Пятилетняя сестра милосердия
В классе трепетно. Нежится солнце на лицах.
Голос завуча дрогнул: «Прошу тишины.
Это — Вера, она будет с нами учиться,
Милосердия лучик в горниле войны.
…Морем южным и северным ветром воспеты
Те, кто сердцем живут и не ищут наград».
Три медали — три солнца Великой Победы
На груди второклассницы Веры горят!
Вера помнит, как выла земля от бомбёжек.
Мама, мессер приметив, кричала: «Ложись!»
«…Папы нет, друг без друга мы выжить не сможем.
Нам, как нитке с иголкой, шить общую жизнь».
Вспоминается ночь... Мир, оглохший от взрыва...
Жизнь теряет над раненым воином власть...
Вера, платье свое разорвав торопливо,
Наложила повязку, врача дождалась.
Как победной весной гнезда строили птицы,
Как весной сорок пятого вишни цвели!
Поскорее в Торопец родной возвратиться!
Только мама теперь далеко от земли…
Вера станет врачом. Для страдальцев найдётся
Драгоценный совет, свет взволнованных глаз.
Вновь торопятся звезды взойти над Торопцем,
Чтобы звёздная память в потомках зажглась.
Паше Савельевой
— Пароль?
— Рейн!
— Отзыв?
... Сломанной ветки треск.
Паша вдохнула ночной воздух:
—Отзыв: Рекс!
И часовые впустили без выстрела
Трёх незнакомцев на склад засекреченный.
Паша шептала: «Искать нужно быстро —
Враг не простит малейших осечек нам»!
Ночью со склада снаряд химический
Выкрали трое — преград не встретили.
Пашу позднее по следу вычислят:
В женских сапожках вбежит в бессмертие...
Не избежала беды разведчица,
Некуда скрыться от лап гестапо ей...
Время в бреду беззащитно мечется,
Паша гвоздём на стене царапает:
«Мне двадцать шесть. Ноги не ходят, но,
Горе не выпущу из груди моей.
Ради тебя угасаем, Родина,
Вечно цвети и прощай, родимая»...
Пламя костра поднялось к звёздам,
Память летела вслед.
— Пароль?
— Ад.
— Отзыв!
— Свет.
Анне Масловской
В глаза партизанке глядел командир с тоскою:
«Мы сделали многое, сколько ещё смогли бы....
Подумай, Анюта, готова ли на такое?!
Тебе двадцать два.
А провал означает гибель.
В тылу оккупанты вербуют людей обманом:
Есть сбитые с толку, ослабленные испугом.
Расскажешь им правду.
Но крепко запомни, Анна:
Неверное слово — и нам не спасти друг друга».
Ушла партизанка под утро тропой туманной,
Могла стоить жизни одна только встреча эта.
О трудных боях под Москвой говорила Анна,
В глазах танцевали победные искры света.
Дорогу в отряд указав, возвратилась снова
К работе — сшивала обрывки немецких сплетен,
Как тянется нить за иглой, так за словом — слово.
Швея-партизанка Победу Героем встретит.
…Что может быть в жизни дороже дороги к дому,
Дороги к спокойному счастью, мечтам и планам?
На прежнюю жизнь смотрит Анна незамутнённо —
Пятнадцать сирот с нею вспомнили слово «мама».
Толе Иванову
Подплывала к причалу рассвета небесная лодка.
Женским криком деревня разбужена : «Враг у ворот!
Кто вчера проводил партизан по дороге короткой?
Как спастись?! Палачи за Марёвку сгоняют народ!»
Сонных плюшевых мишек украдкой баюкают дети,
А соседи боятся друг другу в глаза посмотреть.
«Лейтенант будет ждать пять минут, а потом — каждый третий»…
Гаркнул немец обрюзгший:
«Ферштейн? Каждый третий — на смерть!»
Всколыхнулись ряды.
