М.Марков. Взрыв был неизбежен. Часть 5

Глава 9

В которой черный день оборачивается красной неделей.

Паника, охватившая столичную биржу, распространялась со скоростью лесного пожара, один за другим лопались банки, но промышленность еще несколько дней продолжала работать, как ни в чем не бывало, как будто смертельно раненный человек, который еще продолжает бежать вперед, не замечая хлещущей из ран крови. В таком состоянии болевого шока пребывали хозяева фабрик, ну а рабочим, конечно, никто ничего не сообщил об обвале биржи, и, самое главное, о том чем грозит им это событие. Так что люди продолжали выходить на работу и становились к станкам, ничего не подозревая о том, что их ждет.

Ничего не знал о случившемся и Гарви, после его пробежки по крышам и поимки шпика, и переданной на завод партии листовок он несколько дней старался не высовываться и вел себя очень тихо. Однако ни на первый, ни на второй рабочий день с ним ничего не произошло, никто не хватал его под руки не волок в кутузку. При передаче листовок связной сказал ему, чтобы он пока не пытался самостоятельно выходить на товарищей из комитета, с ним должны были связаться через несколько дней, на крайний случай ему оставили адрес одной из надежных квартир, где можно было оставить сообщение для Сиварда.

Несмотря на это, парня не оставляло беспокойство. Он, бросая лопату за лопатой шихту, всё не мог отделаться от неприятного ощущения, уж больно довольной была рожа Конвея, когда он прохаживался по цеху. Гарви буквально спиной ощущал сверлящий и полный ненависти взгляд. Чтобы не оставаться в долгу, Гарви оборачивался и отвечал надзирателю не менее «любезным» взглядом исподлобья. В конце смены Конвей вдруг вальяжно подошел к Гарви и, скалясь, протянул:

– Ну что, готов снова улицы топтать?

– Чего? – Гарви сначала не понял, о чем говорит надзиратель. – Какие, в бездну, улицы? У меня ни одного взыскания за последние шесть месяцев.

– Точно-точно, ни одного, – Конвей снова показал прокуренные зубы.

Гарви оставалось только пожать плечами. А на следующее утро все закрутилось: на проходной его остановил Конвей О’Брайан и, сплюнув черную от жевательного табака струю слюны чуть ли не на ботинки Гарви, произнес:

– Пшел вон, ты здесь больше не работаешь.

– Э, дядя, ты мне на хами, и шутки свои брось. Говорят, те, не было у меня взысканий.

– Было – не было, а в школу ходил, значит политик, сицилист, пшел вон с завода! – Конвей сжал свои внушительные кулаки.

– Ну так пускай меня в контору за расчетом, – спокойно сказал Гарви.

– Хрен тебе, а не расчет, довольно с тебя, что тебя в каталажку не отправили! – рыкнул Конвей.

Несколько человек остановились, подошли к Гарви и бранящемуся надзирателю.

– Ты чего, Конвей, парня не пускаешь? – веско спросил один из токарей. – Говорит же, нету у него взысканий.

Надзиратель посмотрел на рабочего налитым кровью глазом и рявкнул:

– Иди, давай, или тож на улицу захотел?

– А попробуй меня уволить, я токарь потомственный, лучший на заводе.

– Уволю, если захочу, и всех вас – бандитов, – Конвей зыркнул на деда еще раз и спросил: – Фамилия?

– Ханлей.

– Иди ты в бездну, Ханлей, проходи, не мути народ.

– Идите, – кивнул Гарви, – Не страдайте из-за меня, я сам все улажу.

Старик токарь вздохнул и прошел за ворота.

– Ну что, сам пойдешь или мне охрану кликнуть? – спросил Конвей.

– Ты мне, Конвей, не угрожай, а то, не ровен час, пойдешь по лесам, да и сверзишся оттуда. – Гарви сжал свой кулак и тоже показал Конвею.

– Ах, ты мне угрожать! Сам напросился. Охрана!

Гарви не ожидал, что охранники окажутся на проходной в таком количестве. Двое кинулись к Гарви и мгновенно выкрутили руки.

– Этого – отвести в участок, пусть посидит день-другой, подумает, на кого пасть разевает! – сказал Конвей.

Полиция не заставила себя ждать, дюжие констебли в форменных плащах появились через несколько минут.

«Так, а ведь это намеренная провокация», – понял Гарви. – «А ребят они также сцапали или только меня?»

Констебли защелкнули на запястьях Гарви наручники.

– Пошли! Ну!

– Э, по какому праву арестовываете? – послышались голоса людей, стоящих на проходной.

– А вы не задерживаетесь, идите себе, нечего смотреть! – рявкнул констебль, поигрывая дубинкой.

Несколько человек, шедших на смену, попытались было качать права, но и их быстро скрутили, и у Гарви появились товарищи по несчастью.

– Можете считать, что и вы тоже уволены, – хрюкнул Конвей, – Сюда не приходите и работы вам больше в городе не найти, побираться пойдете!

Конвей ещё что-то кричал в спину удаляющимся полицейским, уводившим Гарви, но парень уже не слышал этого.

«Чего они меня взяли? Неужели кого-то из наших раскололи?» – несмотря на тревожные мысли, Гарви пытался придать себе спокойный и уверенный вид. Парня привели в уже известный ему участок, вскоре он оказался в уже знакомой камере.

Просидел он, правда, на сей раз не так долго, как в прошлый раз. День сменился вечером, Гарви уснул на жестких нарах, а с утра, в аккурат после заводского гудка, который глухо доносился до Гарви через зарешеченное окно, в камере прозвучал зычный голос сержанта:

– О’Доннел, на выход с вещами!

Вещей у Гарви не было, и он, пожав плечами, покинул узилище. Его опять провели к стойке регистрации, за которой сидел пожилой полицейский. Он сделал знак сержанту и тот удалился. Потом полицейский просто указал Гарви на дверь и сказал:

– Свободен, можешь идти.

– А бумагу об освобождении? Меня же опять задержат и скажут, что сбежал.

– Какая тебе бумага, паря? Скажи спасибо, что отпускаем, тебя здесь вообще на самом деле не было. Никогда. Понял?

– Это как? – брови Гарви поползли наверх.

Полицейский только вздохнул, и тут Гарви вдруг увидел за мундиром и усами уставшего немолодого человека.

– А так, – вздохнул полицейский, – Насолил ты серьезным людям, так что не суйся к мастерским, а лучше вообще из города уезжай.

– Это почему же?

– Ты, парень, в черном списке теперь, ни на один завод не попадешь.

– Понятно, – кивнул Гарви. – Спасибо за совет сэр, я пойду.

– Эх, голова твоя садовая. Я ж со всей душой, у меня племянник такого же возраста, что и ты.

– Так я и говорю: спасибо за совет, – сказал Гарви, поворачиваясь к двери.

Он вышел из полицейского участка и отправился домой. К вечеру туда подтянулись члены заводской ячейки, а в их числе уволенный Терри и пока что оставшийся на заводе Меллан. Притушив огонь керосинки, рабочие вели тихий разговор, чтобы не разбудить сестер Гарви. Гарви, слушая рассказ машиниста, понял, что господин Пирс, видя надвигающийся кризис, решил, выгнать с завода всех неугодных, не считаясь возможными проблемами. Если бы он смог сейчас связаться с товарищами с других заводов, то узнал бы, что увольнения в мастерских Пирса – это только первая ласточка, на других заводах тоже хотели выбросить за ворота множество работников.

– Ну так вот, вас вчера с завода выкинули человек с полторы сотни, наверное. Народ кое-где возмущаться стал, так им быстро стали глотки затыкать, и еще нескольких за ворота выкинули, кое-кого и в полицию отвели.

– Понятно, но ко мне никого не садили, неужели до других участков повели? – Гарви запустил пальцы в волосы и задумчиво почесал голову. – Вот что, парни, нужно точно узнать, кого выкинули, и всех обойти. Соберем ребят, можно будет что-то да сделать.

– Так ты дальше слушай, чего сегодня эти сукины коты сделали. Приходим мы, значит, с парнями из локомотивной бригады в кассу, а нам на треть меньше денег кладут.

– Дэни, кочегар мой, кассира за воротник и говорит: «Ты, так-растак, где деньги?» А кассир ему отвечает: «Приказ от господина Пирса, расценки по выработке снижены на треть, а кому не нравится, то за воротами места много».

– Ну так и что же, смолчали ребята?

– Дэни хотел прямо там кассира по стойке размазать, так я не дал – нужно весь завод поднимать. Народ жутко обижен, только нужно искру пустить, а там и всё займется, так что не потушишь.

– Ну, значит будем пускать искру.

***

На следующее утро Гарви кружным путем направился к своему заводу, договорившись, что его ребята обойдут остальных уволенных и соберут их у входа, когда начнется смена.

Гарви на сей раз не стал ломиться через ворота, а направлялся к недавно проделанному в стене проходу, через который доставляли на территорию завода листовки. Он отвалил несколько ящиков, валявшихся рядом с забором для маскировки, и пролез через потайной ход. Гарви договорился, что уволенные задержат часть людей, идущих на смену, и попытаются привлечь внимание охраны к воротам.

Придав себе максимально наглый вид, он направился к ближайшему цеху, которым оказался паровозоремонтный.

Там его уже ждали, и теперь он оказался в кругу из машинистов, кочегаров и промасленных ремонтников. Меллан благоразумно припер ворота депо доской и поставил нескольких человек следить за выходами.

– Гарв, да что же это происходит за гадство? Пирс совсем с глузду съехал, всё дорожает, а он зарплату на треть сократил. Да еще ребят с завода выкинул без расчета.

– Ну так, парни, вы листовку последнюю читали?

– Читали.

– Ну так вот, оно самое и началось, нам рот хотят заткнуть, меня без расчета с завода выкинули.

– Я так мыслю, что следующим буду, – пробасил Меллан почесывая бороду.

– Как что? Да я, да мы за дядьку Меллана! – взорвался молодой кочегар. – Мы сейчас все остановим к бездне, пусть без паровозов работают.

– Вы, парни, выводите паровоз из депо и ставьте на пути, блокируйте их и давайте свисток, а я дальше пойду. Только подождите немного, чтобы я еще наших ребят успел поднять.

– Справимся, – веско сказал Меллан. – Другие бригады нас поддержат.

– Вот и ладно. Время тяните – полчаса, не раньше.

Гарви покинул паровозоремонтное депо и пошел дальше, пробираясь к литейному – где, скрываясь и таясь, а где, беря наглостью.

Наконец он добрался до литейной. Здесь работа толком еще не началась – народ стоял кучками и что-то обсуждал. Коневея не было нигде видно – явно все еще торчал на воротах. Гарви подошел сперва к своей бригаде.

– Хэй, парни, не меня ждете?

– Тебя, Гарв. Чего происходит-то? Тебя не видать, Терри тоже. А еще говорят, что трех ребят со второго мартена и одного с пятого никак не дождутся.

– Так уволили нас, за то, что в школу рабочую ходили, – развел руками Гарви.

– Ты! Опять? – Раздался вдруг откуда-то голос Конвея, который вынырнул из-за вагонетки с шихтой. В руке надзиратель сжимал обрезок стального прута и уже замахнулся на Гарви. Сделал он это зря, Гарви успел увернуться, а затем на надзирателя налетели несколько человек и отняли оружие. В процессе он лишился пары зубов, зато обзавелся громадным фонарем под левым глазом.

– Ну тихо, парни, будет с него, – остановил Гарви товарищей.

– Гарв, так что делать то будем?

– Как что? Бастовать! Они сегодня меня да Терри выкинули, завтра вас всех уволят, а оставшихся в бараний рог согнут.

Как раз в это время раздались пронзительные свитки паровозов.

– Кончай работу, товарищи. Пошли к конторе! – сказал Гарви, подхватывая в руку обрезок трубы. – Поговорим с директором.

Вскоре к длинным свисткам паровозов прибавился басовитый гудок завода, который гудел словно древний горн, призывавший предков-весфолков к битве. И битва действительно грянула.

Заводской двор наполнился огромной толпой, она чуть ли не выдавила ворота и впустила собравшихся снаружи товарищей. Громадный завод встал, только гудок продолжал сигналить, оглашая окрестности своим жутким ревом. Надзиратели, сторожа и мастера внезапно куда-то испарились, будто бы их и не было. Остался только Конвей, которого под мышки тащили двое завальщиков. Толпа волновалось как море и текла к заводской конторе. Рабочие остановились у крыльца конторы.

– Директора давай! – кричали из толпы. – Ди-рек-то-ра! Ди-рек-то-ра!

На крыльцо вышел осанистый директор мастерских, которого Мистер Пирс нанял для управления заводом, чтобы вопросы производства не отвлекали его от игр на бирже.

– Попрошу разойтись по местам! К чему это сборище?

– Мы щас разойдемся, мало не покажется! – ответил чей-то голос из толпы и раздался звон разбитого стекла.

– Тихо, тихо! – из толпы выбрался старый токарь. – Мы пришли поговорить, а не драку устраивать.

– Точно, давайте поговорим… сначала, – произнес Гарви, тоже протиснувшись в первые ряды. Он выразительно похлопывал по ладони обрезком трубы.

– Ну что же, прислали бы депутацию, а не собирались вместе и не мешали бы работе.

– Вы, господин директор, извольте нас выслушать сейчас, я могу говорить от лица здешнего общества. Да еще вот они, – токарь указал на Гарви, Терри и Меллана.

– Ну что же, говорите.

– Так наше требование простое – восстановите уволенных рабочих и дайте гарантии от увольнения.

– Это сделать я не могу, они уволены решением хозяина завода – господина Пирса.

– Так звони хозяину, распечать в три кости! Чего томишь? – прокричали из толпы.

– Я позвоню, а вы пока идите по цехам.

– Нет, господин директор, так не пойдет, – из толпы выступил Гарви. – Мы пока постоим, погодка хорошая, так что нам ничто не помешает дождаться результата вашего разговора.

– Ну что ж, – директор деланно вздохнул, – Я – чем смогу, но ведь и я человек подневольный.

