В.Зеленова, А.Зеленцов. Светлячок. Часть II. Светозар-младший. Отрочество. Юность.

Глава 5. Становление. 

Курс средней школы был рассчитан, как и в эпоху Республики Равных, на 8 лет – с 6-ти до 14-ти. В двенадцать Светозар сдал выпускные экзамена экстерном и получил аттестат, необходимый для поступления в вуз – Университет, Академию Художеств или Консерваторию. Проблема выбора перед ним не стояла – документы были поданы в Академию Художеств, вступительные экзамена он выдержал блестяще и в порядке исключения (раньше 14 лет обычно туда не принимали) был зачислен, причём, благодаря урокам Людвига, сразу на второй курс. Эдвард и Элиза в глубине души очень волновались – как такой сугубо домашний ребёнок сможет поставить себя в незнакомом коллективе. В первый день учения Эдвард пришёл в дом Элизы пораньше, чтобы проводить своё сокровище в Академию. Светозар смутился, покраснел:

– Не надо, Учитель, я уже большой. Я студент.

– Да. Но нам надо ещё поговорить кое-о-чём важном. Хотел раньше, да как-то всё откладывал, а теперь уже откладывать некуда. Не беспокойся, до ворот Академии провожать не буду, твои соученики меня не увидят.

Они вместе вышли на улицу.

– Так о чём, Отец-Учитель, вы хотели со мной говорить?

– Вот о чём. Так получилось, что тебе ещё ни разу не пришлось подолгу находиться в коллективе сверстников. Твои ровесники, да и ребята постарше, с которыми тебе предстоит учиться… они разные. Наверняка есть и добрые, и злые. С добрыми постарайся подружиться, с остальными – держись с достоинством. Только ни в коем случае не задирай, как говорится, нос. Не важничай, не показывай, что понимаешь, как сильно ты от них отличаешься, то есть что выше их…

– Не понял.

– Дело в том, что ты уникально талантлив. Так и Людвиг считает. И не только в области художественного творчества – это уже я тебе сейчас говорю. Прежде не говорил – не хотел, чтобы ты рос с сознанием своей уникальности. Но теперь ты скоро сам убедишься: ты легко будешь справляться с заданиями, над которыми твоим соученикам придётся долго потеть – у тебя от природы могучий дар… Но это не значит, что ты можешь смотреть на других сверху вниз.

Светозар кивнул:

– Я понимаю. В принципе нельзя гордиться тем, что ты получил от природы в подарок. Талант – это не заслуга, а обязанность.

– Прекрасно сказано. Молодец. Главное – всегда помни об этом и веди себя соответственно.

Действительно, очень скоро Светозар убедился, что по части и живописи, и рисунка уверенно опережает практически всех своих более старших соучеников, но отнюдь не возгордился – напротив, стал помогать отстающим, делиться с ними тем, что знал сам, а в крайних случаях и подправлять их работы. Причём делал это так тонко и деликатно, что никто не обижался, не чувствовал себя уязвлённым. В результате «Мальчик-с-Пальчик – Солнечный Зайчик» (как стали его называть заглазно и студенты, и преподаватели) вскоре стал почти всеобщем любимцем: необыкновенное обаяние этого доброго и скромного существа создало ему среди однокурсников больше друзей, чем талант – врагов. Не повредило даже то обстоятельство, что на первом же академическом шахматном турнире (благородную игру здесь уважали) Светозар одержал уверенную победу, хотя в соревновании участвовали в основном студенты старших курсов. Финальную игру сбежалась смотреть вся Академия; сначала многие тихонько посмеивались над малышом, который, чтобы удобнее было видеть расположение фигур на доске, играл стоя, или встав коленями на стул. Но ближе к эндшпилю[1] перестали смеяться, а когда Светозар поставил противнику мат – разразились аплодисментами. Победителю полагался небольшой денежный приз. Светозар истратил его целиком на конфеты и мороженое для товарищей по учёбе, и целых три дня студенты доедали шоколадки и карамельки, сожалея о том, что такие турниры проводятся только два раза в году.

Итак, в коллектив Светозар вписался прекрасно, преподаватели тоже вскоре оценили его талант, всё, вроде бы, складывалось как нельзя лучше. Сразу выявилась только одна серьёзная проблема – раз в неделю студенты должны были посещать церковную службу.

Светозар в своём отношение к религии определился в одиннадцать лет раз и навсегда. Он к этому времени успел уже начитаться различной атеистической литературы – и просветителей XVIII века (особенно сильное впечатление произвёл на него «Французский Лукреций» Сильвена Марешаля[2]), и более поздних европейских авторов, и той, что была наработана учёными Республики Равных. Бесконечность Вселенной, мириады звёзд, содержащихся даже в одной нашей Галактике, делали бессмысленным представление о том, что всё это сотворило некое разумное существо, которое пристально наблюдает за каждым из миллиардов людей, обитающих на пылинке под названием Земля, и заботится о том, чтобы вознаградить или покарать его при жизни или после смерти. А ведь таких галактик – бесконечное множество. Где, среди этой бесконечности, находится бог? И как бесконечностью может управлять конечная причина? Но даже сильнее рационального отрицания было эмоциональное: доброе сердце Светозара не могло принять мысль, что некто «всеблагой», «всеведущий» и «всемогущий» допускает столько несправедливости и страданий. Как можно верить в доброту и могущество высших сил, когда существуют голодные, больные, несчастные, когда рождаются уроды и калеки? И наиболее честные, добрые и справедливые чаще всего становятся жертвами злых. «Если бы был бог, разве преступный богач смел бы мерить наглым взором униженного праведника… Тщетно станут мне толковать о возмездии в будущем. Зачем допускать преступление? Чтобы карать его?  Разве богу доставило бы удовольствие считать свои жертвы? Гораздо великодушнее предупредить преступление. Что бы ни ждало нас в будущем, – здесь, на земле, страждущая добродетель свидетельствует против бога» – так писал Марешаль, и маленький Светозар был с ним совершенно согласен. И ведь зло существует не только в человеческом обществе – все живое обречено на смерть и страдания. Если так распорядилась слепая, лишённая разума природа, то с неё, как говорится, нечего взять, но если это допускает некий разумный бог, то в его «благость» поверить никак невозможно! «И так как ничто не происходит на земле без его желания, даже смерть насекомого свидетельствует против бога» – повторял Светозар слова любимого философа, думая о больных собаках, птичках и кошках, которых он подбирал на улицах и притаскивал в дом – вылечить (с помощью Элизы, конечно) и спасти их далеко не всегда удавалось.

Когда общество захлестнула религиозная «мода», Иоганн и Элиза тоже поддались общим настроениям. Они стали регулярно ходить в церковь, исповедаться и причащаться. Светозар с некоторой грустью, но молча наблюдал всё это. Однако, когда Элиза попыталась надеть крестик и на него, она натолкнулась на решительное сопротивление. На вопрос «Почему?» мальчик ответил очень серьёзно:

– Мои мама и папа были прекрасными, добрыми людьми. За что их убили? Почему бог – если он есть – допустил это преступление? Почему погибла такая добрая и великодушная Республика Равных, где не было нищих и обездоленных? И почему вообще вокруг – океан страданий, почему зло чаще всего одерживает верх над добром? Если есть всемогущий бог, и он допускает такое, то я должен возненавидеть его и восстать против него. Но астрономия и мой разум говорят, что его просто нет.

Разговор происходил в присутствии всех членов семьи.

– Ты с ума сошёл! – воскликнул потрясённый Иоганн. – Да я тебя выпорю!

– Только тронь Светика! – пригрозила Элиза. – Никогда тебе не прощу!

– Малыш-коротыш говорит правду, – неожиданно сказал Зигфрид и снял с себя крест.

Роланд и Стелла ничего не сказали, тоже сняли кресты, и Роланд выкинул их в открытое окно. Больше религиозная тема в семье не обсуждалась, но Элиза вскоре под предлогом домашних забот тоже перестала ходить в церковь, а потом и Иоганну наскучило одному за всех отбывать «повинность»; формально он не признавался в охлаждении религиозных чувств, но в церкви бывал всё реже.

И вот теперь возникла проблема: в число обязательных предметов, изучавшихся в Академии Художеств, входило и религиоведение. Правда, допускались варианты: «Закон божий» и «История мировых религий»; первый, ортодоксальный, считался наиболее предпочтительным, но Светозар, естественно, выбрал второй. Это не отменяло присутствия на службах в маленькой церкви при Академии, от которых наш герой под всеми возможными предлогами старался уклоняться, когда же это не удавалось – присутствовал в церкви лишь телесно, предаваясь размышлениям на более интересные темы, и никогда не прикладывался к распятию. Это, конечно, было замечено, священник поделился своими соображениями с Людвигом, который был куратором студентов второго курса, но тот попросил не сообщать об этих наблюдениях «на верх», поскольку у мальчика все задатки гениального художника, и в будущем он, несомненно, прославит Академию и всю страну. Попу намекнули, что его молчание не останется без награды, вскоре он получил ценный подарок, и вопрос был исчерпан.

Первые месяцы учения прошли спокойно и, можно сказать, счастливо. Правда, Светозар не любил уроков анатомии, без которых будущему художнику не обойтись, недолюбливал он и рисовать обнажённых натурщиков, что тоже входило в обязательную программу – его природная, может быть, несколько обострённая стыдливость сопротивлялась таким упражнениям (он предпочитал пейзажи, портреты и натюрморты – предметы искусства, цветы и фрукты, но только не окорока и колбасы, не трупы животных). И вот как раз на одном из таких нелюбимых уроков, примерно через год после начала обучения, произошла встреча, предопределившая многие последующие события.

Предстояло написать Геракла, отдыхающего после своих подвигов. На подиуме стоял натурщик, едва прикрытый «шкурой льва», сшитой из жёлтой ткани и с головой из папье-маше на плече мифического героя; одной рукой он опирался на огромную палицу. Студенты трудились за своими мольбертами, когда в большой зал-студию вошли трое молодых людей лет семнадцати–девятнадцати, которых Светозар ещё ни разу не видел. Тот, кто шёл первым, был невысок и очень толст, фигура его напоминала бочку, а лицо с носом, вздёрнутый кончик которого с открытыми ноздрями, как на свином пятачке, сразу привлекал к себе основное внимание, и с маленькими, очень близко поставленными к переносице глазами – это лицо больше всего напоминало кабанью морду. Что самое удивительное – этот субъект был в белом пудренном парике с косичкой, и одет по моде 18-го века в кафтан и камзол, в рубашку с пышным кружевным жабо и кружевными манжетами; нижняя половина туловища – в бархатных штанах до колен (кюлотах), в шёлковых чулках и туфлях на каблуке. Двое других были повыше ростом, одеты похожим образом; их лица не были столь отталкивающими, но разыгравшееся воображение Светозара сразу увидело в одном из них, длинном и мрачном, сходство с волком или шакалом, а в другом, длинноруком, неприятно усмехающемся очень толстыми губами – с большеротой обезьяной. Троица подошла к подиуму, кабанообразный вытащил лорнет[3], стал рассматривать натурщика вблизи – что, вообще-то, не разрешалось, потом похлопал Геракла по голой спине – это было уже вопиющее нарушение всех правил – и пошел по залу вдоль мольбертов, лорнируя теперь уж студентов. Те при его приближении отрывались от работы, приветствовали его наклоном головы, а некоторые и вовсе подобострастно кланялись. Светозар знал, что по законам этикета первым здоровается тот, кто подошёл, поэтому решил не подхалимничать, просто не обращать на странных типов внимания, и, когда трио с ним поравнялось, продолжал, не поворачивая головы, увлечённо работать. Кабанообразный стал рассматривать его сквозь лорнет, сказал:

– О, новенький! Какой маленький и хорошенький – прямо ангелочек. Хочешь мне позировать? Я щедро тебе заплачу.

Светозар обернулся к нему, спокойно выдержал взгляд угольно-чёрных колючих глазок.

– Извините, нет. Я студент, а не натурщик.

– Ну и что, что студент? Мне все студенты охотно позируют. Я задумал написать «Похищение Ганимеда», ты как раз подойдёшь. Соглашайся, предложение выгодное – я заплачу не бумажками, золотом.

– Спасибо, не надо. Я не буду позировать.

– Ты дурак. Соглашайся, не то пожалеешь.

– Я сказал – нет. Это моё последнее слово.

Кабанообразный нахмурился, пробормотал себе под нос ругательство и отошёл к заранее приготовленному для него мольберту. Однако работал недолго, всего минут двадцать, потом оглянулся ещё раз на Светозара, ещё раз выругался и ушёл в сопровождении двух других ряженых. По студии пронёсся вздох облегчения. К Светозару сразу подошли четверо студентов.

– Ты с ума сошёл. Даже – не поклонился! – сказал один из них.

– А с какой стати я должен кланяться? Ему следовало поздороваться первым.

– Ты разве не понял, кто это был? – спросил Андрес, пятнадцатилетний подросток, с которым Светозар успел подружиться.

– Нет. А кто?

– Сам король. Он изредка посещает наши уроки инкогнито – под именем Горозлата.

– А эти двое кто?

– Вроде как его телохранители. Приходит только тогда, когда рисуем обнажённую натуру.

– Ты отказался ему позировать – теперь он затаит на тебя злобу, – сказал другой мальчик, Виктор – угловатый подросток с большим красным пятном – родинкой – на левой щеке.

– Нет, что отказался – это правильно сделал, – возразил Андрес. – Прости, я тебя заранее не предупредил… Я вот однажды, в прошлом году, согласился – никогда себе этого не прощу.

– Почему?

– Это было ужасно. Он привёз меня к себе во дворец – там у него тоже небольшая студия. Сказал, что будет рисовать с меня Святого Себастьяна – ну, того христианского мученика, которого пронзили стрелами. Эти двое – из его свиты – меня раздели и привязали к столбу, а он воткнул в меня такие длинные булавки… или гвозди… в плечо, в бедро и в бок – под кожу, мимо рёбер. Потекла кровь, мне было очень больно, я заплакал и стал просить, чтобы меня отвязали, что не надо мне никаких денег, только отпустите… А он… Нет, он не рисовал, он смотрел на меня, мерзко так улыбался и приговаривал – «Ну, кричи, кричи громче…» Я кричал и захлёбывался слезами… А он упивался моими стонами… Правда, заплатил потом, действительно, очень щедро.

– Какая мерзость! – прошептал Светозар. – И этот урод – наш будущий правитель…

– Ну, править-то будет в основном Адульф, – заметил четвёртый студент, постарше. – Но всё равно – ничего хорошего. А ты, Светик, смотри, будь осторожен – он может и отомстить.

Дома об этом эпизоде Светозар не сказал – не хотел огорчать Элизу – а с Эдвардом поделился. Тот нахмурился:

– Да, это дурной поворот. Про короля ходили слухи, что он… ну, в общем, с психическим сдвигом. Теперь понятно, с каким. Слушай, малыш, а может, тебе бросить Академию? Закончить образование можно и за границей.

– Нет, Учитель. Я не могу так разорить ни вас, ни семью Иоганна.

– Разорять никого не придётся. У меня ещё осталось что-то от прежних сбережений. Понятно, одного тебя я в путешествие не отпущу, поедем вместе. В Италию, например. Я в совершенстве знаю итальянский язык. Когда деньги кончатся, буду читать лекции по всеобщей истории и давать уроки игры на фортепиано.

– И бросите Библиотеку? А как же «секретный фонд»?

– Гм…

Что такое «секретный фонд», Светозар узнал два года назад, когда заинтересовался атеистической тематикой. Эдвард принёс ему томики Гольбаха, Дидро, Марешаля и Таксиля, но предупредил, чтобы без присмотра книги не оставлял, их не должны увидеть посторонние, даже его помощники – они из «секретного фонда». Естественно, сразу последовал вопрос, что это за фонд. Пришлось рассказать, как спасали приговорённую к сожжению литературу. Светозар попросил, чтобы ему показали, что это за книги и где они находятся.

– Зачем тебе это? – спросил Эдвард. – Всё, что надо, я принесу.

– Спасибо, но мне так хочется самому порыться на полках…

Эдвард поколебался, потом махнул рукой:

– Ладно. Через год-два я сам собирался тебе показать. Только не забывай: то, что узнаешь, надо хранить в глубочайшей тайне, даже от Стеллы. Она ещё маленькая. Ты годами тоже, но разумом гораздо старше своих лет. Тебе я могу довериться, – Эдвард открыл шкаф, достал из одного ящика электрический фонарик – небольшую металлическую трубочку с лампочкой в торце, из другого – огарок свечи и коробок спичек, положил всё это в карманы, сказал: – Пошли.

Читальные залы располагались на втором этаже старинного здания, на третьем – кабинеты для посетителей, которые приходили в библиотеку не только читать художественную литературу, но и заниматься научной работой. Там же были и классная комната Светозара, и квартира Эдварда. Имелся ещё четвёртый этаж с так называемым «газетным» залом – там хранились многолетние подшивки разных периодических изданий. На первом этаже – рабочий кабинет Хранителя и большой зал с кафедрой, где выдавались книги как для чтения внутри здания, так и для выноса, на дом; там были стеллажи с наиболее востребованной в данное время литературой. Эдвард со Светозаром спустились в цокольный этаж – там находилось основное хранилище. По узкому коридору между рядами стеллажей прошли в конец большого помещения, уткнулись прямо в книжный шкаф с томами Большой энциклопедии, прислонённый, казалось, к глухой стене. Эдвард вынул два тома с краю третий полки, достал перочинный нож, просунул лезвие в едва заметную щель между задней стенкой шкафа и боковой панелью – кусок задней стенки сдвинулся; запустил руку в образовавшееся отверстие, нащупал и повернул скрытый рычаг. Раздался глухой скрежет, и шкаф вдруг поехал вместе с куском стены, открыв небольшой дверной проём. Эдвард включил фонарик, отдал его Светозару, зажёг свечу, вошёл в дверь и жестом пригласил Светозара следовать за ним. Там на стене находился тоже ручка-рычаг, Хранитель повернул его, и дверь за ними закрылась. Светозар огляделся: здесь помещение тоже было большое, хотя и поменьше основного хранилища, и тоже всё заставленное стеллажами. Правда, эти стеллажи отличались от обычных тем, что были составлены из отдельных застеклённых книжных полок.

– Мы сейчас в полуподвале старинного рыцарского замка; потайные помещения и секретные механизмы для открывания дверей достались нам в наследство от средневековья, – сказал Эдвард. – Всё то, что за этой стеной, ремонтировали и реставрировали, но тайную дверь при этом не обнаружили, её открыл уже я, когда перевозил сюда библиотечный фонд, и, сам понимаешь, не стал никому об этом говорить. Так что кроме меня – а теперь уже и тебя – никто не знает о существовании зала, в котором мы сейчас находимся… Книжные полки сработаны мастерами на заказ: они практически герметичны, подвальная сырость в них не проникает. И потом, сам понимаешь, протаскивать сюда цельный книжный стеллаж было сложно, тем более что приходилось делать всё одному, а по частям – без проблем.  Вот здесь примерно три четверти того, что удалось спасти от гибели: научная, философская, политическая, художественная литература. Духовное наследство Республики Равных. Идём, я покажу тебе ещё кое-что.

Каменные плиты пола гулко усиливали звуки шагов, намекая, что внизу тоже есть пустое пространство. По одной из них Эдвард постучал каблуком – звук получился особенно звонким. Хранитель наклонился, нашарил ещё одну ручку– рычаг, повернул, и плита поднялась, под ней обнаружился люк. Вниз вела крутая винтовая лестница с железными перилами.

– Ещё один подвал? – удивился Светозар.

– Да. Это уже настоящее подземелье. Хочешь спуститься?

– Хочу.

– Ладно. Тут главное, чтобы не погас фонарик и не задуло свечку: впотьмах отсюда не выбраться. Но не бойся – у меня с собой спички. Если когда-нибудь потребуется спускаться в тайное хранилище без меня (только когда подрастёшь, сейчас категорически запрещаю!), то прежде всего позаботься об источнике света. Одного фонарика недостаточно: мы же не знаем, сколько энергии осталось в батарейке. Поэтому свеча для подстраховки обязательна. Лучше всего поставить её в большой стакан, чтобы обезопасить пламя от сквозняка. Ну, спускаемся, только осторожно: ступени высокие. Держись за перила.

Нижний подвал был очень большим. Затхлый воздух, запах плесени, давящая тьма. И тоже – составные стеллажи из полок с книгами. Здесь их было не меньше, чем в цокольном зале, и они тоже стояли не только вдоль стен, но и посреди помещения в два ряда, перегораживая его на три части. Кроме того, книги находились в плотно закрытых деревянных ящиках: те, для которых на полках не нашлось места. В самом дальнем «отсеке» ящиков с книгами не было, там была свалена ветхая мебель – стулья, небольшие столы, кресло, конторка и прочая деревянная рухлядь: она подлежала уничтожению, но Эдвард спустил её в подземелье и постепенно использовал, чтобы топить железную печку, находившуюся там же, в углу (труба от неё уходила в стену – наверное, где-то соединялась с общим библиотечным дымоходом).

– Ну вот, любуйся, если тебе интересно. Здесь не только те списанные книги, что я спасал от сожжения. Я потом много ходил по букинистическим лавкам – там ценнейшие издания продавались тогда по дешёвке. Конечно, климат здесь для бумаги не самый полезный, но я периодически протапливаю это помещение. Похоже, когда-то подземелье использовали под жильё, здесь в нескольких местах проведены трубы для вентиляции. Кстати, завтра надо бы его протопить, а то больно сыростью тянет… А сейчас покажу ещё что-то важное. На-ка, подержи свечу.

В углу примостилась старая деревянная тумбочка. Ящики её были заперты на ключ, который Эдвард вынул из кармана. Из верхнего Хранитель извлёк нечто, завёрнутое в толстую обёрточную бумагу, развернул её – алым пламенем блеснул свёрнутый шёлк. Развернул красное полотнище с двумя параллельными серебряными полосами.

– Неужели – знамя Республики Равных? – почему-то шёпотом спросил Светозар.

– Оно самое. В день её крушения смелый человек по имени Феликс снял его с флагштока над Домом Правительства и отдал мне на хранение. Не исключено, что – единственный сохранившийся экземпляр: остальные, скорее всего, уничтожены врагами… или безумцами, которых подстрекали враги. Реликвия и образец…

Тут произошло нечто, на мгновение лишившее Эдварда дара речи: одиннадцатилетний Светозар вдруг опустился на одно колено и благоговейно коснулся губами уголка знамени. Потом встал и несколько мгновений стоял, прижав этот кусочек красного шёлка к сердцу и склонив голову.

– Это что – присяга? – тихо спросил Хранитель.

Светозар поднял на него глаза:

– Четыре года назад я поклялся, что сделаю всё, что смогу, отдам все силы, если понадобится и жизнь, чтобы воскресла наша Родина – Республика Равных. Но тогда я был ребёнком. Теперь повторяю клятву – сознательно. На всю жизнь. Я солдат революции, только без оружия…

– Оружие бывает разным, – сказал Эдвард. – перо, карандаш и кисть – это тоже оружие, порой оно разит сильнее, чем пуля и шпага. Я верю – ты сдержишь клятву, мой мальчик.