Вдруг из строя, по-взрослому строго,
Вышел Толя, отважный парнишка тринадцати лет:
«Не стрелять! Это я указал партизанам дорогу!»
Люди замерли в страхе, от гнева фашист побелел.
«Где теперь партизаны? И сколько их было, гадёныш?!»
Небо нежно укутало Толю пуховым платком:
«Память, что ли, заспал? На допросах и в лагере вспомнишь!»
...А сосед-старичок долго, яростно плакал. О ком?
Выстрел время рассёк пополам, Толя вскрикнул неловко,
Над растерзанным детством склонилась сестра-тишина.
Скорбно съёжилось небо, ослепла от горя Марёвка,
Но дома невредимы, а значит, зима не страшна.
Если ты в Селижарово будешь проездом когда-то,
Две минуты постой, перед юным героем склонись.
Обними Толю памятью сердца, как младшего брата,
В доброй жизни твоей пусть продолжится Толина жизнь.
Ледоход
«Мама, только не падай, ворота уже видны!»
Снова над Равенсбрюком клубится зловещий дым.
Но вдова-санинструктор, вместившая ад войны,
Выпускала на волю слова: «Передай живым:
Каждый год я смотрела, как Волга ломает лёд.
Столько творческой силы в неведомой глубине!
Я, бывало, заплачу, и слышу: река поёт…
Сердце робким цветком раскрывалось, тянулось к ней.
Как идёт ледоход, так однажды придут войска.
Наша песня тогда долетит до родной земли.
А луна высока. Боже правый, как высока!»
В измождённой душе огневой океан разлит.
Лишь всесильная жизнь разрушала оковы льда,
Родниковой мольбой пробивалась среди камней,
Беглеца наставляла: « Иди по моим следам!
На пороге свободы погибнуть — всего страшней»
Входит в силу весна. Волга ловко ломает лёд.
Мир пронзительно жив. Отчего горячо в груди,
Если ночью в тоске беспредельной река ревёт?!
Но добро победит.
Обязательно победит…
Мария Байда
Мечтала Маша с детства стать врачом:
Намечены пути, успехи зримы.
…Война, Землёй играя, как мячом,
Катилась к берегам родного Крыма.
Две сотни дней. Обстрелы без конца,
Но Севастополь не готов сдаваться.
…Мария тащит бледного бойца,
Он вдруг затих. Мальчишке было двадцать.
…Сквозь смертный мрак, по тропам боевым,
Вконец опустошённая войною,
Вела Мария раненых к своим.
Насытились поля бесплодным зноем.
… Постылый плен. Плеяда плоских дней.
В бараках Ровно смерть разноголоса,
А путь сопротивления родней
Прыжка от человечности до скотства.
Война не замела кровавый след.
Мария зареклась не прикасаться
К неизлечимым язвам прежних лет.
Её передний край — работа в ЗАГСе.
Играет марш. Волнуется жених,
Слова Марии трогают невесту:
«При полном штиле, в дни штормов шальных
Корабль жизни сохраняйте вместе».
Юлиусу Фучику
У фашизма звериный оскал...
В душной камере ночью тревожною
Воин Юлиус Фучик писал
Про свободу свою невозможную.
…«Вдохновляющий вечер весны
Воздух полон тягучей истомою.
В дверь стучат. Дни мои сочтены.
Крик гестаповца: «Вы арестованы!»
Палачи привели в кабинет,
За ночь стал обескровленной тенью я.
«Имя? Адрес?», — Удар по спине:
«Возраст? Дата и место рождения?»
Золотистая львица зари
Гладит сонных проулков пожарища...
«Говори. Говори. Говори».
«Не старайтесь! Не выдам товарищей».
День за днём, за допросом допрос…
Смерть крадётся с ухмылочкой гнусною.
Потешаясь над нею всерьёз,
Стану петь для избранницы Густины.
Часто бьёт беспричинная дрожь:
В пьесе жизни не может быть зрителей.