– Иди давай, подневольный! – снова послышался крик из толпы.

Директор, решив не отвечать, как-то боком протиснулся в дверь заводоуправления и начал набирать номер.

А на дворе тем временем происходили пертурбации. Гарви и вся заводская ячейка РТПА начала организовывать рабочих. Пока директор дозванивался до дома Пирса, на дворе был выбран стачечный комитет из представителей всех цехов. Его председателем стал Гарви, а Вилдер Ханлей – старик токарь – заместителем.

Когда директор снова вышел на крыльцо, его уже встретила организованная депутация.

– Ну что же, господа, вынужден вас огорчить, господин Пирс отказывается от выполнения ваших требований и приказывает вам вернуться к работе, в противном случае простой вам оплачен не будет.

– Сам за две трети зарплаты работай! – прокричал кто-то из толпы.

– Точно, точно! – поддержали его другие рабочие.

– Ишь, рожу наел, небось на наших-то харчах так не разгуляешься.

– Да что вы себе позволяете? Немедленно в цех! А не то имею полномочия уволить каждого десятого!

– Тихо, товарищи, тихо! – Гарви поднял вверх руку, призывая к тишине. И, уже обращаясь к директору продолжил: – Ну что же, тогда передайте господину Пирсу, что мы объявляем забастовку, а он со своими прибылями может катиться на все четыре стороны.

– В таком случае господин директор приказал мне оповестить вас, что все забастовщики могут считать себя уволенными. Покиньте территорию завода!

– Э нет, это вы сейчас покинете территорию завода. Ну-ка, парни, давайте!

Несколько молодых рабочих подбежали к директору с тачкой, в которой обычно вывозили отходы.

– Садитесь, карета подана!

– Да что вы себе позволяете?

– Ну, не хотите садиться – мы вас сами посадим.

Директор в мгновение ока оказался скручен и посажен в тачку, сверху на его бросили Конвея О’Брайана, за ними последовали еще несколько тачек, в которых сгрузили самых ненавистных мастеров и цеховых надзирателей. Кто-то из них постарался сопротивляться, и тогда люди дали волю кулакам, так что многие отправились в тачки изрядно помятыми. Под свист и улюлюканье тачки покатили по двору и опрокинули за воротами.

– Вы пожалеете! – прошипел директор, потирая ушибленное место.

– Ну напугали, я прямо сейчас обделаюсь со страху! – расхохотался Меллан, наблюдая как директор возится в дорожной пыли, ища шляпу.

– Через час здесь будет столько полиции, что вы пожалеете, – процедил директор.

– Может и пожалеем, а может и нет, – пожал плечами Гарви. – Идемте, товарищи, нам нужно много сделать. – сказал он, обращаясь уже к толпе. Народ начал втягиваться в нутро завода и ворота за последними рабочими захлопнулись. Заводской гудок снова протяжно проревел, возвещая начало «красной недели».

И только когда завод оказался в руках у бастующих, Гарви вдруг понял, что не знает, что ему делать дальше. Он не успел договориться о нормальной связи с комитетом и теперь не знал, как предупредить товарищей о том, что ему нужна помощь советом и организацией, нужны листовки, нужны грамотные люди, чтобы поднять другие заводы.

Но он не может отлучиться с завода сейчас, когда все может решиться с минуты на минуту. Поэтому, скрепя сердце, он отозвал в сторону Терри и назвал ему адрес одной из явочных квартир, где можно было найти человека из группы по распространению листовок. Терри кивнул, запоминая адрес, и исчез за заводскими воротами. Гарви тем временем готовил завод к обороне, он не сомневался, что она понадобится. Стачком организовал патрулирование стены и запер массивные ворота, выставив у них караул. В это же время на заводском дворе шел митинг, который с каждой минутой становился все громче. Масла в огонь подлил один из слесарей, вскрывших сейф в заводской конторе, где лежали предписания по «научному использованию» труда и рационализации производства. Сначала народ не мог взять в толк, что это за организация такая, тем более что слова «научная» внушала людям известное уважение, но сомнения разрешил Гарви, который пробежав глазами бумаги, сказал, что «научность» заключается в первую очередь в том, что сократив время перерывов.

Народ только качал головами: половину рабочих уволят, а оставшихся заставят работать еще больше.

– Нет, вы же слышали? Слышали, у нас котлы чуть не дырявые, а они требуют еще локомотивные бригады сократить? – орал Меллан. – Да их надо за такое гнать с завода, а не нас. Эти же сукины коты, когда котел рванет, будут за милю, а мне потом свои кишки с пола отскребать!

Однако митинговать времени не было, и Гарви, разделив людей по группам, отправил их осматривать стены, кого-то отрядил принести к воротам вещей потяжелей, который удобно бросать. Предусмотрительность оказалась не лишней, потому что уже через полчаса после того, как директор был выкинут с завода, к его воротам подошли несколько десятков полицейских в сопровождении фабричных сторожей и директора. Всего набралось чуть меньше сотни, они надеялись взять огромную фабрику на испуг.

Щеголеватый офицер в новом синем мундире приказал рабочим отпереть ворота и выдать зачинщиков бунта, он говорил таким тоном, будто не сомневался, что его приказ немедленно выполнят. Но его ждало горькое разочарование, командный голос не возымел обычного действия, наоборот – из-за ворот послышался смех и предложения самому прийти открыть. Что-то подобное ответили государи Весфолка и Альбиона бендеседским завоевателям, правда, история умалчивала, упоминали ли они при этом козла.

После такого ответа, командир побагровел и срывающимся на визг голосом приказал:

– Ломайте ворота!

– Чем, сэр? – спросил один из сержантов. – Мы, как видите, без топоров, нужно бы пожарную команду вызвать.

– Свалите фонарный стол и бейте в ворота им! – приказал офицер.

– Есть, сэр! Ну-ка, парни, взялись и валите этот столбик!

Несколько полицейские облепили столб, на котором висел один из немногих на всю округу фонарей.

– А вот этого делать не нужно, – послышалось из-за ворот. Над ними поднялся Гарви. – Вы что же это, господа полицейские, казенное имущество портите? Столб-то городской.

– Ах ты сукин сын! – провизжал офицер, выдирая из кобуры никелированный револьвер. – Я тебя, бунтовщика!

Черный зрачок ствола уставился прямо на Гарви, сухо щелкнул взводимый курок. История повторялась, но на сей раз оружие наставили уже на другого Гарви. Его считают врагом, и это правильно, он враг всего этого государства, королевской власти, которой прикрывается буржуазия, а значит, он будет действовать как на войне. Гарви метнул в офицера большую и тяжелую гайку. Полицейский успел спустить курок, но пуля ушла в небеса, потому что тяжелый кусок метала ударил его ровно в лоб.

Фуражка полицейского окрасилась кровью, к нему бросились подчиненные и подхватили, не давая упасть. Некоторые из них расстегивали кобуры.

– Сэр, что делать?

– Как что? Огонь!  – офицер указал на нескольких человек, высунувшихся из-за стены.

– Товарищи, чего смотрим? Бей их! – Гарви первым метнул в полицейских увесистый кусок угля. Он попал в грудь одного из полицейских, и теперь красивый синий мундир стал на груди черным.

За первым куском угля посыпались другие, а за ними поленья, обрезки железа и тяжелые гайки. Полицейские не ожидали такого отпора, начали отступать, а в этот момент ворота открылись и из них выплеснулся ревущий поток рабочих, он смял и чуть ли не растоптал полицию и сторожей. Хлопки револьверных выстрелов потонули в яростном реве сотен глоток и топоте ног. Кого-то из рабочих ранили, но его тут же подхватили на руки товарищи, не давая ему упасть. В первом ряду бежал Меллан, размахивая молотком, а за ним с лопатой наперевес поспевал Дэни. Полицейские успели выстрелить еще раз, но остановить это наступление, паля в него из пистолета, было все равно что пытаться остановить девятый вал, кидая в него камешки. Избитые полицейские и сторожа в разорванной и окровавленной одежде по одному выползали из толпы, кому-то повезло, и он отделался ушибами, кому-то сломали руку, а один из полицейских лишился пальцев, пытаясь обиваться дубинкой от лопаты.

Поле боя осталось за рабочими, а Гарви внезапно для себя оказался тем человеком, что организовал этот разгром полиции, и теперь на него смотрели как на признанного лидера. Только вот лидер, одержав первую победу, не знал, как развить успех.

***

Гудок Пирсовских мастерских был слышен даже в квартирке художника на чердаке. Услышав его, Андра подскочила как ужаленная, гудки отдавались в ушах, словно сам бог Кузнец трубил в свой громадный рог, призывая своих детей к битве. Она не смогла бы описать те чувства, которые охватили её в этот момент, гудки говорили ей о том, что её усилия не пропали в туне, но одновременно навалилось и беспокойство и даже страх, она вспомнила конницу, несущуюся на толпу, идущую по бульвару свистящие плети и пену на губах одной из лошадей.

– Но в этот раз все будет по-другому! – сказала себе Андра. Это не девушки курсистски и не столичная интеллигенция, это рабочие, тысячи разозленных и готовых бороться рабочих. Андра немедленно и решительно начала одеваться, она нужна на улицах.

Когда в двери скрипнул ключ и вернулся художник с буханкой хлеба под мышкой, она уже натягивала ботинки.

– Слышали, «отец» гудит!

– «Отец»?

– Ну да, пирсовские мастерские, первый завод в городе, его отцом и называют.

– Да, слышал что-то, но почему они гудок дают, неужели пожар или печь треснула? – в ужасе спросил художник.

– Нет, не думаю, скорее бастовать начали!

– Бастовать, так это же здорово! Постойте, Ноа, вам же Докер приказал оставаться здесь до того, как не получите чистый паспорт и не перекрасите волосы.

– В бездну волосы! На Пирсе бастуют, нужно им помочь, там ячейка молодая. А кто это может сделать? Я или Докер, ему нельзя – опасно, значит только мне!

– Но как же Докер?

– С ним я поговорю потом, это же чрезвычайная ситуация!

– Ох, я даже не знаю, а если вас схватят? Там же будет полно полиции.

– А еще там будет полно рабочих, которые дерутся с полицией.

– Ладно, – художник тяжело вздохнул. – Но я иду с вами.

– А это совсем не обязательно, вы легальны.

– Вот именно, скажусь репортером, у меня даже есть соответствующая бумажка и фотографический аппарат, будете моей ассистенткой. Хотя волосы следовало бы перекрасить.

– Ладно, собирайте все, что необходимо, и идем.

***

Сивард Тейдж провел эти дни в постоянном движении и застал новости о забастовке на одной из конспиративных квартир, куда чуть не влетел связной с новостями. Терри застал его по названному адресу и теперь новость о забастовке пошла по городу, объясняя всем значение долгих гудков и активности полиции. Сивард немедленно набросал короткую листовку и сказал отнести в типографию и распространить среди всех заводов города. Через несколько минут он уже шагал к рабочим районам, откуда продолжал подавать голос «отец». Он подумал, нужно ли ему отправить кого-нибудь на конспиративную квартиру художника, но потом махнул рукой, он был уверен, что товарищ Ноа сориентируется в обстановке и сможет добраться до завода.

***

Первая победа далась рабочим легко, но и власти сдаваться не собирались. Вскоре к заводу подтянулись конные жандармы и дополнительные отряды полиции, которые выставили оцепление вокруг забора, но на штурм не лезли. Наоборот, от синемундирного строя отделились несколько человек. Гарви, который наблюдал за происходящим поверх ворот, признал недавно вывезенного на тачке директора, с ним были два полицейских чина высокого ранга – такой вывод Гарви сделал по обилию золотого шитья на мундирах.

– Мы предлагаем переговоры! – прокричал директор.

– Ну что же, почему бы и не поговорить с человеком, – ответил Гарви. – А вы столбы казенные портить не будете?

– Прекратите паясничать, господин…

– Я Гарвель, и рабов не имею, так что прошу меня так не называть.

– Ну как же прикажете обращаться?

– Просто, как мать называла, Гарвель.

– Ну хорошо, Гарвель, вы представитель бастующих?

– Да, я и еще другие члены стачечного комитета.

– Прекрасно, я предлагаю вам сдаться и разойтись.

– И что нам того? Мы разойдемся – всех арестуют и уволят.

– Нет, мы дадим гарантии того, что увольнений на заводе не будет, просто откройте ворота, дайте на завод доступ администрации и возвращайтесь к работе.

– А что насчет уволенных и сокращенной зарплаты?

– Этот вопрос будет обсуждаться позже, господин Пирс, возможно, переменит мнение.

– Я должен посовещаться с товарищами.

– Ну что же, идите, только помните – через полчаса мы начнем штурм.

Гарви спрыгнул ящика, на котором стоял и, обернувшись к товарищам, сказал:

– Ну что, парни, все слышали?

– Слышали, – кивнул Меллан.

– Драка будет серьезная.

– Так оно с самого начала понятно, что драка серьезная будет, – поднялся с места старик токарь. – Я как мыслю, если сразу на попятный идти, так нечего было и начинать.

– Точно, отец, – поддержал его один из парней из прокатного, – Нету мочи больше терпеть, ну их в бездну! Пусть стреляют, вешают, все едино, не дамся! Или пусть зарплату возвращают, или сразу в гроб кладут!

– Да, хватит с нас их тычков и зуботычин, хватит – кончилось терпение, – Меллан повел плечами. – Не хотят по-хорошему, так пусть по-плохому.

– Ну так я пойду и скажу, что мы не согласны.

– А ты не спеши, пусть постоят-подумают. Они стоят, мы сидим, а Пирс деньги теряет

– И то верно, отец, – усмехнулся Гарви. – Значит, потянем время.

Со стороны депо послышался какой-то шум.

– Неужели раньше времени полезли? С них станется.

– Сейчас все выясним. – сказал Гарви, быстро зашагав по направлению к источнику шума.

А встречу ему уже бежал с десяток рабочих. Они вели под руки какого-то прилично одетого человека.