Напоминание о «секретном фонде» решило вопрос о поездке на учёбу в Италию – понятно, в отрицательном смысле.

– Да, ты прав, малыш, – с сожалением согласился Эдвард. – Если уеду – в Библиотеку назначат другого Хранителя, и мы лишимся подвала с его драгоценным содержимым. А это – достояние Республики Равных. Придётся рискнуть тобой.

– Думаю, риск невелик, – улыбнулся Светозар. – Я предупреждён об опасности и позировать этому выродку не соглашусь. А в стенах Академии – что он может мне сделать?

Действительно, тревога Эдварда казалась преувеличенной. Довольно долго, месяца два, молодой Златорог – или, как его здесь называли, вольнослушатель Горозлат – в Академии не появлялся. Потом были выпускные экзамены за второй курс – Светозар выдержал их, как всегда, с блеском и был переведён на третий.

Начались летние каникулы. Светозар провел их в основном в библиотеке, точнее – в её подвале. Не самое полезное для здоровья место, зато какая романтичная, слегка жутковатая обстановка – колеблющееся пламя свечей, бегающие от него по стенам тени – а он, как все мальчишки, любил нервощипательную романтику. Оборудовал себе там рабочее место – стол из двух ящиков с книгами, стул из одного – и читал с утра до ночи. Эдвард сердился, настаивал, чтобы воспитанник, отобрав нужную литературу, уходил с ней в свою бывшую классную комнату вместо того, чтобы дышать сыростью в подземелье; его совету иногда следовали, иногда – нет. Светозар не только читал – он ещё и провёл некую исследовательскую работу: тщательнейшим образом изучил нижнее подвальное помещение и в самом дальнем от лестницы его конце обнаружил нечто, о чём не знал даже Эдвард: такую же, как при переходе из официального хранилища в тайное, дверцу с ручкой-рычагом, приводящим в движение скрытый механизм. Ручка поворачивалась с трудом – наверное, ею не пользовались больше столетия – но, навалившись на неё всем телом, мальчик всё-таки смог её повернуть. За потайной дверью оказался подземный ход – длинный, облицованный камнем коридор, из которого тянуло сквозняком. У Светозара хватило благоразумия не лезть в него сразу, он тщательно подготовился к экспедиции. Прежде всего, как и предупреждал Учитель, позаботился о надёжном источнике света. Электрический фонарик у Эдварда просить не стал – чтобы не объяснять, зачем он понадобился, а взять тайком тоже не хотел – это было бы не честно. Поэтому запасся спичками и свечами, одну из них, вспомнив совет Эдварда, поставил в высокий стакан для защиты пламени от сквозняка – так получилось подобие фонарика; прихватил даже компас и часы. И стал дожидаться благоприятного стечения обстоятельств.

Подходящий момент вскоре наступил: один из помощников Эдварда взял короткий отпуск, чтобы навестить в деревне родственников, а второй неожиданно заболел, и, стало быть, Хранитель должен был весь день сам заниматься выдачей книг, его появления в подвале можно было не опасаться. И Светозар отправился в свою страшноватую экспедицию.

Подземный ход старинные мастера сделали на совесть: воды в нём почти не оказалось (время от времени попадались лужи, через которые можно без труда переступить, но не более того), коридор был довольно высоким – даже взрослый человек среднего роста мог идти по нему, не пригибаясь. Плохо одно: тяжёлый, затхлый воздух, в нём явно не хватало кислорода. Это скоро стало сказываться – наплывала полусонная одурь, но Светозар терпел, боялся только, что свеча может погаснуть. После двадцати минут движения путешественник оказался перед развилкой: подземный ход раздвоился, от основного (более широкого), с направлением на восток, отделился рукав, ведущий на север. На стене восточного коридора была выбита позеленевшая от времени стрелка-указатель и несколько полу-стёршихся букв, Светозар ощупал надпись и скорее пальцами, чем глазами, разобрал: «К башне». Похожая стрелка была и на стене другого хода, надпись поясняла: «К реке».

Башня – это, конечно, интереснее. Неужели та самая, знаменитая – «Сторожевая»? Исследователь без колебаний направился сначала по основному пути. Через четверть часа горизонтальный коридор кончился лестницей. Поднявшись по ней, Светозар уткнулся в стену, увидел знакомый уже рычаг, повернул. Опять в глубине заскрипело, заскрежетало и… сдвинулся кусок стены, открыв прямоугольный проход. За ним было высокое квадратное помещение. Большей частью пустое, хотя у противоположной стены стояло несколько бочек, ящиков, валялись черепки глиняной посуды. Бочки были пустые и рассохшиеся, деревянные ящики – тоже. Пройдя вдоль стены, мальчик наткнулся в углу на что-то странное: большой, круглого сечения, деревянный ворот, укреплённый на двух каменных опорах; под ним лежал на полу проржавевший металлический круг. Светозар интересовался устройством средневековых замков, он читал о том, что часто на их территории прорубали колодцы, чтобы в случае осады имелся источник воды. Попытался сдвинуть крышку – тяжёлая, однако… Да, под ней было круглое отверстие, дыра, уходящая в темноту. Подобрал глиняный черепок, бросил в дыру – через несколько секунд услышал всплеск. В самом деле колодец, и не пустой: наверное, там глубоко внизу грунтовые воды – не удивительно, если учесть близость к реке. Не без труда сдвинул крышку на место и опять продолжил движение по периметру. В другом углу наткнулся на стрельчатой формы дверной проём. За ним – винтовая лестница, очень узкая – рыцари в латах могли бы идти по ней только по одному. Светозар начал подниматься. Впереди вскоре увидел полосу света – в стене было неширокое, опять же стрельчатой формы, окно без стёкол. Ещё несколько ступеней – с другой стороны ещё дверной проём. Видимо, второй этаж. Вновь большое помещение, сводчатый зал, и здесь уже есть что-то интересное: на полу свалено средневековое оружие – мечи, копья, пики, а также и латы. Вспомнилось, что Эдвард рассказывал – в этой башне до контрреволюции был филиал исторического музея. Тогда башня ещё не была частью заводской территории, стену по периметру завода возвели позже, соответственно доступ в башню оказался закрыт и о музее вскоре забыли. Светозар полюбовался панцирями и алебардами, вышел опять на лестницу и стал подниматься дальше. На третьем этаже тоже обнаружилась дверь. Тоже большой зал, разделённый на две части: видимо, что-то вроде столовой и спальни, как можно было угадать по остаткам старинной деревянной мебели и посуды; что удивительно – сохранилась даже шахматная доска с фигурами из слоновой кости и чёрного дерева. Похоже, это было запасное жилище феодала на случай, если его основной дворец захватят враги – семья через подземный ход добиралась до этой башни, которая, по-видимому, была предназначена для того, чтобы выдерживать длительную осаду. На четвёртом и пятом этажах вместо большого внутреннего зала были маленькие комнатки, видимо, для прислуги и хозяйственных нужд – они шли круговой анфиладой вдоль стены башни; Светозар подумал, что в центре должно быть ещё какое-то помещение – ширина башни была гораздо больше суммарной ширины этих каморок, но входа в этот предполагаемый центральный зал так и не обнаружил. После пятого этажа почувствовалось, что конец винтовой лестницы уже близко – сверху доносились крики птиц, дуновения свежего воздуха; кроме потоков света, льющихся из узких окон, свет замаячил уже и наверху. Ещё несколько шагов – и вот она, площадка на вершине башни… Площадка? Какая странная! Площадки-то, собственно, и нет: башня внутри оказалась полой. Стена очень широкая – не меньше двух метров толщины, по внешнему краю зубцы высотой в человеческий рост и толщиной в полметра, между ними кладка такой же толщины – взрослому человеку по пояс, маленькому Светозару по грудь.  Под ногами – ещё полтора метра кирпичной стены, дальше, по-видимому, крыша: деревянный настил, а в середине большое квадратное – сторона метра два с половиной – отверстие, провал в темноту. А, вот в чём дело! Вот этот недостающий «центральный зал», вход в который наш исследователь тщетно искал на четвёртом и пятом этажах! Вместо него – глубокий и широкой колодец. Светозар опустился на четвереньки, подобрался к его краю, заглянул вниз – ничего не видно, темнота: даже в яркий полдень солнечные лучи до дна не достают.

Мальчик обошёл площадку кругом, посмотрел во все бойницы. Как высоко! И как далеко видно! На юге – здание Библиотеки, за ним – кварталы жилых домов, довольно невзрачных, однообразных, лишённых зелени; на западе – та же картина слева, дальше пустырь, на его дальнем краю – огромный камень-валун, неизвестно как попавший сюда ещё в незапамятные времена, за ним – роща, уходящая за видимый горизонт, и опоясывающая всё это лента реки, которая недалеко от башни делала крутой поворот на восток, мимо стены Большого Завода: на севере и юго-западе тянулись громады его корпусов; с восточной стороны открывался вид на сельскую местность – поля, луга, рощи. Это, понятно, за пределами окружавшей завод стены. А внутри периметра – вплотную примыкающее к башне невысокое здание. Светозар вспомнил, что Эдвард говорил когда-то про бывший заводской клуб. Мальчик спустился по лестнице, огляделся, увидел, кроме двери в подземный ход, ещё одну. Попытался открыть её – удалось, она не была заперта. За ней оказалось именно оно – помещение бывшего клуба. Здесь было темновато: окна заколочены досками. Пришлось опять зажечь свечу. Прошёлся по пустым коридорам и комнатам. Балетный класс (длинные, в два ряда по высоте, круглые перила вдоль одной стены – балетный станок, пианино в другом углу), класс музыкальный с роялем, помещение маленькой библиотеки: набитые книгами стеллажи; гримёрные с зеркалами, костюмерная, большой зал со сценой в глубине и рядами кресел… Всюду – толстенный слой пыли: здесь явно много лет никто не бывал. Лестница на второй этаж… Туда исследователь подниматься не стал: от пыли его одолел неукротимый приступ чихания. Пора было уходить.

Вернулся в подземный ход, повернул рычаг, закрыл за собой дверь. Двинулся в обратный путь. Дошёл до развилки. Помедлил, подумал: возвращаться в библиотеку или продолжить разведку? Он, кончено, устал, но любопытство было сильнее усталости: двинулся по северному коридору. Этот оказался гораздо длиннее того, что вёл к башне: мальчик шёл и шёл, а ход всё не кончался. Наконец добрёл до тупика. Пошарил по стене, знакомого рычага не обнаружил. Здесь должна быть дверь, но её почему-то нет. Огарок свечи погас. Это не страшно – в кармане есть другая; наоборот, даже кстати: в наступившей глубокой тьме обозначилась тоненькая и очень бледная полоска света на потолке. Люк! Но как до него дотянуться? Зажёг вторую свечу. Да, всё правильно: хоть лестницы как таковой нет, но есть большой – по колено – прямоугольный камень. Влез на него, пощупал, что над головой – да, это металл – крышка люка. Упёрся в неё руками и головой… Ох, какая тяжёлая! Понатужился изо всех сил, сдвинул на треть. Вылез в образовавшуюся щель. Сверху люк был прикрыт дёрном – вот ещё почему с таким трудом открывался… А вокруг – царство зелени, вроде как небольшой зелёный кабинет. Прямо перед глазами – две ивы поблёскивают на солнце своими узкими листочками, за ними мерцает гладь реки. Напротив неё, за спиной – высокий, поросший кустарником берег. Справа – густые заросли орешника, слева – могучий дуб, нижние ветки невысоко от земли. Светозар взобрался на него, оседлал толстый сук и начал обозревать окрестности. С правой, восточной стороны увидел Сторожевую башню – ух ты, как далеко! С другой – реку, тропинку вдоль края воды, зелёную стену берега и где-то на горизонте видимого – большой серый валун. Всё. На этом экскурсия закончена – на сегодня он узнал довольно и страшно устал. Надо возвращаться в библиотеку… Слез с дерева и спустился в подземный ход.

…Эдварду, конечно, надо будет об увиденном рассказать – только не сейчас, а когда время пройдёт, путешествие будет в прошлом: тогда Учитель не станет ругаться. Но кроме него – никому. Существование подземного хода – как и самого подвала со спасённой от казни литературой – должно для всех, кроме них двоих, остаться глубокой тайной. Кто знает, может быть, и подземный ход когда-нибудь пригодится. А пока надо опять замаскировать его, скрыть от чужих глаз. Для этого аккуратно поставить тяжеленную крышку люка на место. Чтобы даже трещины не осталось. Вот, даже лучше, чем было – никакой полоски света во тьме… Теперь зажечь свечу в фонарике – и в обратный путь…

Всё-таки он проговорился – через неделю как-то спросил Эдварда:

– Учитель, а зачем в башнях рыцарских замков делали колодцы?

– Чтобы иметь источник воды на случай осады.

– Это понятно, я про другой колодец – который на верхней площадке башни…

Эдвард внимательно посмотрел на своего питомца, сообразил: если бы увидел рисунок башни в книге – там было бы дано разъяснение. Значит…

– Ты что, был в Сторожевой башне? Как туда попал?

Светозар покраснел до ушей. Врать Учителю он не мог – рассказал всё как было: и про подземный ход, и про башню, и про «зелёный кабинет» на берегу реки. Эдвард потёр грудь рукой. Сказал:

– Такие колодцы на вершинах башен – кстати, эта конструкция встречалась не так уж редко – они для пленников: их спускали вниз метров на десять, оттуда без верёвки, без посторонней помощи выбраться невозможно. Я удовлетворил твоё любопытство?

– Да.

– А теперь подойди ко мне…

Эдвард обхватил своего питомца левой рукой, правой крепко шлёпнул по мягкому месту ниже спины (впервые в жизни!), потом обеими руками изо всех сил прижал к груди, прошептал:

– Чтобы такое больше – никогда! Один, без меня, в подземный ход! Никогда… пока не вырастешь. Обещай, дай мне честное слово… Сейчас же! Или выпорю…

Светозар обещал. Не потому, что испугался порки – он понимал, что это просто угроза, что Учитель никогда не оскорбит его таким действием – но потому, что услышал, как под его, прижатым к груди старика, ухом часто и неровно бьётся любящее взволнованное сердце.

Информацию о подземном ходе Эдвард признал чрезвычайно ценной; само собой, она, как и всё, что касалось библиотечного подземелья, стала величайшей тайной, не подлежащей разглашению ни при каких обстоятельствах.

Каникулы, конечно – время не только для занятий в Библиотеке. Это ещё и возможность побольше пообщаться с любимыми людьми. Прежде всего с Элизой. Ведь со Стеллой Светозар и в течение учебного года виделся постоянно: после занятий в Академии бежал, естественно, в Библиотеку, в свой класс, где теперь прочно обосновалась сестра. Помогал проверять у неё выполненные уроки, потом они вместе слушали игру Эдварда и уже глубоким вечером шли домой. Поэтому общаться с Элизой удавалось недолго – час-полтора перед сном, и мальчик тосковал по ней, по её материнской ласке. В душе он давно уже считал эту чудесную женщину своей второй матерью, но вслух называл по-прежнему «тётя Элиза», хотя и понимал, что её это огорчает. Слово «мама» никак не слетало с его языка, в его сознании оно по-прежнему принадлежало одной Елене. Но самым близким человеком для него была, конечно, Стелла. Это был настоящий друг, верный, искренний, всё понимающий, с тем же взглядом, можно считать, на всё на свете, что при таком тесном общении и воспитании, конечно, не удивительно. «Мы с тобой внешне такие разные, но зато мы – духовные близнецы», – сказала однажды девочка, и, как отметил Эдвард, попала в точку. «Звёздочка» – придумал ей прозвище Светозар; «Светлячок» – придумала она для него. Стелла была живой, весёлой, крепкой, ростом она уже немного перегнала Светозара (к немалому огорчению их обоих). Эдвард улыбался: «Ничего, ты её потом догонишь – в этом возрасте девочки растут быстрее мальчишек», – утешал он Светозара. Пока ещё трудно было сказать, станет ли Стелла красавицей или просто хорошенькой девушкой, но уже сейчас были прекрасны её большие, ярко-голубые («звёздные», как говорил Светозар), опушённые загнутыми ресницами глаза. Впрочем, Светозара не волновало, станет она красавицей или нет, он просто любил её всем сердцем как самого родного и дорогого на свете человека.

Очень близок был ему и Роланд, который в свои девятнадцать лет превратился уже в настоящего богатыря. Не очень высокий, но крупный, широкоплечий, с могучей мускулатурой. Круглая голова в тёмно-каштановых кудрях, круглое, открытое, весёлое лицо с широко расставленными, бархатно-карими, как у матери, глазами – лицо доброго, честного, жизнерадостного человека. С того самого момента, когда, много лет назад, маленький Светозар, едва оправившийся после тяжелой болезни, появился в их доме, Роланд проникся какой-то особой нежностью к этому трогательно-хрупкому существу и словно взял на себя часть ответственности за то, чтобы с младшим братиком всё было в порядке. Теперь Светозар подрос и здоровьем как будто окреп (хотя фигурка была для его возраста миниатюрной и худенькой как тростинка), но чувство ответственности за него у Роланда осталось, видимо, навсегда.

Роланд, окончив среднюю школу, продолжить официально образование не пытался – даже не потому, что учёба в Университете стоила дорого: просто у него не было особой склонности к наукам, к абстрактному мышлению, он с детства больше любил что-нибудь мастерить своими руками. Поэтому без колебаний поступил на Большой завод в Механосборочный цех, сначала подсобным рабочим, потом стал сборщиком-наладчиком машин и оборудования. Добился высокой квалификации, начал хорошо зарабатывать. Ещё не достигнув двадцати лет, он уже стал для семьи существенной и надёжной опорой, что было очень важно – особенно с прицелом на будущее. Правда, Иоганн был ещё в расцвете трудоспособного возраста – сорок пять лет – но это расцвет по меркам Республики Равных; теперь, работая у печи вместо четырёх по десять часов, он уже начинал сдавать, жаловаться на здоровье.

Иоганн не обладал такой тонкой душевной организацией, как Элиза и младшие дети, он был человек попроще. Безусловно честный, порядочный, по-своему добрый, но… и жену, и Светозара со Стеллой, и даже Роланда он иногда просто не совсем понимал. Случалось, поддакивал Зигфриду (своему любимцу), когда тот ворчал, что мать слишком уж носится с вундеркиндом. Особые условия для обучения, Академия художеств… Правда, за его учёбу семья расходов не несла: уроки Людвига оплачивал Эдвард, а в Академии Светозар, как особо талантливый, учился за государственный счёт (из бюджета выделялась для этого средства на десять самых перспективных учеников). Ещё до поступления в Академию, занимаясь с Людвигом, Светозар наловчился писать небольшие картины маслом – в основном пейзажи – зимний лес, деревья в пышном осеннем убранстве, белые лилии и белые лебеди на зеркально глади пруда (лебедей он особенно любил), или натюрморты – цветы в вазе, сочные фрукты – яблоки, сливы, просвечивающие на солнце гроздья винограда – всё это сначала для упражнения в мастерстве, но получалось так здорово, что вскоре возникла мысль использовать результат для поддержки семьи. Юный художник с гораздо большим удовольствием раздарил бы друзьям эти свои опусы, но теперь они жили не по законам Республики Равных, надо было думать и о заработке. Эдвард поддержал эту идею. Сам он от предложенной компенсации таким путём своих затрат категорически отказался: «И на уроки Людвига, и на твои краски моей зарплаты пока хватает. Это всё очень симпатично, но ты отрываешь время от чтения. Твои картинки – не халтура, вещицы талантливые, бездарно ты писать просто не можешь. Но не слишком этим увлекайся, главное сейчас – учёба. Правда, пока тебе от такой практики есть польза – набиваешь руку. Но вскоре это тебе надоест. Тогда – кончай. А пока есть желание – помогай семье. Элиза нашла возможность сбыта твоей продукции – считай, вам всем повезло». Суть «везения» в том, что у Элизы была приятельница, тётушка Антония. Её супруг содержал букинистическую лавку (совмещённую с чем-то вроде кафе), где согласился, наряду с книгами, продавать и Светозаровы картины. И посетителям они понравились – их раскупали почти так же быстро, как знаменитые пирожки тётушки Антонии. Дядюшка Мишель (букинист) получал небольшие комиссионные, Элиза – дополнительные деньги на хозяйство, у Иоганна с Зигфридом отпал повод для ворчания.

Зигфрид, кстати, уже стал настоящим красавцем: высокий, стройный, сероглазый, белокурый, атлетического сложения, как древнегреческий или скандинавский бог. Смелый и мужественный, но при этом самолюбивый, гордый и амбициозный, он мечтал стать генералом, но офицерское училище было не для детей рабочих, в Королевскую гвардию до восемнадцати лет не принимали, и он пока решил поработать конюхом. В Королевскую конюшню опять же не попал, поступил в Главную Общественную, которой руководил Конрад (из вихрастого мальчишки превратившийся в стройного молодого человека с пышной шевелюрой, усами и бакенбардами; кроме растительности на лице он за прошедшее с момента нашей первой встречи с ним время приобрёл ещё и лёгкую хромоту, которая, впрочем, ни жить, ни работать ему не мешала). Там – на конюшне – Зигфрид трудился четыре года, в восемнадцать записался рядовым в полк королевских гвардейцев – его взяли с большой охотой, не в последнюю очередь из-за внешности.

Общение с лошадьми благотворно повлияло на Зигфрида – он стал как-то мягче, добрее. Из конюшни уходил даже с некоторой неохотой, с сожалением, но работу там считал совершенно бесперспективной: конюхам платили относительно мало, пробиться в заведующие конюшней не светило – место было занято, и всё еще маячила в глубине души мечта дослужиться до генерала… или хотя бы полковника. Уже став гвардейцем, он частенько в конюшню забегал – просто ради душевного отдыха и хорошего настроения. Само собой разумеется, что всё младшее поколение Элизиной семьи давно стало в этом лошадином царстве своими людьми. Первым здесь освоился Роланд – одно время появлялся каждое воскресенье, а потом и двое младших тоже проторили сюда дорожку. Стелла вскоре стала настоящей амазонкой, делала блестящие успехи и в выездке, и в конкуре[4] – лихо брала самые сложные препятствия. Светозар не стремился к спортивным достижениям, но тоже отлично держался в седле. Эдвард не возражал против того, чтобы его сокровище отрывало часы от более полезных занятий, чтобы учиться верховой езде, но категорически требовал избегать ненужного риска. Кстати, как сказал родным Зигфрид, «малыш-коротыш» и здесь умудрился «повыпендриваться»[5]: он категорически отказался надеть сапоги со шпорами и взять в руки хлыст.

– Как же ты будешь управлять лошадью без шпор? – спросил старший брат.

– Шенкелями[6] и поводьями.

– Ничего у тебя не получится.

– А вот это увидим.

– Мальчик в чём-то прав, – заметил Конрад, присутствовавший при этом разговоре. – Лошадь слушается, если любит всадника и составляет с ним как бы одно целое. А этого малыша лошади точно любят, вся конюшня – так к нему и тянутся, я уже заметил.

Любовь лошадей (как, впрочем, собак, белок и прочей живности) к Светозару была взаимной, но посещать конюшни он мог недолго: каникулы подходили к концу, приближалось начало занятий в Академии.

Глава 6. Первое испытание.

