Лориана Рава. Тучи над страною Солнца. Глава 4. Христианство и язычество

Брат Томас с утра был на ногах. Он пытался приготовить завтрак на двоих, но это у него не очень-то получалось, всё валилось из рук, и даже молитвы не помогали. Внутренне он уговаривал себя, что не стоит так волноваться, всё равно без Воли Божией и волос с головы христианина не упадёт, но всё же успокоить себя не мог.

Накануне поздно вечером, когда оба монаха уже легли спать, явился какой-то индеец и заявил, что ему надо переговорить с отцом Андреасом наедине. Те вышли за порог, и вскоре отец Андреас вернулся, сказав, что ему нужно немедля пойти с этим человеком, а вернётся он не скоро. Позже брат Томас толком не спал, лишь время от времени погружаясь в дрёму, пока Андреас не вернулся под утро. Он рассказал следующее — оказывается, здесь есть христиане, но они вынуждены скрываться как в языческом Риме. Их преследуют страшные люди Инти, которые при поимке подвергают их страшным пыткам, поджаривая их живьём на медленном огне, причём, в отличие от Рима, здесь это делается не прилюдно, поэтому у мучеников нет даже возможности смертью своей засвидетельствовать свою веру, и об их подвигах никто не знает. Этой ночью он провёл для них божественную литургию, причастил и исповедал их. Один из них даже принёс Церкви Христовой свои дары. Рассмотрев их, брат Томас чуть не ахнул. Серьги, браслеты, ожерелье… и всё тончайшей и искуснейшей работы! Такое явно не мог подарить простой рыбак! Раньше это принадлежало кому-то очень знатному, наверняка родственнику Первого Инки. Впрочем, за «измену» (а здесь такой дар вполне могут счесть изменой) Инка может казнить и ближайших родственников, потому говорить об этом даре категорически запрещено. Уставший Андреас лёг спать и до сих пор отдыхал.

С утра по городу разнёсся слух, что Первый Инка убит (Томас не выходил, но приоткрыв дверь для проветривания и мог слушать разговоры на эту тему на площади). Хотя появление Первого Инки развеяло эти слухи, нервишки у брата Томаса пошаливали. Он даже закрыл дверь на засов, как будто это могло защитить от страшных людей Инти, вздумай они и в самом деле вломиться, схватить его и привязать нагого к вертелу. Инти… кажется, вчера он видел этого кровавого человека живьём. Да, вельможа, стоявший рядом с Первым Инкой, был явно он. До того брат Томас видел в книге его портрет и немало читал о его страшных деяниях. О нём говорили, что он так ненавидел христиан, что ещё в дни своей юности однажды в Мексике ворвался с воинами на пир, где мирно беседовали христиане, и убил их всех, в том числе и нескольких священников. Говорили, что он обесчестил сотни женщин, жён и дочерей своих врагов, и что головы казнённых врагов он хранит у себя в меду. Говорили и ещё множество не менее жутких вещей.

Раздался стук в дверь, и брат Томас уронил в котёл ложку, которой помешивал кашу. Конечно, страх за свою жизнь — это недостойно христианина, но брат Томас не был святым, и совладал с ним не сразу. Открыв дверь, он обнаружил там только одного воина, лицо которого было закрыто шлемом. Очевидно, ужас был написан у Томаса на лице, потому что воин сказал:

• Не бойся меня, чужестранец. Я не собираюсь причинять тебе никакого зла. Я лишь хотел поговорить с тобой, ибо сегодня вечером я должен буду уехать из города, и больше едва ли тебя увижу.

Страх тут же отпустил брата Томаса.

• Заходи, добрый человек и сними свой шлем. Как зовут тебя?
• Саири, — ответил незнакомец, заходя, — но лучше я буду разговаривать с тобой в шлеме. Видишь ли, я воин, и так случилось… однажды на нас напали, когда я был без шлема, и теперь я обречён ходить в шлеме всю оставшуюся жизнь, ибо для непривычного человека мой вид крайне неприятен, и даже моих домашних он порой смущает, а на улице я появляюсь только в шлеме.
• Жестоко обошлась судьба с тобой, Саири, — сказал брат Томас, — а в юности, наверное, ты был красив и нравился женщинам?
• Было дело.
• Увы, судьба порой отнимает у то, чем мы дорожим больше всего, и, лишившись своих сокровищ, мы порой встаём перед горьким вопросом — как теперь жить без них?
• Ну, самое главное наше сокровище мы тогда не потеряли — наш государь остался жив.
• Прости, но я не понимаю этого. Разве вашего правителя можно назвать сокровищем? Неужели для тебя его жизнь важнее, чем случившееся с тобой несчастье?
• Да, его жизнь для меня важнее, чем моя собственная. Иные, чтобы спасти его, жертвовали и этим.
• Значит, ты получил свои увечья, спасая его от врагов?
• Ты угадал, чужестранец. И я пришёл спросить тебя: за что вы, христиане, его так ненавидите?
• Прежде ответь мне, почему ты его так любишь? Только потому, что он щедр с вами, своими воинами? Но все государи щедры к своим телохранителям, ибо дорожат своей жизнью.
• Ну, я простой человек и не умею говорить красно, но только он очень хороший государь. В его правление наша страна процветает. А если его убьют, то нашу страну ждут большие беды, может даже начаться война. Я очень боюсь этого.
• Однако ты воин, отчего же ты боишься войны? Разве война — не твоё призвание?
• Я обучен сражаться, но это не значит, что мне нравится, когда льётся кровь. А долгом воина у нас считается защита мира.
• Значит, не просто так ты воин, любишь мир больше войны, но у вас воину любить мир даже положено? — с изумлением спросил брат Томас.
• Да, это так. Пойми, все мы очень любим нашу землю. Ты, чужестранец, не видел её и оттого не знаешь, как она прекрасна. Ты не видел её поля, на которых вызревает урожай, возделанный трудолюбивыми руками крестьян, ты не видел её города и селения, где везде всё чисто и ухожено, и везде люди радуются своему счастью, выращенному и выкованному своими руками. А если придёт враг, то наши поля будут потоптаны или даже сожжены, наши города и селения будут разорены, а люди будут лежать убитые… есть ли что-нибудь печальней картины разорённого города, где бесчинствует враг?
• Я понимаю твою любовь к миру, Саири. Мы, христиане, верим, что наступит день, когда Господь наш Иисус Христос спустится на землю и установит вечный мир. В нашем Писании сказано: «Перекуют тогда мечи на орала и не станут более учиться воевать».
• Так что же медлит ваш Господь? Ведь сколько жизней обрывает война! Сколько людей из-за этого становится калеками! Если ваш бог может прекратить всё это, то отчего не сделает? Или у него вместо сердца камень?

Брат Томас покачал головой:

• Никто не знает божественного замысла. Бог обещал — значит, когда-нибудь он выполнить своё обещание. Хотя прошло уже более шестнадцати веков, христианин не должен терять надежды.
• Но отчего всё-таки вы, христиане, так ненавидите нашего Первого Инку?
• От того, что он Тиран. Я понимаю, что к вам, своим воинам, он может быть очень милостив, но… разве это оправдывает казни людей, которые ему показались опасными? Ведь он при этом не щадит никого….
• Но почему ты думаешь, что у нас судит и казнит сам Первый Инка? У нас есть суд и судьи.
• А если речь идёт о покушении на самого Первого Инку, разве не он судит этих людей?
• Тогда их судят все те, кто носит льяуту. Слава Солнцу, у нас ни с кем нельзя поступить по произволу!
• Ты говоришь, «слава Инти», но ведь он… что он делает с женами и дочерьми несчастных осуждённых!
• А что он делает? У нас родственников преступников не наказывают.
• Но разве он… разве он не насилует несчастных женщин?
• Если у вас, христиан, и принято глумиться над жёнами и дочерьми поверженных врагов, то мы считаем это низостью. Мы также считаем низостью глумиться над пленным врагом и обращать его в рабство.
• Но Саири, во время Великой Войны к вам в плен попало немало христиан, а теперь мне говорят, что в Тавантисуйю христиан нет. Значит, инки убили несчастных пленников всех до единого!
• Это правда, что у нас нет христиан, но всех пленников мы не убивали. Были казнены лишь те, про кого было точно известно, что они не только убивали в бою, но и убивали беззащитных, пытали и насиловали. Да, по нашим законам, которые вам кажутся слишком суровыми, насильник заслуживает смерти, и война не оправдание. Но всё-таки тем пленным, которые не были в таком замешаны, была сохранена жизнь.
• И какова же была судьба этих несчастных?
• Их заставили работать. Многие из них видели в этом унижение, но дело не в том, что мы хотели их унизить. Просто страна была разрушена, и потому нам были нужны рабочие руки. Это ведь справедливо, чтобы они восстановили хоть небольшую часть того, что они разрушили. Да и к тому же поняли бы, как тяжело это было создавать…
• Ваши понятия о справедливости странны и непривычны для меня. Они не лишены логики, но в них чего-то не хватает. Нет милосердия.
• А как бы по-вашему поступил милосердный?
• Мне кажется, что стоило бы пощадить всех пленных, ведь кто мы такие, чтобы судить об этом. Нельзя даже отъявленных убийц и насильников лишать права на покаяние.
• Но ведь они почти никогда не каются. Кроме того, мне кажется, чтобы человек покаялся, он должен осознать всю ужасность своего поступка, так что насильник, если бы и мог раскаяться, всё равно не смог бы потом жить.
• Но ведь душа человека бессмертна и жертва может потом простить своего обидчика.
• Но зачем прощать?
• Чтобы не мучило это больше. Вот ты изуродован, Саири. Представь, что тебе обещали бы вернуть былую красоту и пустить в райский сад, то место, где после смерти живут праведники, где нет ни боли, ни горя, но условие этого было бы прощение всех тех, кто причинил тебе зло при жизни. Неужели ты отказался бы, Саири?
• Ну, я тогда должен был бы простить не только и не столько своё увечье, сколько попытку убить Первого Инку, хотя они не могли не знать о том, что это приведёт к войне. Можно ли простить зло, направленное на других? К тому же у меня был случай, когда я ради мира простил нанесённую мне обиду, но только… окончательного мира потом всё же не было.

Брат Томас вздохнул:

• Всё это очень сложно, Саири. За раз не понять. Надеюсь, мы ещё встретимся с тобой в Куско. А те христиане так и умерли потом на каторге?
• Часть из них потом вернулась домой, часть женились на наших женщинах и остались жить среди нас. Некоторые из них живы до сих пор.
• Живы? Но почему ты тогда говоришь, что у вас в стране нет христиан?
• Потому что те, кто остался, отказались от христианской веры. Они стали верить в то же, во что верим и все мы. Иначе им было бы сложно остаться среди нас.

Брат Томас так и сел, открыв рот, потом стал читать слова молитвы. Промолившись где-то минуту, он сказал:

• И они пошли на это… даже не под угрозой пыток?
• Да.
• Чудовищно… сколько душ погибло… хотя если некоторые из них ещё живы, их ещё можно спасти.
• Почему погибло?
• Потому что если человек был окрещён, но потом отказался от Церкви, то на том свете он будет подвергнут страшным мучениям.
• Почему?
• Я понимаю, что ты язычник, и тебе трудно понять это… Но вот ты присягал своему государю и понимаешь, что если ты нарушишь присягу, тебя жестоко накажут.
• Однако присягают взрослые люди, которые осознают всю важность своего поступка, а крестите вы ничего не понимающих младенцев. Крестите вы также взрослых людей, которых принуждаете к этому силой оружия. Неужели вы думаете, что к клятве, данной под угрозой насилия, они могут потом относиться серьёзно и считать своим долгом её соблюдать?
• Что касается младенцев, ведь родители-христиане считают своим долгом окрестить дитя как можно раньше, так как оно в любой момент может умереть, и лишиться из-за этого спасения. Что же касается принудительного крещения взрослых — знай, что лично я не считаю это правильным, ведь когда перед язычником стоит выбор — крещение или смерть, он выбирает крещение, но не потому, что выбирает Христа, а потому, что не хочет умирать. Нет, это неправильно. Я верю, что Бог безгранично милостив, и все людям сам так или иначе указывает путь к себе. Ведь даже то, что произошло этой ночью… Первый Инка мог погибнуть, но Господь не попустил этого, это знак, что Господь хранит его и не хочет его вечной погибели, хочет, чтобы он обратился к нему и покаялся.
• Покаялся в чём?
• В смерти Горного Льва, например. Ведь он приложил к этому руку?
• Скажи мне, христианин, как вы всё-таки относитесь к пролитию крови? Вроде вам завещано «не убий», но лить кровь для вас не редкость.
• Можно убивать только в бою, ну или, в крайнем случае, казнить преступников. Всё остальное — грех.
• Значит, когда некто подсылает к другому убийц, он грешит?
• Безо всякого сомнения.
• Скажи, ведь убивать в бою или казнить преступников не считается грехом, потому что они сами покушались на чью-то жизнь, так?
• Ну, в общем да.
• А вот если некий человек раз за разом подсылает другому убийц, то имеет ли право его жертва убить того, кто пытался отнять у неё жизнь? Или это грех?
• Лучше в такой ситуации попытаться вызвать на честный поединок.
• Но если это невозможно?
• Тогда… не знаю. Конечно, люди имеют право защищать свою жизнь, но грань тонка…
• А как бы ты сам поступил в такой ситуации?
• Лично я бы смирился с судьбой. Будь что будет. Если умру, то значит, таков Промысел Божий обо мне. Однако советовать такое другим я бы не решился. Я монах, моя жизнь итак принадлежит Господу, но я не могу посоветовать поступать подобным образом тому, после кого останутся вдова и сироты. У меня бы язык не повернулся сказать ему такое.
• Ну а если бы погиб наш государь, осиротела бы вся страна. Значит, с его стороны убить Горного Льва было правильно, и каяться тут не в чем.