Поднимается занавес! Что ж...
Люди, я вас любил! Будьте бдительны!»
Тоня-эже*
В селе Курменты оживал детский дом пустой.
Киргизка со лба утирала холодный пот:
Нежданно она стала матерью и сестрой
Полутора сотням блокадных детей-сирот.
А девушке той — Токтогон — восемнадцать лет,
Но разве возможно оставить ребят в беде,
Когда каждый третий малыш — чуть живой скелет?!
«Стрелять тут не будут? Где папа? А мама где?»
Поила птенцов обессиленных молоком
Неспешно, по чайной ложечке каждый час.
У юной киргизки подкатывал к горлу ком
При виде голодных, пустых, одичавших глаз.
Ребята кричали от ужаса по ночам:
Им снились бомбёжки, морозы и смерть родных.
Война навсегда наложила на них печать
Запретного детства, расстрелянной тишины.
…Всё чаще звучал в детском доме задорный смех.
И «Тоней-эже» Токтогон ребятня звала.
Сестра находила словечко любви для всех,
Дарила сиротам лучи своего тепла.
Киргизка сумела блокадных птенцов спасти,
Они разлетелись по странам и городам.
Хотя временами сбивается мир с пути,
Останется в нём милосердие навсегда
*Эже — сестраЮлии Друниной
Ты сбежала на фронт по снегам обожжённым, в шестнадцать,
Открывала в себе нежный трепет к травинке любой,
Научилась курить, женской правды своей не стесняться,
Остро чувствовать жизнь и острее не чувствовать боль.
В час, когда прибивала к земле злая, зоркая сила,
Из окопов, пригнувшись, вставала строка за строкой.
В перешитой шинели Прекрасная Дама — Россия
Поправляла фату над уснувшей Непрядвой-рекой.
Как сладка в блиндаже встреча с Музой — соратницей близкой!
Брызнут кровью чернила — отхлынет горячая мгла.
Муза ляжет на ласковый снег рядом с Машей-связисткой,
Чтобы Маша во веки веков умереть не смогла.
Маша дочь не родит и отца своего не обнимет.
Юность в землю уйдёт русской песней, звеневшей внутри.
Врёшь, война! Человек — не бездушные даты да имя.
Говори для неё. Говори за неё. Говори.
В судный час подлецы, озверев, рвали Родину в клочья,
Ты тревожно считала её лихорадочный пульс,
Как той самой зимой… но тогда ты сумела помочь ей.
Что теперь? Как теперь над обрывом удержится Русь?
Впрочем, смерть поглотить не сумела бойца и поэта.
Ты ушла в кирзачах стопудовых в небесный санвзвод,
Льёшь на Землю стихи вдохновляющим солнечным светом.
Пусть не ведает тьмы тот, кто твёрдо за память встаёт.
Матрёне Вольской
Костяника созрела, грозою дышал июль.
Сколько нынче малины — хоть вёдрами собирай!
Но к войне вызревали кровавые гроздья пуль.
Перед огненной бурей бессилен Смоленский край…
…С карты в стареньком атласе Мотя не сводит глаз —
Знает: скоро угонят в Германию детвору.
Искра нежной решимости в сердце живом зажглась.
...На исчерченной карте Матрёна заснёт к утру.
Дети, наспех собравшись, толпой перед ней стоят,
А до станции путь, до Торопца — две сотни вёрст.
«Триста, тысяча, две»,— Мотя стала считать ребят.
«Долго будем идти?»,— задал кто-то простой вопрос.
...Перед ними—болото. Обратной дороги нет.
Дети брёвна руками держали, построив гать.
Шли по брёвнам скитальцы опасливо, в тишине,
Перешли — и заснули вповалку, не привыкать.
...Впереди десять долгих, мучительно-знойных дней:
Валя ногу натёрла, Глеб громко кричал в бреду.
...От бомбёжек спасаться становится всё сложней:
Голод мучил смертельно — сироты с трудом бредут.