– Вот, поймали, голубчика! Говорит, к вам, товарищ Гарвель.

Гарви посмотрел на бородатое лицо человека и рассмеялся.

– Товарищ Докер, борода то откуда у вас?

– Приклеил, так не отодрать теперь, – ответил Сивард. – А у вас, вижу, дело идет.

– Идет, через полчаса фараоны на штурм пойдут.

– Через полчаса? – Сивард нахмурился.

– Точно.

– Нам бы час продержаться, а там нас поддержат. Я отправил сообщения по всем заводам с нашими ячейками, скоро народ пойдет на улицы, так что не вы в окружении будете, а полицейские.

Задержавшие Сиварда рабочие недоуменно смотрели на него и на Гарви.

– Гарв, а это-то кто?

– Это товарищ Докер, социалист из нашей рабочей партии, а пиджак и туфли дорогие просто для маскировки надел.

– Ох, – кто-то из рабочих схватился за голову. – Прости, товарищ, не признали.

– Ничего, – Сивард улыбнулся. – Это хорошо, что вы меня задержали, значит весь забор под наблюдением и никто не проберется.

– А где Ноа? – вдруг спросил Сивард.

– Не знаю, – пожал плечами Гарви.

– Я, признаться, думал, что она уже тут. Ну да надеюсь, что с ней все в порядке.

– Да уж, положение, – вздохнул Гарви. – Они ведь моду взяли стрелять в кого не попадя, не случилось бы с ней чего…

– Не беспокойтесь, она человек опытный, найдет выход из положения. Но сейчас не о ней, у вас что происходит?

– Мы вот думаем, как нам на приказ о сдаче ответить.

– А мы составим ответный список требований и потянем время еще, – сказал Сивард. – В управлении бумага и чернила найдутся?

– Найдутся, хоть пей их.

Полчаса тянулись и тянулись, и показались Гарви самыми длинными в жизни.

Наконец он снова поднялся над стеной, а с той стороны вступила та же депутация.

– Ну что же, вы обдумали наше предложение?

– Обдумали, только у нас есть список требований.

– Меня ваши требования не интересуют, у вас есть только возможность сдаться, или мы возьмем завод штурмом.

– Ну что же, штурмуйте, – пожал плечами Гарви. – Мы за последствия и порчу имущества не отвечаем.

Директор развернулся на каблуках, а полицейский чин злобно зыркнул на Гарви и выразительно провел рукой по горлу, а потом так же зашагал к своим.

Жандармы и полицейские уже приготовились идти на штурм, как вдруг по городу прокатился многоголосый рев гудков, который, казалось, лился отовсюду.

– Ну, значит товарищи справились раньше, – улыбнулся Сивард.

Полицейские, уже пошедшие было на штурм, вдруг остановились. Гарви видел, как на площадь вылетел вестовой на коне и что-то прокричал командовавшему отрядом жандармов полковнику. Тот, в свою очередь отдал несколько приказов, и полиция начала очищать улицы, ведущие к заводу.

– Чего это они? – спросил Меллан, рассматривая удаляющихся полицейских.

– Того, весь город встал, не слышишь, что ли? Газовый гудок дал, Гужон и еще с десяток других.

– А полиция чего ушла?

– Наши подняли другие заводы, а это значит, что полиция потребуется в другом месте. Губернатор, как я подозреваю, решил, что полиция понадобиться ему у собственного дворца, – сказал Сивард, – Судя по опыту хартии, они попытаются создать заслон на всех центральных улицах и приготовиться разгонять любую демонстрацию, ну а наше дело подтянуть к забастовке всех и охватить все окраины.

— А что потом?

— Потом придется идти к центру города, ко дворцу губернатора, – произнес Сивард. – Да, этого не избежать, люди, согнав с шеи ближайших паразитов, пойдут требовать ответа у власти, которая попустительствовала им.

***

Андра не знала, смеяться ей или злиться, маскировка под фотографов известной газеты сработала превосходно. Когда они вдвоем с Селвином сошли с трамвая на остановке, что была поблизости от мастерских Пирса, их немедленно задержал военный патруль. Это были драгуны, один из эскадронов, направленных в город во время конфуза с побегом заключенного. Военные в своей серо-синей форме смотрелись грозно, тем более что на мундиры и броню были нанесены руны защиты. Командовал отрядом молодой офицерик, отличавшийся, правда, отчаянно огромными усами. Его, видно, решили засунуть на теплое место подальше от службы в колониальных войсках или в пехоте, и вот теперь теплое место нежданно-негаданно обернулось полем боя.

Селвин, к счастью, не потерял присутствия духа и неплохо изображал фотографа из Вестника Прогресса, размахивая перед лицом у начальника патруля какой-то бумагой с внушительной печатью. Офицер был из молодых и явно хотел произвести положительное впечатление на прессу, так что вел себя с «журналистами» довольно вежливо, но пропускать дальше отказывался:

– Да поймите же, господа, не имею я права вас пустить! Там бунт, стрельба может начаться!

– Да что вы говорите?! – Андра сделала большие глаза и прикрыла открытый рот рукой (как рекомендовалось правилами хорошего тона). – Неужели у мятежников появилось оружие?

– Нет, мэм… только они и без него звери опасные. Начальник участка сейчас ранен, так что район оцеплен и никого мы пустить не можем.

– Но как же нам быть?

– А вот так, скоро наши парни подтянутся, вот их перед штурмом снимите.

Так что Андре и Селвину пришлось присесть на чемоданы и ожидать, пока к драгунам подойдут подкрепления. Андра ощутимо нервничала, её сердце рвалось дальше, к заводу, а приходилось выслушивать разглагольствования офицерика:

– Да, представляете, они вывезли на тачке господина управляющего и его помощников. А потом бросили прямо в грязь перед заводом! А потом отказались сдаться в руки полиции.

– Да что вы говорите, какой ужас, – Андра опять захлопала ресницами. – Не может быть! Неужели полицейские не справились с толпой?

– А, куда уж им, – Офицер презрительно хмыкнул. – Куда этим домашним Бобби и игрушечным жандармикам против бунтовщиков.

– Ах, неужели они так сильны? – всякий сторонний наблюдатель подумал бы, что Андра сейчас хлопнется в обморок от страха.

– О, не беспокойтесь, мэм, мы-то конечно справимся с ними, только бы приказ был. Мы-то уж миндальничать не станем! – Офицер провернулся к драгунам. – Верно, парни?

Ответом ему был дружный рев десятка глоток:

– Так точно, сэр!

– Вот видите? Вам нечего бояться. Я этих бунтовщиков за милю учую и под землей отыщу. Помяните моё слово, это все сбежавший бандит, которого конвой упустил прямо с поезда, что с них взять, с этих маслопупов, это не то, что мы – кавалеристы.

Андра на сей раз не стала отвечать, а только кротко кивнула. А про себя подумала, что этот офицер свою задницу без подробной карты и помощи ординарца найти не сможет, не то, что членов РТПА.

Время тянулось долго, и офицерик затеял фотографировать себя в героической позе на коне, а потом пришел к выводу о том, что просто-таки необходимо сделать коллективную фотографию его людей. Напади сейчас на отряд враг, господин офицер и тогда бы не соблаговолил отвлечься от увлекательного занятия по расстановке своих людей перед объективом фотоаппарата. Селвин успел сделать несколько различных снимков, как вдруг в воздухе разнеслись протяжные гудки заводов, которые не прекращались, наверно, минут пять.

– Ч-ч-т-то это? – запинающемся голосом спросил офицер.

– Я полагаю, что это подали гудки все заводы города, – пожал плечами Селвин, выбравшийся из-под ткани, прикрывающей фотопластинки.

– Сам знаю, почему они гудят днем?

– Насколько я могу судить, это значит, что в городе всеобщая забастовка. Но вы же защитите нас от бунтовщиков? – Андра говорила просто-таки ангельским голосом. – Они же теперь повсюду.

– Простите, мэм, долг зовет… Я должен отбыть в штаб для получения дальнейших инструкций! – офицер вскочил на своего коня и приказал своим солдатам: – На конь! К дворцу губернатора!

Драгуны не заставили себя долго ждать и так же быстро взлетели в седла. Через несколько секунд они вихрем пронеслись мимо Андры, а им вслед щелкнул вспышка фотоаппарат Селвина. Не прошло и минуты, а улица была девственно чиста – ни прохожих, ни солдат, только Андра и Селвин.

– Я назову этот снимок «бесстрашное отступление тяжелой кавалерии», – произнес Селвин, собирая фотоаппарат. – Маскировка, однако, сработала прекрасно, но надеюсь, что нам больше не придется испытывать на себе любезность наших «доблестных защитников».

– Селвин, а это, кстати, не очень смешно, представь себе, что такой хлыщ получит возможность лупцевать безоружных. Он отыграется на них за свой страх.

– Да уж, – художник передернул плечами. – Ну ничего, когда у рабочих окажется в руках оружие, он запоет по-другому, и как бы не сразу «единый большой союз».

Андре и Селвину еще раз пришлось прятаться в подворотне, когда мимо вихрем пронесся жандармский отряд, тоже отходивший прочь от мастерских Пирса.

После этого королевских войск и иных «представителей законной власти» на пути Андры и Селвина не встретилось, так что они добрались до заводских ворот без приключений. Когда они вынырнули из тесноты улицы к заводскому забору, то увидели, что над заводскими воротами самодельный флагшток, на котором было поднято красное знамя.

Глава 10

В которой город бастует.

Если посмотреть на Мэтэнхэйм с высоты птичьего полета, то его форму затруднился определить бы самый искушенный взгляд. Город, когда-то бывший передовым постом альбионской короны на землях Весфолка и окруженный по этому случаю громадной каменной стеной, от которой уже и следа не осталось, теперь разросся до громадных размеров. Ни губернатор, ни мэр, ни начальник полиции не смогли бы сказать, сколько точно здесь проживает людей, потому что город продолжал втягивать и перемалывать сотни и тысячи разорившихся крестьян и ремесленников, отправившихся на его заводы в поисках лучшей доли.

Мэтэйнхэйм был городом металла во всех его видах – от руды до готовых штыков и кастрюль. На его окраинах год за годом росли новые и новые заводы, которые плавили металл, штамповали металл, резали металл, ковали металл. Здесь же все из того же металла делали рельсы для железных дорог, которые подвозили в ненасытные топки уголь и руду. Громадный город не спал ночами, и из фабричных труб постоянно вырывался дым, а в цехах слышались мерные удары хвостовых молотов и шипение раскаленного металла. К заводам тянулись нити железных дорог, по которым сновали маневровые паровозики, доставлявшие продукцию в порт или на товарный вокзал.

Здесь сколачивались невиданные богатства, хозяева которых ежедневно принимали ванны из дорогих вин, и тут же за углом целые семьи ютились в крохотной подвальной комнатушке размером чуть больше ванны. Город притягивал к себе богатство и вопиющую нищету. Районы делились на приличные и неприличные, и зачастую даже параллельные улицы были полной противоположностью друг другу. На протяжении долгих лет богатая часть города не замечала бедную, делала вид, что её не существует или отделывалась общими фразами о пьянстве и ничего не понимающем быдле.

Темные окраины молчали и терпели, каждый день умываясь кровью сотен погибших: сгоревших, раздавленных тяжелыми грузами или попросту подхвативших из-за изматывающей работы тяжелую болезнь. Рабочие окраины ждали, они копили свой гнев, и теперь он выплеснулся наружу.

Громадная машина вдруг остановилась, замерли поезда, потух огонь в печах, корабли стояли у причалов. Фабричные трубы впервые за много лет прекратили извергать дым. От мастерских Пирса слово «бастуем» расходилось волнами по всему городу. Сначала к стачке присоединились те предприятия, где были ячейки РТПА, они первыми подали гудки – Газовый, завод Гужона, паровозостроительный Мэнса, вслед за ними встал порт, где докеры отказались грузить корабли, а еще остановилась железная дорога.

Одно это парализовало жизнь города, но распространение забастовки не кончилось, весть о ней разносилась по городу со скоростью лесного пожара. Где-то помогали агитаторы из РТПА и рабочие с бастующих заводов, где-то ситуация, и без того накаленная, только и ждала повода рвануть, так что обошлось даже без толчка извне. Достаточно оказалось намека на забастовку в виде протяжного гудка со стороны других заводов, и рабочие, собираясь на фабричном дворе, предъявляли хозяину требования, а после отказа торжественно выкидывали его за ворота.

Но, как будто этого было мало, о забастовке объявили ученики технического училища и телефонная станция. Полиция металась по городу, не зная, как загасить ширящийся пожар, и скоро грозные стражи порядка поняли, что находятся в абсолютном меньшинстве по сравнению с обозленными рабочими. То же касалось войск, введенные в город – драгунские эскадроны и несколько пехотных рот оказались на положении плотов в бушующем океане – они еще кое-как держались на плаву, но буря грозила разбить их в считанные минуты.

Бастующие же времени даром не теряли, и на улицы потекли огромные толпы людей, в которых мелькали красные знамена. Губернатор даже и предположить не мог, что в городе СТОЛЬКО рабочих. Отдельные потоки постепенно сливались, образуя бушующее море. Тысячи кепок, форменных фуражек затопили центральные проспекты, на которых раньше прогуливались только люди в элегантных шляпах. Отглаженные дорогие костюмы сменились рабочими куртками, полосатыми матросскими блузами и серыми френчами слушателей технических курсов. По мощеным улицам теперь ступали тяжелые рабочие ботинки и затасканные сапоги со сбитыми каблуками и стертыми подошвами. Колонны рабочих двигались к центральной площади Мэтэнхэйма, на которую выходил фасадом дворец губернатора. Разодетая публика почитала за благо как можно скорее убраться прочь с дороги, кое-кто отваживался шипеть сквозь зубы оскорбления, но и только.