Брат Томас несколько ошалело смотрел на своего собеседника, не зная, что ответить. С точки зрения логики он был прав, но и соглашаться с ним не хотелось. Брат Томас не мог бы объяснить почему. Вспомнился вчерашний разговор с Кипу. Да, местные жители рассуждают в первую очередь критериями вреда или пользы для общества, для христиан же это хоть и важно, но не самое главное. Критерий пользы с размаху перечёркивал кающихся блудниц и разбойников, вообще весь этот мир вины и покаяния, который безумно дорог любому искреннему христианину. А местные жители? Да, они не предаются порокам, они добродетельны, но чисто по-язычески. Они не ведают ощущения собственной греховности и горькой радости покаянных слёз. Жизнь без этого, пусть даже достойная и добродетельная, казалась брату Томасу какой-то безвкусной и пресной. Но объяснять это сейчас Саири — всё равно что пытаться объяснить про краски слепому от рождения.

• Послушай, — сказал Саири, — где твой собрат?
• А, это… он отдыхает, — ответил обескураженный вопросом брат Томас.
• В такое время дня?
• Он очень неважно себя чувствует после путешествия, так что ему нужно восстановить силы.
• Однако вчера он выглядел вполне здоровым… Если хворь на него напала внезапно, то думаю, стоит обратиться к нашим лекарям.
• Благодарю за совет, однако со своими болезнями мы умеем разбираться лучше, чем они. Любой миссионер владеет искусством лекаря.
• Так обстояло дело лет 50 назад, но с тех пор мы научились лечить занесённые к нам хвори не хуже вас, а может, даже и получше. Ведь наши лекаря до того имели свой опыт, и освоили ваш, а у вас есть только ваш. Во всяком случае, нам теперь не подсунешь яд под видом лекарства, — судя по голосу, Саири улыбнулся.
• Не понимаю, о чём ты. Может, ты думаешь, что мы хотим отравить твоего господина? Но разве мы, служители Господа, могли бы пойти на столь страшное преступление, чтобы дать больному смерть вместо исцеления?
• Зачем ты лукавишь, чужеземец? Ведь историю Ортиса и Маркоса знает у нас любой школьник.
• Знает? Но ведь несчастные пострадали безвинно, оклеветанные кровавым тираном Манко, который с чего-то решил, что они колдовством уморили его сына.
• Неправда, чужеземец. Монахи отравили Титу Куси Юпанки, любимейшего сына Манко, дав ему яду вместо лекарства. Они сказали, что это снадобье поможет ему от кашля и боли в груди, мучивших его много дней до того, но на следующий день он умер в страшных мучениях, а перед смертью его рвало. Убийцы были разоблачены и казнены, но, увы, это уже не могло вернуть ему жизнь, а казнь миссионеров стала поводом к Великой Войне.

Брат Томас с полминуты не мог прийти в себя, а потом вымолвил:

• Клянусь, я не знал всего этого. У нас Ортис и Маркос объявлены святыми. Но что же получается… что церковь десятилетиями молилась убийцам?! Нет, я не могу в это поверить.
• Мы не виноваты, что у вас святыми назвали убийц. Я слышал, правда, что убийство язычника для вас не грех, но ведь Титу Куси не был язычником, он был крещён и принял христианство, но только отказался разрушать наши уаки и крестить людей насильно, за что и поплатился своей жизнью.
• Я не знаю всех подробностей и не берусь судить, — сказал брат Томас, — буду молить Господа, чтобы он вразумил меня, и я мог бы ответить на твои вопросы. Конечно, если Ортис и Маркос сделали то, в чём их у вас обвиняют, они злодеи и убийцы, но не исключено, что кровавый тиран их просто оклеветал.
• Но зачем Манко было клеветать на них? И почему вы считаете его тираном? Разве казнить убийц — не долг правителя?
• Долг, но… даже не знаю, как тебе объяснить. У нас в христианских странах принято считать тиранами всех правителей-нехристиан. Мы слышали, что Манко сделал много жестокостей, но если я тебе начну про всё это рассказывать, то ты не поверишь. Я очень надеюсь, Саири, что мы ещё встретимся, ведь Асеро должен будет пустить нас в Куско.
• Может, я ещё вернусь в Тумбес до твоего отплытия, — ответил Саири.

Уходя от монахов, скрывающийся под маской «Саири» Инти размышлял. Относительно покушения брат Томас, похоже, чист, все разговоры на эту тему ведёт без всякой задней мысли, а о преступлении Ортиса и Маркоса, видно, и впрямь впервые слышал. А вот Андреас… все разговоры про внезапную хворь похожи на отговорки, скорее всего, тот просто отсыпался после ночи, проведённой явно не в постели. Где-то ночью он был… но вот где? И связано ли это с покушением? Тут две возможности — или Андреас с покушением не связан, или связан, но собрата в это дело не впутывает. И то, и другое казалось Инти маловероятным, но в работе с христианами даже маловероятные версии отбрасывать нельзя. Инти изучал своих врагов уже более двадцати лет, но не мог бы с уверенностью сказать, что до конца понимает их.

Заря ждала Ветерка на условленной скамейке в парке возле университета, чтобы передать ему отчёт для Инти. В руках у неё была книга, и если кто-то поинтересуется, что она здесь делает, она может не моргнув глазом ответить, что должна её передать. Поскольку у Ветерка были сегодня экзамены, и точное время его выхода ей было неизвестно, она, чтобы скоротать время, принялась её читать, и вскоре увлеклась. Книга называлась «Порох, сталь и болезни», автора её звали Бриллиант, но чаще его имя переводили на испанский как Диаманте. Написана она была сразу после Войны за Освобождение, когда общественная мысль только-только стала выходить из тяжёлого кризиса, вызванного поражением от испанцев, и даже победа не могла сама по себе объяснить поставленных этим поражением вопросов. Требовалось объяснить, почему Тавантисуйю, несмотря на мудрое государственное устройство, поначалу не смогла дать отпор незваным гостям, почему её несокрушимая и легендарная армия оказалась бессильна. Конечно, самый простой ответ лежал на поверхности — ружья и сталь, неведомые тогда тавантисуйцам, не могли не вызывать панику среди воинов. Однако вслед за этим следовал другой вопрос — почему же в Тавантисуйю, несмотря на её мудрое государственное устройство, не изобрели до этого ружья и порох? Почему она так отстала от государств белых, устроенных далеко не столь разумно? Диаманте тщательно изучил все доступные ему сведения о государствах белых и других государствах американского континента, завоёванных белыми, и пришёл вот к какому выводу. Европейцы — баловни природы, жители Америк — её пасынки. Для того чтобы успешно обрабатывать землю, европейцам не нужны сложные оросительные системы, молоко им частично заменяет мясо, а благодаря лошадям им не так нужно для связи налаживать чётко работающую систему почты, ведь гонец на лошади с большой вероятностью итак доскачет куда надо, и ему не нужно передавать сообщение по цепочке. Если государства американского континента при неразумном общественном устройстве неизбежно скатывались к человеческим жертвоприношениям и всё равно гибли, то европейские государства могли и при неразумном общественном устройстве существовать и даже накапливать технические знания, а идея устроить общество разумно существовала только в головах отдельных мечтателей. Богатство европейцев позволяет им быть расточительными, а их техническое превосходство над другими народами позволяет им их завоёвывать, но рано или поздно их расточительность должна их погубить, так как когда восстанут народы колоний и сбросят их иго, то перед европейцами встанет выбор — или изменить своё общественное устройство, или погибнуть. Будущее же в любом случае за Тавантисуйю.

Краткое содержание книги Заря знала и раньше, но одно дело — послушать об этом немного на лекции, а совсем другое — читать сам оригинал, следя за ходом мысли автора. Увлёкшись, Заря даже забыла зачем пришла. Вдруг кто-то тронул её за руку.

• Ветерок… — сказала она, — Ой!

Перед ней был не Ветерок, а Кипу. От неожиданности девушка растерялась и не знала что сказать.

• Здравствуй, — сказал он, — извини, что я тебя напугал. А ты, значит, Ветерка ждёшь?
• Жду… а что?
• Он сегодня задерживается, экзамен у нас, он один из последних.
• А… и он послал тебя, чтобы передать, что задерживается?
• Да нет… просто я знаю, что его тут часто кто-нибудь ждёт. Ведёт он всё-таки некоторые дела с отцом, хотя на словах и открещивается.
• А при чём здесь его отец? — Заря постаралась изобразить удивление, — мне ему просто книжку передать надо. Он её у нас в столовой забыл.
• А… понятно. Но странно, что ты её читаешь. Ведь ты, судя по платью, из простых слуг?
• Я раньше… раньше была Девой Солнца. Ну и привыкла к умным книжкам.
• Была? А почему перестала?
• Провинилась я… У меня пропала одна книжка, а второй такой в Тавантисуйю нет.
• А ты откуда?
• Я из Куско.
• Значит, у вас тоже книжки крадут?
• Не знаю… у нас это очень редко случается. А у вас часто?
• Ну, так ведь у нас порт, мы торгуем с заграницей, и есть куда краденое сбыть, потому у нас такое хоть изредка, но случается.
• Может, в Тумбесе ещё и замки на дверях в ходу? — спросила Заря.
• Да нет… разве что у наместника. И у Инти. Ветерок ведь его сын.
• Да? — Заря старательно изобразила удивление.
• Только он не любит, чтобы ему про это напоминали. Стыдится. Хотя зря, на мой взгляд.
• Кипу, а ты…
• Откуда ты знаешь, как меня зовут?
• Видела тебя вчера на площади.

Кипу приосанился, и глаза его заблестели довольным блеском.

• И как? Здорово я монахов расчихвостил? — спросил он.
• Здорово. Только… ты не боишься?
• Чего? Что инквизиция мне за это смертный приговор вынесет?
• Да.
• Нет, не боюсь. Она уже итак вынесла всем нам смертный приговор давным-давно. Между прочим, та книга, которую ты держишь в руках, входит в Индекс Запрещённых Книг. Впрочем, как и почти вся библиотека нашего университета. А вон тот престарелый амаута, — Кипу указал рукой на медленно выходившего из здания старика, который одной рукой опирался на палку, — заочно сожжён в Мадриде уже 30 лет назад.
• Кто это? — спросила Заря.
• Хромой Медведь. В христианских странах более известен как дон Рикардо. Он, как и я, смешанных кровей.

Хромой Медведь… конечно, Заря слышала это имя. Его книги были в библиотеке в Куско, было время, когда его считали одним из величайших амаута, а его труды переводили на испанский, чтобы распространять в вице-королевствах, но потом он почему-то попал в опалу. Говорили даже, что его отправили в Тумбес в почётную ссылку, добавляя (совсем уж шёпотом), что свою роль в этом сыграл отец Инти, бывший тогда Главой Службы Безопасности.

• А ты не знаешь, почему его сюда сослали? — тихонько спросила Заря.
• Сослали? — удивился Кипу, — Но разве Тумбес — место для ссылки? Ведь это третий по величине город в Тавантисуйю!
• Но ведь раньше он жил в Куско.
• Да. У него в своё время учились ещё Инти и Асеро. Он нам их нередко в пример ставит.
• Но почему он всё-таки переехал сюда?
• Видишь ли, он поставил под сомнение, что Манко Капак и его братья и сёстры были детьми Солнца в буквальном смысле этого слова. В это легко было верить нашим предкам, которые думали, что Земля плоская, теперь, когда мы знаем, что Солнце — это шар, и Земля — шар, пусть даже и спорим, что вокруг чего вертится, и поэтому верить, что Манко Капак напрямую произошёл от Солнца, мы не можем. Некоторые, правда, говорят, что рядом с тем Солнцем, которое мы видим, живёт бог, который сошёлся с такой же богиней, живущей около Луны, и таким образом породил детей, но это звучит неубедительно, и потому большинство амаута вообще предпочитают избегать этой темы, говоря, что это само по себе не так важно. Но Хромой Медведь осмелился сказать, что отношение к учению Манко Капака как к чему-то божественному и потому недоступному простому уму уже успело сыграть с нами злую шутку, ибо учение о правильном устройстве общества не должно застывать, подобно мумиям правителей, так как всё время появляются новые вызовы, которые нужно правильно осмыслять. И ведь сам Манко Капак не говорил ничего такого, чего человек не мог бы понять. Значит, до всего этого можно было дойти и без вмешательства богов. Ведь от того, что Манко Капак был человеком, его учение не перестаёт быть верным. Мы же не христиане, вера которых в необходимость признания ничем не подтверждённым догматам так часто вызывает насмешки. У нас есть железное доказательство правоты учения Манко Капака — благодаря ему нам удалось построить наиболее мудро устроенное общество.