Неизвестные тропы, глубокие топи… Вдруг —
Торопливая речка Торопа. Вода! Вода!
Обнимали Матрёну, казалось, шесть тысяч рук...
Телеграммы-мольбы разлетелись по городам.
Обескровленный голос Матрёны победно тих:
«Мы дошли! Не возьмёшь ребятишек, война, шалишь!
Вместе в Горький поедем, не брошу одних в пути».
В животе осторожно толкался её малыш…
Свободу никто не отнимет(Посвящается Александру Печерскому, руководителям и участникам восстания в Собиборе 14 октября 1943 года) I
Русскую песню спела бы — да не хватает голоса,
Фразы мои нестройные — пленники немоты.
В небе свинцово-пепельном кружат и кружат горлицы.
Лесом уводят воины узников от беды.
«В поле погибнуть лучше, чем умереть от голода!»
Только бы ослабевшие ноги не подвели…
Проволоку колючую рвали руками голыми,
«Сарочка, дочка, где же ты?», — сдавленный крик вдали.
«Мама, держись, пожалуйста! Анна, ты слышишь выстрелы?
Лия, скорее, милая!»
Пёстрый словесный вихрь
В души людей врывается болью, мольбою истовой:
Лишь бы погоня минула, лишь бы найти своих.
Бились, бежали, падали, крепко держались за руки,
«Сколько сегодня пройдено?», — думал Борис в поту
«Правдами и неправдами переберёмся за реку,
Сразу за речкой — Родина. Я до неё дойду» .
Может, хоть время верное мир перепишет набело?!
Вздыбилось время: «Видишь ли, мера нужна во всём.
Те. кто в смятенье ввергнуты, могут казаться слабым.
Из человека
вытащить
бездну — и мир спасён!»
II
Сотни теней заползали на нары с трудом,
Чтобы прожить репетицию собственной смерти.
В ночь на Суккот* каждый вспомнил родительский дом:
Как отчий край обессиленных узников встретит?!
Ожил барак от бесхистростных, тёплых молитв —
Нет шалаша, но в бараке свершается мицва**.
«Слушай, Израиль, — Всевышний к тебе говорит.
Спи, Собибор, пусть тебе город Нюрнберг приснится!
Спи, Собибор! Время замерло, челюсти сжав.
Стонут поля — им растить бы ячмень, а не мины!
Сеющим в смерть предстоит собирать урожай —
Пусть из песка строят крепости доводов мнимых!
В дрёме Семён слышит крики свирепой толпы:
«Мы не дойдём! Все погибнем в проклятой пустыне!»
Как Моисей охладит нерастраченный пыл,
Если народу его хлеб с небес опостылел?
Саша не спал, горько думал: что будет с людьми —
Как их сберечь от обстрелов, спасти от погони?!
Скоро рассвет. Звёзды сели в ночные ладьи,
Синий простор жадно пьют огнегривые кони...
III
Двадцать восемь минут до того рубежа рокового,
За которым не вправе никто оглянуться назад.
Сколько трепетной нежности в Сашином взгляде суровом!
Люка знала: нелепы слова, но нельзя не сказать.
«В детстве мне говорили: нет рыцарей больше на свете
Но сегодня волшебная сказка сбылась наяву.
Никогда я не верила людям—но в лагере смерти
Для меня ты стал тем, что без страха любовью зову.
Потому... Потому… Может, длительной будет разлука...
Я рубашку отца для тебя сохранила, возьми,
Если мы не »... Но воин взволнованно выдохнул: « Люка!»
Так взглянул на неё, что кружиться в надежде стал мир.
Руку девушки Саша погладил... И с горечью вспомнил,
Как, бывало, бежал к обессиленной матери он.
Мама ловко взьерошит вихры огрубевшей ладонью...
Жизнь готов положить за шершавую эту ладонь.
«Саша!»