Итак, третий курс… Радостная встреча с товарищами по учёбе, с Людвигом и другими преподавателями. Большой и высоченный – четыре метра до потолка – полный света классный зал, где будут теперь проходить занятия живописью. И очень приятная новость: по слухам, Златорог – то есть «Горозлат» – путешествует за границей… правда, кое-кто намекал, что он там не столько путешествует, сколько лечится. Но, так или иначе, неприятных посещений можно не опасаться.

Без особых приключений Светозар проучился большую часть курса, получил золотую медаль за итоговую работу первого семестра, поучаствовал в двух шахматных турнирах, которые проводились между студентами Академии, и осенний выиграл. Окончил курс с первой наградой и был переведён на четвёртый.

Опять каникулы, и опять интенсивная учёба под руководством Эдварда – история, философия, политическая экономия, труды Ленсталя, других отечественных и зарубежных теоретиков и революционных практиков. Изучение истории и законов Республики Равных. Изучение истории Апрельской революции и особенностей революционного движения других стран и народов. День насыщен до предела, лишь вечерами – два часа отдыха: приходит Стелла, они вместе устраиваются в комнате Эдварда и слушают его игру на фортепиано. Светозар ухитрился и туда притащить мольберт: слушая музыку, он рисовал – теперь это тоже почти вид отдыха – очередной натюрморт или пейзаж для Элизы.

Четвёртый курс. Первое, что услышал от студентов, придя в Академию – «Горозлат» вернулся. Дело плохо…  В принципе, Светозар уже получил от учения в Академии практически всё, что ему требовалось, и полностью сформировался как художник. Но для формального признания таковым надо получить диплом, а для этого проучиться ещё девять месяцев. Ну что ж… попытаемся продержаться.

В первый же день учёбы Светозар пошёл знакомиться с новичками – мальчишками с первого и второго курса, всем объяснил доходчиво, почему нельзя ни за какие деньги соглашаться позировать «Горозлату». Он успел вовремя: ряженое трио появилось в Академии уже на следующий день. Андрес шепнул Светозару, что видел, как «Горозлат» входил в класс, где должны были заниматься первокурсники. В Большом зале с подиумом, где занимался четвёртый курс, эта компания появилась ближе к концу дня. «Горозлат» был мрачнее тучи. Постоял за мольбертом, сделал набросок – Диана-охотница. Прошёлся по залу, остановился перед Светозаром, посмотрел на него злобно, процедил сквозь зубы:

– Это ты предупредил мальчишек? Ну, берегись…

Светозар в ответ лишь улыбнулся.

Вечером, когда вышел из ворот окружавшего Академию парка, к нему подошли двое, сбили с ног, начали избивать. Его спас случайно оказавшийся поблизости полицейский патруль. «Хулиганы» убежали. Светозар кое-как добрался до дома. Четверо суток отлёживался, на пятый день, с радужным синяком под глазом, отправился на занятия. «Горозлат» опять пришёл в Большой зал, и на этот раз, как казалось, всерьёз принялся за работу. Людвиг проводил урок рисунка с натуры. Служители принесли из хранилища реквизита несколько чучел птиц – орлов, сычей, ястребов, была даже полярная сова. Светозар поморщился:

– А можно мне другое? Кажется, я видел у вас как-то лебедя…

– Можно, если настаиваешь. Но чем, к примеру, этот орёл не хорош? – сказал Людвиг. – Смотри, великолепно сделан, прямо как живой…

– Нет, не хочу.

– Дайте орла сюда, – сказал слышавший этот разговор «Горозлат». – Орёл – атрибут Зевса и вообще – царственная птица. Кто не любит орла – не уважает королевскую власть.

– Орёл – хищник: смотрите, какой острый клюв, какие огромные когти! – возразил Светозар. – Хищник, и – палач Прометея.

«Горозлат» расхохотался.

Светозар в конце учебного дня убежал с занятий одним из первых. В ближайшем переулке на него опять накинулись двое, не били, хуже: потащили к стоящему невдалеке автомобилю. Но не успели – дорогу им преградили две фигуры: высокий белокурый атлет в мундире королевского гвардейца и темноволосый широкоплечий богатырь. Похитителей нокаутировали в один момент. Братья подхватили Светозара под руки и увели домой. Утром Элиза не выпустила младшего из дома, а Эдвард отправился на приём к ректору Академии художеств: эту должность тогда занимал старик Аристарх, знаменитый скульптор. Выслушав рассказ, напрямую позвонил Адульфу. После этого «Горозлат» опять надолго исчез с горизонта.

Жизнь вроде как вошла в обычную колею. Прошёл осенний шахматный турнир – можно сказать, с заранее известным результатом: болельщики после него опять три дня объедались конфетами. Начался второй семестр. Студенты приступили к дипломной картине, им предложили выбрать по желанию сюжет из античной мифологии. Появился «Горозлат» – как всегда, в костюме XVIII века и пудреном парике с буклями, но без лорнета и, как будто, присмиревший: никого не задирал, скромно встал у своего мольберта и принялся за работу.

В перерыве подошёл к Светозару, посмотрел на фигуру юного прекрасного факелоносца, занимавшую центральное место на его холсте.

– Это кто у тебя?

– Прометей.

– А почему такой молодой? И без бороды?

– Да вроде в мифах не подчёркивается, что он был обязательно бородат.

– Ну-ну. Опасная тема. Он же – бунтарь, восставший против Зевса. И своего рода антипод Христу. Ты что, Иисуса не уважаешь? Говори правду!

– Правду? Пожалуйста. Иисус учил людей добру и милосердию. Это хорошо. Но он учил их и покорности, непротивлению злу. Этого я не приемлю. А Прометей во всех отношениях совершенен. Он создал людей, научил их наукам, искусствам, ремёслам. Он дал им огонь. И он знал, какая кара ждёт его за это. Но – дерзнул. Можно сказать, принял муку сознательно и добровольно. Посмел – заплатил. Борец, а не жалкий невинный страдалец. В мучениях невинных нет ничего патетического, этого в искусстве я не признаю. В нём должно быть героическое начало. Поэтому и Прометей у меня – в момент совершения подвига, а не в когтях у орла.

– Интересно. Ну, что ж, продолжай. А я хочу написать Зевса.

Домой Светозар вернулся на этот раз благополучно, решил даже, что Златорог наконец-то образумился. А на другой день предстоял очередной – весенний (был уже конец марта) – шахматный турнир. Войдя в Актовый зал Академии, Светозар прежде всего увидел на сцене Златорога, тот уже занял место за одним из столиков.

– Он что, тоже будет участвовать? – спросил Светозар Людвига, который возглавлял Шахматный комитет Академии.

– Да. Он же считает себя великим шахматистом. Ему ведь все проигрывают… сам понимаешь, почему. И… ты вот что, мальчик: ты лучше тоже ему поддайся. Проиграй, или, на худой конец, сделай ничью. Победы он тебе уж точно не простит.

– Оставить ребят без конфет? Несправедливо. Да и позориться не хочу.

– Тогда – скажи, что играть не можешь – болит голова.

– Нет, врать тоже не буду.

– Ну, пеняй на себя.

Как обычно, участников разделили на две группы, по шесть человек в каждой. Светозар и Златорог оказались в разных. К вечеру они оба, сыграв и выиграв по пять партий, вышли в финал. Златорог, привыкший, что все всегда ему проигрывают, был уверен в лёгкой победе и слегка ошалел, через пятнадцать минут игры получив мат.

– Это – недоразумение, – заявил он. – Требую реванша.

Правилами турнира реванш не был предусмотрен, но Светозар согласился. Вторая партия кончилась почти так же быстро и с тем же результатом. Кабаньи глазки Златорога вспыхнули яростью:

– Ещё одну!

Светозар пожал плечами и стал расставлять фигуры. Усталые зрители, в середине матча отходившие перекусить в буфет, все к финалу вернулись в Актовый зал; теперь они встали с кресел, столпились возле сцены и с нарастающим волнением следили за игрой.

Третья партия продолжалась подольше двух первых: Златорог, игравший белыми, наконец-то понял, что на лёгкий успех рассчитывать не приходится, и напряг все свои умственные способности. Он был действительно неплохим игроком и мог, когда очень старался, побеждать средней силы соперников, но, разумеется, не таких, как Светозар. Когда безвыходность ситуации для белых стала очевидной, Златорог в припадке гнева смахнул рукой оставшиеся на доске фигуры, встал, изо всех сил швырнул доску об пол и вышел вместе со своей свитой. Оправившийся от потрясения Людвиг от имени Шахматного комитета Академии поздравил победителя и вручил ему конверт с призом; присутствовавший, как обычно, на турнире представитель руководства Шахматной Федерации страны тоже испуганно пробормотал несколько приветственных слов, и Светозар во главе толпы болельщиков отправился в буфет за мороженым, карамельками и шоколадом.

Вернувшись домой, Светозар за поздним ужином в красках живописал события прошедшего дня.  Он никогда не хвастался своими успехами, но победа над Златорогом стоила того, чтобы о ней рассказать. Стелла от восторга хлопала в ладоши, но остальные больше хмурились, чем радовались.

– Ох, что же теперь будет? – с тревогой промолвила Элиза.

– Боюсь, что ничего хорошего, – вздохнул зашедший к ним в гости Эдвард. – Вот что, друзья мои. Тебе, Светик, завтра в Академию идти нельзя.

– Не идти нельзя, – возразил Светозар. – Я должен закончить своего «Прометея». Осталось совсем чуть-чуть, но и срок сдачи работы – через два дня.

– Тогда сделаем так. Ты, Роланд, обязательно должен встретить Светика после занятий. Жаль, Зигфрида нет…

– Он в казарме, – пояснил Роланд. – Ну да ничего, если что – я от этих уродов и один отобьюсь.

На следующий день, в субботу, Роланд работал, как обычно, с семи часов утра до пяти по полудни. К шести часам, когда кончались занятия в Академии, он был уже у её ворот. Вскоре стали выходить студенты, сначала по одному, потом стайками. Ни Светозара, ни Златорога среди них не было. Прошло полчаса, потом ещё столько же, поток юных художников почти иссяк. Один за другим на улицу выходили теперь преподаватели. Сумерки сгущались. В здании Академии начали гаснуть окна.

– А Светик что – ещё не выходил? – услышал Роланд голос Эдварда: Хранитель тихо подошёл и теперь стоял рядом с юношей.

– Пока нет.

– Плохой признак. А эти идиоты в париках с буклями?

– Тоже не видел. Да, кстати, вот они.

Тройка ряженых вышла из ворот, села в ожидавший их автомобиль и уехала.  Появился задержавшийся Людвиг, Эдвард увидел его, быстро шагнул навстречу, поздоровался, спросил:

– Вы не обратили внимания, Светозар был сегодня на занятиях?

– Да, конечно. Заканчивал своего «Прометея». Картина у него, кстати, получилась замечательная: такая оптимистическая, духоподъёмная.

– Он не мог уйти из Академии раньше обычного?

– Нет: когда я, уже окончив последний урок у младших, проходил мимо  Большого зала, где занимаются старшекурсники, увидел – дверь была открыта – что ваш мальчик всё ещё там: стоял перед мольбертом, разглядывал свою дипломную работу.

– Он что, был один?

– Да, остальные ребята разбежались. А он разве ещё не вышел?

– Нет.

– Ну, значит сейчас выйдет: отсюда видно, что окна в зале уже тёмные. Появится с минуты на минуту.

Людвиг простился, пожал Эдварду руку, отошёл на несколько шагов, остановился, вернулся:

– Пожалуй, я тоже вместе с вами его подожду: как-то стало тревожно. После вчерашнего шахматного турнира.

– Вот и я об этом же… – пробормотал Эдвард.

Подождали ещё пятнадцать минут. Здание Академии стало совсем тёмным. Светозар не появился.

– Идёмте, посмотрим, – сказал Людвиг.

Все трое быстро вошли в ворота, от которых к Главному подъезду Академии тянулась, пересекая небольшой парк, посыпанная гравием дорожка, почти бегом устремились по ней, поднялись по ступеням высокого крыльца.

– Я кое-что забыл, – сказал Людвиг привратнику. – Ключ от Большого зала у вас?

– Нет. Его пока не сдавали.

– А вы не обратили внимание, студент Светозар вышел?

– Да.

– И давно он покинул здание?

– Полчаса назад.

Трое переглянулись.

– Как же мы могли его упустить? – спросил Эдвард. – Я у ворот уже больше получаса с Роландом стоял.

– А я вообще пришёл в шесть и с ворот глаз не сводил, – добавил Роланд. – Не понимаю, как он мог проскочить.

– Быть может, он вышел через другие ворота? – предположил Людвиг. – Пошёл навещать своих любимых собак – их у нас трое в парке, и он частенько оставляет для них что-нибудь от своего обеда.

– Это очень странно. Мы же договорились, что я буду встречать его именно со стороны главного входа, – пробормотал Роланд.

Они втроём вышли из здания, молча прошли через парк по гравийной дорожке. У ворот остановились.

– Ну что, по домам? – спросил Людвиг.

– Да ничего другого, вроде бы, не остаётся, – вздохнул Эдвард.

– Честно говоря, мне как-то тревожно, – сказал Роланд. – Я же обещал без него домой не возвращаться.

– Он мог задуматься и позабыть про ваш уговор, – сказал Людвиг. – На него иногда нападает такая глубокая задумчивость, что он многое делает как бы машинально. Вот, может быть, мы тут волнуемся, а он преспокойно пьёт дома чай.

– Нет, такого быть не может, – Роланд упрямо покачал головой. – Он бы вспомнил и прибежал сюда за мной… Но это бы ещё ничего. Что мне делать, если окажется, что его дома нет и он вообще туда не возвращался?

– Это – худший вариант, – сказал Эдвард. – Тогда не исключено, что его всё-таки похитили.

– Так что будем делать? – спросил Людвиг, потихоньку начинавший уже терять терпение.

– Вы – домой, а я пойду с Роландом: хочу всё-таки убедиться, что всё в порядке и мы просто разминулись со Светиком. Но если его дома не окажется…

– Господин Людвиг! – услышали они вдруг незнакомый мальчишеский голос.

Но дорожке появилась бегущая от здания Академии небольшая фигурка.

– Господин Людвиг! Не уходите!

– Что случилось? Кто это? Ты, Виктор?

Худенький вихрастый подросток с большой красной родинкой на щеке для вящей убедительности кивнул несколько раз подряд.

– Я… Не уходите… Помогите…

– А что случилось?

– Светозар там, в Большом зале…

– Но вахтёр сказал…

– Они подкупили его… Злато… Вольнослушатель Горозлат, то есть. Я сам слышал, как он говорил: «Ключ от зала никому не давай, если спросят про Светозара – скажи, что давно ушёл. Вот тебе десять золотых, и получишь ещё столько же, если до утра понедельника в зал никто не войдёт».

Эдвард побледнел:

– Быстро возвращаемся!

– Погодите, – Людвиг взял мальчика за воротник. – Пусть отдышится. Два слова: ты сам ещё что-то знаешь? Почему так уверен, что Светозар именно там?

– Он должен был задержаться… из-за меня. Понимаете, он такой добрый, часто мне помогает, исправляет мои эскизы. Мне это рисование не очень даётся. А отец непременно хочет, чтобы я стал художником. За каждую плохую отметку бьёт нещадно. Вот я сегодня взял свои рисунки, пришёл к Большому залу, а дверь заперта. Такого ещё не бывало – чтобы он обещал и меня не дождался. И тут из-за двери слышу голос – этого самого… Горозлата. «Что, – говорит, – попался, чемпион? Шахматист несчастный? Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?» И голос Светика: «Вы нездоровы, идёт весна, началось обострение болезни. Вам надо срочно к врачу…» А Горозлат как зарычит: «Ты мне дерзишь, негодяй! Мне – самому Зевсу! Бунтовщик! На колени! Проси пощады, или тебе не поздоровится!» – «На колени не опущусь и просить пощады не буду, не дождётесь». – «Ах, так! – взревел Златорог, и приказал кому-то – наверное, этим уродам, которые всегда с ним ходят: – А ну, живо: разденьте его!»  Светозар крикнул: «Нет! Бейте как хотите, хоть до смерти, но унижать – не смейте!» Дальше послышалась какая-то возня, топот ног, шум борьбы, что-то упало – стул или мольберт, Златорог стал смеяться – какой же у него мерзкий смех! А я не знал, что делать…

– В дверь постучать не сообразил? – мрачно спросил Роланд.

– Побоялся… – честно признался мальчик, шмыгнув носом.

– Светик бы постучал, – безжалостно упрекнул Роланд.

– Что дальше было? – быстро спросил Людвиг.

– Дальше… Я не стал больше слушать, побежал к ректору – его кабинет закрыт, потом в преподавательскую – там тоже никого не было… Обегал всё знание, хотел хоть кого-то позвать на помощь… Никого не нашёл… Спустился к выходу, там всегда сидит вахтёр, сказал ему: «Пойдёмте скорее, там в большом зале Светозар, они поймали его, собираются бить и мучить…» – вахтёр стал подниматься со стула, спросил: «Они – это кто?» – «Да этот, – говорю, – Горозлат и его спутники…» Тут у него сделалось каменное лицо, он плюхнулся обратно на стул и сказал: «Ну вот что: не совался бы ты не в своё дело, шёл бы домой. А я не могу покинуть пост».

– Остальное расскажешь по пути, – сказал Эдвард, ухватив Виктора за воротник с другой стороны. – Сейчас – бежим скорее!

Четверо во весь дух помчались по аллее.

– Ну и что дальше? – спросил на бегу Эдвард.

– Ну, я вернулся к залу, приложил ухо к замочной скважине. Слышу, Горозлат опять рычит: «Проси пощады, несчастный! Сейчас будет ещё больнее! Плач, кайся, проси пощады! Стони, хотя бы! Я хочу, я должен услышать твои стоны! Только закричишь – и боль прекратится… Ну?.. Молчишь, гордец… А мы тебя запрём здесь на ключ. Завтра воскресенье, в Академии никого не будет, тебя никто не найдёт. Найдут студенты в понедельник утром, представляешь, что увидят?.. Лужу, а может и похуже! Вот уж посмеются!» – Кто-то там грубо захохотал. Горозлат грязно выругался, прибавил: «А напоследок ещё получи…» Тут другой голос, не Светика: «Ваше величество, довольно, это уже не имеет смысла – он не чувствует, потерял сознание. Уходим». Я быстро спрятался за угол, в соседний коридор. Они, все трое, вышли из зала, выключили свет, заперли дверь, стали спускаться по лестнице. Я немного выждал и стал тоже спускаться за ними. Тогда и услышал, как они подкупали вахтёра. Я вернулся к залу, посмотрел в замочную скважину – там темно, позвал негромко: «Светик, Светик…» – он не откликнулся. Я стал опять спускаться по лестнице и тут увидел через окно, как вы уже уходите по дорожке… И побежал во весь дух…

– Молодец, – сказал Эдвард. – Сейчас побеседуем с вахтёром.

Вахтёр, увидев через окно, как четверо поднимаются на крыльцо, бросился к входной двери с явным намерением её запереть, но не успел: Роланд навалился с другой стороны, дверь распахнулась настежь.

– Ключ от большого зала! – крикнул разъярённый Людвиг.

– У меня его нет, – испуганно пробормотал вахтёр.

– Ключ, продажный негодяй! Завтра же добьюсь, чтобы тебя уволили! За десяток золотых рисковать жизнью мальчика!

– Я ничего не знаю…

– Да? И не догадываешься? Ещё смеешь мне врать? Рассчитываешь, что Златорог тебя в благодарность озолотит, пристроит на хорошее место? А под суд не хочешь – как соучастник преступления? Ключ немедля!

– Дай ключ, или я дверь сломаю, – флегматично произнёс Роланд.

– Если дело кончится совсем плохо, я этого так не оставлю, доведу до суда, – сказал Эдвард. – Знатные негодяи, возможно, и выйдут сухими из воды, а ты на каторгу пойдёшь.

Вахтёр протянул Людвигу ключ.

По лестнице бежали со всех ног. Людвиг отпер дверь Большого зала, включил электрическое освещение, и… четверо на несколько секунд замерли, потрясённые…

Распятое на полу, растянутое в форме косого креста обнажённое тело. Руки прикручены верёвками к ножкам стола, ноги – к тяжёлым дубовым креслам. На животе сидит огромная хищная птица с распростёртыми крыльями…  Роланд даже не понял сразу, что это – чучело. Подбежал, ударом ноги отшвырнул страшилище. И все вскрикнули: правый бок Светозара был в запёкшейся крови.

– О, господи… – вырвалось у Людвига.

– Он живой? – испуганно спросил Виктор.

Людвиг взял подростка за плечи, повернул, вывел на лестницу, сказал:

– Живой. Всё, ты своё дело сделал. Спасибо. В понедельник придёшь ко мне, придумаем, как помочь тебе с учёбой. Попробую заниматься с тобой отдельно. А сейчас – домой, быстро! А то отец тебя выдерет не только за плохие эскизы, но и за опоздание к ужину… Впрочем, погоди: я напишу ему записку, чтобы не сердился.

Виктор убежал, Людвиг вернулся в зал, где Эдвард и Роланд, стоя на коленях над Светозаром, старались, пока безуспешно, привести его в чувство. Эдвард промокнул окровавленный бок платочком:

– У кого найдутся ещё чистые носовые платки – дайте мне. И нужна вода – смочить ему лицо и промыть раны.

– Здесь есть графин с водой – вон на том столе, в другом конце зала. Сейчас я принесу.

– Спасибо, Людвиг. Теперь… Роланд, у тебя, кажется, был нож?

– Да, складной.

– Тогда режь скорее верёвки. Сначала ему руки освободи… Как они их прикрутили – перетянули прямо до посинения. И разотри, помассируй кисти – надо восстановить нормальный кровоток.

– Сейчас… Он кулачки так стиснул – не разожмёшь… И губы все до крови искусал.

Людвиг сдёрнул со стола большую зелёную плюшевую скатерть:

– Надо закутать его: по полу тянет холодным воздухом, как бы не простудился.

– Да, но эта штука пыльная, – сказал Эдвард. – Хорошо бы прежде перебинтовать раны. Вы только посмотрите – весь бок исполосован. И животик с правой стороны. Чем, интересно? Похоже, что не ножом: от ножа разрезы были бы глубже и тоньше… А вот здесь, под рёбрами – глубокая дырка. С рваными краями. Явно расковыривали чем-то острым. Мерзавцы…

– Светик вздохнул, – сказал Роланд. – Кажется, он приходит в себя…

Эдвард наклонился к лицу раненого:

– Не волнуйся, дитя моё, теперь всё хорошо, ты в полной безопасности. Чем они тебя так?

Губы Светозара беззвучно шевельнулись. После нескольких тщетных попыток заговорить он приподнял голову, указал взглядом на орла: острый крючковатый клюв хищника и когти были в запёкшейся крови. Роланд в ярости подскочил к чучелу и стал топтать его ногами. Людвиг никак не отреагировал на эту порчу казённого имущества, сказал:

– Устроили ему казнь Прометея, подонки… Раны-то заживут, а вот психическая травма… И, кстати, его картину испортили – ножом резанули холст сверху донизу. В понедельник отнесу в реставраторскую – посмотрим, что можно сделать. А сейчас – пойду искать его одежду: в зале, я посмотрел, её как будто нет, утащили куда-то, уроды…

– Давайте, – кивнул Эдвард. – И хорошо бы ещё раздобыть бинты или, хотя бы, чистое полотенце. Светик, ты куда тянешься? За этой скатертью? Прикрыться? Ладно, только она очень пыльная, раненого бока не касайся. Да не дрожи так: страшное позади.

