможности – влияние на людей, телепатическое общение и много ещё чего. И, конечно, стал всем этим активно пользоваться. Отправился в расположение вражеских войск, выдал себя за их соотечественника, по-видимому, воспользовавшись гипнозом или каким-то другим способом внушения. Вошёл в доверие к главнокомандующему. Тот назначил его своим адъютантом… Остальное известно.

– Странно, что сверхспособности не помогли ему избежать ареста, – заметил Адульф. – Помнится, его всё же схватили и замучили в застенке.

– Да, после того как он силой своей воли заставил вражьего главнокомандующего отдать ему карту с планом их будущего наступления на наши позиции и передал эту информацию телепатически в наш штаб. А уйти уже не смог: два таких выброса энергии, как воздействие на фельдмаршала и сразу после него телепатический сеанс – это слишком тяжело для организма, Люминес просто потерял сознание. Фельдмаршал опомнился, велел адъютанта арестовать, и его нашли лежащим на лестнице без чувств: видно, шёл к выходу из их ставки, но дойти до дверей не успел… Так вот, вернёмся к нашим сегодняшним проблемам. Этот юный Светозар, сын Светозара… Вы, надеюсь, поняли, почему для нас с вами очень важно, чтобы до своих тридцати… да и, пожалуй, если вспомнить Люминеса, то до двадцати пяти… этот парень ни в коем случае не дожил. И раз уж он попался нам в руки – нельзя его выпускать.

– Но я как раз и хотел сказать, что одно из требований забастовщиков – освобождение всех их товарищей-арестантов.

– Ну и освободите всех… кроме него. Он сделал одну благородную глупость – требуя освобождения своих дружков, объявил сухую голодовку. С 7-го апреля.

– А сегодня – 12-е. И что – он ещё жив?

– Да – в тюремном лазарете, на лекарствах. Хотите посмотреть?

Черномаг провёл рукою по зеркалу. Появилась картинка: больничная палата, неподвижное тело на кровати, белое, без кровинки, лицо, штатив с капельницами…

Адульф отвёл глаза:

– Да, впечатляет. И сколько он может так продержаться?

– Несколько дней, возможно, неделю – следователь Гордон (он – мой человек) хотел добиться от него кое-каких сведений, потому и настоял, чтобы врач не дал ему умереть, пока не выдаст сообщников на свободе. Но теперь, наверное, уже понял, что ничего от него не добьётся. Кстати, тот, кто совершил предательство, светочем уже не станет. И уже состоявшийся светоч в подобном случае теряет свой дар и превращается в обыкновенного человека. Но этот парень не из таких, он будет упорствовать до конца.

– А если отменить капельницы и уколы? Сколько тогда проживёт?

– Трудно сказать – сутки, может быть, двое.

– Я вас понял, – кивнул Адульф. – Пойду, отдам распоряжения, чтобы забастовщиков освободили – всех, кроме одного.

Обстановка в 22-й камере накалилась уже до предела. После того, как 8-го апреля Светозар не вернулся с допроса, Лионель не находил себе места. Хотя тюремный надзиратель и сказал, что юноша в лазарете и опасности для его жизни нет, сердце друга чувствовало беду. 10-го в глазок влетел бумажный шарик – отрезанная полоска из правил поведения в тюрьме. Лионель дождался, когда выдали кипяток, уселся, как Светозар, спиной к двери, приложил к горячей кружке бумажную полоску. На её белой стороне выступили коричневые слова: «Светозар был в карцере, сегодня переведён в лазарет. Продолжает сухую голодовку. Его поддерживают медикаментозно. Состояние тяжёлое». Лионель чуть не взвыл, едва сдержался, только скрипнул зубами. Передал бумажку Карлу, тот прочёл, передал Филиппу, у того записку буквально выхватил Камилл. Последним её прочёл – из рук Лионеля – Кристофер.

– Ну что? – зловеще спросил Лионель.

У Кристофера покраснели даже уши:

– Ребята, ну, поймите, я не ожидал…

– Ты уж лучше молчи, – оборвал Камилл. – Товарищи, что делать будем?

– Неужели не понятно? – спросил Лионель. – Светозар чего требует? Чего добивается своей голодовкой? Чтобы нас выпустили. Он борется – один за всех. Неужели мы не постоим – все за одного?