Слегка переведя дух, Кипу продолжил:

• Ну а когда Хромой Медведь всё это высказал, некоторые амаута стали возмущаться, говоря, что он покусился на святое. Не надо, мол, вообще трогать эту тему. А он на это ответил, что если человек что-то искренне считает истиной, то он не побоится, что это кто-то сможет опровергнуть, потому что истину опровергнуть невозможно. Боятся диспутов на эту тему как раз те, что сам в глубине души не уверен в истинности своих истин, а просто боится последствий, которых в силу ограниченности своего ума не может представить. От того, что мы перестанем считать Манко Капака сыном Солнца в буквальном смысле этого слова, наше государство не рухнет. Наоборот, оно будет только прочнее, если мы будем вовремя менять сгнившие подпорки на прочные. А если не заменим — то оно рухнет и погребёт нас под своими руинами, как это едва не случилось, когда и разразилась война между Атауальпой и Уаскаром, — в ответ Заря понимающе кивнула, и Кипу продолжил:
• К сожалению, многие люди таковы, что подобной откровенности не прощают, да и к тому же на фоне умного человека глупость глупых сильнее бросается в глаза. Ну и поступило на него куча анонимных доносов в Службу Безопасности. Тогда глава службы его вызвал, показал ему доносы и сказал: «Я, конечно, могу на эту ерунду глаза закрывать, но, во-первых, я не вечен, а мой преемник не обязательно будет столь лоялен, а во-вторых, они, поняв, что доносы писать бесполезно, и сами тебя загрызть могут. Сделаем лучше так — ты уедешь в Тумбес и там точно целее будешь, тем более что там молодой университет поднимать надо». Ну, Хромой Медведь и согласился.

Пока Кипу рассказывал всё это Заре, Хромой Медведь уже скрылся из виду, и на ступеньках университета показался Ветерок. Нельзя было не заметить, что он очень расстроен и на грани слёз. На Зарю он даже внимания не обратил. На удивлённый взгляд Кипу он ответил:

• Да пошло оно всё к Супаю! Экзамен я не сдал, да и вряд ли сдам.
• Успокойся, Ветерок. Ты на какой вопрос не смог ответить? — спросил Кипу.
• Чем отличается общество, устроенное разумно, от общества, устроенного неразумно.
• Но ведь это же так просто! — воскликнул Кипу, и стал с готовностью объяснять, — В неразумно устроенном обществе есть обмен и торговля, а в разумно устроенном — все блага распределяются. В неразумно устроенном обществе земля и мастерские принадлежат частным владельцам, которые живут за счёт того, что ими владеют. При этом они могут управлять ими сколь угодно дурно или даже не управлять вообще, доверив всё дело управляющим. При этом владельцы не несут никакой ответственности перед теми, кто на них работает. У нас, наоборот, и земля, и мастерские принадлежат народу, который доверяет управление над ними куракам, которые хотя и распоряжаются вверенным им имуществом, но не являются его собственниками, так как не могут его купить, продать или проиграть в карты. За дурное управление и дурное обращение с работниками их могут снять, а в особо тяжёлых случаях и судить. Неужели ты не смог сказать всего этого, Ветерок?
• Всё я мог, — ответил он мрачно, — только я не думаю, что всё это само по себе делает нас лучше всех остальных. Мне это очень напоминает моего папашу — осуждает тех, кто ездит в золотой карете, называя их убийцами, а сам тем временем тоже в экипаже ездит.
• Но ведь не в золотом же, — вставила Заря, — да и как ему при его работе обойтись без экипажа?
• Да, он, конечно, скажет, что экипаж у него служебный, что он без него не может и прочее в таком роде. Лицемер проклятый! Говорит, что любит меня, но переехать в Кито и учиться там не разрешает, потому что ему надо у меня своё барахло хранить. Достал!
• Ну а чем тебе переезд в Кито поможет? — спросил Кипу, — как будто там не нужно будет науку об обществе проходить и тот же самый экзамен сдавать?
• Там будет хотя бы другой препод! — буркнул Ветерок, — который не будет разглагольствовать на тему, как хорошо у него учился когда-то мой отец, и как мне должно быть стыдно, что я не столь же усерден! Я, мол, опозорился! Так прямо и сказал: «опозорился». А я просто не такой лицемер!
• Ветерок, успокойся, — сказала Заря, — я понимаю, что ты сейчас провалил экзамен, не знаешь, как быть дальше, и потому зол на всех. Но нельзя же так…
• А может, я его нарочно провалил! — злобно сказал Ветерок. — Чтобы слухи об этом наконец дошли до моего отца, и он бы позволил мне уехать в Кито и не чувствовать здесь себя «сыном палача»!
• Так ты нарочно? — спросил ошеломлённый Кипу, — а на самом деле всё знаешь?
• Не совсем нарочно… — ответил Ветерок, — но такому исходу я был бы рад.
• А если после скандала тебя отправят не в Кито, а в глухую деревню? — спросил Кипу.
• А пусть бы и в глухую деревню, там экзамены сдавать не нужно.
• И останешься без образования? Будешь картошку окучивать?
• Хотя бы и так!
• Ветерок, я вижу, что ты сейчас не в себе, — сказал Кипу, — вот и несёшь всякую чушь. Давай лучше встретимся вечером, когда ты немного остынешь, и обсудим, что делать дальше. Может, можно будет пересдать экзамен другому преподу?

Ветерок не ответил, он мрачно сидел на скамейке, обхватив голову руками. Кипу решил его оставить, а Заря находилась в колебаниях. С одной стороны, ей хотелось его утешить, но она не знала как, да и непонятно, как быть с посланием. Сможет ли Ветерок его передать, не забудет ли? Да и как прервать неловкое молчание? Наконец она решилась:

• Ветерок, а что за барахло, которое отец велит тебе хранить?
• Ну, не то, чтобы велит, но так уж выходит. Документы он хранит под замком в доме, и ключа даже мне не даёт, но вот есть пластина… — он достал из-за пазухи золотую дощечку с узорами, — которую он велел мне хранить как можно надёжнее и ни в коем случае не терять. Так что я её с собой таскаю. Если эту пластину показать воинам, то они должны будут выполнить любой приказ того, кто им покажет её. Это на тот случай, если в городе случится нечто из ряда вон и нужно применить вооружённую силу, а сил у людей самого Инти не хватит.
• Вот как? А почему он мне с самого начала не рассказал о ней?
• О ней не положено знать новичкам, да и всё равно ею не положено пользоваться тем, кто не должен быть раскрыт. Разве что ситуация совсем из ряда вон.
• Ветерок, скажи… а ты как на самом деле к работе своего отца относишься?
• Понимаю, что она нужна нашему государству, но хотел бы держаться от всего этого подальше.
• Я понимаю тебя, Ветерок, но что делать…
• Да ничего. Я и сам понимаю, что экзамен как-нибудь придётся пересдать.
• А отчёт своему отцу сегодня передать сможешь?
• Лучше уж ты сама. Я не хочу с ним встречаться до отъезда.
• Ты боишься, что он тебя накажет? Но если ты пренебрежёшь долгом, то он будет рассержен ещё больше!
• Ты права, Заря. Но я всё равно не хочу его видеть.

Некоторое время они сидели на скамейке молча, и Заря даже не обратила на шедшего по дорожке воина в закрытом шлеме. А тот тем временем подошёл, положил левую руку на плечо Ветерку, а второй рукой отстегнул маску и сказал:

• Ну что, сынок? Провалил экзамен и домой не хочешь идти? Думаешь, я, как твой покойный дед, могу тебя выпороть?

Заря, не сразу придя в себя от неожиданности, переводила взгляд то на Инти, то на Ветерка, который молчал и ничего не отвечал. Инти продолжил:

• Ты уже взрослый парень, Ветерок, тебе уже 15 лет, и я понимаю, что порка тут не поможет. Но ведь о твоём позоре скоро весь город узнает! И это пострашнее любой порки! Ведь это и на мне скажется, ты понимаешь!
• Откуда ты узнал про мой провал, отец? — тихо спросил Ветерок.
• Встретил по дороге Хромого Медведя, и не мог не поприветствовать своего старого учителя. А он мне и рассказал всё.

Ветерок в ответ только вздохнул. Инти продолжил:

• Что же получается, сынок? Ума и способностей у тебя хватает, но, тем не менее, экзамен ты провалил. Значит, дело в самом позорном у нас пороке — в лени! Похоже, ты, как и многие студенты, чересчур увлёкся ночными посиделками и по этому поводу начал забрасывать учёбу. Сам понимаешь, если так будет продолжаться и дальше, то я буду вынужден пойти на крайние меры. Переведу тебя в Куско, и буду следить за тобой как за малышом. А в то время, когда буду в отъезде, найду, кому это перепоручить. Мне самому это очень неприятно, но не могу же я допустить, чтобы мой сын остался без образования! — Помолчав, Инти добавил — Конечно, это будут крайние меры, а пока даю тебе ещё один шанс переподготовиться и пересдать. А до того никаких развлечений! Ты понял?
• Понял, отец.
• Ладно, иди, вижу, что ты не хочешь меня видеть.

Ветерок уныло поплёлся прочь. Заря размышляла, стоит ли Инти говорить, что причина неуспеваемости Ветерка не в лени, а в несогласии с Хромым Медведем, но потом подумала, что и точку зрения, с которой не согласен, вполне можно было бы изложить со своими контрдоводами. Хромой Медведь это бы, скорее всего, понял. Как можно быть несогласным без весомых контрдоводов, Заря не понимала. А почём знать, может, Инти и прав? Может, изначально Ветерок просто плохо подготовился, и провалил всё в первую очередь поэтому, а только потом приплёл сюда и недовольство отцом, и обиду на учителя? Кто знает… Во всяком случае, Заря не могла уже ни в чём быть уверена.

• Инти, я хотела передать тебе отчёт через Ветерка, но раз уж мы встретились, то я передаю тебе его лично.
• Хорошо, я посмотрю его на досуге.
• Инти, я не смогла… не смогла стать служанкой у монахов, им нельзя жить под одной кровлей с женщиной.
• Вот как? А я думал, что им нельзя только делить с ней ложе.
• Что же теперь делать?
• Да, видимо, ничего. Просто будешь ходить на все их проповеди, а потом станешь активной прихожанкой. Но не слишком рано.

Заре было видно, как Инти огорчён провалом Ветерка и как ему трудно из-за этого сосредоточиться на деле. Ей было искренне жаль его, но, тем не менее, она чувствовала себя обязанной задать ещё несколько вопросов. К тому же дело его хоть сколько-то отвлечёт….

• А слугу-мужчину к ним дом нельзя прислать?
• Нет, иначе они поймут, зачем всё это нужно.
• Инти, скажи, та пластина, которую ты велел хранить Ветерку… если он её вдруг потеряет, и кто-то ей воспользуется, то может произойти катастрофа?
• Да нет, не произойдёт. Понимаешь, это древняя традиция. Раньше, когда страна присоединяла к себе новые земли, то правителем там обязательно становился человек из местных, ведь только местного правителя местные жители будут хорошо слушаться, но всегда был риск, что правитель окажется мятежником. Поэтому наряду с правителем в городе был контролировавший его инка, который в случае нужды имел право поднять войска против мятежников, но это можно было делать только тогда, когда все бескровные возможности для примирения были уже исчерпаны. И сейчас у кураторов есть такие пластины, но чтобы их применять — такого не было уже очень давно. Раньше здесь тоже пластина была у куратора, но перед тем роковым выходом в море он отдал её Ветерку, а тот с тех пор так и хранит у себя. Тут как со связью — больше её поручить хранить некому, а под замок её не спрячешь.
• А передать кому-то ещё?
• Стоило бы. Но, во-первых, некому, а во-вторых, поскольку в своё время Ветерок имел глупость ею похвастаться, то теперь, если она у него вдруг исчезнет, это может быть подозрительным. Так что пусть лучше все думают, что она у него, и это игрушка.
• Ну а если он ею воспользуется?
• Просто так он не будет этого делать, он же не сумасшедший.
• Ну а если я пойму, что кого-то надо срочно арестовать, возьму и воспользуюсь ею?
• Тебя послушаются. Но потом будут разбираться, насколько ты правильно поступила.
• Понятно…
• Ладно, Заря, беги давай. Хотя здесь и безлюдно, лучше, чтобы как можно меньше людей видели нас вместе.

Заря послушалась.