Светозар и сам это понимал, но ничего не мог поделать: всё его тело сотрясала крупная дрожь. Раны сильно болели, но мучительнее физической боли было острое чувство стыда. Видя, что брат пытается приподняться, Роланд помог ему сесть и набросил на него свою куртку; Эдвард сел на пол рядом со своим питомцем, обнял его – можно сказать, заключил в объятия, как бы заслоняя собой от жестокости окружающего мира; Светозар прижался к нему и замер, спрятав лицо на груди старшего друга; нервный озноб постепенно проходил, и отчаянно колотившееся сердце тоже возвращалось к нормальному ритму.

Людвиг отсутствовал полчаса, показавшихся остальным вечностью. Наконец, вернулся.

– Вот, нашёл, все его вещи – одежда, бельё, ботинки. Я так и думал, что далеко они не могли всё это унести: спрятали в углу под лестницей. А бинтов нет, но чистое полотенце – пожалуйста.

– Хорошо, – сказал Эдвард. – Полотенце – так полотенце. Только, боюсь, оно не стерильное, ваш носовой платок почище будет. Дайте, я закрою им рану – мой уже весь в крови… Вот так. Прилипнет, но уж ничего не поделаешь. А сверху – полотенце, оно длинное – это хорошо, обмотаем поперёк тела. Ну вот, считаем, первая перевязка сделана. Теперь, Светик, мы тебя оденем… Да что ты так вцепился в эту скатерть? Качаешь головой? Хочешь одеться сам? Да? А силы-то для этого есть? И согнуться теперь ты не сможешь – сразу отзовётся твой раненый бок. Ну, хорошо, вот тебе майка и рубашка, а со всем прочим, извини уж, я помогу… Не понял, это что за жест? Просишь остальных отвернутся? Ладно, только не волнуйся так. Всё хорошо, теперь всё хорошо.

Роланд хотел нести брата на руках, очень даже настаивал, но тот категорически отказался, шёл сам, хотя каждый шаг, каждое движение отдавались в раненом боку острой болью. Брат и Эдвард поддерживали его с двух сторон. Пока они втроём спускались таким образом по лестнице, Людвиг сбегал за экипажем.

– Ну что, домой? – спросил Роланд.

Светозар отрицательно замотал головой.

– Разумеется, едем ко мне, – сказал Эдвард. – Не хватало ещё Элизу со Стеллой перепугать. Да ваши и не смогут организовать необходимую помощь. Ему сейчас нужен врач, и не один: психическая травма, боюсь, оказалась посерьёзнее телесной. И ты, Роланд, пока давай с нами – можешь понадобиться.

– Я – тоже, – вздохнул Людвиг. – Надо же будет кому-то сходить за врачом. Хирург, по крайней мере, нужен срочно.

Возле Библиотеки двое вылезли из пролётки, вынули третьего, а Людвиг поехал дальше – искать хирурга.

Как Светозар ни противился, его всё-таки уложили на Эдвардову кровать, и Роланд снял с него верхнюю одежду. Вскоре появился Людвиг с молодым врачом-хирургом, тот достал свои инструменты, пузырьки с антисептиками, перевязочные материалы. Сказал Роланду:

– Придержите его за руки.

– Это лишнее, – возразил Эдвард. – он мешать не будет, – и оказался прав: Светозар ухватился за железную перекладину в спинке кровати, стиснул её обеими руками изо всех сил и не выпускал до конца процедуры.

Врач тщательно обработал раны. Рваные борозды от клюва и когтей орлиного чучела были очень болезненны, но опасности не представляли, а вот круглая «дыра» под рёбрами доктору не понравилась, он решил исследовать её зондом. Светозар повернул голову и вцепился зубами в подушку.

– Ничего страшного, – заключил хирург, окончив свои манипуляции. – До внутренних органов не достали. Поболит ещё, конечно, и воспалится, температура поднимется, не без этого, но для жизни опасности нет. А парнишка удивительный, такое мужество и у взрослых редко встречается: ни разу не вскрикнул, не застонал, хотя я помучил его изрядно.

– Он у нас по жизни такой терпеливый, а после случившегося вообще говорить не может, – мрачно объяснил Роланд.

– Это разные вещи: членораздельная речь и непроизвольные стоны… Мог бы вопить или мычать, а он – ни звука. Молодец. Но вообще-то, мальчик, имей в виду, лучше в таких случаях не геройствовать: стонать, даже кричать, если очень больно – когда не перенапрягаешься, больше шансов сохранить сознание… Да, так значит, приступ мутизма – немота? Надо показать его психиатру, и чем скорее, тем лучше. Но будем надеяться, что и здесь всё обойдётся благополучно. Повязку сами не трогайте…

– У меня – диплом фельдшера и некоторый опыт, – сказал Эдвард.

– А, тогда другое дело. Завтра вечером сделаете новую перевязку, я напишу, какие лекарства купить. А послезавтра – зайду, посмотрю, как у вас дела.

Врач ушёл, вслед за ним и Людвиг, обещавший утром привезти психиатра – благо завтра было воскресенье, у него, как и Эдварда, выходной день. Вот кто совсем не хотел уходить – это Роланд: будь его воля, он так бы и сидел, держа брата за руку, но Эдвард напомнил, что ему давно пора домой – Элиза волнуется: двое детей сразу пропали! – и надо скорее её успокоить. Конечно, никаких подробностей происшедшего, просто объяснить, что у младшего небольшая травма, ничего серьёзного, но несколько дней ему лучше пожить у Эдварда, который отлично умеет делать перевязки. Возразить на это было нечего, Роланд вздохнул, поцеловал братика в лоб, простился с Эдвардом и ушёл.

А Эдвард сел на его место, взял в свою ладонь уже горячую руку Светозара и… так и просидел всю ночь до утра. Его крайне беспокоило то, что мальчик, которому после страшного приключения необходимо было хорошо выспаться, никак не мог по-настоящему заснуть: забывался тяжёлой дремотой буквально на несколько минут, потом вздрагивал всем телом и просыпался. Убеждался, что привидевшийся ему ужас – в прошлом, что Эдвард здесь, рядом, – успокаивался, закрывал глаза, и цикл повторялся с начала.

В девять утра пришёл опять Людвиг, привёл врача-психиатра – это оказался маленький толстенький старичок, очень добродушный и оптимистичный.

– Ну, что тут у нас? Было тяжёлое потрясение? Знаю, мне рассказали, пока сюда добирались. В жизни чего только не бывает, но этот случай из ряда вон…

Светозар посмотрел на Людвига с упрёком. Врач понял:

– Не беспокойся, дружок, я никому ничего не расскажу: хранить врачебную тайну – моя прямая обязанность. А чтобы тебе помочь, я должен знать причину несчастья. И думаю, что твой случай в медицинском смысле не из тяжёлых: ты всё слышишь и понимаешь, а это главное. Органического поражения нет, просто функциональный сбой. Центральная нервная система получила удар и соответственно среагировала, надо её растормозить. Для этого есть известные средства. Сейчас сделаем пару инъекций… Возможно, приступ пройдёт прямо, как говорится, «на игле». Для начала – раствор кофеина…

Эдвард отвернулся: «Опять медицинские истязания… Не могу больше смотреть…» А весёлый доктор делал своё дело, продолжая болтать без умолку:

– Ну вот, уже действует: в глазах появился живой блеск. Теперь подождём несколько минут… Есть не хочешь? Нет? А пить? Ну, ещё бы! Папаша, принесите, пожалуйста, воды.

Эдвард сходил за водой на кухню; когда вернулся, увидел в руках у доктора уже другой шприц.

– Ну а это надо вводить внутривенно. И очень медленно, так что, дружочек, лежи спокойно и не шевелись. Вот так, потихонечку…

Тут дверь толчком распахнулась и вбежала Стелла – вся растрёпанная, бледная, с опухшими от слёз глазами: похоже, проплакала всю ночь; увидев красноречивую сцену, она остановилась посреди комнаты и вновь отчаянно разрыдалась. Острая жалость к ней нестерпимой болью полоснула Светозара по сердцу:

– Звёздочка, не плачь! Всё хорошо! – он даже сам в первый момент не понял, что произнёс это вслух.

Маленький доктор удовлетворённо засмеялся:

– Ну вот, я же говорил, что пройдёт «на игле». Но процедуру надо закончить. Для закрепления эффекта. Так что ещё потерпи минутку, молодой человек, не дёргайся, а то иголку сломаешь… Пообниматься успеете после…

В дверях появилась Элиза с большой корзиной в одной руке и судками в другой. Эдвард не стал мешать излиянию родственных чувств и вышел в коридор – проводить врача, расплатиться с ним и выслушать рекомендации.

– Какой прелестный мальчик, – сказал доктор, убирая конверт с гонораром в карман. – Так заволновался о сестрёнке – она ведь сестра ему? Сильнее, чем о себе самом… Ну, думаю, моя помощь здесь больше не нужна, хотя с таким пациентом иметь дело – одно удовольствие. Сейчас надо, чтобы он говорил побольше. Милые дамы с этой задачей справятся. Но он, конечно, не будет им рассказывать подробностей своего приключения. А ему следовало бы, так сказать, выговориться: поделиться с другом, выплеснуть до конца боль – и забыть. Улучите минутку, отправьте милых дам на прогулку и попытайтесь, деликатненько так, вызвать его на откровенность. А потом ему надо хорошо выспаться. Если с этим возникнут трудности – можно дать немного успокоительного, вот рецепт.

– А вдруг он опять онемеет? – усомнился Эдвард.

– Нет, этого не бойтесь. Но, я же сказал – действуйте с предельной деликатностью. А если вдруг что-то тревожное – посылайте за мной, адрес знает ваш родственник, – он указал на Людвига, который в данный момент сидел на табуретке в прихожей.

Эдвард сердечно простился с обоими и вернулся в комнату. Застал умилительную картину: дети уплетали пирожки из принесённой Элизой корзинки, а сама Элиза смотрела на них и утирала слёзы – теперь уже слёзы счастья. Эдвард только тут вспомнил, что ничего не ел с середины прошлого дня, и тоже принялся за пирожок. Не успел его прикончить, как в комнату ввалился Роланд. Услыхав, что братик говорит, как прежде, богатырь одновременно и прослезился, и засмеялся от радости – в этот миг, наверное, на всём белом свете не было никого счастливее его. Хозяин квартиры вспомнил, что жевать всухомятку вредно, организовал чай, придвинул к кровати журнальный столик, и вся компания чудесно общалась ещё два часа (говорили, конечно, на разные приятные темы, ни в коем случае не касаясь вчерашнего приключения). Элиза первая заметила, что больной устал.

– Нам пора, – сказала она, вставая. – Светик, может, заберём тебя домой?

– Ни в коем случае, – поспешно сказал Эдвард. – Как его забирать, если ему и пошевелиться-то больно? И вообще пока ему здесь лучше. Ты сам как считаешь?

– Да, но, Учитель, я же вас сильно стеснил… Вам даже спать негде…

– Об этом не беспокойся, я найду, где устроиться. А тебе надо вечером сменить повязку. И вообще так будет правильнее: врач говорил, что, пока рана не начнёт заживать, тебе надо лежать спокойно и поменьше двигаться. Какой уж тут переезд!

– Ладно, тогда мы пойдём. Стелла, вставай. Я понимаю, тебе не хочется от Светика уходить, но ему надо поспать, а тебе закончить работу – не забыла, что завтра надо сдать срочный заказ?

(Стелла в свои без малого четырнадцать лет была уже замечательной кружевницей, Элиза не без гордости говорила, что дочь в этом искусстве превосходит её саму, а поскольку, благодаря пристрастию молодого Златорога, кружева у богатой «элиты» вошли в моду, от заказчиков двум мастерицам не было отбою.)

– Я завтра опять приду, можно? – спросила Стелла.

– Ну, разумеется, – кивнул Эдвард. – Здесь тебе всегда рады.

Итак, Элиза удалилась, прихватив недовольную дочь и опустевшую корзинку из-под пирожков, а Роланда хозяин попросил на несколько минут задержаться – под предлогом, что хочет попросить его сходить в аптеку за кое-какими лекарствами. Лекарства, действительно, были нужны, но не менее важно было перемолвиться несколькими словами без участия «милых дам».

– Ты мне вот что скажи: как ты дома вчера объяснил травму Светика? Моё условие выполнил, это я понял из разговора – женская часть семьи подробностей не знает. А – мужская? И что, всё-таки, конкретно ты им сказал?

– Что подробностей нельзя говорить – я и сам понял: «женская часть» сошла бы с ума, это точно. Ещё и ночью бы сюда прибежали. Я просто сочинил рассказ, что Светика пырнули ножом в бок, но не опасно – лезвие скользнуло по рёбрам, а к вам сюда его привезли, потому что вы умеете хорошо делать перевязки. Отцу тоже ничего другого не сообщил.

– Вот это, наверное, зря: Иоганну можно было по секрету сказать правду. Он должен бы подать в суд на этих подонков… Хотя бы на подручных главного негодяя: судиться с королём, да ещё с сумасшедшим – совершенно бесперспективно.

В глазах Светозара мелькнул ужас:

– Нет, нет! Сказать дяде Иоганну, в каком виде вы меня нашли… Ни в коем случае! Он расскажет Зигфриду, и тот будет меня презирать…

– За что?

– За то, что не смог отстоять свою честь.

– А честь здесь причём? – не понял Роланд.

– Ну, они же меня раздели… Совсем… Я сопротивлялся, боролся, как мог, но они были сильнее, и втроём… Они насмехались, глумились… а это – позор, бесчестье.

– Чепуха, – сказал Эдвард. – Пошлые люди под бесчестьем подразумевают другое, ты не понимаешь, невинное дитя.

– Понимаю – я же много читал… и про древних греков, и про монастыри, и Библию – «Ветхий Завет» тоже, хотя и не целиком: слишком противно было – дикость, жестокость, грязь… И такого надругательства особенно боялся. Но, к счастью, до него не дошло, Златорогу нужно другое – причинять боль. Чтобы жертва стонала, кричала, унижалась, моля о пощаде…

– Возможно, на худшее он сам физически не способен, – предположил Роланд. – Несчастный бочонок с жиром…

– Похоже на правду, – задумчиво произнёс Эдвард. – Припоминаю, ходили такие слухи: мол, обычно принцев стараются женить в самом молодом возрасте, а раз об этом речи нет – то не по такой ли причине? Да, и не исключено, что садистские наклонности – своего рода компенсация.

– Но он мог, правда, приказать своим сообщникам… – заметил Роланд.

– Нет: тогда бы он ещё сильнее почувствовал свою неполноценность, – возразил Эдвард. – В каком страшном обществе мы живём, с ума сойти… Но на все случаи жизни, друзья мои, запомните одну старую мудрую максиму: человека не могут обесчестить никакие действия других людей по отношению к нему. Лишить его чести может только он сам – если совершит дурной поступок: подлость, жестокость, вероломство, предательство. А ты, Светик, у нас герой: настоящую пытку выдержал достойно. Не просил пощады, даже не стонал.

– Да, этого удовольствия он от меня не дождался. А вы откуда знаете?

– Кое-кто был за дверью и слышал почти всё. Ну, за небольшим исключением.

– А, понимаю: Виктор приходил со своими эскизами. Хороший парнишка.

– Да. Он слышал начало вашего с этим уродом интересного диалога, потом побежал за помощью, никого из старших не нашёл, вернулся и дослушал уже уродов монолог. Не знаем только, что происходило в середине пьесы. Они тебя били?

– Да, сам Златорог, ногами… и ремнём – моим же… но недолго – пока его подручные не притащили это чучело. Они его, похоже, где-то припрятали заранее. Златорог теперь разыгрывает из себя Зевса, а мне уготовил роль… более чем лестную[7]. И поскольку мёртвая птица сама терзать никого не могла, он своими руками схватил этот шедевр неизвестного таксидермиста[8]…

– Кого-кого? – переспросил Роланд.

– Так называют человека, изготовляющего чучела зверей и птиц… Чучельника, проще говоря. Схватил один хищник – живой – другого хищника, мёртвого, и стал скрести по мне его клювом и когтями. Затем, видно, решил, что это недостаточно больно, выбрал одну точку и стал долбить в неё клювом, расковыривать рану, приговаривая: «Всё-таки я доберусь до твоей печёнки…» Дальше помню только, что собрал все силы, чтобы не застонать, не вскрикнуть… Ни о чём другом думать не мог, только об этом. Потом на долю секунды вдруг стало так хорошо – никакой боли, только голубые волны света и музыка тысячи серебряных колокольчиков…

– Ну да, это предобморочное состояние, – кивнул Эдвард. – А потом что – увидел нас?

– Нет… Я ещё раньше очнулся, в полной темноте. В первый миг ничего не понял, только ощутил холод и боль в боку и запястьях, и на живот давило, чувствовались острые когти чучела. И… я вспомнил… весь этот кошмар. Понял, что они ушли и заперли меня одного в пустом зале, что впереди воскресенье и до понедельника сюда никто не придёт, скорее всего, я так и пролежу больше суток. А это в перспективе может кончиться или смертью – от заражения крови, а то и воспаления лёгких – по полу сильно тянуло сквозняком… Или…

Он запнулся.

– Или что? – тихо спросил Роланд.

– Это ещё страшнее… Я не чувствовал своих рук… пальцев на руках. Запястья болели от верёвок, а дальше – как будто ничего нет. И я понял, почему Златорог говорил, что я больше никогда не буду рисовать: глухой композитор был, но безруких художников быть не может, а если сутки пролежать с такими перетянутыми кистями, наверное, начнётся гангрена и руки мне просто отрежут. Тогда я, если выживу, стану ни на что не годным инвалидом, себе и другим в тягость. А если так – лучше вообще не жить. Ещё вспомнил, как Златорог ухмылялся, говоря, что студенты будут смеяться, когда придут в понедельник и увидят… меня и… И как его уроды хохотали при этом. Я подумал, что хорошо бы умереть раньше, чем… ну… чем мой организм реализует свои естественные потребности. Если надолго задержать дыхание, то, может быть, удастся… Я попытался перестать дышать… Думал о вас, о тёте Элизе, о Стелле… Очень жалел вас… И считал про себя секунды…

– Это бессмысленно, – сказал Эдвард. – Убить себя таким способом – просто задержав дыхание – невозможно: инстинкт самосохранения в этой ситуации сильнее воли и разума.

– Да, и мне тоже не удалось: вздохнул. Тут как раз услышал за дверью шаги, и Виктор стал звать меня по имени. Я хотел откликнуться и понял, что ничего сказать не могу. А стонать или мычать, как животное, я не хотел. Вот это был ужасный момент: спасение рядом, а я не могу дать знать, что я здесь. Напрягся весь, чтобы хоть слово произнести, и… всё. Сразу, без прелюдии, без голубых волн и серебряных колокольчиков – провал в пустоту. Потом – яркий свет и ваши лица: откуда-то появились вы оба с Людвигом. И боль в пальцах рук – их словно кололи иголками. Я понял, что руки живы и я буду жить… Это была такая радость… Смесь радости и стыда, оттого что лежу перед вами голый.

– Опять ты об этом! Забудь. Главное – про мерзавцев забудь. Этого нельзя было держать в себе; к счастью, ты выговорился – теперь сможешь об этом не думать.

– Постараюсь… Хотя не уверен, что удастся. Эти гнусные морды. Эти руки – они меня ощупали всего… Мерзость. Но вы правы – надо сделать волевое усилие и отстранить… Задвинуть гадость куда-нибудь… в подсознание…

Он вздохнул, закрыл глаза и минуту молчал, отдыхая. Эдвард и Роланд с тревогой ожидали, что будет дальше. Но вот Светозар опять глаза открыл, посмотрел на друзей и улыбнулся.

– А всё-таки просчитался Златорог: руки-то мои при мне. Буду рисовать. Ещё такое нарисую, что негодяй не обрадуется. Он, кстати, прекрасный объект для карикатур. Над физическими недостатками грешно смеяться, но он того заслуживает. Видели его вблизи?

– Нет, – ответил Роланд, и Эдвард отрицательно покачал головой.

– Он – коротышка: я – малыш-коротыш, как говорит Зигфрид, но он ниже даже меня. И притом разъелся до безобразия: бочка на ножках. Или апельсин. Или свинья. Вот последнее скорее всего: у него и морда кабанья. Причём разыгрывает из себя Зевса. Представляете – такой свин на олимпийском троне, с фигуркой Ники[9] в одной руке и с молниями в другой?

– Ну, вижу, с тобой всё в порядке, – улыбнулся Эдвард. – Раз в состоянии блеснуть юмором и, кстати, щегольнуть эрудицией. Таксидермист, надо же! Я много чего читал, но и то не сразу вспомнил, что это такое.

– Ой, простите, я не хотел ничем щеголять, я думал, это известное слово – у нас в Академии есть такой специалист, у него на двери мастерской так и написано – «Таксидермист».

– Кстати, того чучела больше нет – Роланд его казнил на месте. Проще говоря, растоптал. Жаль, что нельзя наказать и тех, кто его так гнусно использовал.

– Я их накажу, – очень серьёзно сказал Светозар. – Уже знаю, как. Так, что после этого в Академию они больше не сунутся.

Светозар хворал почти месяц: раны хоть и были не опасны, но заживали медленно, болел не только бок, но и вся правая сторона тела от плеча до поясницы. Но в конце концов юный организм справился с последствиями травмы – не только физической, но и душевной: от них остались только небольшие шрамы на теле и гипертрофированная стыдливость – даже в присутствии Роланда Светозар старался не переодеваться. Но это уже пустяки, их залечит время… Правда, в Академию первый раз после болезни юный художник шёл не без внутреннего напряжения: от приходившего в гости Людвига он узнал, что спасший его Виктор в тот страшный вечер не только много что слышал, но и кое-что видел и, конечно, не удержался – разболтал. Но опасения оказались напрасными: студенты встретили Светозара хорошо – ни косых взглядов, ни насмешек, ни перешёптываний за спиной, наоборот: многие смотрели на него с восхищением, как на героя, специально подходили, чтобы выразить эти чувства – кто словом, кто похлопыванием по плечу, кто рукопожатием.

– Ты молодец, – выразил общее настроение Андрес. – не покорился гадам, не просил пощады, без стона выдержал настоящую пытку!

– Ну, она продолжалась недолго, – сказал вспыхнувший от смущения Светозар. – Всего-то, наверное, полчаса. Так что не о чем говорить.

– Как это – не о чем! – воскликнул Виктор. – Наконец кто-то из нас не склонился перед этим… В общем, мы все гордимся тобой. Но вот вопрос: надо же им отомстить. Вот только как?

– Есть идея, – Светозар улыбнулся. – Вы мне поможете?

Оба мальчика дружно кивнули.