Губернатор же оказался в положении льва, запертого в клетке. Он рвал и метал, но полиции бы просто не хватило для того, чтобы разогнать толпы. Несколько налетов конных жандармов завершились их позорным бегством под градом булыжников, вывороченных из мостовой. Поэтому, потеряв добрых полсотни раненными, губернатор приказал прекратить попытки атаковать и сосредоточил полицию и войска у своей резиденции. Еще он направил две роты для того, чтобы организовать работу телефонной станции и обеспечить работу электростанции.

Также он приказал послать вестовых к ближайшим гарнизонам, чтобы как можно быстрее призвать на помощь развернутые в учебных лагерях полки, но железная дорога встала, и поэтому пехоте и кавалерии предстояло совершить к Мэтэнхэйму марш своим ходом. Так что ему предстояло держать осаду, надеясь лишь на то, что войска прибудут вовремя, а еще на эскадру, которая должна была прийти в порт через сутки. Но пока же рабочие внезапно для себя оказались хозяевами положения на большей части городской территории. Начиналась красная неделя, или Мэтэйнхэймская оборона.

***

К общему потоку присоединилась и колонна Пирсовских мастерских. Во главе её шагал Гарви и Сивард, который снял приметное пальто и накинул одежду попроще. Теперь он так не бросался в глаза и сходил просто за квалифицированного рабочего, вышедшего поддержать товарищей.

Гарви широко шагал, постепенно примеряясь к мерному шагу сотен людей. Первым человеком, которого он увидел, выведя колонну на улицу, ведущую к центру, оказалась Андра. Она вместе с Селвином стояла у стены, поставив тяжелый чемодан на землю. При виде рабочих девушка приветственно замахала рукой. На сей раз все прошло гладко, Андру знали многие рабочие, которые успели посетить школу, и её приняли без проволочек, ну а художника сочли достойным доверия, поскольку он был вместе с учительницей.

– Ноа, какими судьбами? – спросил Сивард. – Что вас задержало?

– Да вот, мы напоролись на конный разъезд, а когда заводы подали общий гудок, наши бравые вояки удрали куда подальше. Так что мы теперь здесь, не могут же журналист и фотограф пропустить такое событие, как всеобщая забастовка.

– А что, Селвин, у вас есть аккредитация от «Прогресса»?

– Нет, конечно, – пожал плечами художник. – Но, сами понимаете, там такая простая печать, что мне ничего не стоило изготовить похожую.

Гарви шагал в первом ряду со знаменем, вместе с Сивардом, его все еще терзали сомнения насчет того, правильно ли он действует сейчас, особенно когда идет вместе с товарищами к губернаторскому дворцу, да еще и без оружия. Он понимал, что ответственность за людей необходимо принять, ведь если уж жар терпеть не можешь – выходи с кухни, а он сам хотел, чтобы товарищи поверили ему и поднялись на борьбу, и его дело сделать все, чтобы их порыв не пропал зря.

По мере того, как колонна шагала к центру горда, к ней присоединялись все новые люди, и живая река росла и ширилась, словно во время весеннего половодья. Это зрелище ободряло Гарви, теперь он наконец воочию увидел силу, которую представляют рабочие. Оглядывая все это многолюдство, он невольно думал: «Да неужели не сдюжим? Нас сила весь город почитай поднялся».

Его уверенность росла по мере продвижения колонны к центру города. Конные жандармы несколько раз пытались налететь на марширующих рабочих, но бесславно отступали под градом камней: защитников буржуев было слишком мало.

Когда колонна проходила мимо телефонной станции, в окнах показались лица телефонисток, а кто-то из них, чуть ли не по пояс высунувшись на улицу, прокричала:

– Мы с вами, друзья! Мы тоже бастуем!

Колонна ответила одобрительным гулом.

– Слава трудящимся женщинам! – прокричал Гарви, и его крик подхватили ближайшие ряды, а за ним лозунг прокатился по колонне, как волна. – Мы с вами, сестры!

Сивард одобрительно кивнул:

– Правильно, товарищ О’Доннел, нам сейчас нужно единство всех рабочих.

– Молодцы девчонки, как на этакое дело решились?

– Да ведь и у них должность не сахар – сиди смену и втыкай штекера десять часов кряду, еще и не перепутай ни одного. А ещё там кое-кто с курсов подвизался, вот и результат. Да вообще, товарищ Гарви, вы это бросьте – пренебрежительно к женщинам относиться.

– Так я ведь ни сном, ни духом, просто удивлен, как это всех проняло, раньше ведь бывало – телефонистка нашему брату не то что руки не подаст, а еще и отвернется этак брезгливо, мол, отойди, любезный, от тебя паленым несет.

– Ну это вчера, а сегодня, как видите, телефонная станция нас поддерживает. – улыбнулся Сивард.

– А это ведь значит, что телефоны по всему городу отключились. Батя мой говорил, что на фронте первое дело провода резать и связных стрелять.

– Думаю, что губернатор сейчас очень расстроен, – Сивард улыбнулся еще шире. – Только вот, к сожалению, войск у него здесь хоть и мало, но ума еще меньше, может ведь и стрелять приказать, – Сивард произнес эти слова уже серьезным тоном.

– Испугается, жандармов мы трижды отогнали, больше не сунутся.

– Может быть, может быть, – Сивард покачал головой. – Только не нравится мне это, прем как бараны на эту площадь, а надо бы полицейские участки и электростанцию взять.

– Так ведь народ пока еще хочет миром дело решить, слышали, что представители от заводских стачкомов говорили? Требования подавать будем.

– Понимаю, Гарви, но, если что – будьте готовы к большой и страшной драке. С Хартией то же самое было.

Колонна прошла еще несколько кварталов, и, наконец, показалась главная площадь Мэтэйнхэйма, которая располагалась перед губернаторским дворцом. Только вот подходы к нему закрывали солдаты и жандармы, а еще собранные со всего города полицейские. На площади господствовали два цвета – хаки и синий, которым отливали мундиры полиции и жандармов. Перед цепями залегли пулеметные команды и толстые тупые кожухи Викеров смотрели на рабочих словно бульдоги, которых хозяева держат на сворке, но готовы спустить с неё в любой момент. Однако команды пока не было.

Площадь постепенно заполнялась рабочими, и они растекались вдоль зданий, охватывая дворец полукольцом. Под прицелом пулеметов толпа сосредоточенно и настороженно замолчала. Красные флаги, до того бодро вившиеся на ветру, повисли. Рабочие постепенно подходили все ближе и ближе, и вот уже смогли рассмотреть лица солдат и жандармов. Жандармы смотрели на рабочих с ненавистью и страхом. Солдаты сжимали свои винтовки и лежали за пулеметами, не понимая, зачем их пригнали сюда. Их пугала толпа, но ненависти к ней они не испытывали. Это непонимание приводило к тому, что одетые в шинели цвета хаки люди готовы были выполнить любой приказ, ведь не зря же их муштровали.

Вперед выбралась Андра:

– Солдаты, вы же просто рабочие и крестьяне, одевшие шинели, а здесь рабочие без шинелей! – она подошла к одному из солдат чуть не вплотную. – Вот я, обычная учительница, учу в бесплатной школе рабочих. А вас как зовут, чем вы жили до службы?

Солдат молчал, пытаясь сохранить суровое лицо, а затем пробормотал:

– Идите домой, мэм, не положено…

– Да знаю я его, пустите, это же Патрик Мэлл, с Ист-стрит! Пустите меня, я с ним поговорю! – послышался старческий голос. В первые ряды выбралась какая-то старушка, которая подошла к одному из солдат и, пристально всмотревшись в него, спросила: – Внучок, ты зачем сюда пришел? В нас стрелять?

Солдат, вцепившись в винтовку, только помотал головой:

– Никак нет, в бунтовщиков, миссис Докинз.

– Ты где бунт видишь? – спросила старуха, обводя вокруг себя рукой. – Здесь мы все Мэтэйхэймские, а ты, Патрик, постыдился бы, здесь вся улица наша, почитай, стоит.

Несчастный Патрик не знал куда деться и снова вцепился в винтовку, густо при этом покраснев.

– Так ты в кого собрался стрелять-то? В меня или в невесту свою? Она-то тоже тут!

«Ну и дурак же губернатор», – подумал Гарви, всматриваясь в лица под форменными кепи, – «Это же все весфолки, наверняка и местные есть».

Однако закончить разговор старушке и солдатику не дали. Цепь солдат разомкнулась, и появился высокий офицер. Он, окинув взглядом площадь, приставил ко рту рупор и прокричал:

– Говорит майор Ралф Вилфорд. Приказываю вам разойтись! В противном случае отдам приказ стрелять!

По толпе прошло колебание, и она подалась назад, но затем снова двинулась вперед. Гарви напряженно смотрел на майора Вилфорда, он шаг за шагом приближался к нему, и уже мог разглядеть, что майору тесен воротник, а лицо его блестит от пота. «Да ведь он боится!» – понял Гарви. Осознание этого чуть подбодрило его, и он прокричал:

– Не стреляйте, мы пришли к губернатору поговорить!

– Пришлите депутацию! А сейчас расходитесь по домам, господа… Прошу! Я не хочу стрелять в подданных королевы! Расходитесь, не доводите до крови!

– Мы не уйдем, стреляйте тогда! – раздался пронзительный крик.

– Хватит с нас! Лучше от пули, чем заживо сгореть!

– Господ нашел… Хрен мы разойдемся!

– Сам разойдись! Гусь в мундире, на задницу еще себе галуны нашей! Приказывать нам надумал!

– Покиньте площадь! – майор Вилфорд побагровел, словно раскаленный горн (он старался спрятать свой страх за гневом и поэтому накручивал себя). – Прочь с площади! Разойтись, иначе дадим залп!

Толпа загудела, но не двинулась с места.

– Ах так! Тогда… Готовсь! – прокричал майор.

Медленно, как во сне, солдаты вскидывали винтовки к плечам. Бедный Патрик, тоже дрожа, направил винтовку на Андру. Его руки мелко тряслись, но продолжали выполнять команду.

– Стой, Патрик, или ты мне больше не зять! – прокричала старушка. Паренек остановился, но дюжий усатый сержант так рявкнул на него, что он снова вскинул винтовку к плечу.

Напряжение достигло предела, и казалось, что площадь сейчас зальют кровью. Однако офицер так и не отдал приказа, к нему сквозь цепи солдат подбежал адъютант и что-то прошептал на ухо. При этом лицо майора меняло свое выражение то краснея, то бледнея. Офицер разочарованно сплюнул на площадь струю черной от жевательного табака слюны.

– К но-ге! – рявкнул офицер, и по строю прокатилась волна, цепь, только что напоминавшая ощетинившегося ежа, опустила колючки и немного успокоилась. Майор Вилфорд был, судя по его виду, чрезвычайно огорчен произошедшим. А через несколько секунд разъяснилось столь резкое изменение курса. На сцене появилось новое действующее лицо. На балконе дворца показался сам губернатор.

Сэр Марлон, прозванный за свое упорство в парламенте в отставании интересов своей партии «бульдогом», обладал фигурой профессионального борца и лицом того самого пса. Родись он в простой семье, не избежать ему пристального внимания полиции.

Тем не менее, под экстравагантной внешностью скрывался незаурядный ум, и губернатор был в первую очередь политиком, а не солдатом, так что рассматривал проблему с разных сторон. Сэр Марлон уже оправился от паники, в которую оказался повергнут сообщениями о том, что полиция не может остановить бастующих и они колоннами движутся ко дворцу. Он трезво оценил соотношение сил и признался себе, что такую толпу не просто разогнать даже с помощью пулеметов. А ведь если польется кровь, то город не успокоится много дней, расстрел скорее не испугает, а разозлит рабочих до крайности, а ведь уже сейчас они отбивались от жандармов. Страшно подумать, что будет, если это людское море забушует по-настоящему. Это, в свою очередь, приведет к баррикадным боям и обстрелу артиллерией целых кварталов. Не то чтобы сэр Марлон так уж сильно беспокоился о рабочих кварталах, скорее о том, что в боях пострадают заводы и их дорогое оборудование, ведь он являлся акционером многих из них. А еще губернатор в глубине души все же побаивался того, что может случиться, если он прикажет стрелять, если толпа сметет цепи. Ведь как ему доложили, введенные в город пехотинцы чуть ли не на наполовину уроженцы Мэтэнхэйма или окрестностей, так что еще неизвестно, куда они повернут ружья. Пусть сейчас сержанты вбили в них дисциплину, они могут и забыть о ней, если придется стрелять по вчерашним соседям и родственникам.

Твердость, конечно, хороша, но иногда её следует на время смягчить дипломатией, в этом высшая мудрость политика. Нужно расколоть рабочих, отделить опасных смутьянов, бросить остальным кость, чтобы успокоить, а потом, когда все успокоиться, уже дать поработать полиции.

Так что сэр Марлон, появившись на балконе, простер над толпой руки в театральном жесте и прогремел:

– Стойте! Я понимаю ваши нужды, вышлите депутацию для переговоров!

По толпе прошло множественное шевеление.

Гарви саркастически скривился:

– Ишь ты, как заговорил, «добрые подданные», а пока все про отдельности были, так и смотреть на нас не думал.

Но многие из собравшихся на площади надеялись услышать именно эти слова, ведь люди все еще верили в то, что власти поставлены над ними, чтобы защищать интересы всех, и просто не знают о том, что им необходимо.

По толпе шло множественное движение, кто-то отходил назад, вперед проталкивались главы стачечных комитетов или просто те, кто в минуту подъема хорошо драл глотку.

Солдаты уже приопустили ружья, и кто-то снова пытался завязать с ними разговор. Обстановка, конечно, все была далека от мирной, но чуть разрядилась. Будто бы горячую спичку отнесли от бочки с порохом подальше, но не погасили совсем.

Гарви был одним из тех, кто отправился на прием к губернатору.

Глава 11

В которой Гарви оказывается в губернаторском дворце.