– Ты хочешь сказать – мы тоже должны объявить голодовку?

– Да. И обязательно, чтобы все вместе. Тогда будет толк. Вот только дяде Карлу не надо бы…

– Как это? – возмутился Карл. – Я – со всеми. Только сухую никому не советую: слишком тяжело, наверняка некоторые не выдержат, и тогда всё насмарку. А Криса потребуем перевести в другую камеру, чтобы он тут не жрал и не портил нам настрой.

– Не надо, – глухо сказал Кристофер. – Я тоже буду участвовать. Слишком тяжёлый камень на сердце. Я искуплю. Докажу, что Светик был прав, что я – не Уж…

– Это дело, – кивнул Лионель. – Будем требовать нашего немедленного освобождения, и чтобы нам вернули Светозара – это прежде всего. Дядюшка Карл, садись писать заявление начальнику тюрьмы. Я не могу – от злости руки дрожат…

Итак, с вечера 10-го апреля вся камера № 22 объявила голодную забастовку.

«Белые стены. Белый потолок. Электрическая лампочка под потолком. Белый свет режет глаза. Что сейчас – день или ночь? Если бы увидеть окно… Но к нему невозможно повернуться. У кровати есть металлические бортики, как у детской, только маленькие – сантиметров пятнадцать. Сначала думал – чтобы больной не свалился, оказалось, не только для этого: к ним-то, открепив от перекладины в спинке, прибинтовали в конце концов руки – так удобнее ставить капельницы. И поперёк тела привязали. Почти как Овода. Нет, ему было хуже: его – туго затянутыми ремнями, и кандалы надели. Правда, он не держал сухую голодовку. Как же болит горло… И голова – особенно лоб… Неужели уже мозг разрушается? Теоретически, не должен – его организм бережёт, начинает есть в последнюю очередь… Наверное, это от температуры: горло воспалено – вот и всё остальное реагирует. На тумбочке – пузырьки с лекарствами и… стакан воды. Он полный до краёв. Не смотреть туда. Это воля приказывает – не смотреть, а глаза так и норовят… Надо повернуть голову… немного… если удастся… Удалось. Теперь в поле зрения – санитар на стуле. Молодой, с такой тупой физиономией… Значит, сейчас день: ночью дежурит старичок, дядя Жюль, тот добродушный, сильно переживает… Он даже умывает меня каждую ночь и обтирает всего мокрым полотенцем. Я сначала возражал – стыдно – но это действительно даёт небольшое облегчение. Несколько раз предлагал напоить меня тайком: мол, никто не узнает… Я, конечно, не согласился: нельзя. Хотя на провокатора он не похож. Но всё равно – нельзя. Надо держаться до конца. Конец теперь уж скоро… Одно из двух – свобода… для товарищей, или смерть – для меня. Не думать об этом… Как хочется спать… А спать тоже нельзя: может начаться бред. Ещё скажу что-нибудь лишнее… Надо терпеть… Контролировать сознание. И думать… О чём? Как там Лионель и товарищи? И что на воле… Моя Звёздочка… Каково ей будет узнать… Мой бедный Дедал… он не переживёт, если… И тётя Элиза… мама… не думать об этом, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя… А что можно? Если бы голова так не болела – послушал бы музыку – внутренним слухом. Бетховена. Но она болит – не получится… Дверь отворилась, вошёл врач. В руках – стеклянная бутылка для капельницы. Будет менять опустевшую на полную. Подошёл к штативу, поменял. Теперь начнёт мерить температуру, уговаривать образумится… Обычный вечерний ритуал. А дверь опять отворяется. Кто это? Неужели следователь? Какие-то перемены? Давно пора…»

Следователь подошёл к кровати, наклонился. Его щелеобразный рот кривила чуть заметная усмешка.

– Ну, как он тут? Хорош: вид как у покойника. Только глаза живые. Вот что, парень, могу тебя поздравить: завтра утром твоих освободят. Всю 22-ю камеру. Вот приказ самого Адульфа, с подписью и печатью. Так что не сомневайся. Можешь радоваться. Теперь согласен закончить свою личную забастовку? Да? Сейчас подам тебе воды. Но прежде – один вопрос. Кто на воле тебе помогал, и где гектограф?

Светозар отрицательно покачал головой.