Златорог и его подельники не появлялись в Академии около двух месяцев: как говорили, принц опять «путешествовал за границей». Возможно, это было связано с тем, что на другой день после происшествия со Светозаром – точнее, на третий, в понедельник – Эдвард вновь, и вместе с Людвигом, явился к ректору. Возмущению Аристарха не было границ. Как и после первого нападения, последовал звонок Адульфу, и тому пришлось принимать срочные меры. Подлечить урода было необходимо ещё и потому, что близилось его совершеннолетие, и день публичной коронации по этому случаю был уже назначен. Можно себе представить, какой получился бы скандал, если бы его величество в самый торжественный момент объявил себя Зевсом или выкинул ещё какой-то фортель. Врачи постарались, пышная церемония – с участием архиепископа, Адульфа, членов «Лиги Достойных», иностранных послов и т.д. – церемония коронации прошла без курьёзных приключений.

Светозар после своего возвращения в Академию занялся дипломной работой. Порезанного «Прометея» Людвиг, как и обещал, месяц назад отнёс реставраторам, и они потрудились на совесть, так что места соединения кусков холста не было заметно. Но теперь уже Светозар был недоволен своей картиной: юный факелоносец на ней выглядел каким-то уж слишком радостным и беззаботным, словно и не знал вовсе, какая кара ждёт его за похищение огня. А в том-то и дело, что – знал: он же был провидцем. И добровольно шёл на муки. Это делало его подвиг ещё более высоким и величественным. Светозар взял новый холст и начал работу с нуля. Дипломной комиссии он предъявил первого «Прометея», попросив разрешения его заменить, если успеет закончить второй вариант. В порядке исключения – с учётом того, что первая картина была повреждена не по вине автора – разрешение было дано. Он успел за пять дней до установленного ему нового срока. «Прометей-2» был немного старше первого (уже не юность, но окрылённая молодость) и даже с традиционной маленькой бородкой. Столь же просветлённый и одухотворённый, как и первый, но в его лице – в глазах, в твёрдо сжатых губах – читалась не только радость от сознания того, что его план удался – он несёт спасение и счастье людям – но и гордая решимость достойно вынести всё, что его теперь ждёт. Людвиг, первым увидевший картину, стоял перед ней целый час. Потом сказал:

– Истинный шедевр. Мне больше нечему тебя учить. Техника твоя и в прошлых работах была безупречной, но здесь – само совершенство. Смотрю и будто слышу потрескивание факела, чувствую запах горящей смолы. Титан у тебя совсем живой, кажется, сейчас сойдёт с холста на пол.  А главное, вижу: у него огромный запас душевных сил, огромное духовное богатство. Не знаю, чем это объяснить… Твоим духовным богатством, наверное. И ещё… Ты как-то внезапно вырос, ты стал совсем взрослым, мой мальчик.  Я предсказываю тебе великое будущее.

На первое воскресенье июня был назначен торжественный акт: вручение выпускникам дипломов. Накануне ректор предупредил всех, что ожидается прибытие свежекоронованного Златорога, правда, ещё непонятно, в каком качестве: как «вольнослушателя Горозлата» или в соответствующем новому статусу. Узнав о предстоящем визите, Светозар отозвал в сторонку Андреса и Виктора, спросил:

– Ну что, друзья, настало время кое-кого наказать. Вы хотели мне помочь. Не передумали?

– Конечно, нет! – горячо воскликнул Виктор.

– Я тоже не отказываюсь, – сказал Андрес. – У меня свой счёт к этому негодяю.

– Хорошо. Тогда вот что… Златорог приедет в десять утра. Ректор велел всем собраться перед Актовым залом в половине десятого. А мы встретимся без четверти девять в парке со стороны западного входа, возле собачьей будки. Ну, где Зорька…

– Это такая странная помесь эрдельтерьера неизвестно с кем? – уточнил Андрес.

– Ну да.

– А я боюсь собак… – жалобно пробормотал Виктор.

– Не волнуйся, она тебя не укусит.

Когда Андреас и Виктор в указанный час пришли в указанное место, Светозар был уже там: сидя на корточках перед здоровенной псиной, скармливал ей булку с изюмом, и оба явно были друг другом очень довольны. Увидав подходящих товарищей, Светозар почесал Зорьку за ухом и под подбородком, поднял с земли некий предмет – похоже, завёрнутый в газеты рулон бумаги, – встал и быстро пошёл ребятам навстречу.

– Идёмте за мной.

Они обошли здание Академии, оказались возле входа для обслуживающего персонала, Светозар достал из кармана ключ и отпер дверь.

– Откуда у тебя ключ? – удивился Андрес.

– Дал один добрый человек. Не хочу его называть.

Поднялись по «чёрной» винтовой лестнице, подошли к Актовому залу. Перед входом не было ещё никого. Светозар достал другой ключ.

– А этот откуда? – ещё больше удивился Андреас.

– Мне давали ключ от зала, когда шла подготовка к шахматным турнирам: надо было украшать стены картинами; его следовало сдавать вахтёру до восьми вечера, а работы в последний раз оказалось много – я увидел, что не успеваю, необходимо задерживаться ещё часа на полтора-два, чтобы оформить качественно, и сделал слепок, дал его одному знакомому специалисту, он изготовил копию ключа. Не думал оставлять её себе, хотел сдать после турнира на вахту, но как-то забыл. Обнаружил случайно в кармане уже после своего… гм! приключения. И сообразил, для чего он может теперь пригодиться. Так. Входим и запрёмся изнутри. Теперь важнее всего успеть всё сделать за десять-пятнадцать минут: раньше нельзя было – уборщица уходит отсюда без пятнадцати девять, а в четверть десятого уже могут начать собираться преподаватели и студенты.

– А что надо делать? – спросил Андрес.

– Вот там в дальнем углу – палка с крючком: ею раздвигают шторы на окнах. Виктор, быстро принеси её сюда. Ты, Андрес, держи этот рулон. Там внутри лист ватмана с двумя деревянными рейками – сверху и снизу – чтобы висел прямо, не скручивался, и с верёвкой, за которую его вешать. К верёвке уже прикреплён крюк.

Андрес развернул рулон, взглянул – и расхохотался:

– Вот это да! Здорово!

– Понравилось?

– Не то слово! Блеск! И куда ты его хочешь пристроить?

– А вот видишь – карниз, железная палка над сценой, на котором висит занавес? Вот туда и повешу.

– Так ведь очень высоко – не достать.

– Я достану. Влезу по шторе. Она меня выдерживает – как-то попробовал, повисел на ней. А ты мне снизу подашь карикатуру с помощью палки.

– Очень опасно, Светик, – сказал Виктор. – Если бы хоть лестница… Не дай бог – сорвёшься.

– Не сорвусь. А ты, Вики, постой возле двери, послушай, всё ли спокойно.

Светозар уцепился за занавес, подтянулся и стал подниматься, помогая себе ногами, как при лазании по канату. Благополучно добрался до карниза, уцепился за перекладину и повис на ней.

– Андреас, скажи, я примерно в центре?

– Почти.

– Давай мне ватман. Концом палки подцепи верёвку…

– Сейчас. Держи.

– Подними повыше, чтобы вровень с карнизом, крючок прямо к моей руке… Так, спасибо. Сейчас зацеплю…

Чтобы выполнить задуманное, пришлось на несколько мгновений повиснуть на одной руке. Успел зацепить клюк за перекладину, на которой висел занавес – буквально в последний момент, когда сжимавшие карниз пальцы уже разжимались. Всё-таки не упал, а спрыгнул; на ногах не удержался, оказался на четвереньках, но не ушибся: опасный трюк обошёлся благополучно. Виктор, наблюдавший в дверную скважину, всё ли спокойно в коридоре, на шум оглянулся, увидел, что висит над сценой, и зашёлся хохотом. Светозар вскочил на ноги:

– Всё, друзья, уходим. Палку возьмём с собой – чтобы не использовали для снятия карикатуры… Вики, перестань смеяться, тебя могут услышать.

Трое выскочили в коридор. Светозар запер дверь.  Виктор, зажимая себе рот руками, продолжал давиться смехом; глядя на него, опять покатился со смеху и Андрес.

– Нашли время веселиться, – проворчал Светозар, пытаясь принять строгий вид, хотя заметно было, что доволен произведённым эффектом.

Ребята быстро спустились по «чёрной» лестнице и вышли во двор; им повезло – по пути они никого не встретили: начальство и преподаватели готовились к прибытию Златорога. Студенты уже столпились у парадного входа, три товарища присоединились к ним. Безопасности ради Светозар попросил друзей подойти к подъезду первыми, а сам явился чуть позже, обойдя здание с другой стороны. В четверть десятого двери открыли, студенты поднялись по парадной мраморной лестнице и остановились на площадке у дверей Актового зала, где их уже ждали преподаватели. Пронёсся слух, что сегодня визитёр всё ещё приедет неофициально, как «Горозлат», но администрация всё же хочет устроить торжественную встречу. Людвиг отозвал Светозара в сторонку:

– Третьего дня Высшая комиссия совещалась в последний раз, и, хотя королевские прихвостни – ты знаешь, среди преподавателей есть такие – отчаянно сопротивлялись, всё-таки приняла решение о присуждении тебе золотой медали за второго «Прометея» и, соответственно, получишь диплом с отличием, который даёт право поехать на стажировку в Италию за казённый счёт. Помнишь, я тебе неделю назад говорил, что это вполне возможно, сам Аристарх на твоей стороне? Теперь решение состоялось. Так что ты уж будь благоразумен, сегодня чего-нибудь не натвори, мысленно плюнь и улыбнись этому выродку…

Светозар улыбнулся Людвигу:

– Спасибо за заботу. Но улыбки – для хороших людей, а для моральных уродов – смех…

– Что ты имеешь в виду?

Ответить Светозар не успел – снизу раздались шаги и голоса: по лестнице поднимались Аристарх и «Горозлат» со своими неизменными спутниками. Группа студентов разделилась на две части, образовав живой коридор между лестницей и дверью зала. Ректор и «вольнослушатель» прошли по нему, некоторые студенты привычно склонились в полупоклоне, но далеко не все. «Горозлат» чиркнул по ним взглядом, на мгновенье задержал его на Светозаре, который стоял, гордо выпрямившись и подчёркнуто высоко держа голову. Лицо короля исказилось злобной усмешкой. Светозар спокойно, без тени смущения выдержал его взгляд, и стоявшие рядом студенты как-то невольно тоже выпрямились и тоже подняли головы. Служитель отпер и распахнул дверь зала, ректор, «Горозлат» и его подручные вошли в него первыми и… остановились на пороге. То есть они хотели остановиться, но двинувшаяся следом толпа студентов, не ожидая задержки, напёрла сзади и вынесла их на середину зала. И тут… раздался взрыв гомерического хохота: на большом листе ватмана, висевшем над сценой, прямо против дверей, было изображено неразлучное трио: в центре – свирепый кабан, стоящий на двух задних ногах, с боков – волк и толстогубая обезьяна, все трое в пудреных париках и с кружевными манишками на груди. Впрочем, эти детали были даже излишними, персонажи и без них оказались отлично узнаваемыми: портретное сходство с прототипами было очевидно. У Златорога не хватило ума рассмеяться вместе со всеми, «мишень отметила попадание»: он подбежал к сцене, замахал руками, завопил:

– Это что? Это кто? Снять немедленно!

Однако снять оказалось не так просто: Актовый зал был высоким, от пола до нижнего края ватманского листа – не меньше трёх с половиной метров. Служитель побежал за лестницей, принёс её, установил; коротышка-Златорог, ослеплённый яростью, сам полез по ступенькам, поднялся на самый верх… Нет, не дотянулся до карикатуры – не хватило ещё сантиметров сорока; ничего, видимо, не соображая от гнева, его новоиспечённое величество уцепился за занавес, повис на нём… И случилось неизбежное: ткань, выдерживавшая худенькое лёгкое тело Светозара, под весом живой бочки жира порвалась, и «кабан» оказался на полу, приземлившись аккуратно на «пятую точку». И, конечно, завопил. Новая волна неудержимого хохота, девятый вал: смеялись все, даже те, кто пытался сдерживаться – сохранить приличный случаю вид было совершенно невозможно. Впрочем, пострадавший, похоже, ушибся не сильно: он сразу вскочил на ноги и ринулся к выходу, изрыгая проклятия; «волк» и «обезьян» помчались за ним, Аристарх и преподаватели – следом. Хохот понемногу затих: студенты успокаивались, переводили дыхание, вытирали выступившие от смеха слёзы. В наступившей тишине раздался спокойный голос Светозара:

– Кто смешон – тот не страшен. Сюда они больше не вернутся. Уроду больше никто из студентов никогда не будет «позировать».

В результате чрезвычайного происшествия вручение дипломов выпускникам было отложено на неделю. А через два дня Светозара вызвали к ректору. Аристарх был не столько разгневан, сколько опечален.

– Вы, конечно, понимаете, зачем я вас пригласил? Карикатуру нарисовали вы?

– Да.

– Повесили над сценой тоже вы?

– Да.

– Вам кто-нибудь помогал?

– Нет.

– Как вы посмели это сделать? Вы хоть понимаете, что совершили преступление – оскорбление величества?

– Ничего подобного. Рисунок без подписи, которая бы указывала, кто на нём изображён. И нет закона, запрещающего рисовать животных, ни в натуральном виде, ни в парике, а если вольнослушателю Горозлату угодно было опознать в этом изображении себя – это его дело; я за его воображение ответственности не несу.

– Тем не менее, отвечать придётся. Не перед судом – здесь вы правы, формально состава преступления нет. Но ни присуждённой вам медали, ни диплома об окончании Академии вы не получите. И поводом будет не этот рисунок.

– А что же?

Аристарх тяжело вздохнул, развернул лежавшую перед ним на столе бумагу.

– Вот у меня письмо из канцелярии Адульфа. В нём против вас выдвигается обвинение в безбожии: вы не носите нательного креста… Я не прошу вас его показать, просто скажите, это правда или нет?

– Правда.

– Ещё несколько вопросов – подумайте хорошо, что ответить. Я поверю вам на слово, вы поняли меня? В письме говорится, вы в разговорах со студентами утверждали, что Прометей выше Христа, потому что Иисус учил людей покорности, а Прометей боролся за их счастье. Такое было?

– Да.

– Вы утверждали, что идею всемогущего бога-творца неприемлема ни с естественнонаучной, ни с моральной точки зрения? Это верно?

– Да. Нельзя верить во всемогущего и всеблагого повелителя вселенной, если на земле столько страданий.

– Так… Но, ведя такие разговоры со студентами, вы их развращаете.

– Вовсе нет. Я освобождаю их от страха перед небесной карой, но не от угрызений совести. Человек может и должен быть честным и порядочным без мыслей о наказании или вознаграждении свыше, а просто по своему естественному состоянию.

– Вы о людях судите по себе, а это большая ошибка… – Аристарх ещё раз вздохнул, встал из-за стола, подошёл к Светозару. – Не буду скрывать, что всё случившееся для меня – тяжёлый удар. Я возглавляю Академию больше двадцати лет, и за всё это время не видел другого столь же талантливого студента. Бог – или природа – одарили вас более чем щедро, вы должны были стать украшением нашего отечественного искусства, и вот теперь я вынужден буду отчислить вас без диплома, а это значит, что вы официально не будете признаны художником, ваши картины не будут приниматься к участию в выставках, не будут приобретаться государственными галереями за казённый счёт, вам всюду будет закрыта дорога… Это ужасно. Мной будут недовольны, но я попытаюсь вам помочь. Вы всё-таки получите диплом, но при одном условии… Если вы публично заявите, что отрекаетесь от ложных атеистических взглядов и возвращаетесь в лоно церкви…

– Никогда.

– Подумайте. Вы сами губите своё будущее…

– Нет. Моё мастерство при мне, его никто не может отнять. И я благодарен вам и всем преподавателям Академии за полученные знания. Но лгать не буду и своих идей не предам.

Вечером этого дня Светозар пришёл, как обычно, к Эдварду послушать музыку. У того сидел Людвиг, принёсший последние новости и два полотна – обоих Светозаровых «Прометеев».

– Аристарх мне их отдал, сказал, что опасается, как бы кто из сотрудников по наущению «вольнослушателя» их не испортил. Старик в большом расстройстве, с ним даже сердечный припадок случился.

– Опасный? – встревожился Светозар.

– Нет, всё обошлось. Но он заперся в своём кабинете и почти никого не принимает. Приказ о твоём отчислении подписан, а медаль, диплом с отличием и поездку в Италию получит Андрес за своего «Орфея». Это ведь ты ему помогал, признавайся? Такие вдохновенные лица ты один умеешь писать.

– Я очень рад, что он поедет в Италию. Пусть совершенствуется в мастерстве. А мне туда не надо – честное слово.

– Хочешь сказать, что тебе нет необходимости совершенствоваться?

– Нет, но…

– А это, кстати, правда: тебе учится больше нечему. Но в Италии ты мог бы получить иностранный диплом и вернуться уже в новом статусе. Эдвард говорит, что вы с ним вопрос о выезде за границу раньше уже обсуждали и пришли к выводу, что ему с тобой ехать нельзя. Но, пожалуй, я могу получить отпуск на год и заменить его… А возможно, удастся и ещё лучший вариант: Андрес хотя и на три года старше тебя, но отпускать восемнадцатилетнего парнишку одного в такую даль тоже неправильно. Раньше такое практиковалось – чтобы стажёра в заграничных поездках сопровождал кто-то за казённый счёт. Преподаватели обычно на это не соглашались, потому что денег выделяется маловато, но я напрошусь сам, и Аристарх мне не откажет. А где один подопечный – там и два… Так что ты поедешь со мной, да ещё и с другом…

– Нет, ни в коем случае. Я же говорю, что не собираюсь никуда уезжать: моё главное дело здесь, и пора за него приниматься.

– И что ж это за дело?

– Об этом пока говорить рано. В другой раз, – быстро сказал Эдвард.

– Если откажешься ехать, то тебе не остаётся ничего другого, кроме как зарабатывать писанием портретов, – продолжал Людвиг. – Пожалуй, я тебе в этом помогу – в смысле поиска клиентов. В общем, придумаем что-нибудь.

– Я уже придумал. Я пойду работать на Большой Завод.

Людвиг поставил чашку с недопитым чаем на стол и воззрился на ученика с выражением крайнего изумления. Промолвил после долгой паузы:

– А ты с ума случайно не сошёл?

– Нет. Помните, мы говорили, как хорошо было всё устроено в Республике Равных? Вот я и собираюсь жить по её законам. Там человек обязан был получить три специальности – рабочую, научную и художественную. Художественную я уже получил, научную практически тоже – спасибо Учителю, – поклон в сторону Эдварда, – я – историк, хотя тоже без диплома…

– Да, я его проэкзаменовал месяц назад, – кивнул Эдвард. – Вполне тянет на магистра общественных наук. Но моя заслуга не столь велика, как он говорит – я только начал, дал ему первый толчок, остальное он набрал сам по книгам.

– Ну, это уже детали… Так что две специальности у меня есть, осталось получить третью – рабочую. Но бросать рисование я, конечно, не собираюсь. И портреты пригодятся, и ещё кое-что можно попробовать – книжные иллюстрации, например: я же не только живописец, но и рисовальщик, и гравёр. Так что художественное творчество не оставлю.

Людвиг усмехнулся:

– Воображаешь, что после рабочего дня за станком у тебя будут силы держать в руках кисть и карандаш? Очень в этом сомневаюсь… Впрочем, если передумаешь насчёт заграницы – я от своего предложения не откажусь. И в любом случае, когда понадобится моя помощь – обращайся без стеснения, помогу, чем смогу.

Дождавшись ухода Людвига, Эдвард задал чрезвычайно важный для него вопрос:

– О главном деле, которое здесь, из-за которого ты не можешь уехать – я правильно понял?

– Да. Я помню свою клятву – сделать всё, что в моих силах, для восстановления Республики Равных. Мне уже исполнилось пятнадцать, а я не сделал ещё ничего…

– Как – не сделал? Ты учился. Накапливал знания, необходимые для решения этой задачи.

– Допустим, я могу таким аргументом оправдывать свою прошлую жизнь. Но теперь пора приниматься за дело.

– А завод здесь причём?

– Там же – рабочие, самая угнетённая и эксплуатируемая часть народа. Республика Равных была государством прежде всего рабочей власти. И Апрельскую революцию совершили они – они были её главной силой.

– И в контрреволюции десять лет назад – тоже…

– Нет: там главный удар нанесла интеллигенция. Рабочие были обмануты, они подключились на последнем этапе. Да, их забастовка и участие в событиях 30 июля имели важнейшее значение, это был последний удар, сокрушивший их же, рабочую, власть. Но этот исход уже был предрешён всеми предшествующими событиями. Теперь надо восстановить утраченное, а значит – готовиться к новой Революции. И совершат её они же – мы можем только указать путь. Основная их масса ещё или инертна, или во власти заблуждений. У них теперь нет возможности получить необходимое образование, тяжёлый труд отнимает все силы. У меня перед глазами пример – мой дядя Иоганн: ему бы после работы только поесть и поспать, ну, ещё почитать газету. Самому думать, почему жизнь стала такой тяжёлой, самому анализировать, искать – нет ни времени, ни желания, ни навыка, ни достаточных знаний.  Рабочим трудно самим во всём разобраться, найти выход из тупика, прорыв к лучшему будущему. У нас есть знание. Мы должны нести его пролетариям. Никто, кроме нас, этого не сделает, их не просветит. А это сегодня – главная задача. Моя главная задача. Просвещать и собирать единомышленников. А чтобы они мне поверили – я должен стать одним из них.

– Удивительное ты существо, – задумчиво произнёс Эдвард. – Годами – на выходе из отрочества. Разумом и знаниями – зрелый муж. Душой – наполовину дитя, наполовину юноша-романтик. А вот тело, как говорится, подкачало: телом ты – мальчик-подросток, да ещё и слабый подросток. И, увы, не приучен к физическому труду. На заводе тебе будет тяжело.

– Я выберу специальность, не требующую больших физических усилий. Конечно, не пойду в Сталеплавильный цех или в Кузнечный… там я, точно, не потяну. А вот Электромеханический… правда, там дядя Генрих, можно действовать через него. В Механосборочном – Роланд. В Токарном, кажется, никого из хороших знакомых. Наверное, мне надо туда.

– Да, ты вырос… – тихо сказал Эдвард. – Я сейчас понимаю, что чувствовал Дедал[10], отпуская сына в полёт. Но твои крылья – не из перьев и воска. Они из стали. Они не растают. Лети к Солнцу, мой Икар.

Глава 7. Большой Завод.

Светозар, приняв решение, не стал откладывать его реализацию – на другой же вечер отправился в гости к старому другу отца, электромеханику Генриху. Сначала думал действовать через Роланда, но Генрих был авторитетнее, его рекомендация имела бы большее значение. Да и пора было восстановить знакомство, пообщаться, понять, каковы сегодня политические настроения у этого, ныне как будто притихшего, старого бунтовщика.