Депутация рабочих прошла сквозь оцепление, ведомая осанистым адъютантом в красном мундире. Солдатские цепи стояли почти вплотную к стенам старинного губернаторского дворца, который, хотя и был перестроен лет так сто назад, с учетом изменившихся вкусов и утраты военного значения, но все еще хранил на себе черты крепостной цитадели, которая раньше служила форпостом для приведения Весфолка к порядку и подчинению альбионской короне. Поэтому, когда тяжелые двери дворца захлопнулись за Гарви, он ощутил неприятное чувство, будто бы снова оказался в тюремной камере – уж больно мрачными были потолки и стены дворца. Не спасали даже огромные батальные полотна, изображавшие изгнание бендесидцев из пределов Альбиона. Художник изобразил блистательных королевских рыцарей в покрытой рунной вязью броне и волну несущихся за ними сквайров в доспехе попроще, на горизонте виднелись высокие фигуры боевых конструктов, оживленных магами металла. Вся эта масса людей и лошадей надвигалась словно грозный девятый вал и сминала строй закованных в темную сталь пехотинцев Бендесиды. Художник даже изобразил падающее знамя завоевателей, которое на всем скаку срубал какой-то воин с роскошным плюмажем на шлеме.

На втором полотне была изображена кавалерийская схватка, рыцари обеих стран сшиблись друг с другом грудь на грудь, и, если долго смотреть на картину, казалось, что слышишь лязг и гром сминаемого металла и ржание коней.

Гарви смотрел на эти без преувеличения произведения искусства со смешанным чувством. С одной стороны, он не мог не признать мастерства художника и красоты изображенного, но вторая его сторона твердо знала, что все изображенное на картинах – вранье больше чем на половину. Художник выхватил из боя лишь один момент, когда блистательная конница королевства крушила ряды врагов, и совершенно забыл о том, как бой начинался.

«Да, в тот день весфолкская пехота погасила на своих пиках напор вражеской конницы. цвет бендесидского рыцарства был остановлен. И кем? Простыми пахарями и ремесленниками, вышедшими на поле, чтобы отстоять свою свободу от надменных завоевателей. А потом уже ударили лучшие полки Альбиона. Королевские рыцари, маги с боевыми конструктами атаковали фланг армии Бендесиды – сначала кавалерию, а потом пехоту. Этот день стал первым днем свободы для Альбиона, но и началом покорения Весфолка, заключенный тогда «вечный союз» двух стран превратился сначала в личную унию, а потом и просто в слияние двух островов в одно государство.» – Гарви вспомнил это из рассказа Андры, и картина словно бы дополнилась сотнями раздавленных и смятых трупов простых весфолкских ратников. Горы трупов в воображении Гарви поднялись над всем полем, ведь из того сражения не вернулся каждый третий ушедший на войну ополченец. Погиб даже старый король Весфолка, и бразды его правления приняла дочь, которая, только лишь схоронив отца, вышла замуж за альбионского принца.

Об этом повествовали последующие полотна, среди которых было, в частности, и такое, как «Заключение мира между короной и весфолкскими дворянами». Гарви и тут мог бы сделать множество дополнений, ведь дворяне, начав восстание против альбионцев, бросили его на полпути, испугавшись поднявшихся на борьбу крестьян, и уже вместе с недавними противниками давили и крушили своих соотечественников, втаптывая их в грязь копытами боевых коней и ногами боевых конструктов.

Следующие картины повествовали о более поздних временах, когда создавалась морская и наземная мощь Альбиона и росли его заморские владения и заводы. И на всех этих картинах не хватало одного – цены. Все эти чудеса были созданы трудом и доблестью простых людей, которые истекали потом в бесчисленных мастерским и на полях, гибли на полях сражений, отдавая свою жизнь за Альбион в чужих странах. Все эти люди присутствовали на картинах лишь в качестве второстепенных, неважных персонажей, по сравнению с величественными фигурами королей и военачальников.

«Да уж, это не Селвин, этот то художник никогда не задумается над тем, что все победы, достигнутые благодаря этим солдатам, не дали им ничего. Нет, не будет между нами мира никогда,» – отчетливо понял Гарви, когда кончилась эта картинная галерея. – «Они просто не видят в нас людей, мы для этих господ просто что-то вроде кирпичей или угля».

Тем временем, депутация достигла мощных резных дверей из темного дерева и остановилась. Провожатый же обратился к рабочим с речью:

– Сейчас вас примет сам сэр Марлон, а поэтому, господа мастеровые, запомните простые правила. Не прерывать сэра Марлона во время речи, а потом, когда настанет ваша очередь говорить, выйти вперед на шаг и поклониться…

– А может, еще лбом об пол ударить? – перебил Гарви.

– Ах ты! Скотина! – адъютант был в ярости.

– Но-но, не очень-то, мы – депутация, и нас сам губернатор пригласил!

Адъютант несколько раз глубоко вздохнул и предпочел не ввязываться в перебранку, по крайней мере, сейчас.

– Так вот, повторяю, поклон головой, его выполняют все. И дворяне в том числе, так что, господа мастеровые, не воротите носы, вам оказана огромная честь!

Инструктаж длился еще минуты три, и из него Гарви узнал, что нельзя делать резких движений, чтобы не вызвать стрельбу охраны и так далее. А когда с инструкциями было покончено, адъютант толкнул двери и громким голосом возвестил:

– Депутация рабочих Мэтэнхэйма к его превосходительству сэру Марлону!

Гарви вместе со всеми прошел в открывшийся зал, который был не так уж и велик, зато подавлял своим убранством. На стенах чередовались военные и охотничьи трофеи сэра Марлона, которые он добывал в разных уголках света. Они словно говорили, что с хозяином этого места шутки плохи.

Сэр Марлон соизволил принять рабочих в «малом парадном зале», и теперь восседал на роскошном кресле, окруженный гвардейцами. Губернатор Весфолка начал свою речь, и его громкий, чуть хрипловатый голос (хрипотца была ровно отмерена, чтобы вызвать уважение к возрасту и боевым ранениям старого вояки – который, правда служил на штабных должностях вдалеке от линии фронта, – но не настолько, чтобы мешать восприятию речи).

– Итак, господа рабочие, до меня, а в моем лице и до королевского престола, дошли слухи о том, что вы недовольны своим положением. Это крайне прискорбно, однако же это и не повод прислушиваться к разнообразным бунтовщикам, которые подбивают народ выступить против благословенной королевской власти. Сегодня лишь благодаря моему благорасположению и чуткости к подданным короны удалось избежать кровопролития. Поэтому я готов выслушать ваши просьбы и предложения по облегчению участи рабочих Мэтэйнхэйма…

Губернатор чуть наклонил голову вперед и замолчал. Гарви смотрел на лицо сэра Марлона, на его квадратную челюсть и пудовые кулаки, и ему было удивительно, что из этой глотки исходят не грязные ругательства, а такие слова как «благорасположение» «верные подданные» и «просьба».

Теперь настала очередь рабочих высказать свои требования. И некоторые из них, надо сказать, оробели в присутствии губернатора, а кое-кто был введен в заблуждение его любезными словами. И поэтому тон и сам характер требований в устах многих рабочих смягчился и стал чуть просительным. Губернатор спокойно выслушивал просьбы о повышении зарплат, введении комиссии по разбору травм на производстве и создании школы для детей рабочих; так продолжалось до тех пор, пока слово не дошло до Гарви.

Он выступал сразу за представителем Порохового завода, невысоким коренастым мужчиной с опаленной бородой, который, словно позабыв о своих обещаниях «взорвать все к Морри», высказывал свои требования крайне осторожно.

Гарви же решил сразу взять быка за рога и, небрежно кивнув, начал свою речь:

– Гарвель О’Доннел, мастерские Пирса, литейщик. Я могу говорить от лица стачкома всего нашего завода, и мы выдвигаем следующие требования, – он намеренно выделил это слово и увидел, как по лицу губернатора пробежала гримаса. — «Ага, не нравится, клыки под маской чешутся» – подумал Гарви и огласил список требований. Он был довольно внушительным, от сокращения рабочего дня и повышения расценок, до введения на заводе контроля безопасности и отмены «ломания шапок» перед директором, мастерами и надзирателями. Губернатор слушал требования с каменным лицом, однако требование о запрете зуботычин явно вывело его из себя.

– Это как же, милейший, прикажете с вами разговорить? – перебил он Гарви.

– Так прямо так, как вы сейчас, спокойно и уважительно. Как и положено двум добрым подданным короны, – немедленно нашелся Гарви.

После этого боевого и задорного выступления, оставшиеся предстатели тоже приободрились и стали говорить, не стесняясь и не отводя взгляда, прямо и четко выражая свои требования.

По мере того, как они говорили, лицо губернатора все больше мрачнело, наконец он, выслушав последнего рабочего, напустил на себя обеспокоенно-сосредоточенный вид и проговорил:

– Суть ваших просьб мне понятна, господа, и многие из них, безусловно, справедливы, но ради их удовлетворения совершенно не было необходимости прерывать работу и выходить на улицы. Не было ли среди тех, кто призывал к стачке бунтовщиков социалистов, членов разбойной Трудовой партии? Мне докладывали, что на многих заводах распространяется запрещенная литература и крамольные листовки. Бунтовщики используют для своих гнусных целей естественное недовольство некоторыми прискорбными недосмотрами властей и хозяев. Тем не менее, я призываю вас, господа, к спокойствию и выдержке, запомните, владельцы фабрик, лишившись доходов из-за ваших необдуманных действий, могут и не пойти на уступки. Поэтому я призываю вас разойтись по домам, а с завтрашнего дня вернуться к работе и ожидать положительного решения ваших просьб.

Мы, безусловно, организуем комиссию для проверки технического состояния заводов, и качества работы и безопасности на них. Особо отмечу, господа рабочие, что большинство заводов здесь имеет военное значение, и наша великая страна заинтересована в том, чтобы они были в хорошем состоянии. Ведь, понимаете, время сейчас напряженное – Эти слова губернатор произнес чуть ли не заговорщическим тоном, будто бы доверяя собеседникам важный секрет и ожидая сходного жеста от них.

Что же касается вопроса о «грубости» администрации – я уверен, что вам достаточно просто добросовестно выполнять свои обязанности, и все причины так называемой «жестокости» и «несправедливости» исчезнут. Однако же, ваши требования о повышения расценок почти на треть невозможны, особенно сейчас, в условиях постигшего нашу державу промышленного кризиса, из-за которого предприниматели несут огромные убытки. Тем не менее, мы могли бы создать согласительную комиссию, которая рассмотрит то требование и некоторые другие, и поможет достичь разумного единства интересов. Поэтому еще раз призываю вас с завтрашнего дня возобновить работу. Ну что же, вы согласны? – тон губернатора подразумевал лишь один ответ.

Рабочие в депутации переглядывались, не зная, что и ответить, губернаторские словеса обволакивали их, слово дурманный дым. Вроде бы он пообещал удовлетворение одних требований и создать комиссию для других. Однако Гарви был настроен решительно и ответил на сей раз первым:

– Мы – представители рабочих Мэтэйнхейма, и нас прислали сюда наши товарищи, чтобы передать эти ТРЕБОВАНИЯ, а не что-то другое. Мы их, господин губернатор, передали, а что делать с вашими предложениями, будем еще обсуждать. Вы ходите вокруг да около – очень красиво, но, по сути, пусто. Обещали подумать над созданием комиссии, которая подумает над тем, как улучшить наше положение, а нам, простите, с этого какая польза? Мы подыхаем здесь и сейчас! Мы дохнем из-за разбитых котлов и двенадцатичасового рабочего дня. Нам нужны четкие гарантии, что наши требования будут выполнены, иначе забастовка продолжится!

– Молодой человек, вы говорите почти как бунтовщик!

– Простите, сэр, но это не так, – Гарви тряхнул головой и упрямо посмотрел на губернатора в упор. – Сказал ли я хоть слово о политике? Коснулся ли лордов в парламенте или самой королевы?

– Вы наверняка находитесь под влиянием зловредных листовок этой разбойной партии и её вредных идей! Все эти разговоры о том, что рабочим мало платят и обкрадывают на заводах. Это говорят только лодыри, не желающие работать, а их ленью и нерадением пользуются бунтовщики!

– Господин губернатор, я не преступник, – четко ответил Гарви. – Я простой рабочий, сын солдата, ветерана востраянской компании.

– Вот именно! Вы просто попали под дурное влияние и наслушались лжи о нашей доброй королеве и владельцах предприятий. Вы не хотите идти на разумный компромисс, требуя невозможных уступок от меня и от владельцев заводов, здесь видна рука этих социалистов. А ведь эта так называема партия попросту шайка бандитов, призывающая к мятежу, выгодному лишь нашим врагам! Больше того, половина из них радорунгские агенты.

– Я не знаю, много ли на площади тех, кого вы зовете членами Трудовой Партии и рандорунгскими агентами. Но те требования, которые я назвал, не придуманы ни в каких листовках, о них говорят сами рабочие. Мы лишь хотим достойной жизни, как и положено добрым подданным Альбиона. Крамольно ли требование вовремя чинить печи или котлы? Крамольно ли требование сократить штрафы?

– Нет, но это слово… требование, вы не должны угрожать представителю королевы, это почти что бунт!

– Мой отец воевал за страну и королеву, он спас офицера от вражеской пули, а сам был ранен в грудь. Он вернулся с войны в родное село, а его выкинул с участка новый хозяин земли, в городе его ранение дало о себе знать, и он умер. Я тружусь, создаю богатство страны и королевы и каждую минуту могу превратиться в живой факел, потерять зрение или выжечь легкие из-за страшного жара. Я такой не один! Нас многие тысячи, тех, кто трудится и кует мощь Альбиона, каждый день рискуя жизнью, и получает лишь скудную плату. Так почему же мы вынуждены жить словно звери? Мы свободные Альбионцы и Весфолки, мы не крепостные и не рабы. В вашем холле множество картин, на которых изображены подвиги ваших и наших предков, которые отстояли свободу Альбиона. Так почему же хозяева фабрики ведут себя как надменные завоеватели? Вы бы стали это терпеть? Я думаю, нет. Именно поэтому мы не стоим на коленях, умоляя и прося, это пристало только рабам, а требуем то, что достойно свободных людей, то, что наше по праву.