Брат Томас провёл свою первую проповедь, и хотя назвать её полным провалом было нельзя, а на оглушительный успех он и не рассчитывал, но всё-таки он был сильно озадачен. Народу изначально пришло довольно много, ведь как-никак никто не отменял человеческого любопытства. Но Томас чувствовал, что не может никак зацепить своих слушателей. Начал он с того, что рассказал людям евангельскую историю, но, видно, он не обладал даром евангелиста Луки, и потому в его пересказе история рождения чудесного младенца и даров волхвов не вызвала тех слёз умиления, которые когда-то в юности навёртывались у него на глазах. Нет, у слушателей всё это вызывало лишь лёгкое любопытство. Ну а вот история про избиение младенцев вызвала недоумение и недопонимание. То есть, разумеется, убиенным и их родителям сочувствовали. Непонимание было в другом — как они позволили властям сотворить над собой такое?! Почему не ответили вооружённым восстанием? Слушатели просто требовали истории справедливой мести и не могли поверить, что в дальнейшем родители убитых могли жить как жили. Брат Томас в свою очередь недоумевал — значит, тут и в самом деле детей приносить в жертву не принято и Инка сказал правду? Но почему же о человеческих жертвоприношениях пишут во многих книгах о Тавантисуйю? Ему хотелось расспросить об этом слушателей, однако он побоялся, что затрагивание столь опасной темы может помешать ему дорассказать евангельскую историю, поэтому он постарался повернуть внимание слушателей на спасённого Иисуса Христа, что ему, однако, удалось не сразу, а значительная часть слушателей вообще покинуло проповедь, утратив всякий интерес. Ладно, Бог с ними.

Когда Томас поведал историю первого совершённого Иисусом чуда в Кане Галилейской, а потом рассказал об исцелении хромых и слепых, один из слушателей спросил: «А ты так можешь?» Монаху пришлось признаться, что нет. «А много знаешь христиан, которые могут?». Томас ответил, что с такими незнаком. «Ну и что тогда нам толку с этих чудес?» — спросил дотошный слушатель. — «Вот если бы став христианином, этому можно было бы научиться…» Монах попытался втолковать, что все эти чудеса были важны, чтобы засвидетельствовать Божественную Природу Христа, но это слушателей не проняло. Божественность Христа они, вроде, и не отрицали, но в то же время не вкладывали в это такого смысла, какой вкладывал в него брат Томас. Для них божественность не означала ни абсолютного совершенства, ни беспрекословной правоты, ведь, как уже успел убедиться монах, для них это в первую очередь ассоциировалось с потомками Манко Капака, власть которых хоть и была очень почитаема, но в силу своей посюстороннести лишена какого бы то ни было мистического ореола. Инков можно было оценивать по делам, можно было сравнивать их между собой, они не были непогрешимы. Брат Томас был мысленно готов сцепиться в споре со скептическим непониманием, но эта приземлённость и нечувствительность к мистике напоминала ему гладкую стену, на которую не взобраться и которую не перепрыгнуть. В конце концов, он махнул на это рукой и перешёл к заповедям и притчам.

Вот тут уже начались настоящие проблемы. Нет, заповеди «не убий», «не укради» и «не прелюбодействуй» сами по себе не вызывали ни у кого никаких возражений, но опять последовали вопросы, почему христиане, несмотря на них, грабят, убивают и насилуют. Увы, для индейцев слово «христианин» всё равно обозначало, в первую очередь, пришедшего на их землю головореза. С большим трудом брат Томас объяснил, что там, за морем, есть и другие христиане, которые не грабят и не насилуют, что и белые люди тоже могут вести примерно такую же жизнь, что и индейцы — тоже обрабатывают землю, разводят скот, ловят рыбу или занимаются ремёслами. Да, испанцы убеждены, что на войне грабёж и насилие неизбежны и оттого в какой-то мере простительны, однако не все же белые люди занимаются войной. Лично он, Томас, тоже старался жить праведно и никого не убивал. Под конец этих объяснений Томас почувствовал, что, несмотря на прохладную погоду, он под своим монашеским одеянием весь взмок, но вроде бы ему поверили. Однако напоследок ему всё испортил с одной стороны Кипу, а с другой — отец Андреас. Молодой амаута спросил:

• Ты говоришь, что вы, христиане, считаете грабёж грехом. Я знаю, что у вас церковь считается главным блюстителем добродетели, но почему же она не отказывается принимать в дар награбленное, а потом молиться за грабителей?
• Видишь ли, Кипу, поскольку всякий человек грешен, то церковь не считает себя вправе отказывать в возможности покаяться никому, даже самому отъявленному грабителю и убийце. Известны случаи, когда раскаявшийся разбойник становился святым.

Кипу посмотрел на Томаса с сомнением, и сказал:

• Ну, даже если на сотню разбойников находится один такой, остальные 99 после покаяния идут грабить как ни в чём не бывало. Зачем же вы прощаете их?
• Ради одного раскаявшегося. Разве можно с точностью определить, у которого из них покаяние искренне?
• Всё-таки я не понимаю, — сказал Кипу, — итак, один разбойник раскаялся, 99 опять идут грабить. Каждый из них в результате убьёт, ну, допустим, по 10 человек. Получается, что ваше милосердие обойдётся примерно в тысячу жизней! Вы уверены, что вы правы?
• А ты предлагаешь не прощать?
• Лучше всего устроить общество как у нас. У нас нет денег и торговли, потому награбленное имущество некуда сбыть, и грабить не имеет смысла. Я знаю, что вы не считаете наше общество устроенным правильно, но у вас богатство даёт власть над людьми, и потому обязательно будут время от времени находиться те, кто ради этого пойдёт грабить и убивать. А когда церковь принимает награбленное в дар, она, получается, поощряет грабёж. Если вы считаете, что нельзя отказывать в покаянии никому — почему вы не можете принимать покаяния бесплатно?
• У того, у кого ничего нет, мы примем покаяние бесплатно.
• Допустим. Но вот, например, два разбойника. Сначала они вместе грабили, а потом один из них предал и ограбил своего сообщника, а потом оба пришли с покаянием. Но один принёс часть награбленного, а другой пришёл с пустыми руками — кого из них церковь охотнее примет, за кого будет сильнее молиться? Явно за того, кто пришёл с деньгами, хотя бы он был гаже и подлее своего незадачливого сообщника.

Около минуты брат Томас смущённо молчал, не зная, что ответить. Юный амаута был прав, видно было, что церковь их тут учат критиковать отменно. И вдвойне обидно было от того, что эти упрёки справедливы.

• Но почему тебя так волнуют разбойники? — спросил брат Томас главным образом для того, чтобы хоть как-то выпутаться из ситуации. — Ведь у вас же их нет.
• Это не совсем точно. Внутри нашего государства их нет, но рядом море, на котором нередко бесчинствуют пираты. Я избрал судьбу амаута, потому выйти в море и стать их жертвой мне не грозит, но мой отец и мои братья, братья моего отца и их сыновья — все они моряки, и потому всякий раз, провожая их, я поневоле думаю, что это могу их видеть в последний раз, что на их корабли могут напасть, их самих убить или продать в рабство, где они всё равно обречены умереть от непосильного труда и побоев. Но я лишь могу так потерять своих родных, а многие в городе уже потеряли. Поэтому для нас далеко не пустяк, что часть награбленного эти самые пираты могут отдать церкви взамен на то, что она простит им гибель наших близких.

Брат Томас был в замешательстве. С одной стороны он сам не очень одобрял принятие награбленного в дар. В юности он как-то мечтал, что если бы вдруг стал папой, то издал был буллу, что если разбойник приносит награбленное в церковь, то нужно этот дар не принимать, а обязать его возвратить это тем, у кого он это отнял. Если же это невозможно, то пусть на них строятся приюты для сирот, ибо именно дурное воспитание многих толкает на разбойничий путь, а хорошее от этого ограждает. Но высказывать эти мысли вслух брат Томас здесь не имел права. Критиковать церковь перед язычниками казалось ему дурным делом сродни предательству. Хотя, с другой стороны, какое уж тут предательство, если упрёки справедливы? Может, лучше частично согласиться, нежели молчать? Возможно, брат Томас и согласился бы в конце концов, но рядом стоял отец Андреас, который, видя его молчаливое замешательство, попытался ответить за него. И в ответ он сказал то, с чем Томас, положа руку на сердце, никак не мог согласиться. Андреас сказал:

• Церковь есть Тело Христово, а Христос был ипостасью Бога, Богу же принадлежит весь мир. Значит всё, что достаётся Церкви — достаётся ей по праву. Церковь не может грабить, ибо всё в мире и так принадлежит ей.

В толпе раздались недоумённые возгласы.

• Непонятно? — переспросил Андреас. — Хорошо, объясню попроще: вот в вашем государстве ваши дома, поля и корабли принадлежат не вам, а Первому Инке. Разве не так?
• Не так, — ответил до того молчавший Старый Ягуар.
• Но ведь вы не можете ничего из этого продать по своему желанию! — ответил Андреас.
• Не можем, да и зачем нам это? — ответил старейшина, — Но ведь и никто не может у нас это отнять по своему произволу. Никто, включая Первого Инку. Никто не может подойти ко мне и сказать: «Старик, мне понравилась твоя туника, ну-ка снимай её и отдай мне». А Церковь, по вашему, так поступить вправе? — говоря это, старик с ехидцей посмотрел на отца Андреаса. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что тот с жадностью разглядывает одеяния горожан. Когда-то во времена Великой Войны за таким взглядом нередко следовал приказ раздеться, ведь враги нередко в самом что ни на есть буквальном смысле раздевали местных жителей догола, отнимая одежду поприличней, и оставляя одни лохмотья. Видно, и Андреас не прочь теперь поступить также, да только теперь отнять у старика тунику ему не по зубам.

Отец Андреас ответил:

• Христос сказал: «Если кто потребует у тебя тунику, то отдай ему и верхнюю одежду». Если бы ты был добрым христианином, ты бы сам захотел отдать Церкви лучшее из того, что у тебя есть. Но ты язычник, и тебе этого не понять.
• То есть как? — ехидничал старейшина. — Если бы я был христианином, я должен был бы с радостью раздеться? А разве ваш Христос не знал, что быть голым стыдно и холодно? В таком случае он не только наглец, но ещё и идиот в придачу!

В толпе захихикали.

• Богохульник! Да за такие слова тебе язык на том свете проколют раскалёнными иглами! — завопил отец Андреас.
• Может, ты думаешь, что если я стар и слаб, то мне можно угрожать безнаказанно? Между прочим, если я сочту нужным, я могу позвать судью, и тебе всыплют за оскорбления так, как ты этого заслуживаешь!
• Стойте, уймитесь! — крикнул брат Томас, — Андреас, вспомни, что Христос также велел нам быть кроткими. И не гневаться. Андреас, пойми, что им не нравится идея отдавать часть своих доходов Церкви отнюдь не от порочности. Ведь они просто не понимают ещё, что такое Церковь и зачем она нужна, а если объяснять так, как ты пытался это объяснить сейчас, то и не поймут. Не надо угрожать им адскими муками, ведь они видят в этом оскорбление. Ты говорил сейчас сгоряча, не подумав, и из-за этого слова Христа были истолкованы неправильно. Старый Ягуар, пойми, в этих словах про тунику речь не идёт о несопротивлении грабителю. Я понимаю, что для вас грабёж — очень болезненная тема, но Христос говорил о другом. Вот скажи мне, Старый Ягуар, если в твой дом постучался голодный и раздетый человек, что бы ты сделал? Приютил бы и накормил его или отправил бы мёрзнуть и голодать дальше?
• Конечно, я приютил бы его и накормил бы его, и дал бы ему одежду из своих запасов. Я помню, как в начале Великой Войны израненный выбрался из разрушенного города, почти все жители которого или были убиты, или уведены в рабство, или покинули его. Я помню как меня, бессильного и израненного подобрали, накормили, прикрыли мою наготу, обработали мои раны и дали отлежаться. Да, я жизнью обязан своим спасителям! И если с кем-то случится такая же беда, я, само собой разумеется, поступлю точно так же, ведь отказать нуждающемуся в помощи — это значит убить его! Однако… я оказался в столь жалком положении из-за того, что враги разорили наш город, ворвались в наш дом и убили моих родных, а меня не добили лишь чисто случайно. Не могу представить, чтобы в мирное время кто-то оказался голодным, раздетым и без крова. Ну, разве что, — к старику тут же вернулась прежняя ехидца, — разве что отец Андреас его разденет.

В толпе раздался смех, а старик продолжил:

• Но одно дело — приютить горемыку, волею обстоятельств лишившегося всего, а совсем другое — уступить требованиям наглеца, который отнюдь не нуждается, а просто позарился на чужое.
• Однако, — ответил отец Андреас, — ты не можешь не согласиться вот с чем. Если бы тебе и в самом деле угрожали, требуя отдать тунику, то с твоей стороны было бы разумнее отдать требуемое, чем всё равно всё отдать, но обагрённое твоею кровью.
• Раньше я был сильным воином, и немало врагов полегло от моей руки, но теперь я слишком слаб, чтобы я мог защититься сам. Но всё-таки даже самый слабый может и должен позвать на помощь.
• Но ведь его могут убить прежде, чем помощь подоспеет.
• Могут. Но всё же в такой ситуации следует рискнуть. Потому что если отдать тунику безропотно, то завтра наглец припрётся в твой дом и выгонит тебя вон, или потребует женщину на ночь. Тоже, скажете, нужно ему дать?
• А что, иногда неплохо и дать, — сказал один индеец лет тридцати с неприятным лицом, — вон старший сынок у тебя красавчик вышел, да и внучок неплох, кудри точно волны морские.