Генрих был знаменитым изобретателем, одним из тех, для кого этот вид творчества был главным смыслом и счастьем жизни. В дни крушения Республики Равных он проявил себя горячим противником нового курса, но, именно благодаря своему изобретательскому таланту, не подвергся репрессиям и даже не был уволен с завода: хозяевам было невыгодно терять такого специалиста, и на его политическую позицию-оппозицию просто закрыли глаза, поскольку бунтарь-одиночка на тот момент никакой опасности их господству не представлял. Когда смена власти стала фактом, Генрих внешне с ним примирился. Вслух, при посторонних, правительство не критиковал, одёргивал фрондирующего друга – столяра Максимилиана: «Не шуми, сейчас от ругани – никакой пользы, только вред. Надо затаиться, выждать время». – «Чего ждать-то?» – не понимал горячий Максимилиан. «Пока не придёт настоящий вождь». – «А откуда он придёт, по-твоему?» Генрих загадочно улыбался. Один раз поделился надеждой: «Фредерика не поймали, он скрылся за границу. Но он вернётся. Когда придёт наше время. Вот тогда и возьмёмся за дело». – «У-у… – вздохнул Максимилиан. – Это когда ещё будет. Покуда травка подрастёт, лошадка с голоду помрёт». Но совета всё-таки послушался, стал вести себя осмотрительнее.

Об этих разговорах Светозар-младший знать не мог, но ему было известно, что Генрих контрреволюцию не поддержал, был другом отца и, по словам Светозара-старшего, очень хорошим, честным человеком. Конечно, со временем люди иногда меняются, но юный энтузиаст надеялся, что с Генрихом этого не произошло. Так или иначе, никого больше (кроме Роланда) на Заводе он не знал, а в помощи и совете нуждался – хотя бы для того, чтобы устроиться на работу.

Генрих жил один – с женой он разошёлся почти десять лет назад именно на политической почве: она была целиком за новую власть, а он против. Несколько месяцев супруги, прежде бывшие дружной парой, постоянно ругались, потом перестали друг с другом разговаривать и после полугодового молчания разъехались по разным квартирам. Сын, к моменту их разрыва уже взрослый, тоже сначала прельстился лозунгом: «Достойную жизнь – достойным!»: он был квалифицированным токарем и возмечтал, что теперь заживёт всем на зависть. Увы, новая власть признавала «достойными» в основном крупных буржуинов и их интеллектуальную обслугу, все остальные вскоре поняли, что их обвели вокруг пальца. Понял это и Генрих-младший; перспектива вкалывать ради «достойной» зарплаты по двенадцать часов в день его не устроила, и он решил попытать счастья за границей. Прошло уже больше пяти лет с того дня, как он покинул родину, на первых порах писал отцу письма, потом они стали приходить всё реже, и вот уже два года никаких вестей от него не было совсем. Забыл ли он отца, или, напротив, попал в беду? Да и жив ли вообще? Этого старый рабочий не знал; он ни с кем не говорил о своей тревоге, но в душе сильно страдал: его, прежде тёмные, волосы и щёточка коротких усов за эти два года стали совсем седыми.

Приходу Светозара Генрих искренне обрадовался.

– Никак Светозара-триумвира сынок? Давно не виделись – года три, наверное. Ну-ка, дай на тебя погляжу. Вырос. Правда, чтобы в длину – не очень, я надеялся на лучшее. Думал, от отца ты не только глаза и лоб, но и ещё что-то получишь, а вышло, что Элиза права: остальное всё – от Елены. Воробышек. Но взгляд – очень серьёзной птицы. Повзрослел. С чем пожаловал?

– Пообщаться. И дело одно есть. Но сначала – как ваши дела? Как здоровье? Как на заводе?

– На здоровье пока не жалуюсь. Дел никаких нет, кроме работы. А завод – там всё по-прежнему. Чтобы жить как человек, надо работать как лошадь.

– И что рабочие? Терпят? Не жалуются?

– Кому жаловаться? И что толку? Ругаются последними словами для облегчения души. Но это мало помогает.

– А вспоминают Республику Равных?

– Думаю, да. Но ведь ты знаешь – ещё десять лет назад Адульф провёл закон, запрещающий упоминать о ней, обсуждать бывшие тогда порядки. Так что люди больше молчат. Но, думаю, про себя сравнивают то, что было, с тем, что стало. А вслух говорить об этом, кроме того, что опасно, ещё и не время. Притом старшим – стыдно, что в последний момент помогли её крушению – а признавать свои ошибки, сам знаешь, любителей немного. Что до молодёжи, то она, в основном, плохо помнит нашу эпоху.

– Понятно… А скажите, дядя Генрих, если бы я захотел поступить на работу… ну, допустим, в Токарный цех – есть на это шансы?

– Ты это серьёзно?

– Да.

– Шансы, может, и есть, но… я бы на твоём месте поискал работу полегче. Завод – извини, дружочек – не для подростков, тем более, с твоей комплекцией. Будешь очень уставать.

– Ничего, я привыкну.

– А почему именно в Токарный? Там, чтобы стать квалифицированным токарем-фрезеровщиком, надо уметь читать чертежи.

– С этим справлюсь: у меня хорошее пространственное воображение. Я три года назад занимался по курсу общеобразовательной школы, высшую математику не очень люблю, но геометрия, стереометрия мне легко давались; начертательная геометрия и черчение – азы – тоже входили в программу, и мне даже нравились… По крайней мере, трудностей не вызывали.

– Ладно, если так непременно хочешь – попробуй. Я поговорю кое с кем. Зайди завтра вечером… Нет, лучше сразу послезавтра утром, в шесть тридцать. Не проспишь?

– Не просплю.

– Хорошо. А теперь что – чашку чаю, а? Водку детям не предлагаю.

– Ни в коем случае. Мама всегда говорила, что даже и взрослым пить спиртное нельзя – портит мозги, а для радости есть другие источники. Прежде всего – творчество… И отец – настоящий отец – сколько помню, никогда вина не пил. Он, когда выдавалась свободная минута, или общался с нами, или уходил к себе на чердак рисовать – там была оборудована небольшая студия.

– Да, он ведь был настоящим художником, хотя и не по основной специальности. У меня есть две его работы. Хочешь, покажу?

– Ещё бы!

– Идём сюда.

Генрих отворил дверь в другую комнату, видимо, служившую ему спальней. Над аккуратно застланной кроватью висело два полотна: на одном был изображён, очевидно, сам Генрих лет двадцать назад, на другом – очаровательный ребёнок, мальчуган лет семи, очень на него похожий.

– Да, это рука отца… – тихо сказал Светозар. – Его характерная манера, я хорошо её знаю: когда распродавали наше имущество, тётя Элиза выкупила мамин портрет и ещё три его картины, они висят теперь у нас в столовой.

– Ясно. Ну, идём пить чай.

Столовая была для Генриха чем-то вроде филиала мастерской: в одном углу на квадратном столе были разложены разные металлические детали не очень понятного назначения, под столом стоял большой короб тоже с разными железками; это хозяйство Светозара пока не очень интересовало. Зато внимание привлёк граммофон с огромным блестящим раструбом, стоявший на тумбочке напротив рабочего стола. Рядом помещалась коробка с грампластинками.

– О, как интересно! Можно я посмотрю, что у вас тут?

– Смотри, только ничего не разбей – это пластинки сына. Он очень увлекался классической музыкой.

– Да, подбор просто замечательный. Верди, Бетховен, Чайковский… Шаляпин… Надо же – Карузо, две арии Каварадосси из «Тоски»! Моя любимая опера. Очень мелодичная, певучая, почти как «Аида». Но у Верди главные действующие лица просто погибают, а здесь героический акт – Флория Тоска убивает тирана Скарпиа… Я где-то читал даже, что были реальные прототипы. Слушал её в оперном театре, даже два раза. Пели хорошо, но Карузо… это особый случай. Дядя Генрих, вы не могли бы поставить эту пластинку?

– Нет, малыш, ты уж извини – я же сказал, это принадлежит моему сыну. Я ничего тут не трогаю. Вот он вернётся – тогда…

– Извините.

– Не за что. Садись-ка сюда – за круглый стол со скатертью – и будем подкрепляться. Чай тебе покрепче? Нет? Ну, тогда разбавь кипятком заварку. И бери печенье: вкуснейшее, песочное, не стесняйся.

Светозар действительно немного стеснялся, всё время смотрел себе в чашку, а когда поднял глаза, чтобы взглянуть на часы – вдруг увидел на стене рядом с ними… свой собственный натюрморт: хрустальная ваза с фруктами – румяные персики, груши, сливы с сизоватым налётом, янтарно-прозрачный, напоённый солнцем виноград… Генрих проследил за его взглядом:

– Любуешься? Это я купил совсем недавно, и знаешь где? В лавке букиниста Мишеля. Он теперь ещё и картинами приторговывает. Откопал где-то непризнанного гения и все стены увешал шедеврами, прямо на стеллажах поверх книг. Согласись, это просто чудо: фрукты как настоящие, так и хочется протянуть руку и отщипнуть пару виноградин… А сколько света! Это ещё что: у Мишеля был целый цикл пейзажей в разные времена года. Ну, красотища! И тоже все работы – как напоённые светом. Народ их так и прозвал – «лучезарные». Мне больше всего понравилась осень с лебедем на пруду, хотел купить, но денег с собой не оказалось. А на другой день забежал в лавку – уже её нет, кто-то перехватил. Они, эти картины, то есть, вообще в нашем квартале идут нарасхват. А что – рабочему тоже нужна красота. Пришёл после смены вдрызг усталый, тут тебе уже не до прогулок, не до парка, а вот так посидишь, посмотришь – и, вроде как, побывал на природе, отдохнул душой. Кто рисовал – многие допытывались, но Мишель не говорит, якобы сам не знает. Жена, мол, знакома с поставщиком-посредником, но не с самим художником. Я эту свою картину рассматривал с лупой, там в уголке вроде бы есть подпись, но не на нашем языке. Я так и не разобрал…

– «Лампирид» – это «светлячок» по латыни… – машинально объяснил Светозар, понял, что проговорился, спохватился, покраснел, прикусил язык – но было поздно…

– Неужели ты? – ахнул Генрих. – Да, припоминаю, Элиза как-то давно говорила, что ты учишься на художника… Вот это да! Ну, братец… Отца точно превзошёл, даже нет сравнения. И на чёрта тебе тогда завод? Да ты такими картинами себе не то, что на кусок хлеба с маслом – на самую роскошную жизнь заработаешь…

– Я в роскоши не нуждаюсь. «Роскошь постыдна» – говорил Сен-Жюст[11]… Просто хотел немного помочь тёте Элизе сводить концы с концами… Это, вообще-то, тайна, не говорите никому, о чём догадались – ладно? А завод… Туда мне нужно для другого.

Генрих внимательно посмотрел ему в глаза.

– Я, может быть, понимаю. А может быть – нет.  Хорошо, помогу чем смогу.

Через день в половине седьмого Светозар постучал в дверь квартиры Генриха.

– Пришёл? Отлично. Молодец, не опоздал. Ну, идём. Я заглянул вчера в Первый токарно-фрезеровочный к Айвену (это мастер, мой старый приятель), он сказал, что – да, люди нужны, два станка освободились: один рабочий умер: перегрузка, сердце не выдержало, а другой покалечился. Да, а вот это – тебе, – протянул бумажный пакет.

– Что это? Какая странная маска – с очками!

– Маска моего сына. Во времена Республики Равных работникам Токарного цеха выдавали такие – чтобы стружка не поранила лицо. Теперь об этом не думают, в лучшем случае выдадут защитные очки, а чаще рабочим самим приходится их покупать.

– Может, и я куплю? Вдруг вам понадобится?

– Мне в Электромеханическом такие не нужны. А сын… Я уже не верю, что он вернётся, – глухо прибавил Генрих и опустил голову.

Светозар нашёл его руку, пожал:

– Спасибо…

В Первый Токарно-фрезеровочный цех пришли без десяти семь. Небольшое помещение заставлено станками, за ними – люди. Что-то крутится, гремит, свистит, со звоном летит стружка… Генрих подвёл Светозара к мастеру – сутулому седому старику.

– Ну вот, Айвен – это и есть тот парень, о котором я вчера говорил.

Мастер посмотрел на Светозара, присвистнул:

– Ты бы ещё новорожденного притащил. Этот хоть от соски отвык, к горшку приучен?

– Обижаешь. Ему уже пятнадцать лет.

– Не может быть. Почему такой маленький и щуплый? Ну-ка, дай ещё на него посмотрю… Да, глаза серьёзные. По глазам не только пятнадцать можно дать.

– И он утверждает, что может свободно читать чертежи.

– Да? Вот это интересно. Сейчас проверим. Ну-ка, парень, посмотри, здесь все три проекции. Что это за деталь?

– Не знаю, как называется, но… я её вижу.

– А выточить сможешь?

– Нет, конечно, я же не держал в руках резца, за станком не стоял ни разу. Этому надо учиться. А как вам доказать, что чертёж мне понятен… Да вот: хотите – я эту деталь нарисую?

– Попробуй. Вот карандаш и лист бумаги. Пойдём, посажу тебя за мой стол – там в углу цеха. Сколько тебе потребуется времени?

– Наверное, около десяти минут.

– Ладно. Рисуй. А я пока поговорю с Генрихом.

Старшие отошли в сторонку.

– Что ты задумал? – укоризненно посмотрел на Генриха Айвен. – Он до станка не дотянется.

– Ничего – можно подставить под ноги ящик. Меня волнует другое: чтобы ваши не обижали этого ребёнка.  У вас тут тоже ведь разные работают. Чтобы маску не отняли – если отнимут, будут иметь дело со мной. А если побьют или харчи украдут – пообщаются с его старшим братом. Роланда из Механосборочного цеха знаешь?

– Ещё бы! Личность известная: добряк с огромными кулаками, с ним никто не захочет связываться. Неужели его родной брат?

– Сводный. Мальчик – сын триумвира Светозара.

– Да? То-то мне показалось что-то знакомое. Глаза, лоб… Жаль, что ростом явно не в отца.

– Ничего, что маленький, зато умный. Очень умный.

– А вот это не знаю, хорошо для него или плохо: многие умных не любят.

– Этого полюбят – он не только умный, но и добрый, и деликатный. Ну, пошли посмотрим, что он там нарисовал.

Подошли, посмотрели.

– Она самая, – сказал мастер. – в смысле, деталь. Молодец. Голова соображает. Теперь посмотрим, что ты сможешь делать руками. Эй, Лионель! Иди-ка сюда… Не слышит – шумно. Пойду, его позову.

Мастер отошёл и вскоре вернулся с высоким молодым парнем. Светозару он как-то сразу понравился – ясноглазый, улыбчивый, какой-то весь рыжий – лицо в веснушках и волосы очень яркого, солнечного цвета.

– Вот, Лионель, знакомься – это твой ученик, – сказал мастер.

Серые глаза Лионеля стали совсем круглыми:

– А поменьше не нашлось? – спросил он неожиданно густыми басом.

– Уж какой есть. Ты не гляди, что маленький – он здорово соображучий. Чертежи читает только так. Вот глянь, сразу понял, что здесь изображено. Ты всё с вопросами по чертежам ко мне бегал – теперь будешь к нему. Только токарных станков он в жизни не видел, практику придётся с азов.

– Ладно. Посмотрим… Звать-то тебя как?

– Светозар.

– Свет, значит. А меня можно просто Ли. Ну, идём-ка знакомиться с рабочим местом.

Токарный станок показался Светозару очень большим – серьёзная машина, сразу внушающая уважение. Лионель начал объяснять:

– Вот, Свет, смотри: эта круглая штука вроде толстого колеса – это шпиндель: вращающаяся часть, с патроном, в который вставляется заготовка, то есть кусок металла, который надо обточить, придать ему нужную форму. Вот это – задняя бабка, нужна для закрепления длинных заготовок, чтобы не вибрировали, обточка шла ровно. Когда станок работает, шпиндель и заготовка вращаются с большой скоростью, руки сюда не суй – без пальцев останешься. А то и вообще затянуть может. Да и когда станок остановишь, готовую деталь сразу руками не хватай – она будет очень горячей, прямо – раскалённой, и стружка, кстати, тоже.  Дальше главное: вот это – суппорт: место крепления резцов. Как они крепятся на резцедержателе, как скорости переключаются и всё такое – немного позже покажу. А пока просто посмотри, как я работаю. Да, и маску свою надень, стружка может отлететь в глаз.

– Но вы же без маски. Даже без очков.

– Я – другое дело: сам себе хозяин. Кстати, вот видишь – этот шрам на скуле? Тоже как-то стружка отлетела. Вот будешь работать самостоятельно – тогда как хочешь, хоть в маске, хоть без маски. А пока ты мой ученик – я за тебя отвечаю, в том числе и за то, чтобы не испортить твою симпатичную полудетскую мордочку. Надевай. Пока не наденешь – я станок не включу.

Светозар послушался. Лионель закрепил в патроне заготовку, включил станок, и началось… чудо: кусок металла с неровной чёрной поверхностью на глазах стала превращаться в блестящий серебристый цилиндр. Очистив поверхность до конца, Лионель остановил вращение, поменял резец, опять запустил станок. Деталь раскалилась, как будто даже задымилась, её пришлось поливать какой-то жидкостью из стоявшей рядом бутылки. Тонкая стружка скручивалась блестящими серебряными пружинками. После третьего прохода деталь засияла зеркальным блеском. Светозар любовался ею в восхищении:

– Как красиво, – сказал он. – Кажется, я по-настоящему смогу полюбить всё это – и станок, и работу…

– Да? Но вряд ли ты полюбишь зарплату. Чтобы её полюбить, надо вкалывать по двенадцать часов, а это не способствует любви к работе. Будешь выматываться до полной потери сил.

– Понял: любовь к работе обратно пропорциональна любви к зарплате. Ладно, пока учусь – всё равно, как мне говорили, рабочий день должен быть не больше обязательных четырёх часов. А дальше видно будет.

– За четыре часа даже самый квалифицированный рабочий получит жалкие гроши. Ну да ладно, тебе самому решать. И не сейчас. Поучишься, поработаешь, определишься. Ну, теперь вставай на моё место… Эге! Да ты не дотянешься… Погоди-ка, сейчас подставку принесу.

Он отошёл и быстро вернулся с деревянным ящиком в руках:

– Вот, на, влезай. Да, так – в самый раз. Я сейчас всё тебе налажу. Эта деталь уже один раз обточена, ржавчина снята. Надо пройти вдоль оси вращения ещё два раза резцом для чистовой обточки, потом – зачистить торцы, сделать фаски, просверлить несколько отверстий…

– А, это вроде бы та деталь, которую я рисовал?

– Она самая. Ну, начали. Включай вращение шпинделя – ручка здесь. Прибавь обороты – вот так, достаточно. Теперь – правую руку на суппорт – надо немного двинуть его вперёд, подвести резец к детали… – большая ладонь Лионеля легла сверху на руку Светозара. – Вот так. И теперь двигаемся вдоль оси детали. Плавно и ровно… Вот, молодец. Так и продолжай. Не волнуйся, ты ничего не испортишь. И я здесь, помогу. Дошёл до конца, теперь суппорт обратно. Сейчас надо полить деталь охлаждающей жидкостью, это я сделаю, ты не отнимай руки от резцедержателя. Продольный проход завершён. Останови шпиндель – запомнил, где? Правильно. Надо проверить диаметр вот этой штукой – она называется «штангенциркуль». Вот так, видишь? Тридцать миллиметров – так, как нам и надо. Теперь обточим торец. Запускай… Двигай резец вперёд, тоже плавно и медленно… Умница. И фасочку сделаем – надо повернуть резец под углом, вот так. Теперь – свёрла…

Первую деталь они доделали вдвоём, со второй Светозар работал уже самостоятельно: сам закрепил заготовку в патроне, сам запустил вращение шпинделя, сам подвёл резец к детали и повёл его вдоль оси заготовки, любуясь, как из-под него с тихим шелестом струится серебряная стружка, свёртываясь, подобно ленте серпантина. У нашего героя было хорошо на душе: он думал, что Лионель – славный парень, и надо бы с ним по-настоящему подружиться. И станок уже казался ему почти живым существом, добрым и сильным другом. «Я научусь, обязательно научусь. Буду вытачивать самые сложные детали. Заслужу их дружбу – станка и Лионеля. Но работать по двенадцать часов – не дождётесь. Хватит и четырёх. Пусть буду получать гроши. Свободное время нужно мне для другого».

Несмотря на столь оптимистическое начало, к концу обязательного четырёхчасового рабочего дня Светозар устал до изнеможения: голова гудела от шума станков, правая рука онемела от напряжения, разболелась спина, ноги после долгого неподвижного стояния буквально подкашивались. Он едва дождался момента, когда Лионель подошёл и распорядился выключить станок. Слезая с ящика, оступился и едва не упал. Старший товарищ поддержал его, помог снять маску – руки ученика так же плохо слушались, как и ноги – сказал с тревогой:

– Фу, какой ты бледный. Ну-ка, сядь пока на ящик. Отдохни немного, я сейчас вернусь.

Он вернулся со стаканом воды; Светозар выпил её с огромным удовольствием и поднялся на ноги:

– Спасибо, я в порядке.

– Уверен? Ну да, вроде немного ожил. А ты вообще молодец – вот сколько успел навалять, и ни одной бракованной детали: я уже посмотрел. Отличный глазомер. Честно говоря, не ожидал. И вообще я немного перед тобой виноват: должен был сам предложить тебе передышку. Но хотелось тебя испытать – всё ждал, когда ты запросишься «на перекур».

– Да я не курю.

– И правильно – тебе ещё рано. И вообще это вредная привычка. Но у нас «перекуром» называют короткую передышку вообще: кто-то закурит, а кто-то пожуёт жвачку или конфету, потянется, разомнёт мускулы. Айвен разрешает 3–5 минут через час. А ты продержался больше трёх без перерыва. Я не представлял, что ты такой терпеливый, упрямый и гордый. На будущее – не перенапрягайся, давай себе небольшой отдых. А теперь идём-ка, братец, в контору – оформлять тебя на работу. Получишь пропуск и вообще… Если не передумал, конечно.

– Не передумал. Я привыкну, ничего.

Домой Светозар вернулся к часу дня – как раз к обеду – но за стол не сел: поцеловал Элизу и Стеллу, поднялся в свою (пополам с Роландом) комнату, повалился на постель и проспал до позднего вечера, во сне продолжая упорно обтачивать блестящие цилиндры. Когда проснулся, головная боль прошла, зато ужасно ныли правая рука и спина. Спустился в столовую как раз к ужину, принялся за еду и тут обнаружил, что едва может держать ложку – так дрожит рука. «Кисть или карандаш я уж точно не удержу, – подумал он с грустью. – Неужели Людвиг был прав, и я не смогу рисовать?» – но тут же упрямо тряхнул головой: «Ничего, привыкну. Наладится. Ни завод, ни живопись не брошу».

И действительно – привык. Через несколько дней мускулы приспособились к новой нагрузке, рука и спина перестали болеть. Возвращаясь после работы, Светозар уже не валился, как подкошенный, на кровать: обедал с сестрой и Элизой, потом брался за книги, а когда руки перестали дрожать – и за карандаши и кисти. В квартире дядюшки Иоганна места для рисования не было, и юный художник вскоре стал после обеда уходить в Библиотеку, в свою бывшую классную комнату, там рисовал, в основном писал маслом пейзажи и натюрморты для Элизы, на продажу (одним из первых нарисовал осенний многокрасочный лес с прудом и лебедем на зеркальной воде – вроде того, который понравился Генриху; это, конечно, был подарок; старый рабочий пришёл в восторг, но наотрез отказался принять его бесплатно, Светозар так же наотрез отказался взять за работу деньги; после долгих препирательств выработали компромисс: договорились, что Генрих оплатит только стоимость красок, а поскольку он понятия не имел, сколько краски в действительности стоят, Светозар уменьшил их цену в два раза).  Вечерами приходила Стелла, и они шли, как и раньше, в квартиру к Эдварду – слушать его игру на фортепиано. Учитель не расспрашивал о заводских делах, многое угадывал сам по виду и настроению своего питомца. Ещё перед первым появлением Светозара на Заводе он предупредил юношу, чтобы не спешил агитировать рабочих за Республику Равных.