– Продолжаешь упорствовать? Тогда воды не получишь. И лекарств тоже. Или ты ответишь, или… – щелеобразный рот ещё откровеннее улыбнулся, – или – умрёшь. Ты понял меня? Да, всё просто. В конце концов, чёрт с ним, с гектографом: твои соратники на воле без тебя не опасны. Если ты не покоришься, медицинской помощи больше не будет. И, заметь – всё в рамках закона: никаких пыток, никакого насилия – до такого состояния ты довёл себя сам. Ну же? Закрыл глаза? Не желаешь общаться? Значит, выбираешь смерть. Хорошо. Доктор, выньте иглу, уберите капельницу. Уберите лекарства и воду. Санитарный пост здесь оставьте: вдруг мальчишка ещё успеет одуматься. Тогда пусть санитар позовёт меня – я сегодня останусь ночевать в тюрьме. Если захочет меня видеть или если умрёт – сразу мне сообщите. Доктор, пойдёмте – вам здесь больше нечего делать.

«Вот так: всё по закону. «Никаких пыток, никакого насилия» – просто оставили умирать. А я всё-таки надеялся выжить… сам себе не признавался, но – надеялся. Умирать не хочу, не хочу… Так обидно – столько учился, готовился – и так мало успел сделать… для Республики Равных… Только успел начать – и всему конец… Товарищи… Дедал… Звёздочка… мама Элиза… Дон Кихот… Лионель… Малютка Джон… Поэт… Кентавр… Аристоник… Цицерон… Не увижу вас больше никогда… никогда… Стоп! Не думать о них… Начну бредить… Проговорюсь… И – не спать. Встретить смерть в полном сознании. Дверь отворяется… Что опять? А – смена санитарного поста. Старичок санитар. Он добрый. Подошёл, поправил подушку. Плачет… Ох, вот этого не надо… Не расслабляться. Бороться до конца. Думать о высоком… о том, что всё было не зря… И ещё… Революционная организация создана, она останется после меня… Товарищи живы, они остаются, они доведут дело до победы, до восстановления Республики Равных. И… остаётся поэзия… «Бесстрашье мысли, сила воли и в бездне мук сильней всего…» Думать об этом… читать про себя стихи. Тогда даже в бреду не выболтаю лишнего… «Безумству храбрых поём мы славу…» Да, так – хорошо…»

11-го и 12-го апреля 22-я камера дружно выбрасывала перловую кашу в помойное ведро. Воду пили, и даже больше обычного: наполняя желудок, она немного заглушала голод. От кипятка решили тоже отказаться – холодную воду брали прямо из рукомойника. Настроение у всех было боевым, даже Кристофер не жаловался. Утром 13-го, ещё до завтрака, пришёл следователь.

– Господа, у меня хорошие новости! – объявил он с порога. – В отношении вас дело о политической карикатуре закрыто – мы установили, что никто из здесь присутствующих не имел к ней отношения. И есть приказ самого господина Адульфа о вашем немедленном освобождении. Так что одевайтесь – и прошу на выход.

– А Светозар? – спросил Лионель.

– Это другое дело: он сам признал, что был автором карикатуры. Он останется в тюрьме до суда.

– Если так – мы тоже останемся, – решительно заявил Лионель. – Товарища одного не бросим.

– То есть как? – не понял следователь.

– А вот так: никто не выйдет из этой камеры. Светозара должны вернуть сюда, тогда уйдём – все вместе.

– Светозар в лазарете, ему необходимо лечение…

– Лечить его будут на воле. Без него мы не уйдём.

– Тогда вас выведут отсюда силой.

– Попробуйте.

– Вы с ума сошли!

– Ничуточки. Попытаетесь применить силу – будем драться.

– Чёрт знает что!

Следователь выскочил из камеры.

– Ребята, – сказал Лионель, – дверь открывается внутрь камеры – мы её забаррикадируем. Давайте-ка придвинем поближе стол и скамьи. Стол тяжеленный – это кстати!

Да, стол вчетвером едва сдвинули с места. Перегородить дверь не успели – она опять отворилась: на пороге следователь, за его спиной – тюремщики.