Брат Томас видел, что Старый Ягуар покрылся пятнами, видно, эти слова ударили его в больное место. Неприятный индеец расплылся в наглой улыбке.

• Не смей хамить, Эспада, — тут же одёрнули его, — не стыдно тебе людей их же давней бедой попрекать?
• А что такого, я правду сказал, — ответил Эспада, — от того, что с его женой сделали, его род только выиграл. Жена у него теперь, конечно, старовата, но вот дочки или внучки вполне могли бы повторить.
• Мерзавец! Если дала тебе девушка от ворот поворот, так значит, можно её и её родных оскорблять?! Нет, не любил ты её, раз хочешь отдать на поругание! Убирайся вон!
• И не подумаю, — ухмыльнулся Эспада, — хоть ты и старейшина, но сам Первый Инка запретил чинить препятствия в распространении христианского учения.
• Однако Эспада, — кротко сказал брат Томас, — зачем ты затрагиваешь вопрос о семейных делах Старого Ягуара? Ты знаешь, что ему это больно и неприятно — так зачем ты причиняешь ему боль? Христос велел возлюбить ближнего как самого себя, а это значит, что нельзя причинять другим то, чего себе бы не желал. Вот ты хотел бы, чтобы твои семейные тайны, которые ты сам считаешь постыдными, обсуждались бы принародно?
• У меня постыдных семейных тайн нет! — гордо ответил Эспада.
• Потому что семьи нет, — сказал вдруг кто-то из толпы.
• Ты счастлив, коли так, — ответил брат Томас, — однако не гордись. Может оказаться, что на самом деле они есть, и ты лишь не ведаешь о них. Но даже если постыдных семейных тайн у тебя нет, это не твоя заслуга, а лишь твоя удача. Ведь у Старого Ягуара это беда, а не вина.
• Он мог не выкармливать ублюдка!
• Значит, я, по-твоему, его убить должен был?! — крикнул старик. — А так человеком вырос, получше тебя, между прочим.
• Мог бы не жениться на его матери. Конечно, раз ты решил его выкормить, то не говори потом, что всех белых людей ненавидишь — вся твоя ненависть не более чем лицемерие.
• Я ненавижу всех тех, кто попирает наше достоинство, — ответил старик гордо, — я ненавижу убийц, грабителей и насильников, которые мечтают ворваться в нашу страну, чтобы творить своё чёрное дело. Тут говорили, что есть христиане, которые не делают такого, а живут мирно. К ним у меня претензий нет. Но зато я ненавижу тебя, Эспада, потому что ты жесток и подл.
• Ты смеешь оскорблять меня? — крикнул уже не на шутку разгневанный Эспада, — да я пожалуюсь на тебя самому наместнику!
• Ну и жалуйся, если хочешь, а отсюда уйди.
• Не уйду! Сейчас я сам покажу тебе… — и Эспада стал грозно наступать на старика. Тут на его пути встал Кипу. «Не смей трогать моего деда!» — крикнул он, «Был бы он тебе и вправду дедом, вопросов бы не было, ублюдок», — сказал Эспада и ударил юношу. Кипу от природы был много слабее крепкого Эспады, он пошатнулся, но за него в свою очередь вступился кто-то ещё, и заварилась каша. Конечно, Старый Ягуар позаботился о том, чтобы как можно быстрее вызвать воинов, так что те как можно быстрее и бескровней разняли дерущихся, так что обошлось без жертв, а Эспаду впоследствии приговорили к публичной порке (наказанию не столько болезненному, сколько унизительному), но самым печальным было то, что горожане про собственно проповедь-то и забыли, а обсуждали приключившуюся потом драку. Не смог Томас и договориться с Андреасом, как поступать в таких случаях в дальнейшем. Томас считал, что надо удалять с проповеди таких, как Эспада, Андреас же считал, что старейшина виноват не меньше, а то и больше. Во всяком случае «этому злостному язычнику» не стоит ни в чём подыгрывать.

Старый Ягуар также увидел «подрыв устоев» во фразе отца Андреаса «всё, что достаётся Церкви — достаётся ей по праву. Церковь не может грабить, ибо всё то в мире и так принадлежит ей». Пришлось отцу Андреасу перед всеми старейшинами оправдываться, что он имел в виду совсем не то, а что Церковь должна заботиться обо всём мире, как Господь обо всём мире заботится. Не сказать, что это объяснение в чём-то убедило Старого Ягуара, но остальные старейшины и в особенности наместник очень не хотели поднимать скандал, так что дело замялось.

1. Религия свободы.

С момента приезда монахов прошла неделя. Инти всё ещё был в Тумбесе, когда пришло известие, что через пару дней прибудет ещё один проповедник от англичан. Это было не очень приятным сюрпризом, но пришлось смириться. Хуже было другое — наместник был изрядно обеспокоен, как бы Англия не обиделась, что её посланца недостаточно пышно принимают по сравнению с испанскими монахами, он (неслыханное дело!) заявился к Инти, и стал требовать от него, чтобы тот вместе с ним встретил нежданного гостя. Конечно, Инти хотел посмотреть на проповедника, но предпочёл бы для этого дела использовать маску «Саири». Однако наместник не должен был об этой маске знать, а значит, придётся на сей раз с ним договориться — Инти согласился выйти разодетым как положено, носящим синее льяуту, однако поставил перед наместником условие, чтобы тот не называл вслух его должность. Ни к чему. Наместник согласился, и можно было рассчитывать, что слово он сдержит — ибо он никогда не пойдёт на конфронтацию публично.

В принципе, сам по себе приезд нового проповедника имел даже свою положительную сторону. Инти знал, что христиане разных стран придерживаются разных сортов христианства, но будучи близко знакомым лишь с католиками, не очень понимал природу этих различий. Тем не менее, он резонно предполагал, что эта разница приведёт к ссорам миссионеров друг с другом, а эти ссоры сделают их в глазах горожан малопривлекательными, ибо склок жители Тавантисуйю не любят. Но всё-таки на душе у Инти скребли кошки — противник был малоизучен, а это всегда опаснее. Напряжённо всматриваясь в сходящего с корабля проповедника, он старался не упустить ни одной детали. Так… одет он не как служитель культа, а вполне для белого человека обычно: камзол, шляпа с пером… как же в его землях отличают священников? Ладно, неважно. А держится он гордо, даже нагловато. Когда наместник, представив гостю Инти, назвал его «знатным вельможей» и шурином самого Первого Инки, можно было ожидать, что чужеземец так или иначе обозначит своё почтение. Но тот вместо этого заявил, что истинный христианин не должен клонить главы пред королями и их родичами, которые обязаны своим высоким положение исключительно своему происхождению. «В нашем Писании сказано», — добавил он, — «Вы куплены дорогой ценою, да не станете вы рабами человеков». Видимо, он не очень глубоко изучал внутреннее устройство Тавантисуйю, потому что хоть происхождение от инков даёт здесь ощутимые преимущества, но даже знатнейший из знатнейших без мозгов и стараний никогда не займёт сколько-нибудь важной и ответственной должности. Впрочем, спорить с проповедником было сейчас бесполезно, только ссориться.

• Скажи мне, чем твоя вера отличается от веры испанцев? — спросил Инти.
• Испанцы-католики не верят по-настоящему. Они крестят ничего не понимающих младенцев. Однако мы крестимся, когда достигаем совершеннолетия, и обещаем при это жить по заветам Христа. Испанские священники, крестя насильно, не могут добиться потом от своих прихожан добродетели, а мы, последовавшие за Христом сознательно, бережём свою добродетель как зеницу ока.
• Вот как? — спросил Инти, — Это хорошо, что вы никого не крестите насильно. А какие заветы Христа соблюдаете вы и не соблюдают испанцы?
• Прежде всего, Христос завещал людям свободу, ибо без свободы нет веры. Свобода — это важнее всего!
• Я знаю, что вы, белые люди, под свободой понимаете не то, что мы. Для нас свобода — это прежде всего отсутствие рабства и угнетения. Не только лично для себя, но и для всего народа. А что понимаете под свободой вы?
• Свобода нужна нам прежде всего для спасения. А несвобода — всё, что ему мешает.
• А что может мешать?
• Прежде всего, человеку могут мешать собственные пороки, например — лень. Могут мешать внешние силы, такие как государство. Но если со своими пороками человек может справиться сам, то с государством всё обстоит иначе. То государство, которое будет мешать своим гражданам в деле спасения, будет рано или поздно разрушено Господом!
• Откуда такая уверенность?
• Мне трудно тебе объяснить это. Хотя ты и аристократ, но европейских университетов не кончал, слышал ли ты что-нибудь о Римском Государстве?
• Хотя я и не учился в Европе, но я — человек образованный и о Греции с Римом наслышан. Когда-то это были могучие государства, но потом они пали.
• Знаешь, почему?
• Потому что были основаны на торговле и рабовладении, а это развращало их граждан. При торговле люди учатся корыстолюбию и обману, рабовладелец же презирает труд, видя в нём удел рабов, он становится ленивым и праздным, а значит, даже управление своим государством будет вести небрежно, и приведёт к его упадку. Внутри нашего государства запрещены торговля и рабовладение, а значит, участь Греции и Рима нам не грозит.
• Ты ошибаешься, Инти. Грецию и Рим погубило язычество. Христианину же не возбраняется ни торговать, ни иметь рабов — ведь этим занимались и библейские патриархи, о чьей праведности свидетельствует Святое Писание. Господь покарал Рим за то, что императоры требовали себе божеских почестей и убивали христиан за то, что те, верные Христу, не желали поклоняться идолам. Скажи, вы поклоняетесь Первому Инке точно живому Богу? — спросив это, Джон Бек с вызовом посмотрел в глаза Инти.
• Я знаю, что наши обычаи не нравятся христианам, но прежде скажи — правда ли, что в твоей стране нельзя сидеть в присутствии короля? Это право может быть даровано только как особая милость?
• Это правда, — нехотя признал Джон Бек, — но я как христианин не могу признать это правильным. Оттого я и покинул свою страну.
• Должно быть, это ставит в очень затруднительное положение людей со слабым здоровьем, — добавил Инти, — у нас в присутствии Первого Инки сидеть можно.
• Дело не в том, каковы требования этикета, — сказал Джон Бек, — Но ведь жители вашей страны обязаны верить в то, что Первый Инка ведёт свой род от Солнца. Иначе — смерть. И эту смерть несут твои люди, Инти! И вы ещё удивляетесь, что весь мир осуждает ваших тиранов!

Всё-таки чужеземец его узнал… Инти мысленно на чем свет стоит пробирал наместника, поставившего его в такое дурацкое положение.

• Послушай, ты ошибаешься, — сказал он, — мы не можем читать чужие мысли и проверять, кто во что верит. Если в своих поступках человек лоялен государству, то никаких проблем с законом у него не будет. Да и за слова, сказанные непублично, тоже нет никакого наказания по закону — а чтобы кто-то начал оскорблять Первого Инку публично во время торжеств — таких ненормальных на моей памяти что-то не было.
• Я знаю, что ваши люди являются рабами душой и телом, но если в вашей стране появятся свободные люди — что ж, Первому Инке придётся смириться с этим или погибнуть.
• Что значит слова «свободные люди» в твоих устах? А что до рабовладения — так оно у нас запрещено законом.
• Да, вы запрещаете держать рабов частным лицам, но разве вы сами не являетесь собственностью своего государства?
• Собственность — то, что можно купить или продать. У нас людьми не торгуют, — ответил Инти.
• Может, и не торгуют, да только сильно ли их положение лучше рабского? Они также не вольны распоряжаться собой.
• Ты шутишь, чужеземец? — спросил Инти как можно более дружелюбно, но внутри у него всё кипело, — у нас любой школьник знает, что такое раб. Раб принадлежит своему господину, вынужден работать на него от зари до зари, при этом ест в впроголодь и ходит в грязных лохмотьях. Господин безо всякой вины может избить его и даже подвергнуть более жестоким издевательствам. У раба нет семьи, а если в рабстве окажется красивая женщина, то она обречена жить в позоре и бесчестии. Насколько жизнь наших людей отличается от этого кошмара, можешь судить сам. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять — они хорошо одеты и от голода не страдают.

Джон Бек окинул взглядом толпу, и почти каждый почувствовал вы этом взгляде презрительное превосходство:

• Раб может быть накормлен досыта и хорошо одет, если так будет выгодно его господину, свободный же человек может порой ходить в лохмотьях и недоедать, но лучше быть свободным в лохмотьях, чем рабом в драгоценных тканях.
• Но чем же, по-твоему, раб отличается от свободного? — спросил Инти.
• Возможностью распоряжаться своей жизнью, — ответил Джон Бек, — Разве ваши люди могут покинуть ваше государство без разрешения?

Тут из толпы вышел человек со шрамом через всё лицо и не очень уверенно начал:

• Можно я скажу… я простой рыбак и не умею говорить складно, но я сам на своей шкуре испытал, что такое рабство, — он указал на шрам, — и только после этого я понял, что такое свобода. Я помню, что в школе нас учили, что наша страна самая лучшая, и мы должны благодарить судьбу, что родились в ней. Я тогда не понимал этого.
• Послушай, — перебил его Джон Бек, — если ты простой рыбак, то как ты мог ходить в школу? Зачем тебе это надо было?