– Как же так? А ради чего я туда иду? – удивился Светозар.

– Именно ради этого. Но торопиться нельзя, надо вжиться, стать там своим. Ты же сам говорил: чтобы успешно вести пропаганду среди рабочих, надо стать одним из них. Вот и стань. Это потребует некоторого времени – месяцев, может быть, года, полутора лет. Освойся сначала в своём цехе, присмотрись к окружающим, послушай их разговоры, прежде чем раскроешься перед ними сам. Потом, закончив свой рабочий день – ты ведь не будешь, как остальные, прибавлять себе сверхурочных, как я понял?

– Конечно, нет.

– Правильно. Ты освободишься, когда все остальные будут ещё продолжать работу. Вот и поброди между станков, пообщайся, потом познакомься с другими цехами. Там везде наверняка есть и честные, думающие люди, и доносчики-соглядатаи. Постепенно начинай в разговорах с лучшими затрагивать интересные для нас темы. Но делай это очень осторожно. И запомни один момент: самые важные, острые разговоры ни в цехах, ни на улице вести нельзя. Надо найти подходящее место…

– Какое?

– Лучше – где много книг и газет…

– Почему?

– Надо опасаться не только соглядатаев и доносчиков, но и Черномага с его зеркалом. Тебе, думаю, не надо объяснять, что он – не сказка: ты сам видел его накануне того для, когда твои родители заболели. Помнишь, тот странный ваш гость, черноволосый, с мушкетёрскими усами и бородой-эспаньолкой?

– Помню. Особенно помню его глаза. Я сразу почувствовал, что он плохой, злой человек. И – испугался… хотя и сказал, что его не боюсь.

– Правильно, что так сказал. И правильно, что в душе испугался. И помнишь, конечно, народную присказку: «Будь потише, словно мыши, или Черномаг услышит»?

– Помню: дядя Иоганн её часто повторяет. И другие – тоже. Хотя есть немало людей, которые считают, что он если не сказка, то теперь не актуален – его давным-давно никто не видел и не слышал.

– Хорошо, если бы это было так. Но надо исходить из худшего предположения, а именно, что он никуда не делся, живёт или в королевском дворце, или где-то в другом тайном месте и имеет возможность с помощью телепатии или своего пресловутого Зеркала наблюдать за всем, что происходит в стране.

– Тогда… извините, учитель… но мы с вами уже много лет ведём здесь такие разговоры, что непонятно, почему полиция до сих пор не явилась за нами в библиотеку.

– Ты правильно сказал: «мы ведём здесь». Именно здесь, в библиотеке. Ты не обращал внимания, что я никогда не затрагивал опасных тем в разговорах во время прогулок или в гостях у твоих, например? И обрывал тебя, когда ты пытался где-то в неподходящем месте начать говорить, допустим, о порядках в Республике Равных?

– Я как-то не обращал внимания…

– А между тем это было так. И вот почему. Я, в отличие от других, сразу принял как данность существование и Черномага, и его Зеркала. Переворошил всю библиотеку в поисках информации на эту тему. И нашёл кое-что. Довольно давно, ещё в прошлом веке, один учёный, без свойственного его коллегам скепсиса относившийся к сведениям о лицах, обладающих необыкновенными способностями, в частности, концентраторах черной и светлой энергии, высказал предположение, что Черномаг – не миф, он действительно существует и обладает особыми свойствами, благодаря выработке большого количества тёмной энергии. В частности, имеет возможность проникать в сознание и считывать мысли человека – кроме тех, у кого светлая энергия существенно преобладает над тёмной. Ты, к счастью, относишься именно к такой категории людей. Но то, что произнесено вслух, улавливает его пресловутое Зеркало, причём – на любом расстоянии, в любом месте, оно видит и слышит сквозь стены, сквозь любые преграды… Почти: живая природа – кроны деревьев, слой дёрна с травой – для чёрных лучей зеркала малопроницаемы, потому что в листьях и траве постоянно идут процессы, связанные с жизнью, а значит, с выделением светлой энергии. Но мертвое вещество – камень, кирпич, срубленное дерево – для мёртвой чёрной энергии абсолютно прозрачны. Однако есть одно исключение: это книги, газеты, всё, что содержит большое количество информации. Они – защитный экран. У нас Библиотека – всюду стеллажи с книгами, и столы на верхнем этаже завалены подшивками старых газет. Поэтому мы здесь в полной безопасности. Я сначала не поверил, когда про это прочёл, но жизнь показала справедливость этой гипотезы. Так что, когда у вас на заводе дойдёт до серьёзных разговоров – про обычную обывательскую фронду[12] я не говорю – найди какой-нибудь укромный уголок и позаботься о защитном экране.

Светозар надолго задумался. Потом спросил:

– Как бороться с людьми – понятно. А как бороться с Черномагом? И можно ли его одолеть?

– Коллектив светлых людей, я думаю, сможет.

– А отдельный человек?

– Не знаю. Если получит дар светоча… Что это такое – сейчас не хочу говорить, но… Твой отец в свой последний день был сильней Черномага. Он пришёл на Высший Совет Мастеров и вывел его из-под Черномагова влияния… заплатив за это жизнью.  Но на героев-одиночек не надо рассчитывать. Надо искать товарищей. Вместе – победим.

Однако в начале своей рабочей жизни о «серьёзных разговорах» – даже с Лионелем – Светозару думать не приходилось, надо было выполнить первый пункт программы – стать для рабочих «своим». Он довольно быстро смог разобраться в заводских порядках, выяснить, как организовано общее производство, не только в своём цехе, но и на всём Большом заводе.

Хотя цехи Большого Завода принадлежали разным хозяевам (практически все они были членами «Лиги Достойных»), но общее руководство осуществлял один директор, назначаемый этой Лигой. Адриан, заслуженный старый инженер, занимал эту должность уже десять с лишним лет – его кандидатуру утвердили сразу после контрреволюционного переворота 30 июля, когда прежний директор, не бывший сторонником новой власти, подал в отставку. Адриан, в отличие от предшественника, принял её – новую власть – с восторгом: он был горячим сторонником технического прогресса, за который на словах ратовали Адульф и его подручные, и думал, что уж теперь-то развитие производства пойдёт вперёд быстрыми темпами. Вскоре он, однако, понял, что жестоко ошибся: вместо того, чтобы заниматься модернизацией заводских мощностей, ему пришлось спасать их от разграбления. Человек по натуре спокойный, бесконфликтный, он не возмущался вслух, не заявлял протестов, а просто делал своё дело, стараясь по возможности сохранить квалифицированные кадры, и это ему в основном удалось. Воспитанный в принципах Республики Равных, он к рабочим относился с уважением, все это знали и платили ему той же монетой – уважением и даже любовью. При необходимости и мастера, и простые рабочие обращались с жалобами и вопросами непосредственно к нему, минуя его заместителя Христиана: тот, не инженер, а хозяйственник, выдвинулся именно благодаря тому, что до неприличия откровенно подлизывался к Адульфу. По натуре желчный и злой, простых рабочих он презирал и называл быдлом; откровенно блюдя хозяйскую выгоду, он даже с директором спорил, настаивая на том, чтобы и на Металлургическом ввели тот же порядок, который после контрреволюционного переворота установился на всех других промышленных предприятиях страны.

Об этом распорядке надо рассказать особо.  Во времена Республики Равных, как уже говорилось, рабочий день для занятых физическим трудом составлял четыре часа. После переворота, когда ввели рыночные отношения, стало ясно, что за четыре часа работы даже самый квалифицированный мастер будет получать только нищенскую зарплату, которая едва позволит сводить концы с концами. Поэтому рабочий день увеличили до 8-10-12 часов, сначала по желанию самих рабочих, причём всё часы работы свыше четырёх считалось сверхурочными и оплачивались с полуторным коэффициентом. Хозяев-капиталистов это не устраивало, но умный Адульф не хотел на первых порах портить отношения с рабочими и настоял на таком режиме. Но прошло несколько месяцев, новая власть укрепилась, рабочих стали зажимать, и уже через полгода режим изменили: обязательным стал десятичасовой рабочий день, и только два часа для тех, кто соглашался работать по 12 часов в день, считались сверхурочными и оплачивались по повышенному тарифу. Такой график ввели везде, кроме Большого Металлургического Завода: Адриан категорически был против нового порядка, он предупредил Адульфа, что такая перемена неизбежно вызовет большое недовольство рабочих, которое чревато самыми серьёзными последствиями, и пригрозил даже в этом случае уйти в отставку. Адульф хорошо помнил, что именно выступление металлистов 30 июля прошлого года решило судьбу Республики Равных, и предпочёл не рисковать.

В Токарном корпусе было три цеха: Первый токарно-фрезерный, куда поступил работать Светозар, находился на первом этаже, Второй и Третий токарные – соответственно на втором и третьем этажах четырёхэтажного здания. Первым цехом руководил 60-летний мастер Айвен; хотя некоторые рабочие и мастера в его возрасте уже переходили на 4-х часовой режим работы, он продолжал работать по 8 часов: силы пока позволяли, да и хотел сохранить независимость, обходиться без помощи сына, который служил в Королевской гвардии, но пока в чине лейтенанта, и жалование имел весьма скромное («Вот дослужится хотя бы до капитана, – говорил отец, – тогда перейду на 4-х часовой график»). Наставник Светозара, двадцатидвухлетний рыжий Лионель, работал по 10 часов в день: он должен был заботиться о младшем братишке Ричарде, оплачивать его учёбу в школе (родители братьев погибли в транспортной катастрофе три года назад). Его друг Камилл, тридцатишестилетний красавец-брюнет с мягкими карими глазами, вкалывал все двенадцать часов: у него была семья – жена с далеко не крепким здоровьем и двое маленьких детей, да и старикам-родителям надо было помогать. За соседним со Светозаровым станком работал Стивен – «меланхолик Стивен», как его называл весёлый Лионель. Да, глаза у этого тридцатилетнего шатена обычно были грустными, и не без причины: он жил в постоянной тревоге за свою тяжело больную мать, которую очень любил. С отцом Стивена она разошлась давно по взаимному соглашению: когда первые порывы страсти угасли, оба поняли, что у них разные судьбы. Он был моряком, капитаном дальнего плавания, проживал в основном в портовом городе Остенвальде; она преподавала в столичном Университете и не могла переехать на побережье. Работа, призвание для обоих оказались сильнее семейных уз. В Республике Равных одинокая мать могла без проблем воспитывать ребёнка: о таких неполных семьях общество проявляло особую заботу. Замуж Розина больше не вышла: любовь к сыну и науке до предела заполнили её сердце. Она вскоре стала выдающимся учёным-историком, профессором, автором многих трудов, посвящённых, в основном, периоду Революции, деятельности Ленсталя и его товарищей. Когда решалась судьба Республики Равных, отчаянно боролась за её спасение, много раз выступала на диспутах в её защиту. Противники не нашли словесных аргументов против её доводов, зато нашли аргумент дубинный: однажды вечером подкараулили Розину возле дома и так избили, что врачи сначала не надеялись, что несчастную удастся спасти. Она выжила, но осталась полным инвалидом. К счастью, её светлый разум и речь были сохранены, но руками и ногами она уже владеть не могла. Стивену было тогда девятнадцать лет. Мать он любил бесконечно: она была для него не только матерью, но и самым большим другом. Юноша заканчивал курс обучения в школе, собирался поступать в Университет: он мечтал стать архитектором. Но после крушения Республики и несчастья с матерью об этом нечего было и думать – он пошёл на Большой завод. Мастер Айвен выхлопотал для него совсем особый график: объяснил директору семейную ситуацию юноши, и Адриан особым приказом установил для него восьмичасовой рабочий день, но с двухчасовым обеденным перерывом: с одиннадцати до часа дня, чтобы Стивен мог навестить мать и покормить её, а потом работать ещё до пяти часов. Поскольку квартиру он снимал совсем рядом с заводом, двух часов для домашних дел ему хватало с избытком, и он частенько даже использовал первые полчаса, чтобы пообедать вместе с товарищами по цеху, объясняя с улыбкой: «Не хочу отрываться от коллектива». То есть от Айвена, Лионеля, Камилла и теперь уже Светозара, который тоже «не хотел отрываться».

В Первом Токарно-фрезерном цехе работали ещё двое, которые в понятие «коллектива» как-то не вписывались. Двадцатипятилетний Донат, сын богатого лавочника – толстый, наглый, тупой, трусливый, высокомерный до хамоватости и невероятно ленивый – был для мастера Айвена сущим наказаньем. Его отец, убедившись, что оставить в будущем своё торговое предприятие на первенца – значит обречь семью на скорое разорение, все надежды возлагал на второго сына, а Доната пристроил на завод, «чтобы не болтался без дела и не проедал отцовский капитал»; непутёвому отпрыску пришлось покориться – в противном случае отец пригрозил, что не оставит ему в наследство ни гроша, да и на развлечения денег  не выдавал – а тот был мот и кутила. К большому несчастью для Айвена, отец Доната давным-давно, в детстве, дружил с Христианом, нынешним заместителем директора, который и принял парня на завод – так что шалопай находился как бы под его негласным покровительством, поэтому уволить его было трудно, а перевести во Второй или Третий цех и вовсе невозможно: если бы парень и согласился, Айвену совесть не позволила бы подложить своим друзьям – мастеру Карлу и мастеру Филиппу – такую свинью. Светозар скоро понял, что с Донатом надо быть предельно осторожным: держаться с достоинством, но в то же время не давать ему повода задираться.

Ещё опаснее Доната был его дружок Сесил. Сорокалетний, худощавый, со злой кривой усмешкой, он был хитрым и пронырливым. Обычно подбивал Доната на всякие пакости, держался в тени придурка, но иногда и сам ввязывался в скандал. Про него ходил слух, что он тоже был под покровительством Христиана, и неспроста: похоже, играл роль его тайного осведомителя, докладывая обо о всём, что делается в цехе. С таким типом надо было тем более держать ухо востро.

Итак, Светозар продолжал «вживаться» в рабочий коллектив. Это было не так просто, поскольку некоторые особенности поведения нового токаря-ученика всё-таки сильно выделяли его из общей среды. Прежде всего – отношение к выпивке. Сын Елены свято хранил не только память о ней, но и верность её принципам: никогда не употреблять ни животной пищи, ни алкоголя в любой форме. Даже запах самого «благородного» вина ему был неприятен, даже свежий кефир он не пил, потому что в нём содержится один градус алкоголя. Поэтому серьёзной проблемой стал день первой получки, когда полагалось, по неписанной традиции, укоренившейся после гибели Республики Равных, «поставить» рабочему коллективу несколько бутылок водки. Вместо этого Светозар притащил роскошный торт, конфеты, коробку и пирожными, знаменитые пирожки тётушки Антонии и фрукты, всё это стоимостью раза в два больше того, что заработал на заводе. В первый момент коллектив был в шоке.

– Это что? – спросил толстый Донат – он даже покраснел от удивления и злости. – Ты, молокосос, для кого расстарался – для взрослых мужчин или для детишек-первоклашек?

– Да, больше похоже на праздник сосунков, – поддакнул Сесил. – Водка где?

– Водка – отрава, я её сам не пью и других травить не хочу.

– Ишь ты, как заговорил! Вот он у нас какой особенный!

– Отстань от парнишки, – примирительно сказал мастер Айвен. – Это, в конце концов, его дело – как отмечать первую получку. Давайте лучше есть. Здесь столько всего вкусного. Обмывать зарплату будем чаем.

– Пирожки отменные, – сказал Лионель с набитым ртом, – а торт на вид ещё лучше.

– Нет, он нас просто не уважает, – не унимался Донат. – Ты что о себе вообразил, пацан? Хочешь, что ли, нам свои порядки навязать?

– В смысле полного отказа от водки – это было бы неплохо, но я ставлю перед собой только реальные цели. Просто вместо горького и противного предлагаю сегодня покушать сладкого и вспомнить детство. Хотя бы один раз.

– А что – хорошая мысль, – улыбнулся Камилл. – Я лично люблю сладкое. Готов разрезать торт. Нас здесь восемь человек…

– Я не в счёт, – сказал Светозар, – обойдусь пирожком и яблоком. Кондитер говорил, что бисквит пропитан коньяком. Значит, торт не для меня.

Семь человек воззрились на восьмого в полном недоумении.

– Ну, ты даёшь! – выдохнул Стивен. – Даже от бисквита с коньяком отказываешься. А от конфет с ликёром?

– Тоже. Мама просила меня обещать, что я не возьму в рот ни капли спиртного… Ну, за исключением лекарства, может быть. Я обещал. И отец мой – настоящий отец – тоже совсем не пил.

– Да, Елена его держала в ежовых рукавицах, – усмехнулся Айвен. – Светозар-старший мне рассказывал, что, когда сделал ей предложение, она поставила это условием: чтобы ни водки, ни вина даже духу не было. И он держался, бедняга.

– Почему – бедняга? – спросил Генрих, которого тоже пригласили отпраздновать событие. – Сколько помню Света-старшего – а я хорошо его знал – он никогда не был любителем выпивки. И до женитьбы на Елене тоже. Он больше всего любил рисовать, а от спиртного и голова болит, и руки дрожат – не порисуешь.  Тут или – или. Он всегда выбирал творчество.

Светозар-младший мечтательно улыбнулся.

– Так на сколько частей резать торт? – переспросил Камилл, вооружившись большим ножом. – На семь или на восемь? Но семь резать неудобно.

– Режь на восемь, – сказал Айвен. – А Светикову часть отдадим Лионелю – для его Кузнечика.

«Кузнечик» – было прозвище Ричарда, младшего брата Лионеля, мальчонки лет семи-восьми. Как уже говорилось, родители их погибли, Лионель воспитывал братишку один.

Дальше всё пошло гладко. Даже Сесил с Донатом больше не задирались – торопились побольше съесть. Позднее они ещё несколько раз пытались спровоцировать Светозара на участие в пьянке, но безуспешно: он всякий раз вежливо отвечал, что всех уважает, но от принципов своих не отступится, и на «слабо» его тоже не возьмёшь. Правда, один раз он всё-таки поддался на провокацию, но не в отношении водки. Дело было так: Сесил привязался к нему из-за маски.

– Ты зачем эту штуку напялил? – спросил он как-то, подойдя к станку, за которым работал Светозар. – Что, стружки боишься? Ты у нас кто – мужчина или кисейная барышня? Мужчину шрамы только украшают.

– Лионель поставил мне условие: пока учусь – работать только в маске.

– Ха! Это так он твою красоту бережёт? Для себя, что ли? Ну да, ты ведь у нас нежный ангелочек, гы-ы…

Через два дня Светозар пришёл вечером к Эдварду с кусочком пластыря на виске.

– Это что? – спросил Учитель.

– Стружкой зацепило.

– Ты работал без маски?

– Да.

– Почему?

– Чтобы Сесил с Донатом не говорили, что я – кисейная барышня. А то они дразнятся. Прозвали меня…

– Как?

На лице Светозара появилось выражение огорчения и досады, по поводу которого Стелла обычно говорила: «Светик нахохлился».

– «Ангелочком». Даже песенку придумали: «Есть у Ли дружок-любимчик: ангелочек-херувимчик». Лионель услыхал – рассвирепел, чуть не придушил обоих. А я посмотрелся в зеркало – правда, вид какой-то… недостаточно мужественный.

– И решил обзавестись шрамами?

– А что – шрамы украшают мужчину.

– Какой же ты ещё ребёнок! А если бы стружка попала в глаз?

– Ну, это редкий случай: у нас в цехе нет ни одного одноглазого.

– Ты хочешь стать первым? Ну-ну. А что до шрамов, то это с твоей точки зрения они – украшают, Элиза и Стелла, скорее всего, считают иначе. Но главное в другом. Как ты думаешь, что такое шрам на лице с точки зрения полиции?

– А это причём здесь?

– Ну, ты же собираешься в перспективе заниматься делами, которые неизбежно заинтересуют органы охраны порядка… Или нет?

– Конечно, да.

– Так вот, с точки зрения полиции шрамы на лице – впрочем, как и родники или бородавки, которых у тебя, к счастью, нет – шрамы на лице, и не только, но на лице прежде всего – это «особая примета», понял?

– У меня и так особая примета – рост. Я же малыш-коротыш. Даже Стелла уже выше меня.

– У неё туфли на каблучках, причём девочки в отрочестве растут быстрее своих ровесников – мальчиков, зато вы растёте дольше – теоретически, до двадцати пяти лет. Не беспокойся, ты сестру ещё перегонишь. Вот глаза – да, это серьёзная «особая примета», с ними ничего не сделаешь: если придётся в будущем разговаривать с полицаями, смотри в землю – ресницы у тебя длиннющие, Еленины, авось, защитят… Ну а уж шрамы на лице – примета вернейшая, они для конспиратора хуже всего. Так что не дури: обещай, что будешь работать в маске.

Светозар вздохнул:

– Ладно, обещаю.

И обещание сдержал. На злые выходки наглых дружков больше не реагировал, и они вскоре перестали его дразнить – нет смысла, раз жертва не выходит из равновесия. А в маске продолжал работать даже тогда, когда срок ученичества истёк – через три месяца после его появления на Заводе. За это время он успел стать уже квалифицированным токарем-фрезеровщиком: помогли, кроме упорства и прилежания, прекрасное пространственное мышлением и точный глаз художника. Переход новичка в новое качество коллектив опять же отпраздновал – кондитерскими изделиями и фруктами, без водки; на этот раз никто не удивился, Сесил и Донат немного поворчали, но торт уплетали, как и все, с явным удовольствием. Кроме поздравлений, мастер Айвен сделал Светозару предложение перевести его на другой график работы, по его выбору: с четырёхчасового на восьми- или десятичасовой (двенадцатичасовой режим разрешался только с восемнадцатилетнего возраста). Однако и от десяти, и даже от восьмичасового рабочего дня Светозар категорически отказался.

– А за четыре часа даже квалифицированный рабочий заработает гроши, –предостерёг Айвен.

– Ничего, я пока живу в семье, мне хватит. А чтобы вам от меня было больше пользы, давайте мне сложные детали, я любые смогу.

– Да, в этом уже все убедились. Может быть, ты и прав – в твоём возрасте организм ещё растущий, выстоять за станком восемь часов трудно, да и хочется погулять. Ладно, оставим пока прежний график, но как только надумаешь перейти на сверхурочный режим – скажи, сразу переведу.

С Лионелем Светозар по-настоящему подружился – он, действительно, был добрым порядочным парнем, и явно думающим – по отдельным фразам было видно, что к окружающим порядкам относится критически. Светозар позволял себе в цехе говорить в основном намёками, и Лионель его хорошо понимал, реагировал как надо. Для начала юный пропагандист начал внедрять в обиход слово «товарищи», которое было официальным обращением во времена Республики Равных; после ее крушения его заменили словечком «господа».