– А ну, выходите по одному, или…

Что «или», следователь сообщить не успел: Лионель сорвал крышку с помойного бака и выплеснул содержимое Гордону на голову. А в баке была не только перловка… Негодяй попятился, растерялся – всего на пару секунд, но этого протестантам хватило на то, чтобы захлопнуть дверь и припереть её столом; сверху на стол взгромоздили и обе скамьи. Снаружи в дверь забарабанили кулаки, но баррикада не поддалась. Внутри пятнадцать человек перевели дух.

– Вот так, – подытожил Лионель. – Один за всех и все за одного. Только так и не иначе.

Свежевымытый – после каши с фекалиями – следователь вечером зашёл в палату лазарета. Придвинул к кровати табуретку, сел.

– Ну, что? Не одумался? От тебя ведь требуется самая малость: сказать, где гектограф и кто тебе помогал. Ничего особо страшного с этими людьми не случится. Ну, посидят месяц-другой… Больше полугода им по суду не дадут. А ты потеряешь жизнь. Ещё несколько часов – и умрёшь. Уже сейчас обезвоживание организма должно достигнуть критической степени. Я же слышу, как часто ты дышишь, и пульс не меньше ста в минуту – это верные признаки скорого конца. Кровь становится слишком густой, сердце с трудом справляется. Ещё немного – и инфаркт. Подумай, как будут горевать твои родственники. А твоё тело будет в это время разлагаться в могиле. Знаешь, как происходит этот процесс?..

Негодяй пустился живописать подробности. Светозару захотелось оглохнуть. Но это было не в его власти – пришлось выслушать лекцию до конца. Да, моральная пытка бывает подчас не легче физической… Выместив таким образом свою злобу, следователь встал и торжественно попрощался:

– Завтра я утром зайду, но тебя, наверное, уже не застану, – и удалился, хлопнув дверью.

Злобный гад, однако, просчитался: впрыснутый им в уши пленника моральный яд не достиг цели. Светозар усилием воли отодвинул мысли о себе, стал думать о других – о заводе – как там у них дела? О ребятах из 22-й камеры – если бы узнать…

В свой час сменился санитарный пост, молодой дежурный ушёл, пришёл «чувствительный» старичок. Дождавшись, когда шаги в коридоре стихли, наклонился над пленником, прошептал:

– Хотел принести тебе воды – здесь, в палате, её вчера ещё перекрыли – но меня обыскали, отобрали бутылку. Хотя я и сказал, что это, мол, я для себя. Прости, сынок, ничего не могу для тебя сделать. Разве что – разрезать бинты, которыми они тебя прикрутили? Взгреют меня за это, ну да ладно… Вот так-то лучше. Что, хочешь повернуться на бок? На правый? Да: левая-то рука была ранена. Ничего, сейчас помогу…

Эта нехитрая забота глубоко растрогала Светозара. Были бы слёзы – наверное, заплакал бы. Но слёз нет уже давно.

Очень хочется спать, и сон мог бы принести облегчение. Но спать нельзя: температура высокая, надо контролировать сознание, а то может начаться бред – как бы не сказать лишнее. Надо держать глаза открытыми: стоит их закрыть – и провалишься в сон. В поле зрения – дверь палаты, рядом с ней – санитар на стуле. Тоже явно борется со сном: то свешивает голову на грудь, то рывком её поднимает. Второй, третий, четвёртый раз… В пятый уже не поднял – окончательно заснул. Бедняга. Хоть бы никто не увидел – в смысле, из начальства: а то ему нагорит. Что это? Ещё один санитар? Как он вошёл – дверь вроде не открывалась… Фигура в белом халате. Она приближается. Глаза… Чёрные, хищные, цепкие… Кажется, уже виденные когда-то… Боль в сердце – словно его сжимает ледяная рука. Голос – не в ушах, в голове: «Сейчас ты умрёшь… Я возьму тебя…» Собрать все остатки сил: «Нет! Не дамся! Прочь!» Белая фигура отпрянула и исчезла. «Всё-таки начинается бред. Нельзя поддаваться. Думать о чём-то хорошем. Читать про себя стихи… или лучше «Аппассионата»? Товарищ Бетховен, дай руку…»

Глубокой ночью дверь палаты отворилась, тихо вошёл тюремщик в коричневой форме, подошёл к кровати, достал что-то из-за пазухи – фляга! Отвинтил крышку, приставил горлышко к губам Светозара:

– Пей, только осторожно, не поперхнись…

Вода! Холодная! «Больно!» – пискнуло воспалённое горло; «Ещё, ещё!» – завопил измученный организм. Диалог, конечно, немой – в голове. Торопясь и захлёбываясь, выпил всю до конца. Перевёл дух. Прошептал:

– Ты слишком рискуешь… Опасно…

– Ничего, – улыбнулся Виктор. – Дядя Жюль меня не выдаст.