Не остаётся ни вздоха, ни звука, ни слова,
Только тёплая юность и светлая тайна в глазах.
Восемнадцать минут до того рубежа рокового,
За которым не вправе никто оглянуться назад.
IV
Борис посадил чью-то дочку к себе на плечи:
«Поедешь, принцесса?»
Кивнул измождённой маме:
«Вы так смущены... Но идти мне намного легче!
Она повзрослеет — чудесной подругой станет!»
Разбившему нос пареньку подмигнул украдкой:
«Ты, братец, живой! Уцелеть удалось немногим!»
Борис ощутил: надвигается лихорадка.
Упал — и не смог больше встать, подкосились ноги.
Потом всё исчезло в горячем тумане алом:
«Браток, пневмония!» , — упали оковы боли...
А Саша Шубаев, по прозвищу Калимали,
Себя не терял ни в плену, ни во время боя.
Он мог станцевать лезгинку в подвале Минска,
А мог в Собиборе восставших вести к воротам.
Бывало, старуха с косой подкрадётся близко,
А он улыбался: «Останешься без работы!
Меня не достанешь — угрозы твои нелепы!»
Соратники смерти в тенёта его поймали.
Ушёл на разведку боец — а дошёл до неба,
Влюблённый в свободу, отчаянный Калимали.
V
Тишина в мастерской на мгновенье повисла,
Саша встал: «Две минуты у нас. Или меньше.
Видишь, сшили на совесть пальто для фашиста!
Он придёт на примерку. Семён, ты сумеешь...?»
Вдруг Семён ощутил незнакомую силу:
«Не волнуйся, устрою без шума, как нужно».
...Не скрывая брезгливости невыносимой,
Вытер чёрную кровь. Узник был безоружен.
…Восемь дней шёл по лесу Семён, показалось,
Что блуждает всё время по кругу, по кругу.
Клокотала в груди ядовитая ярость,
Постепенно сменяясь свирепым испугом.
Он шатался, но шёл, целый день и полночи,
Проглотил, не жуя, горстку кислой малины.
Ночью мама приснилась, шепнула: «Сыночек!
Не сдавайся сейчас — ты дойдёшь до Берлина!»
Над Рейхстагом поверженным красное знамя
Взмыло в небо. Семён встретил праздник в Берлине.
Смерти больше не будет. Победа за нами.
И свободу никто никогда не отнимет.
Эпилог
Сбежавший из лагеря узник включает «Новости».
Палач Собибора взглянул на него с экрана:
«Я помню предателя!» , — жарко бойцу становится:
«Пусть суд разберётся — всё тайное станет явным!»
Палач был отпущен. А узник хрипел: «Возможно ли?!
Он гнал на работу подростков и женщин толпы!
Кто к жизни вернёт изнурённых и уничтоженных?!
Осталось взывать к справедливости высшей только».
История движется день ото дня быстрее, но —
Отчаянный план начинался с одной минуты.
Дилемма — вести на расстрел или быть расстрелянным
Всегда неизменна. И каждого не минует.
Лишь те, кто, теряя надежду в капкане хаоса,
Готовы всей жизнью на этот вопрос ответить,
Могли уничтожить Треблинку и Маутхаузен,
Взломать механизм ненасытной машины смерти.
«Восставшие так безрассудно погибли», — скажут мне:
«Как будто не знали — в огне не бывает брода!»
Сейчас в Собиборе и нас погребли бы заживо.
Бойцы, научите нас, как обрести свободу?!
* Суккот—то же, что Праздник кущей, один из главных праздников еврейского народа, посвящён воспоминаниям сорокалетнего странствования евреев по пустыне после выхода из Египта. Празднуется неделю, даты празднования в 1943 году—с 13 по 20 октября, дата восстания в Собиборе—14 октября. Изначально, в этот праздник было принято строить шалаши и жить в них. ** Обряд, установление, предписаниеАлиса Королёва