– Вы ходите по краю, молодой человек, и не в том положении чтобы требовать. И, хотел бы я знать, откуда простой литейщик знает такие слова?

– Все очень просто, я любознательный и вместо кабаков копил деньги на книги. А что же касается края, то я хожу по нему каждый день, на работе, мне не привыкать. Так что посмотрим, господин губернатор, кто здесь в праве требовать, а кто нет…

– Ладно, я вижу, что вас, господа рабочие, просто не переубедишь. Но времени у меня спорить с вами больше нет, поэтому идите и хорошо подумайте над моим предложением. Иначе я вынужден буду говорить с вами по-другому…– губернатор состроил такую мину, словно был отцом расшалившегося малыша, которые никак не хочет успокоиться и продолжает расстраивать любящего отца. Выглядело, на взгляд Гарви, это довольно жутко. – И в следующий раз, надеюсь, вы придете, не собирая огромную толпу, нарушающую движение транспорта и пугающую некоторых подданных короны.

– Мы все передадим в точности, это будет недолго, ведь вы так ничего и не предложили нам, кроме пустых слов.

– Господа представители уходят, проводите их! – приказал губернатор. И уже знакомый адъютант в красном мундире вывел рабочих их дворца. На площади народ по-прежнему стоял так же густо, однако между рабочими и солдатами словно пролегла невидимая граница. Нарушители, впрочем, находились, и из толпы рабочих кто-то то и дело выкрикивал имя родственника и, если везло, слышал ответный голос. Сержанты периодически меняли развернутые роты и отводили уставших подальше от рабочих, где разрешали покурить и встать посвободней, так что по площади то и дело пробегали волны, и кто-то принимался снова выкрикивать имена родственников.

Когда депутация покинула пределы дворца, представитель пороховых заводов, покосившись на солдат, сплюнул под ноги и подошел к Гарви. – Ну, братец, ты нас чуть под плаху не подвел, но зато и выручил. Я, признаться, оробел там, и заболтал меня губернатор.

– Ну, так работа у него такая, языком чесать, вот и насобачился за столько лет. А нам нужно ушами не хлопать, а не то останемся без штанов, так еще и в долгах по уши.

– Верно, верно, закрутил упырь, ну ничего, теперь я ученый буду. На своем стоять – хоть режь, и бастовать продолжим, от вас, литейщиков, не отстанем.

Гарви и другие члены депутации прошли сквозь кольцо оцепления, и оказались, наконец, среди своих. По площади прошла новая волна, народ, узнав о возращении депутации, стихийно тянулся поближе к ней.

– Тихо, братцы! Не напирайте! – прокричал Гарви, но его крик, каким бы громким он ни был, потонул в возгласах огромной толпы, и потребовалось немало времени, чтобы восстановить подобие порядка и начать более или менее организованно покинуть площадь. Главная битва должна была развернуться на заводах, а значит, наконец, можно было увести людей из-под прицела пулеметов.

Сквозь толпу смогли протолкнуться Сивард и Андра и снова занять свои места рядом с Гарви.

– Ну что? Что сказал губернатор?

– А ничего! – махнул рукой Гарви. – Крутил, вертел только, вижу, что народ запутался в конец, я ему и выкатил в лоб: вы, мол, ничего нам толком и не сказали, а наше слово крепко – пока не выполнят требования, будем бастовать, и точка!

– А что же губернатор? Наверняка назвал вас бунтовщиком и хотел арестовать.

– Ну было дело, арестом, конечно, не угрожал, все говорил, что вы меня обманываете и врете, и вообще рандорунгские шпионы, – последние слова Гарви произнес, пытаюсь скопировать манеру губернатора.

– Вот как… – протянул Сивард. – Что-то я не припомню, чтобы мне жалованье платили. Ноа, ты не знаешь, случайно, имени резидента разведки в Мэтэнхэйме? Или нужно пойти послу пожаловаться?

– Это, конечно, все смешно, но что нам делать сейчас? – Андра была явно обеспокоена. – Как восприняли остальные эти обещания губернатора?

– Да так… кто-то уши развесил, кто-то промолчал, ну а как я ему все высказал, народ-то и собрался, повеселее стал. Так что сковырнем мы эту глыбу, парни злые на губернатора, будем бастовать, никуда он не денется.

– Значит, будете бастовать? Это хорошо. – улыбнулся Сивард. – Нужно собрать единый стачечный комитет, чтобы координировать действия в городе. Надеюсь, что туда сможет войти ваш товарищ Терри, на постоянной основе.

– Сможет, а что же мне – другое задание?

– Именно, нужно заручиться поддержкой тех полков, что в городе, иначе они разметают наши баррикады и зальют Мэтэйнхэйм кровью.

***

Вечером того же дня Гарви шагал по ночным улицам Мэтэйнхэма, погруженным во мрак, так как забастовали и городские службы и некому было зажигать уличные фонари. Заводы угрюмо молчали, перестав дымить. Было организовано дежурство, и часть заводчан спала по своим домам, а другая охраняла забаррикадированные ворота предприятий, чтобы хозяева не попытались пустить их снова, найдя где-нибудь штрейкбрехеров. Однако это было затруднительно сделать, не работали не только заводы в городе, но и железная дорога и порт, так что хозяева не могли надеяться свезти со всей страны бродяг и нищих безработных, чтобы заткнуть ими дыры у станков. Местные же представители дна были хотя и многочисленны, но, познакомившись в нескольких местах с кулаками рабочих, охранявших запертые ворота, отказались участвовать в безнадежном предприятии.

На собрании городского стачкома было принято решение о том, что забастовка станет всеобщей и бессрочной. Для того, чтобы обеспечить порядок в рабочих кварталах, откуда сбежала вся полиция, были созданы патрули из рабочих, которые отлавливали всех, кто решил воспользоваться сгустившейся темнотой и отсутствием полиции. Так что Гарви, идя по темным улицам в сопровождении десятка дружинников, был попросту на седьмом небе от счастья, он впервые мог ощутить город своим, а не чужим. Однако скоро ему предстояло покинуть товарищей и отправиться в опасный путь к казармам 47-го легкого весфолкского пехотного полка, который квартировал неподалеку от города и был поднят губернатором по тревоге, а сейчас вернулся в казармы, оставив дворец под охраной жандармерии, усиленной пулеметами.

Глава 12

В которой Гарви пытается решить дело с наскока, и ему не удается.

Гарви достиг казарм 47-го полка часа через четыре ходьбы, ведь ему приходилось постоянно скрываться от жандармских патрулей. Так что когда парень добрался до места, то основательно извозился в грязи и запыхался. Противный мелкий дождь и холодный ветер с пролива не добавлял ночи очарования, но зато именно в такое время было проще всего достичь тех целей, что были поставлены перед ним ЦК.

Однако вид цели путешествия заставил его собраться. Полк насчитывал без малого три тысячи человек, да еще рядом помещались саперы и артиллеристы. Вся эта толпа вместе с положенным вооружением, инструментом, конским составом размещалась на сравнительно небольшой территории на северной окраине города, рядом с дорогой, которая позволяла быстро добраться до железнодорожной станции. Расположение полка огородили высоченным забором, а за ним темнели корпуса казарм, возведенные по типовому проекту – длинные, четырехэтажные, с плоскими крышами. Такие вот казармы в последнее время строились одна за другой, собирая за своими стенами коротко постриженных парней, одетых в форму цвета хаки.

Гарви рассматривал забор военной части из-за угла последнего доходного дома, который был воткнут здесь лет десять назад, и уже успел основательно просесть. Так что Гарви прижимался к стенке, покрытой сеткой трещин, и штукатурка обещала рухнуть ему на голову. Ветер рвал полы куртки и продувал сквозь платок, которым Гарви замотал горло. Все явно указывало на то, что долго выжидать здесь нельзя. Однако, как проникнуть в расположение полка, парень все еще не знал. Оставалось только положиться на удачу, а при провале надеяться на быстроту ног и темную Весфолкскую ночь, благоволившую к беглецам. Гарви, пользуясь темнотой, обошел забор и прилепил на него несколько десятков листовок. Руки ломило от холода, ведь приходилось снимать перчатки. А Гарви тем временем продолжал думать: «мало прилепить агитацию на забор, к тому же листовки все равно сдерут. Эх, нужно было взять краску! Или попасть внутрь в казармы…».

Обойдя периметр, Гарви снова бросил взгляд на мощные ворота и стоящую около них будку, где притулился часовой. Над его будкой горел карбидный фонарь, единственный источник света на этой улице. Электричество из-за забастовки не подавали.

Гарви ещё раз посмотрел на высокий забор и почувствовал, что его не получится перемахнуть так же просто, как заводской. К тому же среди завывания ветра парень расслышал и неприятный звук, какой издавала свернутая спиралью колючая проволока, извиваясь и трясясь в налетающих порывах.

Да, положеньице, – вздохнул Гарви. – Докер, конечно, говорил, чтобы я поберегся и не лез на рожон, но не просто же так я пер через полгорода? Не уходить же в самом деле… да и там часовой всего один… – Гарви, подбадривая себя, направился к будке. Он шел спокойно и уверенно, как будто имел полное право не просто находиться тут, но и запросто войти в любой из домов.

Часовой, очевидно, так продрог и устал от бьющих в лицо порывов ветра, что заметил Гарви лишь когда он оказался совсем рядом с будкой.

– Это ж куда меня занесло? – Гарви сделал большие глаза, словно бы заблудился.

– Известно куда! Это наши казармы, а ты, стало быть, рядом с ними, – ответил солдатик. Он напрочь забыл устав караульной службы, стоять на посту предстояло больше полутора часов, а он, мало того, что целый день проваландался на площади, так ещё и совсем продрог на ветру в летней форме. Так что в нарушение всех инструкций он был рад поговорить хоть с кем-нибудь.

– Ах вот оно что… так это что же я, на южной окраине Мэтэйнхэйма? – Гарви почесал голову. Потом аккуратно вынул из кармана пачку папирос и поискал спички. Солдат глядел на него жадными глазами.

– Ты чего, служивый, тоже хочешь? Так мне не жалко, бери. – Гарви протянул ему коробку. Солдат схватил папиросу. Гарви, прикрываясь рукой от ветра, достал спички и зажег обе папиросы. Солдат блаженно затянулся.

– Ты чего же это без курева?

– Так сержант отобрал, чтобы, значит, враг меня не пристрелил по огоньку… – солдат, вспомнив о сержанте, внезапно спохватился: – А ты это… давай не задерживайся. Не положено! Дуй куда тебе нужно. Теперь-то небось не потеряешься.

– Да погоди, погоди, это же получается 47-ой пехотный полк?

– Ну, а тебе-то что? – часовой насторожился и даже перехватил поудобнее свой карабин.

– Так ведь брательник здесь мой служит, Керней ОДоннел, вот бы мне и увидеться с ним, или бы ты, дружище, записку ему передал?

– Не положено…

– Да ладно… чего не положено? Будто бы никто никогда в полк виски не проносил? –Гарви попросту излучал добродушие.

– Ладно-ладно, зовут-то тебя как?

– Гарви, ну а фамилию уже и знаешь.

Солдат, призадумавшись на секунду, наконец решился:

– Ну давай записку я передам, в какой роте твой брат-то?

– Писал, что в третьем батальоне, про роту цензор вымарал, – вздохнул Гарви. – А ещё писал, что рядом с казармами саперов живет.

– А, так третий батальон на учениях – так уж далеко, что его и сегодня не вызвали, когда, буча на площади была.

– Эх, зверствует видать цензор, брат-то мне про учения и написать не смог. А вообще, представь, дружище, живем-то в одном городе, а ведь как забрили его, так и видел-то его один раз, и то издалека, на параде.

– Служба такая, – вздохнул солдат. – Вот я тоже на побывке ни разу не был, уж и не знаю, к чему такая строгость.

– Да, строжат командиры нашего брата, тебя кстати звать как?

– Мэтт, Мэтт из Белфи.

– Белфи, Белфи, так это на север отсюда, я, почитай, в соседней деревне жил.

– Ну а теперь что же?

– Так в город переехали. Новый хозяин пришел, всех старых арендаторов с земли согнал, так что теперь вот в городе живем. Уже и год четвертый пошел, считай, что коренной рабочий, – Гарви гордо выпрямился.

– А ты мне скажи, коренной рабочий, чего вы шумите? Вот сегодня пришлось весь день на площади стоять почем зря, сержант орет, командир орет, чуть было до крови не дошло. Это, говорят, бунтовщики все устроили?

– Да какие ж бунтовщики-то, простые рабочие. Ты вот, Мэтт, как думаешь, хорошо нам тут живется?

– А хрен его знает, – пожал плечами Мэтт. – Ходят вербовщики говорят, что хорошо, а из тех, кто на заработки ходит, говорят – погано.

– Ну вот то-то и оно, погано, – кивнул Гарви. – Вот ты смотри, Мэтт, вкалываем мы, почитай, по двенадцать часов, а потом ползаработка положь за штрафы: то неправильно плюнул, то на мастера криво посмотрел, то еще что, а потом в лавке заводской давай покупай все втридорога. Да ещё, при том, хозяева совсем за техникой не следят, вот я на печи работаю, а она того и гляди треснет, за месяц шестерых парней до могилы довела, проклятущая.

– Так ты думаешь, в деревне лучше, что ли? – насупился Мэтт. – Аренду подняли, за водопой для коров плати, за лес плати, семян занять – плати! Работаешь, урожай собрал, а если продать что нужно, так по цене, которая для скупщика выгодна. Это значит, мы за каждую косу платим, словно она из золота сделана, а он за зерно – словно не зерно, а навоз покупает.

– Да… тяжело, – кивнул Гарви. – Ну вот и нам тоже тяжело: пошли правду искать, а вас, деревенских, и выставили на площадь.

– Так, постой-постой, ты ведь не случайно сюда пришел? – вдруг догадался солдат. – Ты что, один из тех, кто бунтовать зовет? – Мэтт немедленно поднял к плечу ружье и Гарви увидел направленный на себя штык и во второй раз за день заглянул в черный зрачок ствола.