Дядя Жюль – санитар – часто закивал и перекрестил обоих. Виктор наклонился к самому уху друга:

– Забастовка кончилась победой рабочих: Адульф согласился на все условия. Пришёл приказ об освобождении наших из 22-й, вчера их хотели выпустить, но они потребовали вернуть тебя и отказались выйти из камеры, забаррикадировались. Кстати, голодовку в твою поддержку объявили уже три дня назад. Вот какие дела! Так что – не отчаивайся, держись…

«Забастовщики победили! Это – главное! Всё-таки мой расчёт оказался верным. И товарищи борются за меня… Лучик надежды. Совсем тоненький лучик. Нет, нельзя ей доверяться заранее: если обманет – труднее будет потом, когда окажется, что надо принять худший конец. И всё-таки… Неужели – жизнь?.. Надо дождаться утра. Не расслабляясь, в прежнем настрое. Утром всё прояснится. А сейчас… сестра Поэзия, дай мне силы…»

13-го апреля у ворот Центральной тюрьмы собралась толпа: весь Большой Завод пришёл встречать своих героев. Однако часы шли, а никто не появлялся. Заводчане послали делегатов узнать, в чём дело. Их допустили (демократия!) аж к самому Начальнику тюрьмы.

– Нам объявили, что сегодня в одиннадцать выпустят наших товарищей, – сказал Генрих, уже привыкший к роли парламентёра. – А почти три часа, но никто не вышел.

Начальник развёл руками:

– Мы тут не при чём. Ваши не хотят выходить, требуют, чтобы выпустили Светозара, но против него заведено политическое дело. Его выпустить не можем. А остальные забаррикадировались в камере. Это – что-то неслыханное! Обычно людей в тюрьму не затащишь, а этих из тюрьмы не выгонишь. Так что не знаю, как надолго всё затянется. Советую вам разойтись, не толпиться перед воротами. Идите работать или отдыхать.

Когда Генрих вышел из проходной, гудящая толпа затихла.

– Ну что? – спросил Максимилиан.

Генрих рассказал. Все ахнули. Потом заговорили разом:

– Это надо же!

– Вот молодцы!

– Все как один!

– Вот что такое солидарность!

– А мы? Что нам делать? Неужели уйдём?

– Нет! Ни за что! Пока не выпустят наших ребят!

– Да! Пока не выпустят! Всех до одного!

Посовещавшись, решили дежурить по очереди: половина осталась на месте, остальные пошли отдыхать, чтобы вечером сменить «дневной караул». Завтрашним утром – 14-го – решили к 11-ти собраться все.

Утром 14-го – в девять часов – Коменданту Центральной тюрьмы позвонил взбешённый Адульф:

– Что у вас там делается? Завод по-прежнему стоит, все рабочие толпятся перед тюрьмой. Почему не выпустили токарей?

– Они не выходят. Забаррикадировались в камере. Требуют, чтобы им вернули Светозара… Ваше превосходительство, я вчера осмелился вас побеспокоить телефонным звонком, но секретарь сказал, что вы заняты и говорить не можете. Он передал вам то, что я просил сообщить? – комендант говорил быстро, явно взволнованным тоном.

– Нет, – солгал Адульф.

– Ваше превосходительство, ситуация чрезвычайная. Вы мне приказали в своё время, чтобы я предоставил полную свободу действий господину Гордону ввиду крайней важности его деятельности для безопасности государства…

– Да. И что же?

– Я всегда выполнял это ваше распоряжение, препятствовал ему только в одном: не допускал применение к подследственным пыток, даже когда он очень настаивал. Для особо строптивых есть карцеры, но физическое насилие, истязание запрещено законом, и я не могу его нарушать…

– При чём здесь это? – спросил Адульф.