– Ну, какие мы «господа»? – заметил как-то Светозар во время обеденного перерыва (хотя Завод имел столовую в отдельном здании – там же находились душевая и большой туалет с курилкой – рабочие обедали обычно в цехе, запивая чаем принесённые из дома бутерброды; обед был через четыре часа после начала смены, когда наш герой мог бы уже идти домой, но он частенько задерживался, чтобы принять участие в общей трапезе и, главное, в сопровождавшем её разговоре). – Господа – это те, кто над кем-то господствует, а мы над кем? Другие господствуют над нами.

– А что ты предлагаешь взамен?

– Есть прекрасное слово «гражданин», и ещё лучше – слово «товарищ».  Гражданин – человек, который сознаёт свою ответственность и долг перед обществом, а товарищ…

Айвен, Стивен и Камилл понимающе переглянулись, двадцатидвухлетний Лионель, хуже помнивший порядки Республики Равных, спросил:

– Товарищ – это вроде как друг?

– Это и больше, и меньше, чем обычный друг. Это не обязательно такой близкий лично друг, к которому ходишь в гости и делишься своими тайнами, это друг общественный, с которым тебя объединяет общее дело… или общая идея. Мы здесь все заняты одним делом, значит – товарищи.

– Красиво… – сказал Лионель. – Так и буду теперь говорить. Только здесь тоже есть тонкости. Ты, Свет, конечно, мне товарищ, и Камилл, и дядя Айвен, и Стив, а вот Донат и Сесил – нет. Хоть и вместе работаем. Да они и на «гражданина» не тянут.

– Как же ты будешь к ним обращаться? «Господа»?

– Ещё чего! Просто – никак.

Пятеро, сидевшие за одним столом, засмеялись. Донат и Сесил ели всегда отдельно, в дальнем углу – чтобы не делиться с остальными своими припасами – и, услышав взрыв смеха, удивлённо повернули на звук головы, но ничего, конечно, не поняли.

Как и предсказывал Эдвард, благодаря своему четырёхчасовому графику Светозар получил возможность общаться не только с рабочими Первого Токарно-фрезерного, но и других цехов. Генрих познакомил его со столяром Максимилианом – лет тридцати с небольшим, высоким и сутулым, как оглобля, светловолосым и сероглазым, очень горячим по натуре.  Это он десять лет назад, в последние дни Республики Равных, спас от расправы Фредерика, когда тот явился на Завод агитировать рабочих. С ним можно было говорить напрямую, это Светозар понял сразу, но он не забыл предостережения Эдварда о необходимости защищённого помещения и, едва Макс начал чертыхаться по адресу Адульфа, оборвал его:

– Не надо, это всё без толку, только во вред, – и написал не клочке бумаги: «позднее обо всём поговорим».

В Первый Механосборочный можно было не заходить – там работал Роланд, он подробно рассказывал о том, какая там обстановка, какие у кого настроения, но Светозар, конечно, зашёл и туда – познакомиться. Потом добрался до Мартеновского, Литейного, Кузнечного, Кабельного, Сварочного, Ремонтного, Второго и Третьего Сборочных… Всюду проторил дорожку. Предлог для таких хождений по цехам придумал самый невинный: шахматы. Он объявил, что хочет возродить шахматный кружок, некогда существовавший при клубе Большого завода, и набирает заводскую команду шахматистов. Сначала многие посмеивались – особенно имея в виду возраст и заодно – рост юного претендента на роль тренера, но в каждом цехе находились любители благородной игры, которым интересно было помериться силами с обладателем золотой медали Шахматной Федерации, которую Светозар получил, выиграв три турнира в Академии Художеств. Стоило ему с шахматной доской под мышкой появиться в дверях цеха, как кто-нибудь непременно вставал из-за обеденного стола и потом дожёвывал свой бутерброд уже в процессе игры. Ещё один-два человека подходили понаблюдать за партией и поболеть. Что до Светозара, то со стороны казалось, что он весь поглощён анализом сложившейся позиции, и он действительно этим занимался, но попутно и прислушивался к разговорам в цехе, присматривался к рабочим, запоминал, кто что говорит, не прозвучат ли в чьих-то речах намёки на недовольство нынешней властью и сочувствие Республике Равных. Ох как трудно было не ввязаться порой в разговор, не придать бытовому недовольству политическую составляющую! Но он понимал – нельзя торопиться, и сдерживал нетерпение. Он должен стать для всех них своим. Да, на это уйдут месяцы, но другого пути нет. И действительно: везде ему сначала удивлялись, потом стали радоваться: «Привет, Светик! Ну что? Какие новости?». Везде были люди, более или менее открыто выражавшие недовольство существующим порядком. С ними надлежало работать.

Кстати, в родном теперь уже Первом Токарно-фрезерном цехе идею шахматного турнира приняли «на ура»: как оказалось, и Лионель, и неразговорчивый Стивен, и Камилл, и мастер Айвен были большими поклонниками этой замечательной игры, и теперь сами удивлялись, как им не пришло в голову вспомнить о ней раньше. Конечно, во время обеденного перерыва успевали сыграть только одну-две блиц-партии – каждая в целом до десяти минут – но и то хорошо. Вот только проблема: каждый хотел играть непременно со Светозаром, хоть и проигрывал неизбежно, и новоявленному «тренеру» пришлось даже составить график очерёдности – чтобы никому не было обидно. Только Сесил с Донатом остались верны сложившейся в период контрреволюции привычке и в перерыв в дальнем углу цеха резались в карты.

Пришло время заняться подысканием защищённого места для откровенных бесед. Светозар сразу вспомнил про бывший заводской клуб с его читальней. Помещение было заброшено, двери и окна заперты и заколочены досками: его никто не купил, места пристройка у подножия старинной башни занимала немного, полноценного заводского здания на её площади не построишь, а если сносить – на слом и уборку мусора тоже надо прилично затратиться… И собственники заводской территории о ней как бы забыли. Однажды Светозар после смены отправился на разведку. Главный вход, со стороны фасада, был очень тщательно заколочен. Это место, к тому же, прекрасно просматривалось из окон Столярного цеха. Обошёл бывший клуб кругом. С противоположной от фасада стороны, где пристройка упиралась в древнюю Сторожевую башню, была ещё одна дверь, забитая крест-накрест двумя длинными досками. Напротив неё – только окружавшая завод наружная трёхметровая стена с колючей проволокой наверху. Окон Столярного от этой двери тоже не было видно – одна крыша. Светозар попытался оторвать доску от деревянной стены дома – это ему не удалось. Доски, впрочем, были неширокие, и перекрещивались довольно высоко от земли; что интересно – прибиты они были не к самой двери, а к стене: она была из толстых брёвен, дверь заглублена, возможно, гвозди оказались недостаточной длины. Если дверь открывается вовнутрь и её удастся отпереть – под крестовиной вполне можно было бы пролезть, не нарушая внешнего впечатления заколоченности. Подергал дверную ручку – она заперта. Подобрать отмычку?  Вспомнил, что когда-то уже был внутри этого здания, пробравшись по подземному ходу из Большой Библиотеки. Кажется, даже видел изнутри эту дверь, и она, вроде, была заперта на засов. Это надо проверить!

Тем же вечером он поделился своими соображениями с Эдвардом.

– Хорошая мысль, – сказал Учитель. – Я припоминаю, когда-то проводил в заводском клубе шахматные турниры, и, действительно, часто и входил, и выходил не через парадное, а через эту заднюю дверь. Если не ошибаюсь, она, действительно, открывается не наружу, а вовнутрь. Насчёт засова – не помню, а замок был, ключ обычно лежал на притолоке. Когда намерен туда наведаться?

– Сегодня – зачем тянуть?

– Хорошо. Подожди восьми часов – закрою Библиотеку и пойду с тобой.

– Не надо, я один справлюсь.

– Ещё чего! Одного в подземный ход не пущу.

Светозар улыбнулся:

– Учитель, я вырос… Мне почти шестнадцать. То есть я уже взрослый.

– Только не для меня… Ладно, иди пока в классную, пиши свой пейзаж – у тебя ещё уйма времени, а я отпущу своих сотрудников пораньше, ровно в восемь закрою Библиотеку и приду за тобой. Мне же самому интересно посмотреть, что это за таинственное подземелье у меня под ногами…

За четыре года, прошедших после первой и единственной пока Светозаровой экскурсии в Сторожевую башню и бывший заводской клуб, ни подземный ход, ни эти два сооружения ничуть не изменились. Пока шли подземным ходом, высокому Эдварду приходилось пригибаться, и он в душе завидовал Светозару, шагавшему в полный рост без помех. Дверь из башни в клуб нашли легко, и дверь из клуба на заводскую территорию – тоже. Она была заперта изнутри на засов.

– Засова раньше не было, – сказал Эдвард. – Наверное, не нашли ключ от замка. Он обычно лежал здесь, на притолоке.

Светозар поднял голову, посмотрел – притолока высоко, протянулся вверх – не достал, подпрыгнул – с таким же успехом. Эдвард вытянул вверх руку, пошарил за поперечным деревянным брусом:

– Есть! Вот он. Ну, видишь? Что бы ты без меня делал?

– Дорогой Учитель, без вас не только здесь, но и вообще – вообще ничего…

Отодвинул щеколду, вставил ключ в замок, повернул, потянул ручку на себя… Дверь ужасающе заскрипела, но открылась, как и надо, вовнутрь. За скрещивающимися досками был заводской двор – вернее, крошечный его пятачок между стеной здания и окружной заводской стеной.

– Что и требовалось доказать, – сказал Эдвард. – Всё идёт отлично. Дверные петли, конечно, надо бы смазать машинным маслом. Я это сделаю, ты до верхней не дотянешься, а потом отдам ключ тебе. Советую сделать запасной, а то – как бы не потерялось такое сокровище. Ну, всё, запираем. Теперь пошли, посмотрим читальню.

Посмотрели.

– Ну и пылища, – сказал, чихая, Эдвард. – Прежде, чем приглашать гостей для беседы, советую все поверхности протереть влажной тряпочкой. Один стеллаж сдвинем, чтобы загородить окно. Снаружи его заколотили, но для защиты нам этого недостаточно. И надо посмотреть, что там наверху – обезопаситься со стороны потолка. Думаю, обклеивать его газетами не следует, лучше что-нибудь вроде газет навалить на это место в комнате сверху. Давай туда поднимемся.

Поднялись.

– Музыкальный класс, ага. Газет здесь нет, но зато ноты в изобилии. Информация ничуть не хуже, пусть Черномаг через Зеркало насладится музыкой… Сложим их на полу. Амадей и Людвиг ван[13], простите, это не из неуважения мы вас на пол, у нас другого выхода нет. Будете нам защитой. А это что за ноты? Нотные тетради учеников? Ещё лучше, полный хаос звуков, Зеркало, если на это наткнётся – обалдеет окончательно.

Устелили нотными тетрадями весь пол в несколько слоёв.

– Уф-ф… – выдохнул притомившийся Эдвард. – На сегодня – всё. Далее, за мной – смазка дверных петель, за тобой – влажная уборка в читальне. И пожалуйста, приглашай ребят по одному и только самых надёжных. Будь очень разборчив и осторожен, провалить это место нельзя.

Через неделю Светозар пригласил Максимилиана побеседовать. После окончания рабочего дня Макса – в семь часов вечера – двое встретились возле заколоченного клуба, Светозар привёл товарища к задней двери, отпер её – она отворилась бесшумно; пригнувшись, прошёл под крестовиной. Длинный Максимилиан, чертыхаясь, двинулся за ним на четвереньках. Вошли в здание, заперли за собой дверь, прошли в читальню. Светозар расстарался – маленькая комната сверкала чистотой, нигде не было ни пылинки. Кроме стеллажей с книгами, в комнате было несколько стульев и журнальный столик.

– Здорово, – сказал Максимилиан. – Это что – твой штаб?

– Вроде того. Только не мой, а наш, надеюсь. Давайте присядем.

– Присядем. И вот что: перейдём «на ты». Думаю, взгляды у нас общие. Ты ведь тоже – за Республику Равных? Об этом хотел говорить?

– Конечно. Пора собирать людей, готовых бороться за её восстановление.

– Согласен. Если ты знаешь, что для этого надо делать и с чего начать – я с тобой до конца. Сам я в вожди не гожусь, но в бой готов хоть завтра.

– Завтра в бой рано. Сейчас этап агитации. И подбора единомышленников. Даже второе пока раньше, чем первое. Вы…

– Ты!

– Ну да, ты… зна…ешь в Столярном и других цехах людей, которые думают так же, как мы, и готовы к борьбе?

– Это надо хорошенько обмозговать.

– Только прощупы…вай почву осторожно. Про это место никому ни слова – его нельзя засветить. Это раз. И вне его открытым текстом тоже не агитируй.

– Это почему?

– Один человек предупредил меня… – Светозар пересказал соображения Эдварда относительно Черномага и его Зеркала.

– Вот оно что… – задумчиво произнёс Максимилиан. – Тогда мне понятен один случай.

– Какой?

– Это было примерно года два назад. Был у меня друг… Альбертом звали, тоже работал у нас в Столярном. Тоже был за Республику Равных, тоже один из тех, кто шёл со мной выручать Фредерика. Мы так при посторонних особо про свои взгляды не откровенничали, знали, что в цеху есть начальничьи соглядатаи. Но вот однажды Альба понесло. У него был старый отец – ткач, работал в цехах Западного округа. Ему бы давно пора на отдых, изработался весь, но пенсия была столь мала, что он не хотел уходить с завода, работал, пока ноги носят. А тут случилась беда – получил травму. И старика выгнали с фабрики даже без выходного пособия. Альберт был в бешенстве, проклинал на чём свет стоит и контрреволюцию, и принца-наследника, и Адульфа. Я умолял его быть осторожнее в словах, он не слушал, продолжал браниться. Наверное, потому что мы в цеху были одни, подслушивать некому. И вот на другой день он не пришёл на работу. Я вечером побежал к нему домой, застал его отца в слезах: оказывается, ночью Альба арестовали. Пришли полицейские и увели. Я был в ужасе: откуда узнали, никто же не мог подслушать. Боялся, что в доносительстве заподозрят меня. Но, к счастью, про нашу с ним дружбу всем было известно, обо мне плохо не подумали. Я стал тогда заботиться об его отце, но недолго пришлось – он скоро умер – не столько от травмы, сколько от горя. А что сталось с Альбом – я так и не смог узнать.

– Да, это косвенное подтверждение того, что Черномагово Зеркало работает, – задумчиво сказал Светозар. – Надо быть осторожными.

Следующим гостем в клубной читальне стал Генрих. Светозара кольнули угрызения совести, когда он увидел, как пожилой рабочий, кряхтя, на корточках пролезает под крестовиной. Но в читальне ему понравилось.

– Уютно, – сказал он. – Помнится, я любил в эпоху Республики Равных посидеть здесь после работы, почитать. Славное было время.

– Оно вернётся, – сказал Светозар. – Если мы этого очень захотим и будем упорно и самоотверженно за неё бороться. Главное сейчас – найти людей.

– Люди-то есть, – усмехнулся Генрих. – Нам другого не хватает: вождя. Вот вернётся Фредерик – он законный руководитель, последний триумвир.

– Но ведь с ним нет никакой связи, – грустно возразил Светозар.  – И мы не знаем, когда он вернётся. Даже не знаем, жив ли он.

– Я думаю, жив, – с важностью промолвил Генрих. – И вернётся обязательно.

– А мы должны что – просто ждать?

– Да. Я, по крайней мере, обязательно его дождусь.

– Ну, допустим: Фредерик приехал. И что он здесь найдёт? Хороших людей, которые его ждут и сами ничего не делают? Надо готовить почву, создавать организацию. Приедет Фредерик и сможет её возглавить.

– И кто будет её создавать? Ты, что ли?

– Мы, все вместе.

– Ну-ну, попробуйте. А для меня эта затея недостаточно серьёзна. Пока Фред не вернётся, я рисковать не хочу.  Но если тебе понадобится моя помощь – я имею в виду изобрести что-нибудь техническое… я не только с электромеханическими приборами работаю, но и в радиоделе разбираюсь. Потребуется что-нибудь – обращайся без стеснения.

А вот кто очень хотел активно участвовать в организации – это Лионель. Он ухватился за эту идею обеими руками. В первый раз дорвавшись до откровенной беседы со Светозаром в тайной клубной читальне, он с таким жаром и увлечением расспрашивал друга о Республике равных, об её истории, законах и порядках, так восторгался добрым и справедливым её устройством, что Светозар уже обрадовался – этот будет надёжным товарищем в предстоящем деле. Но когда он объяснил Лионелю, какие опасности ждут их впереди, энтузиазм молодого человека потускнел.

– Да, понимаю, риск неизбежен. В принципе – я готов. Только вот как быть с Кузнечиком? У него кроме меня – никого родных. Будь бы парню лет хоть четырнадцать – я привёл бы его на завод, к дяде Айвену, и был бы уверен, что пацан не пропадёт. А так… просто не знаю, как быть.

– Никак, – вздохнул Светозар. – Пока ты для нелегальной работы не годишься. Но не горюй – ещё придёт время… – помолчал, прибавил задумчиво: – В принципе, конспиративная организация должна заботиться и о своих попавших в плен товарищах, и об их семьях, особенно о семьях погибших. Это должно быть введено в её устав. Но у нас организации пока ещё нет. Она даже ещё и не создаётся. Просто подбираются смелые люди. А что ты скажешь про Камилла?

– Отличный парень, и по взглядам – наш. Но и у него проблема: молодая жена, двое детей…

– Да, его тоже подвергать риску нельзя, – прошептал Светозар, подумав про себя: «А вот как мне быть с Роландом?».

Эта проблема мучила его уже давно. Роланд был для него не только братом, но и другом, очень близкими идейно, Светозар даже не представлял себе, что он сам займётся каким-то важным делом и не посвятит в него Роланда. В то же время его сердце пронзала боль всякий раз при мысли, что брат подвергнется серьёзному риску, с ним может случиться беда, и это станет величайшим горем для Стеллы и Элизы. С другой стороны, его смущал вопрос: «А имею ли я право защитить, избавить от риска любимого брата, если призываю вступить в организацию других?»

А на днях Роланд сообщил ему по секрету потрясающую новость: он скоро женится.

– На Марте, дочери нашей соседки по двору. Ну, ты её знаешь – такая беленькая, пухленькая, с длинной-предлинной русой косой.

– Ещё бы, такую косу не запомнить невозможно. Внешнее впечатление – добрая хорошая девушка.

– Она в самом деле добрая и хорошая. Они со Стеллой подружки, хотя Марта и старше на четыре года.

– И когда свадьба?

– Как только подыщем недорогую квартиру. Нам надо оформить брак поскорее. Дело в том… Мы тут немного поторопились… Короче… Ты скоро станешь дядюшкой.

– Отлично. Только зачем вам переезжать? Наша с тобой комната вполне подходит и для вас, и для маленького – она просторная и солнечная.

– Но… а как же ты?

– А я перееду. Я давно уже подумываю о том, что мне пора начинать самостоятельную жизнь. Так что готовьтесь к свадьбе, а я буду искать жильё. Если не успею перебраться на новое место до торжественного события – ничего, некоторое время буду спать на диване в гостиной.

– А может, потесним Зигфрида? – предложил Роланд. – Он большую часть времени проводит в казарме, его комната стоит пустая.

– О, нет. Покушаться на его жизненное пространство? Ни за что. Он и так мной недоволен. Думаешь, я не догадываюсь, почему дядя Иоганн стал в последнее время на меня ворчать из-за Завода? Сначала-то он был рад, что я пошёл в рабочие, всё говорил, что картины малевать – несерьёзная специальность. А теперь, когда я объяснил, что по двенадцать часов работать в цехе не собираюсь, а за четыре получаю гроши – стал говорить, что уж лучше с Заводом совсем не связываться, пейзажами и натюрмортами я за те же четыре часа заработаю гораздо больше, чем за токарным станком. А ещё лучше, если возьмусь писать портреты богатых клиентов – Людвиг же говорил, что поможет найти заказчиков. Ну уж на это я ни за что не соглашусь… Так вот, как ты думаешь, твой отец сам до таких мыслей дошёл?

– Нет, конечно. Это явно с Зигфридовой подачи. Эх… Всё им мало. А ведь с тех пор, как тётя Антония организовала продажу твоих картин, у нас в финансовом смысле дела пошли совсем хорошо: ты приносишь в семью гораздо больше, чем от неё сам получаешь. Мама-то это понимает и ценит, она всё переживает, что ты слишком переутомляешься.

– Пустяки. Писать картины для меня теперь уже не столько труд, сколько радость. Я ей говорил, но она не поверила. Жаль. Ведь это правда: спасибо Людвигу и остальным, с техникой живописи у меня всё в порядке, могу легко и точно изобразить именно то, что хочу. А уж небольшие полотна с простым сюжетом, которые так полюбились посетителям лавки дедушки Мишеля – это вообще одно удовольствие… Ну, так. Всё правильно. Завтра же займусь поисками квартиры.

– Мама огорчится, если ты переедешь. И Стелла тоже.

– Это так или иначе неизбежно… – Светозар вздохнул. – Я должен начать новую жизнь. И обязательно – отдельно от вас. Давно уже подумываю об этом, но как-то не мог собраться с духом. Так что даже хорошо, что обстоятельства вынуждают поторопиться. Очень удобный предлог для переезда, такой естественный, и тёте Элизе со Стеллой так будет легче принять новое положение вещей.

Так он сказал, а про себя прибавил ещё вот что: «И так мне будет морально легче защитить тебя, Ролик, от опасностей предстоящей мне жизни. У тебя скоро будет ребёнок. Значит, ты в том же положении, как Лионель и Камилл.  Их не будем напрямую втягивать в конспирацию. Значит, и в отношении тебя я имею право поступить аналогичным образом».

[1] Эндшпиль – окончание игры, завершающая часть.

[2] Марешаль, Пьер-Сильвен – философ из когорты младшего поколения просветителей, деятель Великой французской революции XVIII века, атеист, поэт и драматург, друг Бабёфа и участник «заговора равных».

[3] Лорнет – оптический прибор: очки на ручке, которые не надеваются на нос, а подносятся к глазам. Лорнировать – рассматривать в лорнет.

[4] Конкур – вид конного спорта, соревнования по преодолению препятствий.

[5] «Выпендриваться» – нарочно выделяться, рисоваться, обращать на себя внимание.

[6] Шенкель – средство управления лошадью: внутренняя, обращённая к боку лошади область ноги всадника от щиколотки до колена.

[7] Намёк на Прометея.

[8] Таксидермист – мастер, делающий чучела животных.

[9] Ника (или Нике) – в древнегреческой мифологии крылатая богиня победы.

[10] Дедал (древнегреческий миф) – скульптор и зодчий, строитель критского Лабиринта, отец Икара.

[11] Сен-Жюст, Луи-Антуан – деятель Великой Французской революции XVIII века, якобинец, ближайший соратник Робеспьера.

[12] Фронда – здесь: критиканство, недовольство на словах.

[13] Моцарт и Бетховен, конечно.