Рыбак оторопел:

• Ну как — зачем? У нас все дети ходят в школу… обязательно.
• И чему же там учат?
• Читать, писать, считать и понимать, почему наша страна такая особенная, на другие непохожая. Правильная такая.
• Понятно, — с презрительной улыбкой ответил Джон Бек, — ещё со школы вас учат принимать своё рабство как должное.
• Так вот, я тогда думал, что жизнь примерно везде одинаковая. Везде люди обрабатывают землю, ловят рыбу, женятся, заводят детей. Ну, я потом вырос, женился, моя жена ждала ребёнка, я плавал по морю и ловил рыбу, и не думал, что моя жизнь может как-то перемениться. Но однажды на нас напали белые пираты. Мы пытались защищаться, но сила была на их стороне. Часть наших была убита при попытке сопротивления, а остальные могли только завидовать их участи, потому что нас скрутили и бросили в душный и тесный трюм. Я видел, как рядом со мной люди умирают от ран, и я не мог им ничем помочь, да и сам едва не разделил их участь. Я помню, как мои раны, которые было нечем обработать и перевязать, начинали нагнаиваться, и как меня мучила жестокая боль и не менее жестокая жажда. Потом меня в числе выживших продали в рабство. Я помню бич надсмотрщика, помню палящее солнце плантации, но горше всего было от мысли, что я навсегда оторван от своих родных, что моя жена осталась вдовой, дитя родилось сиротой, — рыбак смахнул слезу, — что раньше я был человеком, а теперь меня превратили во что-то похуже скота, потому что даже над скотиной так не издеваются, её жизнь ценят дороже. От природы я был силён и крепок, но в рабстве мои силы таяли день ото дня. Дёсны мои от скверной пищи кровоточили, и зубы один за другим шатались и выпадали. Я знал, что конец близок, и ждал его с какой-то отчаянной обречённостью. Смерть должна была положить конец моим мучениям, и я так и сгинул бы, если бы меня случайно не нашли наши и не выкупили из неволи, и так я сумел вернуться домой, где меня уже успели оплакать. Только шрам и отсутствующие зубы напоминают мне о былом рабстве, но теперь я понял, что родиться и жить в нашей стране — великое счастье. Счастье — жить и не бояться, что тебе придётся умирать от непосильного труда или голода, счастье жить и видеть, как растут твои дети, а потом будут внуки… А ведь у раба не только не может быть семьи, но и до тех лет, когда появляются внуки, ему редко суждено дожить. Ну, я вроде всё сказал, извините, если нескладно.

Джон Бек посмотрел на рыбака снисходительно:

• Скажи, а корабль, на котором ты плаваешь — он твой?

Рыбак посмотрел на него непонимающим взглядом.

• Ну, раз я на нём плаваю, значит — мой, — сказал он.
• Не обязательно. Скажи, кому он на самом деле принадлежит?
• А что значит — «принадлежит»? Раз я на нём плаваю — он мой, и дом, в котором я живу — мой, потому что я в нём живу. Конечно, я не один плаваю на корабле и в доме живу не один, поэтому он не только мой.
• А продать дом или корабль ты можешь?
• Продать?! — моряк оторопел, — а зачем?
• Но ведь тебе может этого захотеться, разве нет?
• Захотеться? Но если я продам дом, то где будет жить моя семья? А если у меня не будет корабля, как я буду ловить рыбу?
• Но зато у тебя появились бы деньги, на которые можно было бы купить всё, что нужно.
• Но то, что мне нужно, у меня итак есть.
• Хорошо, вот ты плаваешь по морю, ловишь рыбу. И куда эта рыба потом девается?
• Ну, мы её государству сдаём.
• То есть Первому Инке?
• Ну да… а что?
• И тебя это устраивает?
• А что в этом плохого? Мы сдаём государству рыбу, другие картошку там или кукурузу, третьи — шерсть, а потом нам со складов выдают всё по мере надобности, и у всех всё есть.
• Но только кому чего дать, решаете не вы, а инки?
• Ну, решают. Но ведь решают так, чтобы нам хватало.
• То есть сами вы не властны над своей судьбой, её за вас решают инки. И после этого вы говорите, что вы не рабы!
• Ничего не понимаю, — сказал рыбак, пожав плечами и уйдя обратно в толпу.
• Вот что, на сегодня, я думаю, было сказано достаточно. Пока отдохни, а остальное расскажешь, когда у тебя будет первая проповедь, — сказал Инти.
• Хорошо, остальное я расскажу завтра, — ответил Джон Бек, — очень хотел бы, Инти, тебя на этой проповеди видеть.
• Но ведь о времени и месте проповеди стоили бы поначалу договориться со старейшинами, — добавил Инти.
• Я буду проповедовать, где и когда захочу, а старейшины не посмеют мне помешать, — гордо вставил Джон Бек.
• Скажи, у вас все в стране столь дурно воспитаны, что позволяют себе командовать в чужом доме? — спросил до тех пор молчавший старейшина по имени Броненосец.
• В проповеди вы не должны мне препятствовать, ибо таковы условия договорённостей, которые подписал сам Первый Инка.
• Я, кажется, понял, — сказал Инти, — ты презираешь наше государство, то есть и тех, кто имеет власть, и тех, кто подчиняется. Непонятно одно — как можно проповедовать тем людям, которых ты презираешь?
• Для аристократа ты неглуп… — сказал Джон Бек уже не столь наглым тоном, — да, я действительно хочу показать, как должен вести себя с властью свободный человек.
• Не думаю, что у себя на родине ты такой же храбрый! — сказал Инти с издёвкой, — просто знаешь, что здесь тебе спустят многое. Ведь мы не хотим давать белым повода к войне. И потому вынуждены терпеть твои наглые выходки. Однако даже ребёнку ясно, что пользоваться этим вот так — нехорошо.
• Смешно слышать подобное морализирование из уст палача, — ответил Джон Бек.
• Палача?! По сравнению с вашим богом я человек довольно безобидный, — ответил Инти, вызвав в толпе смешки, — кстати, если бы ты и впрямь считал меня палачом, то вёл бы себя осторожнее.
• Я думаю, нам будет лучше продолжить этот разговор после проповеди, — сказал Джон Бек, видимо, не ожидавший, что «палач» способен его так «срезать».
• Хорошо же, — ответил Инти, — поговорим после, а пока о тебе позаботятся.

Провожая Джона Бека в выделенное ему жилище и объясняя про разные бытовые мелочи типа водопровода, Заря ловила себя на мысли, что испытывает перед Джоном Беком безотчётный страх, природу которого она не могла поначалу себе объяснить. Конечно, от того, что он наговорил, становилось поневоле зябко, но к тому, что христиане несут столь дикие вещи, пора уже и привыкнуть. Во всяком случае, само по себе это её уже не удивляло и не пугало. Нет, страх внушал именно сам Джон Бек, его презрительная улыбка и отсутствие уважения к чему бы то ни было в их государстве. «Ну чего мне бояться, в самом деле», — уговаривала себя Заря, — «Убивать и пытать он меня не будет, насчёт обесчестить — и подумать смешно. Конечно, он враг, но пока он не знает, кто я такая, у него нет причин делать что-либо против меня».

Впрочем, Заря вздохнула с облегчением, когда Джон Бек сказал, что ему не нужна прислуга, так как он вполне может есть в столовой. «Для меня нет запретной пищи», — сказал он, — «Оскверняет не то, что входит в уста, а то, что исходит из уст».

В столовой в этот час почти никого не было, так как обеденное время подходило к концу, только за одним из столиков сидел молодой моряк. Заря усадила Джона Бека за соседний, принесла еду и, набравшись храбрости, спросила:

• Скажи мне, чужестранец, почему в ваших землях Первого Инку называют «тираном»?
• Ты ещё спрашиваешь?! Разве он не казнит за одно только лёгкое недовольство своей властью? Я слышал историю о том, как отряд смельчаков, доведённых до отчаянья его тиранством, пытался захватить один из его кораблей, и уплыть на нём на свободу, но, увы, попытка не удалась, и все смельчаки были повешены. Разве это не жестокая несправедливость?
• Всё было не совсем так, как у вас излагают. У нас нет каких-то особых кораблей, принадлежащих Первому Инке. У нас все корабли принадлежат государству, что у вас понимают как «принадлежат Первому Инке». Я не знаю точно, из-за какой обиды эти люди решили захватить корабль и сбежать на нём, но в любом случае, на корабле ведь была команда, и чтобы захватить корабль, надо было этих людей убить или связать, чтобы потом продать в рабство, и те люди так и сделали. Поэтому нет ничего несправедливого в том, что их повесили.
• Допустим, они убили некоторых из слуг тирана, но это война.
• А разве людей можно убивать только потому, что они слуги? — удивилась Заря.
• Не то чтобы можно, а… если ты во вражде с господином, то и его слуга неизбежно будет твоим врагом.
• Может быть, но… люди на корабле не были слугами, они были такими же моряками, как и все остальные. Захват чужого корабля — обычное пиратство, и я слышала, что у вас тоже пиратов вешают. Что тут такого несправедливого? — всё ещё не понимала Заря.
• Вы тут все так привыкли к рабству, что неспособны понять людей, возжелавших свободы, — сказал Джон Бек, отодвигая пустую тарелку.
• Ага, свободы, — сказал молодой моряк за соседним столиком, — лёгкой жизни они хотели, а не свободы. Честный человек, чтобы жить, должен трудиться, рыбу ловить и поля обрабатывать, а такие вот хотели захватить рабов, продать их и несколько месяцев, а то и лет, пить-гулять. Это наш корабль они захватили. Я отлично помню их зверские рожи. А как бы тебе самому понравилось, если бы тебя схватили, связали, бросили в душный трюм и держали там не пойми сколько времени? Так, чтобы тебя уже замучили голод, жажда и ломота во всём теле от неподвижности. Вот тогда ты поймёшь, что такое свобода! И мне ещё повезло, я вылез из этого кошмара живым.
• Раз повезло, то тебе нечего обижаться на судьбу.
• А что, разве обижаться на судьбу можно только за себя? За других нельзя? Удобно. Пока жив — значит, не жалуйся, а если убили — то мёртвые тем более молчат. А что эти сволочи моего отца убили, да не просто убили в бою, а уже потом, раненого и беспомощного, забили ногами насмерть — тоже ерунда?!
• Я не знал об этом, но погоди… ведь если пленники им были нужны для продажи в рабство, то почему они тогда забили твоего отца?
• Ну, рабы нужны молодые, а за того, у кого взрослые сыновья, много не выручишь. Но главное — то, что он был инкой, заслужив это звание на поле боя в войне с каньяри, а среди беглецов был один молодой каньяри, требовавший мести всем инкам без разбора.
• Значит, дело не только в корысти, — сказал Джон Бек, — инки обидели каньяри, те отомстили. Получается, что инки сами виноваты.
• Да чем был виноват мой отец? Не он развязал эту войну, и жестокостей по отношению к врагам он не совершал. Вообще, разве инки виноваты, что каньяри не хотят жить мирно с другими народами, а без конца бунтуют?
• А разве причина их бунта — не в тирании инков?
• Какая там тирания! У нас в государстве все народы равны в правах, да вот только среди каньяри много таких, кому по душе не мирный труд, а война и набеги на соседей. Ведь без набегов как рабов и наложниц захватишь? Когда народ идёт на поводу у таких, то вразумить его можно только силой оружия.
• Что доказывает простую мысль, — продолжил за него Джон Бек, — чтобы выжить самому, приходится убивать других.
• Если эти другие угрожают тебе — то да, — ответил матрос и ушёл, видимо, не желая продолжения бесконечного спора.

Джон Бек некоторое время как будто напряжённо думал о чём-то, а потом сказал, обращаясь опять к Заре:

• И всё-таки инки первыми заварили эту кашу. Зачем им было нужно присоединять к себе земли каньяри?
• Затем, что они совершали набеги на наши земли, — ответила Заря, — люди не могли спокойно жить и трудиться, в любой момент мог прийти враг и разорить их айлью, убив мужчин, а женщин и детей обратив в рабство.
• А откуда ты знаешь про всё это? Инки сказали?
• Я в книге по истории прочитала. Ещё когда в школе училась.
• Но ведь ты простая служанка, зачем тебе читать?
• То есть как — зачем? Книги для того и нужны, чтобы их читали.
• И что, у вас все служанки читают книги по истории?
• Ну, у нас все умеют читать, а кто что читает — это уж как получится. Но я просто знаю, как именно обстояло дело.
• Скажи тогда, когда инки впервые покорили каньяри? Ещё до прихода испанцев?
• Да, с ними воевал ещё Уайна Капак, да и до него…
• Значит, вы воюете более ста лет, и всё ещё не добились успеха.
• Да.
• Скажи, а почему инки до сих пор не смогли истребить этот народ?
• Истребить?!
• Ну да, истребить, убить всех до одного человека.
• Но ведь не все же они поголовно разбойники! Да и к тому же истребить, это значит и детей убивать…
• Но если дети обречены вырасти разбойниками, не проще ли убить их, пока они ещё дети?
• А кто будем мы сами, если сделаем это? — Заря смотрела на проповедника с нескрываемым ужасом. — На тех, кто совершит такое злодейство, неизбежно падёт проклятье. К тому же ребёнок-каньяри не обязательно станет разбойником. Некоторые из них даже инками становились.
• Предав свой народ?
• Наоборот, указав ему дорогу к иной, лучшей жизни. Не их вина, что мало кто этому указанию последовал. Говорят, эта рана на теле нашей страны давно бы зажила, если бы христиане не сыпали на неё соль, тайно снабжая каньяри оружием. Ведь и чиму когда-то бунтовали, так как среди них находились те, кто хотел вернуть торговлю и рабовладение.
• Значит, инки считают, что людей можно и нужно переделывать?
• Конечно. Перевоспитать гораздо лучше, чем убивать или постоянно держать под угрозой насилия.
• Значит, если бы мой народ попал под власть инков, его бы попытались отучить от денег и торговли?
• Разумеется.
• Ужасно, — сказал Джон Бек, обхватив голову руками, — ведь это значит уничтожить саму основу свободы.
• Основа свободы? — удивилась Заря, — а наши амаута наоборот, учат, что торговля влечёт за собой рабство.
• Ваши амаута — глупцы и невежды. Они живут тем, что оправдывают ваш образ жизни, получая за это жирные куски. Как только вы узнаете, что такое свобода, вы поймёте, как жестоко они вас обманывали.