– При том, что… Я уже вам докладывал, что неделю назад подследственный Светозар объявил сухую голодовку с требованием освобождения его непричастных к делу о политической карикатуре товарищей. Это уже крайняя, не только мучительная, но и очень опасная для жизни форма протеста. Его перевели в тюремный лазарет и поддерживали медикаментозно. Вчера поступил приказ об освобождении пятнадцати других токарей. Следователь сообщил об этом Светозару. Поскольку его требование, таким образом, было удовлетворено, и мотивация для голодовки исчезла, парень согласился её прекратить и попросил воды. Господин Гордон сказал, что пить ему не даст, пока тот не скажет, кто на воле ему помогал и где спрятан гектограф, на котором размножили карикатуры. Светозар отвечать отказался. Тогда Гордон приказал прекратить лечение, убрать капельницы, отключить в палате лазарета воду. Это – хуже, чем пытка, это прямое покушение на убийство! Когда один из сотрудников мне об этом сообщил, я был просто в шоке, стал вам звонить, но не дозвонился… Я, конечно, должен был сам проследить, чтобы этого несчастного напоили и подключили опять к капельнице, но без вашей санкции не решился – Гордон грозил, что в этом случае меня уволят…

– И что в результате? – нетерпеливо перебил Адульф.  – Мальчишка умер?

– Нет, удивительное дело – он всё ещё жив. Это просто чудо какое-то. И большое счастье для нас – эти его друзья-токари… не представляю, что бы они сделали, если бы узнали… Нам по меньшей мере был бы обеспечен грандиозный скандал. Надо срочно вернуть Светозара в 22-ю камеру, без него они из тюрьмы не выйдут.

«Эх, всё-таки жив!» – промелькнуло в голове у Адульфа, а вслух он сказал:

– Досадно. Придётся его выпустить тоже. На поруки, до суда. Сейчас отдам распоряжение. Что говорит врач – есть шансы, что он выживет?

– Да: пятьдесят на пятьдесят.

– Чёрт! Ну, ладно. Этим займёмся потом. Сейчас главное – успокоить людей, чтобы завод опять заработал. Отведите этого парня к его товарищам, и пусть убираются.

В 10 часов утра в палату Светозара вошли пять человек: двое санитаров (у одного под мышкой была стопка белья и одежды, у другого в руке – светозаровы ботинки) и трое тюремщиков в коричневой форме. У старшего, седого, на мундире были золотые нашивки. Светозар сразу подумал, что это, наверное, начальник тюрьмы – у него в лице было что-то неуловимо общее с Виктором.

– Вас переводит обратно в 22-ю камеру, – сказал начальник. – Можете вы встать?

Светозар приподнялся – и тут же снова откинулся на подушку: сильно закружилась голова.

– Погодите, – послышался голос врача, – сначала надо сделать вливание…

Врач вынырнул из-за спин тюремщиков. В руках у него была металлическая коробочка – стерилизатор, а в ней… здоровенный шприц. Какое счастье! Светозар невольно улыбнулся про себя: кто бы думал, что вид этого несимпатичного инструмента может вызвать у него такой всплеск положительных эмоций.

– Для капельницы времени, как понимаю, нет – придётся ввести струйно, – пояснил врач.

Боль от укола Светозар едва ощутил, зато всем организмом почувствовал, как в вену ему вливается жизнь. Потом ему дали большую кружку с каким-то тёплым питьём, потом за дело взялись санитары – стащили с узника больничную рубаху, стали натягивать его собственное белье и одежду – всё это явно успело побывать в прачечной: пятен крови на рубашке и блузе почти на было заметно. Светозар, всегда очень болезненно относившийся к переодеваниям в присутствии посторонних, сейчас об этом не думал. Ему было почти всё равно, стыд и неловкость вытеснило одно чувство: страстная жажда жизни.

Наконец с одеванием-обуванием было покончено. Попытка встать, как ни странно, увенчалась успехом. Ноги, правда, дрожали, колени подгибались, но два здоровенных тюремщика крепко ухватили его под руки, и с их помощью оказалось возможным идти и даже подниматься по лестнице с первого этажа на второй. Вот и камера № 22. Начальник тюрьмы постучал в дверь, крикнул:

– Эй, вы, там! Ну вот, мы доставили ваше сокровище. Извольте получить.

Голос Лионеля из-за двери:

– Пусть сам скажет, что он здесь.

Светозар попытался, но с губ слетел лишь тихий шёпот-шелест.