– Постой-постой, Мэтт, ты чего, я простой рабочий, а ты арендатор. Чего нам делить-то?

– Нет, меня не обманешь! – рявкнул Мэтт, и Гарви едва увернулся от штыкового выпада. Он среагировал почти мгновенно, и одной рукой перехватил ружье за ствол, а второй со всей силы треснул по пальцам, которые солдат держал на спусковом крючке. Солдат вскрикнул от боли и выпустил оружие. Гарви рванул винтовку, и она оказалась в его руках.

– Ну что, власть переменилась? – прошипел он. – Кричать не вздумай, иначе родную деревню не увидишь! – ошеломленный солдат закивал.

– Ну так вот, Мэтт, слушай внимательно, я бы мог сейчас тебя застрелить или заколоть, но делать этого не буду. Потому что этого, дурья твоя башка, хотят все хозяева – и земли, и заводов. Им ведь выгодно: деревенских пошлют рабочих в городе стрелять, городских – в деревне крестьян. А мы что, друг друга резать будем?

Солдат судорожно сглотнул, косясь на оружие, которое внезапно подвело его.

– Ну так вот что, герой, ты подумай такую штуку: командир полка у тебя кто? Альбионец, и шут бы с ним, что альбионец, так он ведь дворянин, наверняка сэр, пэр или кто?

– С-сэр Вилфорд.

– Во-от, сэр Вилфорд, значит, из дворян, или титул купил, в общем все одно – из богатой семьи, хочет это богатство удержать. Ни и думай теперь, все командиры в армии, в полиции – богачи, а еще все суды за богатых горой стоят. Вот почему вы, когда аренду вам задрали, в суд не пошли?

– Так ведь чего идти, закон по его решил.

–  А кто законы такие пишет? Все эти сэры с пэрами, да еще хозяева фабрик, и все они против нашего брата рабочего человека. Ты на земле работаешь, я на фабрике, разница невелика. А эти господа только в потолок плюют и доходы считают, вот и сочиняют всякие сказки, чтобы нас лбами столкнуть, что твоих баранов на мосту.

Солдат смотрел на Гарви круглыми глазами и не отвечал.

– А теперь вот что, Мэтт, ты ведь командиру не расскажешь о том, что здесь было?

– Н-нет.

– Вот и хорошо, а над словами моими подумаешь?

– П-подумаю.

– Вот и хорошо, а теперь слушай: вас хотят кровью повязать с командирами, чтобы пути назад не было, так что думай своей головой, Мэтт из Белфи, а я пойду. А еще вот, на-ка, – Гарви достал из внутреннего кармана куртки одну из заводских листовок и протянул солдату вместе с винтовкой. – Бумагу эту спрячь и прочитай. Ты грамотный хоть?

– Учился…

– Ну, учился, значит, поймешь, что к чему, – и Гарви развернулся к солдату спиной.

Он заставил себя идти спокойным шагом и не оглядываться, хотя инстинкт самосохранения прямо-таки кричал, что нужно бежать во весь опор и скорее скрыться за углом здания, ведь солдат наверняка уже навел на него винтовку. Гарви, однако, беспрепятственно дошел до угла доходного дома и только там позволил себе обернуться. Мэтт стоял на выходе из своей будки, сжимая винтовку. Солдат не поднял оружие и не прицелился.

Гарви выдохнул, и удовлетворенно улыбнувшись, пошел прочь, путь предстоял неблизкий.

***

Наутро, когда Гарви, поспав несколько часов после ночной вылазки, отправился в здание, где заседал стачком и ЦК, ему пришлось выдержать настоящую головомойку – сначала от Терри, а затем от Андры. Сивард, выслушав его отчет, только тяжело вздохнул:

– Это плохо, Гарви, ты очень рисковал, да еще и раскрыл солдату настоящее имя и сообщил о брате.

– Так вы что же, думаете, что он побежит докладывать?

– Будем надеяться, что даже если ты его не смог убедить, то он побоится рассказывать командиру о том, что дал уйти бунтовщику.

– Ну, больше ничего в голову мне не пришло, проникнуть в казармы было бы еще глупее. Там бы меня пристрелили и спрашивать не стали.

– Да, и это одно из наших больших упущений, работа в армии почти не налажена. За последнее время наплодили столько солдат и подразделений, что в каждое попросту не пошлешь агитатора. Да и, признаться, наши успехи здесь очень скромные, наши люди попросту покрутились около казарм, оклеили заборы листовками, но на этом все, тем более что и листовки старые – рассчитаны на рабочих, а не на солдат.

– Неужели все так плохо?

– Ну, солдаты в городе по большей части местные – это нам на руку, власти не знают, как они себя поведут критической ситуации и, значит, использовать их побоятся, положатся на полицию. Еще они попытаются перекинуть войска по железной дороге, но, поскольку она бастует, то военные эшелоны по ней не пройдут, наши товарищи об этом позаботятся. В общем-то, стоит ждать провокаций, или еще каких-нибудь гадостей, а может быть, они попробуют нас пересидеть и заморить забастовку голодом.

– Нет, не думаю, – покачал головой Гарви, – Губернатор смотрел на меня так, словно был готов придушить прямо в зале, так что долго сидеть сложа руки он не будет.

– Возможно и так, но попытаемся использовать то время, что у нас есть, а сейчас, Гарви, идите отдыхайте.

Гарви кивнул и отправился искать место, где бы прикорнуть, чтобы было тепло и недалеко идти до помещения, где располагался стачком.

***

Мрачный прогноз Гарви подтвердился на третий день забастовки. Город стоял, заводы не дымили, поезда не ходили, корабли стояли в порту неразгруженными, а губернатор выжидал и, казалось, пустил дело на самотек, словно бы надеясь, что все разрешится само собой. Полиция в рабочих кварталах не показывалась, так что ночь вроде бы принадлежала ворам и грабителям, однако так продолжалось недолго. Стачечный комитет издал указание о том, что необходимо организовать дружины для охраны порядка, и улицы начали патрулироваться с таким тщанием, какого не было никогда. В то время как полиция зачастую предпочитала охранять порядок там, где он есть, рабочие дружины не стеснялись наводить порядок там, где его отродясь не было. Так что впервые за долгие годы обнаглевшее уличное дно притихло. Однако вскоре выяснилось, что дружины понадобятся и для других целей.

На третий день забастовки дежурящий у телефона в правлении мастерских Пирса рабочий чуть ли не подскочил от резкой телефонной трели. В трубке раздался взволнованный женский голос:

– Телефонную станцию обложили полицейские и еще какие-то люди с оружием! Они требуют покинуть здание или возобновить работу, иначе угрожают взять нас штурмом! – в трубке раздался треск и грохот, а потом короткие гудки.

– Мисс, мисс! – прокричал в трубку рабочий. – Да что же это?! – парень бросил трубку и понесся в соседнюю комнату, где находились члены стачечного комитета.

***

Губернатор начал действовать. После долго совещания глав компаний, военного и полицейского руководства было решено попытаться действовать своими силами, так как посланные в столицу телеграммы получили неутешительный ответ: «Бастует вся Трансальбионская дорога, гвардия выдвигается пешим маршем, действуйте по обстоятельствам».

Именно в соответствии с обстоятельствами губернатор решил использовать для разблокировки важнейших зданий в городе не солдат пехотных полков, которые, как ему доложили, начали получать пропагандистскую литературу; а жандармов, полицейских, вооруженных жителей богатых кварталов и вообще всех, кого можно и нельзя. Для запуска предприятий губернатор даже обещал провести амнистию по всем мэтэйнхеймским тюрьмам, чтобы использовать заключенных в качестве штрейкбрехеров.

Губернатор решил действовать как можно быстрее и, разделив свои силы на три больших отряда, отправил один для штурма электростанции, второй – чтобы занять телефонную станцию, а третий расположил в качестве резерва у своего дворца. После восстановления контроля над этими объектами он планировал разделить город на несколько частей, отрезав главные рабочие кварталы друг от друга и от железнодорожной станции с портом.

Власти нанесли свой удар, и теперь рабочему Мэтэйнхейму предстояло ответить, и сделать это так, что об этих событиях вспоминали еще долго.

Глава 13

В которой Гарви проявляет свои способности.

Враг наступал, а сил чтобы сдержать его не оставалось. Товарищи пали один за другим от вражеских клинков, хотя и дорого продав свои жизни. Неудобный шлем сжимал виски, а тело под стеганой курткой взмокло от пота, разве что подогнанные под него в кузнице наплечники не доставляли неудобств и лежали на плечах ровно, как им и положено. Первый противник нанес Гарви удар длинным мечом, а он парировал его своим клинком, отводя оружие в сторону, и как раз вовремя – ведь второй противник замахнулся на него страшной секирой, способной прорубить любой доспех, печальным свидетельством этого были павшие бойцы из его отряда. Гарви вовремя уклонился, и страшное лезвие только рассекло воздух в полдюйме от наплечника.

Парень по-прежнему сжимал в руке свой бесполезный клинок, неспособный пробить заговоренную рунную броню братьев-рыцарей. Иззубренное лезвие едва не сломалось от последнего молодецкого удара. Здесь могла бы помочь разве что секира или алебарда, но этого оружия Гарви лишился в первой стычке. Враг, тем временем, прибывал и прибывал, воины, закованные в черно-золотую броню, испещренную священными символами. Бендесидцы, шли вперед, а одинокий защитник мог только отступать. Передовой отряд, смявший ополченцев, открыл дорогу основным силам, которые должны были прибыть с минуты на минуту.

Мечник снова нанес мощный и быстрый удар, Гарви поднял свой клинок для защиты, но враг только того и ждал. Боль пронзила живот парня, и он понял, что рана смертельная, дедовский доспех подвел, рассеченный вражеским клинком, да и не мог не подвести, ведь он принадлежал совсем иной эпохе, к той, когда воины еще не походили на движущиеся металлические статуи.

Однако из последних сил Гарви все же поднял клинок для атаки и нанес самоубийственный удар в горло врага, в маленькую щель между обрезом шлема и воротом кирасы. Но эта последняя отчаянная атака грозила пропасть втуне. Старенький меч, иззубренный от вражеских ударов, был слишком короток для такого выпада, но вдруг что-то изменилось в окружающем мире, меч словно на мгновение утратил форму, как будто снова оказавшись в кузнечном горне. Еще доля секунды, и клинок вытянулся ровно настолько, чтобы достать горло врага и пробить его. Последнее, что Гарви увидел – это летящая секира второго бендесидца, которая опускалась ему на голову. Мир взорвался на тысячу осколков, и парень рывком сел, все еще находясь на границе сна и яви.

– Товарищ О’Доннел! Гарви! – Голос раздавался из-под глухого черного шлема второго солдата Бендесиды, но принадлежал не мужчине, а женщине.

Гарви ошарашено уставился на врага, а голос из-под шлема все звал и звал. Темный купол шлема начал менять цвет, приобретая медный блеск, и Гарви вдруг понял, что это вовсе не шлем, а волосы. Парень замотал головой, окончательно проснулся и увидел перед собой лицо Андры которая трясла его за плечо.

– А, что? – Гарви все еще туго соображал, а перед глазами стояло видение, но не жуткого топора, который должен был оборвать его жизнь, а меча, который смог в решающий момент все-таки помочь своему хозяину.

– Вставай, Гарви, дело плохо.

– Что случилось?!

– Только что звонили с телефонной станции, её штурмуют.

– Ах ты ж… – Гарви выдал длинную тираду, в которой приличными были в основном предлоги, а потом, сообразив, что рядом Андра, осекся и произнес: – Простите, товарищ Рошин, я не хотел, привычка.

– Не берите в голову, в порту я и не такого наслушалась, вставайте.

– Да, да, – заторопился Гарви, натягивая ботинки.

Через минуту в здании заводоуправления началось заседание стачкома, на котором присутствовали еще и представители ближайших заводов.

– Ну что, братцы, губернатор решил разобраться нами по-свойски, скоро нужно встречать гостей, – начал старый токарь. – Я как мыслю: нужно показать им, что мы не сдадимся, пусть-ка на заводскую стену сунутся.

– Ага, так ведь они нас поодиночке и передавят! – прервал его Гарви.

– Так что же это выходит, кончать забастовку?

– Чего бы это нам сдаваться? Нужно самим ударить как следует, спасем телефонисток, барышни вона не погнушались с нами заодно встать, покажем, что и наше слово крепкое – всем заодно стоять.

– Эка ты хватил, Гарв, а ну как они на наш завод ворвутся, пока будем в другом месте порядок наводить?

– Не ворвутся, если перегородить улицы баррикадами. Нужно всего-то четыре возвести так, чтобы перекрыть главные пути подхода коннице, – вмешался Сивард. – Еще займем крыши и натащим туда побольше камней.

– Да ты, никак, воевать собрался?

– Они же против нас воюют, – пожал плечами Сивард.

– И то верно. Только боязно, в прошлый раз мы их на испуг взяли, а теперь?

– На испуг не на испуг, а что-нибудь придумаем! – сказал Гарви. – Собирайте всех ребят, что в дружинники вызвались.

***

Через четверть часа больше сотни человек из мастерской Пирса собирались во дворе, готовясь двинуться к телефонной станции. К ним должны были присоединиться еще дружины с ближайших заводов, и отряд собрался внушительный – чуть меньше шести сотен решительно настроенных бойцов. Это, конечно, было не так много, особенно по сравнению с тем днем, когда улицы были запружены народом, но зато здесь собрались те, кто был готов к драке – крепкие парни, многие из которых посещали кружки РТПА или школы, организованные с участием партийцев.

Люди разбирали все, что было пригодно для драки – инструменты, тяжелые куски арматуры. Один из парней помоложе набрал себе в сумку окатышей и, несколько смущаясь, показал тяжелую рогатку, на которую он приспособил кусок резинового хомута. Когда кто-то из рабочих постарше попытался отчитать парня за ребячество, тот просто всадил окатыш в здоровенную бочку, стоявшую рядом с забором. Толстое дерево было пробито насквозь.