В ответ Заря не сказала ничего.

Обещанная лекция о свободе не заставила себя ждать. Джон Бек сумел договориться, чтобы ему на следующий же день предоставили возможность прочитать проповедь. Он залез на возвышение, предназначенное для выступления на народных собраниях, и стал громко проповедовать:

• Жители Тавантисуйю, прежде чем рассказать вам о Боге, я должен вам объяснить, что такое свобода, ведь без неё вера невозможна. Вы уже не раз слышали, что в других странах вас называют рабами своего государства, но не понимаете, почему это так. Вы думаете, что раз вы сыты, одеты, имеете крышу над головой, можете иметь семью и даже время для досуга, то вы свободные люди? Но это не так. Бывает, что раб ходит в парче и золоте, бывает, что свободный человек умирает от голода и холода, но всё равно раб остаётся рабом, а свободный свободным, потому что над рабом всегда есть господин, а над свободным нет никого кроме Господа. Я знаю, что все вы живёте не сами по себе, а каждый из вас прикреплён к своему айлью, и над каждым айлью есть главный, а над этими главными кто-то ещё более главный, и так до самого Первого Инки, над которым нет никого, кроме Солнца. Получается, что у вас только один правитель и свободен, над всеми остальными есть кто-то, кому вы обязаны давать отчёт в своих поступках, и потому вы не вольны поступать так, как вам заблагорассудится. В каком-то смысле вы как дети, которые всегда вынуждены оглядываться на родителей, и даже если решаются тайком нарушать их волю, вынуждены прежде всего думать о том, не узнают ли об их проступке старшие, и если узнают, то как сильно за него накажут. Конечно, для послушных детей это не очень тяжело, но даже их власть старших порой тяготит, но ведь такая жизнь обрекает всех вас на равенство в нищете. Всё, что создаётся вашим трудом, попадает в закрома родины, а затем вам выдают необходимый для жизни минимум, но не от вас, не от ваших стараний и усилий зависит то, сколько вы получите. Вы не можете разбогатеть за счёт своего труда, так как за вас всё распределяют ваши начальники. Иное дело у нас, когда каждый крестьянин или ремесленник сам распоряжается тем, что им произведено. Он понимает, что его благополучие зависит только от его стараний и усилий, будет он хорошо работать — разбогатеет, не будет — разорится и пойдёт просить милостыню. Понятно ли вам это?
• Мысль твоя, чужеземец, понятна, — сказал Кипу, стараясь делать как можно более серьёзный вид, — Но разве верно, что богатство и бедность человека зависят исключительно от его трудов? Ведь и результаты усердного труда могут погибнуть. Урожай на полях могут уничтожить вулканы и наводнения, прибрежный посёлок может снести сильным штормом, а сколько бед приносят войны! Сколько людей лишаются из-за них всего, что было создано их трудом. И наоборот, есть те, кому война приносит богатство, много большее, чем то, что человек способен заработать честным трудом!
• Во многом это верно, но есть два момента, — ответил Джон Бек, — во-первых, усердный и предприимчивый человек даже после разорения довольно быстро встаёт на ноги, а во-вторых, тебе, язычнику, кажется, что судьба слепа и посылает несчастья на головы всех людей без разбора, однако это не так. Если с тем или иным человеком случилась беда, то это не случайность, тому есть глубокие причины.
• То есть он непременно в чём-то виноват?
• Да.
• А если беда постигла целый народ? — спросил Кипу, — это значит, что весь народ виновен?
• Да.
• Но мы не можем согласиться с этим. Два раза враги нападали на нашу страну, убив миллионы людей и не было семьи, где бы не потеряли близкого человека, а сколькие были искалечены! Едва ли у кого язык повернётся сказать, что все они были виноваты и потому заслуживали столь ужасной участи.
• Возможно, я не вполне точно употребил слово «виноват», — ответил Джон Бек, — у вас виноватым обычно считают лишь сознательного преступника. Но «вина» не обязательно подразумевает злонамеренность. И отдельный человек, и целый народ может жить неправильно, подчиняясь привычке, а что ваш народ жил и живёт неправильно, это доказать несложно.
• То есть из-за того, что наш образ жизни вы считаете неправильным, нас можно убивать и калечить, грабить и жечь?
• Дело даже не в том, кто что считает. Но почему те несчастья, которые обрушились на ваш народ, оказались возможны? Почему мой народ разбил «Непобедимую армаду», флот испанцев, а вы позволили завоевателям ступить на вашу землю? А позволить врагу бесчинствовать на своей земле — всё равно что женщине допустить, чтобы чужой, посторонний мужчина задрал ей подол. Потом что хочешь делай и кому хочешь говори, что это было насилие — прежней чести не вернуть. Почему вы допустили над собой подобное бесчестье?
• Во-первых, беды, постигшие наших предков, не пятнают ни их, ни нас нынешних. Слабый не виноват, что у него не хватило сил сопротивляться сильному. Но теперь мы столь сильны, что вы, христиане, не рискуете на нас нападать.
• Сильны? Как будто вы не знаете, почему инки позволили проповедовать мне перед вами. У них трясутся поджилки!
• Вот не надо насчёт «трясущихся поджилок», — сказал Старый Ягуар, — я ещё помню, какой страх инки наводили на врага. Мы знали, что если нас захватят в плен, то нас ждут ужасные пытки и мучительная казнь, и потому мы дрались до последнего. Пусть те, кто тогда были воинами, теперь немощные старики, но я надеюсь, что наши дети и внуки тоже не подкачают.
• Однако вы воевали так неумело, что в Великую Войну потеряли больше народа, чем испанцы. Видно, ваши полководцы привыкли заваливать врага трупами, ведь жизни рабов государства стоят не так уж много.
• Ложь! — ответил Старый Ягуар, — да, испанцы уничтожили четверть населения нашей страны, но только треть погибших погибло на фронтах, остальные умерли от голода и эпидемий, были сожжены живьём или запытаны насмерть, ведь христиане не видели в нас людей и считали себя вправе убивать всех по малейшему поводу или без повода, просто ради развлечения.
• Конечно, ваши враги были жестоки к вам, никто не спорит, однако есть немало примеров, когда сами инки без нужды жертвовали своими людьми. Я, впрочем, не виню их, ведь без правильной веры откуда могут взяться твёрдые моральные устои. Их нет у вас, нет и у испанцев, ибо они хоть и поклоняются Богу, но не исполняют Его Волю, не задумываются над ней.
• Но как же вы можете узнать его волю? — спросил Кипу, — он же с вами напрямую не разговаривает.
• Надо просто читать Библию, — ответил Джон Бек, — тогда становится ясно и как жить, и почему правильно то, а не это. Библия — творение Божие, ни один человек не мог написать такого.
• Однако я читал Библию, — ответил Кипу, — и она вызывает у меня только кучу недоумённых вопросов.
• Ну, значит, ты её неправильно читал.
• А как можно читать неправильно? — удивился Кипу, — Или ты имеешь в виду, что я чего-то недопонял? Ну так растолкуй.
• Я с радостью растолкую тебе всё, что может быть неясно.
• Ну, например, вы, христиане, осуждаете нас за то, что у нас может быть несколько законных жён. Однако люди, которых вы зовёте «праведниками», тоже имели по несколько жён. Получается, что это или не настолько плохо в глазах вашего бога, или ваши праведники — не образец для подражания. К тому же они обращались со своими жёнами дурно. Ваш праведник Авраам сначала, испугавшись за свою шкуру, сказал, что жена ему не жена, а сестра, и в результате она оказалась в чужой постели, а потом муж поимел с этого выгоду, а другую жену он вообще выгнал с сыном из дому безо всяких средств к существованию. Мы считаем человека, способного на такое, дурным, а не добродетельным, почему же вы зовёте его праведником?
• Понимаешь, был Ветхий Завет и был Новый. То, что было праведным во времена Ветхого Завета, перестало быть праведным во времена Нового.
• То есть когда-то обманывать и бросать жён было можно?
• Авраам действовал не по своей воде, а повинуясь Господу. Ведь о брошенной жене и её сыне позаботился сам Господь.
• Пусть так, но ведь от этого выгнать жену и сына из дому не перестаёт быть дурным делом.
• А что в этом такого дурного? — удивлённо спросил Джон Бек, — Агарь была рабыней Авраама, а значит — его собственностью. С собственностью владелец может поступать так, как посчитает нужным.
• Но мы считаем, что держать людей в рабстве дурным делом, — ответил Кипу, — а, кроме того, мужчина отвечает за женщину, с которой спит, и за зачатых им детей. Он должен заботиться об их пропитании.
• В общем случае конечно, мужчина должен заботиться о жене и детях. Но ведь Авраам слушал голоса самого Бога, и именно в этом его праведность. И поступал он именно так, как велел ему Господь, а не слушаясь своей греховной природы. Ты-то сам всегда ли справедлив к своим жёнам?
• У меня нет жены, — ответил Кипу, — я ещё слишком юн для этого.
• Однако если ты женишься, ты не будешь рассуждать об этом с такой лёгкостью.
• А разве я рассуждаю с лёгкостью? Я уверен, что никогда не поступлю как Авраам.
• Никогда не говори «никогда».
• Почему? Почему нельзя быть ни в чём уверенным? А как же жить, если не уверен в честности окружающих людей и тем более в собственной?
• Ты — язычник, Кипу. А мораль язычника также отличается от морали христианина, как ум ребёнка отличается от ума взрослого. Ребёнок может быть очень пытлив, но многих вещей ему всё равно не объяснишь, ибо понять их он не способен. Младенцы сосут молоко и лишь потом переходят на твёрдую пищу.
• Может, я кажусь вам, христианам, ничего не понимающим младенцем, но почему всё-таки ваш бог прямо в Писании приказывает своему избранному народу истреблять соседей?
• Это я ещё могу объяснить. Скажи, ведь созданное инками государство расширялось за счёт покорения соседних народов?
• Не совсем так, — ответил Кипу, — у нашего государства часто возникал конфликт с соседними, и если инки побеждали — они присоединяли соседей к себе, и приучали к своим законам. От этого все только выигрывали.
• Все завоеватели всегда выдумывают для себя подобные оправдания, — сказал Джон Бек пренебрежительно, — Наверняка вы, инки, истребили немало народов. Скажи, а ты сам родом из инков?
• Я — чиму.
• Но ведь дед у тебя инка, а не чиму.
• По крови он чиму, а инка — это не принадлежность к народу, а звание.
• Хм, — сказал Джон Бек, — ну допустим. Но всё-таки признай, что народам, покорённым инками, было не сладко. Победители их всячески притесняли, а порой и переселяли на другие земли.
• Переселяли только в наказание за мятежи во время войн. Был ещё случай, когда за удар в спину в критический момент целое племя превратили в слуг, но чтобы истреблять — такого не было никогда.
• Сейчас ты скажешь, что народ — это и маленькие дети, а на тех, кто их убивает — падёт проклятье, — сказал Джон Бек, — я уже знаю, что вам эту чушь в школах вдалбливают.
• А разве это не так? Или, по-вашему, убивать детей — можно? — спросил Кипу, слегка сбитый тем, что его ответ опередили.
• На того, кто слушается Господа, проклятье пасть не может, — ответил Джон Бек, — оно падает лишь на тех, кто ему противится.
• Да, я знаю, что так написано в вашей Библии, но не могу принять этого. Я знаю, что ваш бог через пророка приказал одному царю, чтобы он во время войны с соседями захватил город и убил всех его обитателей, то есть и женщин, и детей, и даже скот, а тот не стал этого делать и даже пощадил пленного правителя, а разгневанный пророк приказал этого пленника живьём распилить, а царю ваш бог через пророка сказал, что он за это его покарает, и потом его сменил другой царь, который население покорённых им городов под пилы и молотилки отправлял. По мне, как бы ни был могуч такой бог, поклоняться я ему не буду.
• Бог не просто могуч, он всемогущ, а значит, ты от него не скроешься.
• То есть, он до всех доберётся рано или поздно? Придёт ко мне и скажет: «Вот что, Кипу, выбирай, или ты будешь людей заживо распиливать, или тебя распилят?» Так что ли?
• А как ты поступишь, если Бог явится к тебе напрямую с требованием покориться?
• Я не знаю, как поступлю именно я, ибо мне не случалось ещё стоять перед выбором: «смерть» или «предательство». Но я знаю, что в нашей земле были герои, предпочётшие смерть измене. Я знаю, что должен поступить также, но не знаю, хватит ли у меня мужества. Однако даже если представить, что я струшу, это не оправдает моих палачей. К тому же у тех, кого ваш бог приказывал убить, не было и такого выбора.
• Это тебе кажется, что не было. На самом деле Господь знает всех нас так хорошо, как мы сами себя не знаем. Вот ты только что сомневался, дрогнешь ты перед палачами или нет, а Господь уже знает об этом заранее. Он про каждого человека знает, на что тот способен. Поэтому если Бог приказывает кого-то убить, то, хотя это кажется со стороны непонятным и даже жестоким, то это оправданно. Он действует как садовник, который отсекает ветвь, про которую он знает, что она уже не даст плода и потому ей место в огне.
• То есть у плодовых деревьев надо отсекать все ветки, на которых только листья? Однако чтобы плоды налились, листьев нужно много, а значит, и бесплодные ветви небесполезны. А что вы понимаете под плодом от человека? Практическую пользу, которую он приносит?
• Праведная жизнь, конечно, подразумевает труд, а не праздность, — ответил Джон Бек, — однако это хоть и важно, но всё-таки главное — это жизнь ради Господа.
• То есть слушаться его даже тогда, когда он приказывает убить собственного сына? — спросил Кипу.
• А почему ваше государство приказывает сыновьям доносить на отцов? — ответил вопросом на вопрос Джон Бек.
• Наше государство требует, чтобы на преступника доносили обязательно, даже если он — родной отец, потому что преступник должен быть обезврежен как можно быстрее. Однако это не значит, что у нас каждый сын — враг своему отцу, а каждый отец живёт в страхе, что на него донесёт родной сын. Тот, кто не преступает закона, не имеет оснований бояться за себя. Аврааму же было приказано принести в жертву собственного сына не потому, что он или его сын были в чём-то виноваты. Для вашего бога это была чистая прихоть.
• Однако после этого Господь строго-настрого запретил человеческие жертвоприношения.
• Даже если так, ведь убивать невинных людей он потом приказывал.
• Но можно ли назвать невинным человека, не живущего в согласно законам, данным Господом?
• А ты хочешь сказать, что все мы тут настолько виноваты, что нас всех убить надо? — спросил Старый Ягуар напрямую.
• Считаю не я, считает Господь. Если он приказывал убивать, значит это правильно.
• Я надеюсь, что тебе он не приказал убивать здесь всех, включая грудных младенцев? — ответил старый Ягуар с ехидцей.
• Я не пророк, и Бог не говорит со мной напрямую. Что касается грудных младенцев — чтобы они выжили, нужно, чтобы их кто-то кормил. А значит, чтобы пощадить младенцев, нужно пощадить и их родителей, которые, однако, вскармливая их, неизбежно развратят их своим воспитанием. Как ни крути, а убить их было единственно возможным.
• Ну что за разговоры такие — убить, убить! — сказала пожилая женщина из толпы. Я родила и воспитала множество детей, и знаю, каких трудов это стоит — дать человеку жизнь. Думаю, что люди, которые заботятся о своих детях, не могут быть настолько безнадёжно дурными, чтобы их было необходимо убивать. А ваш бог — что хорошего он сделал, чтобы люди предпочитали его детям?
• Бог сотворил этот мир, небо и землю, и всех людей, и потому он вправе судить их. Он — наш небесный отец.
• Не верится, — сказала женщина, — любой творец ценит своё творение, а ваш бог убивает людей целыми городами. Если бы они были его творением, он бы пожалел вложенный в них труд и был бы к ним снисходительнее. Так мы, матери, многое прощаем своим детям именно потому, что много вложили в них. А раз ваш бог убивает людей с лёгкостью — значит, не он их создал.
• Кто ты такая, чтобы судить Бога? Ради людей Бог пошёл на позор и пытки, можешь ли ты говорить, что он их не любит? Даже истребление народов в древности было необходимо, чтобы эта жертва потом могла состояться. А ты, женщина, не знала ни пыток, ни позора, как ты смеешь судить его?
• Так вроде на смерть потом пошёл сын вашего бога, а не сам ваш бог. Я же родила детей, а значит, познала муки. И позор я тоже познала. Среди женщин, переживших Великую Войну на землях, занятых врагом, почти все испытали это. Почему вы, белые люди, взяли себе право судить нас?
• Сужу не я, судит Господь, а я лишь пришёл донести до вас Его Слово.
• О том, что надо убивать детей?!
• С тех пор как люди разделились на разные народы, они обречены убивать друг друга, — сказал Джон Бек, — так устроен мир. Скажи мне, женщина, из какого ты народа?
• Ну, я чиму, а что?
• Все ли здесь из этого народа?
• Нет, есть и кечуа.
• Каковы отношения между вами?
• В каком смысле? Ну, мы живём как братья.
• Допустим, но вот ты родила множество детей, и твоя соседка-кечуа родила множество детей, что будет потом, когда они выросли?
• Да они уже выросли, ну пережениться могут, а что?
• Из разных народов? При том, что ваши предки воевали? Кстати, почему?
• Воевали, потому что в Чиморе не было правильных законов. Теперь правильные законы есть, и войны между нашими народами быть не может.
• Чепуха, — ответил Джон Бек, — народы воюют не из-за этого.
• А из-за чего же?
• Из-за того, что земли мало, а есть хочется всем.
• Да, раньше из-за этого воевали, — сказал Кипу. — Но ведь земли не хватало из-за того, что люди не знали, как правильно организовать свою жизнь, чтобы оросить пустыни и нарезать на террасы горные склоны. При неправильных законах это невозможно. Если законы правильные, то всё это становится возможно, и пищи хватает на всех.