– Он не может громко говорить, – сказал начальник тюрьмы. – У него что-то с горлом, нет голоса. Вы посмотрите в «глазок» – и убедитесь.

Светозар до «глазка» немного не дотягивался головой, поэтому один из тюремщиков ухватил его под мышки и приподнял.

Из-за двери раздались радостные восклицания, потом возня, шум отодвигаемой мебели, наконец дверь камеры открылась, на пороге возник Лионель. При виде Светозара непроизвольно охнул и сгрёб друга в объятиях. Потискал, передал Карлу, тот – Камиллу, Камилл – Филиппу, Филипп… На Филе эстафета была прервана окриком начальника тюрьмы:

– Ну, довольно! На улице пообнимаетесь! Теперь все – в контору, оформлять освобождение.

Опять эти длинные-предлинные коридоры и лестницы… Но, когда тебя поддерживают руки друзей, когда сердце переполняет радость – их можно преодолеть. В конторе Виктор, как в прошлый раз, оформляет документы, записывает что-то в большую амбарную книгу – видимо, журнал учёта тюремного населения, старательно сохраняет при этом спокойно-равнодушный вид – но глаза сияют радостью. Вернул отобранные при аресте вещи – ключи, ручку с вечным пером, пустой кошелёк; за каждую пришлось расписаться в особой тетради. Сказал:

– Имейте в виду: дело о политической карикатуре не закрыто, но временно приостановлено. Мера пресечения вам изменена на домашний арест. Под поручительство родственников. Вы будете находиться в их доме под гласным наблюдением полиции до суда.

«Родственников? Это каких же? Неужели Роланд решил дать подписку? Вот чего ни в коем случае не следовало делать! И всё же не полная свобода – домашний арест… А-а – ладно… Об этом – после. Сейчас надо радоваться за ребят – они совсем свободны, за завод – наша забастовка выиграна… И за себя – всё-таки буду жить!»

Пока оформляли остальных – отдыхал, сидя в «предбаннике» канцелярии на стуле, который, видимо, специально для него поставил там Виктор. Очень хотелось подремать. Но расслабляться нельзя. Наконец-то разобрались со всеми. Последним из конторы вышел Лионель – и со стаканом воды в руках.

– На-ка, Светик, выпей… – посмотрел в лицо внимательно и с тревогой: – Ты сильно устал. Хочешь, мы тебя понесём? Камилл, подойди-ка. Давай скрестим руки – так, чтобы получилось сиденье для Светика…

Отрицательный жест, шёпот:

– Нет, не надо! Я дойду сам…

Душевный подъём даёт временный прилив сил. До железных входных дверей дошёл, хоть и поддерживаемый под руки, но своими ногами. Двери отворились… Светлый день! Воздух! Яркое голубое небо! Ослепительно яркое солнце! (Голова сильно закружилась, но не упал – устоял на ногах.) Тюремный двор пуст, но ворота открыты настежь, и за ними – о! целая толпа! Она разразилась бурей радостных восклицаний, в воздух полетели шапки, кепки, шляпы… Впереди, конечно, забасткомовцы. Товарищи из Совета рабочих. Дорогие лица – Роланд, Максимилиан, Даниэль, Генрих, Георг, Стивен, Александр…И ещё – дядя Айвен, Томас, Жак… Маленький Жак, целый и невредимый! Замечательно! Звенят и качаются радужно-голубые волны, ещё мгновенье – и убаюкают, унесут… Нет! Нельзя расслабляться! Закусил губу: «Не поддамся, не упаду! Дойду сам до ворот…»

Дошёл. Угодил в объятия Роланда. Вот теперь – всё: обмяк. Богатырь подхватил брата на руки. Толпа заводчан расступилась живым коридором. В конце него – пролётка, в ней – Элиза: протянутые к сыну руки, залитое слезами лицо, сияющее улыбкой счастья… Точно – всё. Можно уткнуться носом в родное плечо и не думать… Не думать вообще ни о чём. Просто спать…

[1] Дж. Г. Байрон. «Прометей». перевод В. Левика. Здесь приведены только первые и последние строфы большого стихотворения.

[2] А. Мицкевич. «Ода к молодости». Перевод П. Антокольского.

[3] Закопёрщик (здесь) – тот, кто верховодит, зачинщик.