Гарви только и оставалось, что назначить парня отрядным снайпером, наказав ему при случае сразу лупить в голову полицейскому офицеру, буде такой встретится на пути. Каски, заговоренные на прочность, конечно, будут покрепче бочки, но все же вражеского командира может и оглушить

Гарви был официально назначен командиром дружины. Ему было странно командовать людьми старшего его самого, да и ответственность давила не на шутку – ведь жандармы уже применяли против рабочих оружие – и все-таки он бодрился. Гарви старательно скрывал свою неуверенность и, в ответ на шутку Терри о том, что он уже обогнал отца в военной карьере, хлопнул приятеля по плечу и улыбнулся, а потом, махнув рукой, приказал двигаться.

Отряд выступил из заводских ворот и двинулся по направлению к центру горда, по пути собирая дружины других заводов. Это зрелище могло показаться не столь впечатляющим, как вчера, но впервые со временем легендарного восстания Ойшина у народа в руках было оружие, взятое не по к приказу короля, а по своей воле, чтобы сразиться за то, что нужно им самим.

Гарви, правда, не проникся торжественностью момента и беспокойно оглядывал улицу, поправляя на плече стальную трубу, подобранную на заводе. Он выслал вперед нескольких человек, которые докладывали о том, что ждет колонну впереди, так что дружинники шли не вслепую. Их попытались остановить дважды – сначала редкая цепь полицейских, которые разбежались сразу, как только колонна ускорилась для прорыва. Второй заслон был уже рядом с телефонной станцией. Здесь снова оказались уже знакомые жандармы. Гарви даже узнал парочку из тех, что пытались взять штурмом заводские ворота.

– Эге, вам в прошлый раз мало было? – прокричал Гарви жандармам. – Вы бы лучше двигали отсюда, а то ведь бежать придется!

– Разойтись! Иначе будем стрелять.

– Сами разойдитесь, чего с телефонистками сделали? – прокричал кто из толпы.

– Они под арестом, и вы все там окажетесь! – прокричал офицер. Зычным голосом приказал он своим подчиненным: – Готовсь! Цельсь! – жандармы вскинули ружья к плечам.

– Вперед! – прокричал Гарви, и дружинники рванулись вперед. Засвистели камни, хлопнула давешняя рогатка, один из жандармов упал, но остальные успели дать залп. Закричали раненые, рядом с Гарви упал человек с пробитой грудью. На мгновение он ощутил себя на том же поле, которое видел во сне, но сейчас он не мог позволить себе попросту красиво умереть, сдерживая врага, ему нужно было выжить и победить.

– Ах вы! – гнев застилал глаза Гарви, и он прыгнул вперед, на жандарма, который щелкал затвором своей винтовки. Синий мундир лихорадочно пытался перезарядить оружие, но не успел – парень ударил сверху с замахом, словно снова оказался в давешнем сне, только вот на сей раз оружие было подходящим. Каска жандарма треснула, и он упал под ноги Гарви безвольной куклой, ему не помогла ни печать прочности, поставленная под кокарду, ни матерчатый подшлемник на голове. Гарви, не останавливаясь, бросился на следующего врага, тот уже не пытался перезарядить винтовку и ударил парня прикладом, тот еле успел отдернуть голову, и удар пришелся в плечо. Левая рука повисла, словно плеть, но правая, которой Гарви сжимал оружие, все еще действовала, и он со всей силы двинул жандарма, который не успел поднять ружье для защиты. Враг отшатнулся и, стремясь зажать разбитое лицо руками, выпустил винтовку. Он упал на колени, и Гарви едва остановил занесенную над ним трубу.

– Пшел вон, ублюдок! – прохрипел парень. – И не попадайся больше!

Синей мундир, зажимая рукой лицо, как-то боком, чуть ли не на четвереньках, бросился прочь, и тут только Гарви заметил, что и остальные жандармы после прорыва цепи бросились врассыпную, а кое-кто попытался скрыться в здании.

За бегущими жандармами внутрь телефонной станции вломились разъяренные рабочие, и словно вихрь понеслись по коридорам, врываясь в двери и скручивая находящихся там штрейкбрехеров и жандармов. Кто-то из скэбов сразу бросил на пол револьвер, кто-то, попытавшись отстреливаться, попал только в «молоко». Все же одно дело стрелять в тире и на охоте в зайца, а другое – целиться в несущегося на тебя детину с здоровенным куском арматуры. Так что здание было захвачено в считанные минуты. Лишь намного позже Гарви узнал, что совершил то, что обычно в военных академиях назвали «ворваться на плечах противника».

Однако, когда здание оказалось под контролем рабочих, встал вопрос о том, что же делать дальше. В здании станции отыскались и телефонистки: девушек частью бросили в подвал, а частью под прицелами карабинов и револьверов заставили начать работу на станции. Так что освобожденные телефонистки в большинстве своем были попросту в неадекватном состоянии – кто-то истерически хохотал, кто-то плакал. Двоих из них пришлось отнести наверх из подвала буквально на руках.

– Ну что вы, мисс, товарищи девушки, все уже хорошо… – пытался успокоить их Гарви.

– Но они ведь снова вернутся! И тогда, тогда… – одна из телефонисток разрыдалась на середине фразы.

– Что тогда? – не понял Гарви.

– Вы не представляете, что они обещали с нами сделать, – снова всхлипнула девушка.

– Кто обещал, полицейские?

– Нет, эти, которые пришли с ними.

– Ах, скэбы, – протянул Гарви. – Ну так мы с ними разберемся. Как вас зовут?

– Шивон.

– Ну так вот что я скажу, Шивон, все эти угрожатели здесь сидят, голубчики. Так что только скажите приметы того, кто вам неприятности доставил. Он больше ни к одной девушке не подойдет, я обещаю.

– Правда?

– Мое слово крепкое, я же литейщик, а это не баран чихнул! – Гарви для выразительности сжал кулак.

– Я вам верю, – Шивон немного успокоилась и даже улыбнулась, и обратилась к своим товаркам: – Ну что же вы, девочки, давайте поможем нашим друзьям, хватит плакать! А этот подлец навсегда запомнит, как это – угрожать расправой тем, кто не хочет предавать своих друзей и становиться… – она промедлила, называя незнакомее слово, – Скэбами.

Гарви при помощи Шивон понадобилось еще минут пятнадцать, чтобы окончательно успокоить девушек и убедить в том, что они в безопасности, по крайней мере на ближайшее время. Но теперь, когда рабочие вроде бы снова оказались хозяевами положения, Гарви задумался над тем, что же следует предпринять дальше. Полицию и штрейкбрехеров они отогнали, но это лишь вопрос времени, когда они явятся снова. Телефонная станция была, конечно, важна, но удерживать её в руках бастующих не было никакой возможности, слишком уж она была далеко от рабочих кварталов. А разбитые жандармы на сей раз наверняка приволокут с собой пулеметы и превратят здание в большую ловушку.

– Дело дрянь, – пробормотал Гарви, размышляя над перспективами. – Однако и оставлять здесь все не годится, – он посмотрел на громады коммутаторов, рабочие места телефонисток и провода, змеящиеся по стенам, в голове оформилась идея.

– А что, уважаемая Шивон, вы сможете вывести из строя станцию, так чтобы власти не смогли восстановить её работу в ближайшее время?

– Думаю, что можем, – кивнула девушка. – А зачем?

– Затем, что нам придется скоро покинуть здание.

– Ах, но вы же обещали нас защитить!

– Конечно, и сейчас свое слово держу, поэтому вы выводите из строя станцию, а потом можете отправиться или с нами, на окраины, или, если у вас есть надежные родственники и друзья, укрыться у них. Поймите, станция может стать для нас ловушкой – если полиция приволочет сюда пулеметы, то попросту зажмет нас внутри, и мы ничего поделать не сможем.

– А вы полагаете, что они начнут стрелять по нам?

– Да не просто полагаю, я это знаю. Сегодня без стрельбы не обошлось, а бойни на площади удалось избежать только потому, что губернатор был не уверен в надежности весфолкских полков.

– Ну что же, значит, нам ничего не остается, кроме как согласиться с вашим планом. Дайте нам полчаса, и тогда эту станцию не запустит сам Бог-кузнец, надумай он явиться сюда.

– Ну что же, тогда действуйте, Шивон. А я пока решу вопрос со скэбами, чтобы они задумались над своим поведением.

Шивон только кивнула и начала созывать своих подруг, объясняя им задачу. Уже минут через десять закипела работа. Телефонистки, вооружившись кусачками и ключами, что-то перекусывали и отвинчивали, а кое-где, наоборот соединяли.

Гарви же вместе с парой ребят покрепче, отправился в комнату, где держали скрученных пленных. Штрейкбрехеры, представляли собой довольно пеструю толпу. Среди них попадались богато одетые джентльмены, и люди в одежде зажиточных лавочников, а так же немало, людей в бедной и залатанной одежде. Среди последних Гарви с удивлением узнал своего давнего знакомца. В углу хлюпал разбитым носом Дэни. Бандит имел вид откровенно жалкий. Парень присел рядом с ним на корточки и посмотрел в глаза, в глазах преступника засветилось узнавание.

– Эх ты, – Гарви еще раз посмотрел на пленника. – Выходит, что это не я, а ты к фараонам побежал? И не стыдно тебе на легавых работать?

— Дурак! – Дэни хлюпнул носом. – Дурак! Вам все равно крышка! А нам неплохие деньги обещали, а еще амнистию выправили, ну и дамочек телефонисток за всякое пощупать можно.

— Я бы тебя… самого сейчас за что-нибудь пощупал, ботинком! – рявкнул О’Доннел, – Да батя говорил, что не гоже пленного бить.

Он посмотрел на своих спутников, и один из них, тот самый паренёк, что стрелял из рогатки, предложил:

– А не сделать ли нам такую штуку какую у нас в дерене со всякими негодниками устраивали? Правда дегтя нет…

– А что, дело хорошее! Пусть хоть так господа нашей жизни понюхают, тащите сюда все масло машинное, что найдете! – быстро смекнул Гарви.

Воспитательные процедуры заняли ровно полчаса.

Когда Гарви снова вошел в центральный операционный зал, то был несказанно поражен тем, сколько проводов, оказывается, может быть в коммутаторных ящиках, пусть больших, но не настолько же огромных, чтобы вместить целые бухты. Шивон, стоящая посреди всего этого хаоса и словно дирижер палочкой размахивавшая гаечным ключом, сказала:

– Мы закончили, станция будет непригодна для использования еще неделю, не меньше, а если задержаться здесь и поработать как следует, то и весь месяц.

– Отлично, недели нам хватит, потому что пора уходить. Господа жандармы очухались, ребята ходили в разведку и рассказали, что сюда движется отряд с пулеметами. Так что сворачиваемся и уходим – быстро и без паники.

***

Губернатор, снова лишившись телефонной связи, был в бешенстве и послал для водворения порядка на станции усиленный пулеметами отряд жандармов, которой успел ровно к шапочному разбору. Жандармы, прибывшие к станции с подкреплением, обнаружили только пустое здание и издевательскую записку, сообщавшую о том, что забастовка возобновляется и продолжиться до тех пор, пока не будут выполнены требования рабочих. Еще в подвале здания отыскались изрядно разукрашенные синяками и измазанные в смазочном масле штрейкбрехеры.

Так закончился третий день противостояния, губернатор смог занять электростанцию, и оставил её под охраной пулеметных команд, но остальные его действия забуксовали – ни порт, ни вокзал жандармы очистить не смогли, а вместо телефонной станции он получил бесполезную каменную коробку, так что успех был лишь частичным. Попытки же атаковать баррикады, возведенные по периметру рабочих кварталов, оказались бесполезны, взяв одно укрепление, жандармы тут же натыкались на второе и сами рисковали быть отрезанными от своих, и потому отходили, тем более, что у оборонявших баррикады появились не только камни, но и револьверы и винтовки, захваченные у жандармов, а еще самодельные бомбы.

Губернатору же оставалось теперь только ждать подхода войск, но и здесь было не все гладко, кризис поразил весь Альбион, и теперь улицы был и полны выброшенными на улицы рабочими, одни за другими закрывались громадные заводы и мелкие мастерские. Ситуация в стране накалялась.

Армейские части, которые были выведены из города для учений и в момент отъезда казались обманчиво близкими, теперь внезапно отдалились. Туда — на запад, к месту учений – они уехали военными эшелонами и прибыли на место через сутки, но теперь, когда поезда внезапно перестали ходить, а телеграф работать, они оказывались очень далеко. Пока до них доберутся курьеры с приказами, пока полки пешим ходом доберутся до города, пройдет немало времени, а его у губернатора не было. Положение ухудшалось с каждым с часом и не только в Мэтэйнхэйме, вся ТАЖД забастовала, и теперь была буквально заставлена вагонами и локомотивами, в которых из строя вывели котлы. А за заторами из поездов громоздились груды шпал с разобранных путей. Железнодорожники решили воздать хозяевам сторицей. Корпус военных инженеров не успевал чинить пути и расчищать заторы. Это беспокоило не только губернатора, но и лордов в парламенте, и канцлера, и даже королеву (по крайней мере в тем моменты, когда не она на танцевала на балах).

Забастовка парализовала несколько крупных портов, и суда торгового флота встали на прикол у пристаней, но все это было лишь началом. Рабочие пока еще не захватывали предприятия, а полицейские участники оставались на своих местах. Эд Берш и члены рабочей секции партии прогресса носились среди бастующих, призывая к умеренности, но всем было ясно, что лишь вопрос времени, когда же забастовка перейдет в восстание. И лорды в правительстве решили, что нужно затоптать огонь, который щедро рассыпал вокруг искры, – привести Мэтэйнхэйм к согласию. А в этом деле и губернатору, и командованию оставалось надеяться лишь на королевский флот, который должен был перевезти по бурному проливу верные трону войска и высадись их для подавления мятежа.