Слушая Кипу Джон Бек лишь презрительно кривил губы и скрещивал руки на груди. После этого он сказал:

• Вот что, юнец. Все эти разговоры про братство народов и правильные законы — чепуха, которую придумали инки, чтобы утвердить свою власть. Война уничтожила часть населения, и потому оставшимся хватает пищи, и потому вы можете жить мирно. Но если каждый кечуа и каждый чиму заведёт по пять детей, то потом они опять начнут воевать друг с другом, пока победители не уничтожат побеждённых или не обратят их в рабство.
• Почему не хватит пищи? Рыбы в море полно! — крикнул рыбак со шрамом.
• Не могу представить, чтобы наши дети шли убивать друг друга, — сказал женщина.
• Верно, не можешь, — ответил Джон Бек, — ибо если бы вы понимали это, вы бы стали убивать друг друга уже сейчас. Или обращать в рабство.
• Ну что, когда будешь обращать меня в рабство? — со смехом спросил Кипу стоявшего недалеко Ветерка. Раздался хохот, и даже до того нахмуренный Ветерок улыбнулся.
• Ладно, пошли друг друга обращать в рабство что ли, — со смехом обращались друг к другу соседи в толпе, и начали с шутками расходиться.
• Я, пожалуй, тоже пойду, — сказал женщина, обратившись к Старому Ягуару, — поначалу это казалось ещё смешно, но с поклонником бога-детоубийцы нам разговаривать не о чём.
• Иди, конечно, милая Ракушка. Я и сам рад бы пойти, — вздохнул старик, — но как старейшина, я обязан тут быть, пока все не разойдутся, впрочем, дело, похоже, к тому идёт.
• Вы меня не поняли! — в отчаянии закричал Джон Бек, — я вовсе не оправдываю детоубийство, я лишь объясняю, как устроен этот мир! Да, в нём нет изобилия, потому что он поражён грехом, но потом Бог обещал всё это исправить. Если бы все люди поклонялись одному Богу, то он давно бы сделал это! Но люди поклоняются демонам, и тем самым множат зло!
• Значит, наши боги — демоны? — спросил Инти. — И я — потомок демона?
• Судя по тому, что ты творишь со своими жертвами — да.
• Я не буду оправдываться перед тобой и доказывать, что всё, что пишут про меня в Европе — гнусная клевета. Однако даже если бы это было правдой, всё равно мне вашего бога не переплюнуть. И всё-таки, ты считаешь меня потомком демона?
• Я не знаю этого, — ответил Джон Бек, — скорее всего, ты лишь потомок гордого самозванца. Но есть предание: некогда ангелы спускались с небес, спали с земными женщинами, и те рожали от них великанов. Бог не мог стерпеть этой мерзости и устроил потоп, и всё потомство ангелов погибло, а сами ангелы стали бесполыми. Однако, может быть, до ваших земель потоп не дошёл и ты — потомок такого недостойного ангела.
• Я знаю эту легенду. Не пойму одного — что предосудительного даже для ангелов в том, чтобы иметь семью? Почему надо было истреблять их потомство и вдобавок топить из-за этого весь род людской? Да и ангелов он хоть и не утопил, но наказал жестоко. Получается, ваш бог поступил как самый жесточайший деспот, и как его после этого можно назвать мудрым и справедливым? Христиане, которые придерживались этой теории, уверяли, что мы, инки, из-за этой примеси в крови как бы не совсем люди, точнее снаружи люди, а изнутри — нет, что у нас якобы нет нравственного чувства и вообще человеческих чувств, и потому с нами не следует обращаться как с людьми, всех нас надо истребить под корень, вместе со всеми родными, а это означало смерть десятков тысяч людей, в том числе и женщин и детей. Потом, правда, сами же испанцы отказались от этой теории, ведь самые дальновидные из них понимали, что таким образом им не удастся привлечь кого-либо к сотрудничеству с ними. И с тех пор вышел специальный папский указ, чтобы считать нас пусть очень плохими, но всё же людьми. Потому католики хоть и бранят нас последними словами, но в принадлежности к роду людскому не отказывают. А ты, значит, хочешь убедить нас, что ради вашей истинной веры нужно убивать нас и наших детей?
• Я не утверждаю этого. Моё дело лишь объяснить вам, чего Бог хочет от людей, а уж слушаться Бога или нет — тут решаете вы, хотя, конечно, я должен предупредить вас, какие кары могут вас постичь. Я хорошо понимаю, что ты, Инти, не покаешься и не примешь Господа в сердце своё никогда. Ты говоришь, что тебе жаль тех, кого он покарал, но я не верю тебе. Разве тебе жаль своих жертв и их родных? — Джон Бек нарочно возвысил высоту голоса, чтобы было слышно не только по всей площади, но и на соседних улицах. Идущие люди невольно останавливались и прислушивались. — Тут только что говорили, что библейские праведники вели себя дурно по отношению к чужим — но если даже и так, то они причиняли зло чужим, а инки измывались над собственным народом! — голос Джона Бека просто звенел от гнева, — хотите я расскажу, что сделал тот, кого вы почитаете почти что богом?! Что сделал, а точнее, не сделал Манко Юпанки?!
• Ну и что такого страшного он натворил? — спросил Кипу.

Джон Бек ответил как можно более ядовитым голосом:

• Когда испанцы окружили вашу Северную столицу, и её жители в осаде умирали от голода и жажды, Великий Манко не спешил со своими войсками на помощь несчастным, выжидая, что как можно больше их помрёт за время осады. Знаете, почему?
• Потому что у него не было достаточно войск для этого, — ответил Кипу, — вы там, верно, не представляете, с каким напряжением сил шла эта война.
• Чепуха, войска у него были, — ответил Джон Бек, — но ведь это был любимый город его брата Атауальпы. Манко в глубине души всегда ненавидел его, и потому ему было нисколько не жаль его жителей, которые до сих пор помнили его ненавистного брата. Да, столь низок и мелочен был Тиран, которому вы поклоняетесь вместо Бога!

Площадь молчала, как будто все слушатели одновременно проглотили языки. Жестокость и абсурдность обвинения делали бессмысленными любые возражения. Жители Тавантисуйю не без оснований считали Великого Манко своим спасителем, ведь во многом благодаря ему страна, хоть и с потерями, но выдержала выпавшие на её долю жестокие удары. Неудивительно, что простые люди видели в нём любимого отца, почитали за честь побывать в Куско и поклониться его мумии, и потому оскорбление, нанесённое памяти Великого Вождя, не могло быть проглочено просто так, у многих уже чесались кулаки, но все помнили приказ Первого Инки не трогать проповедника.

Наконец, Старый Ягуар заговорил, и его голос прервал могильную тишину:

• Зачем ты обидел нас, жестокий человек? Ты не хуже нас знаешь, что твои слова — грязная ложь. Манко отнюдь не держал зла на своего покойного брата и никогда не говорил о нём дурно. Что ты, чужестранец, можешь знать о том, что якобы таилось в его сердце? Но даже если там и была кое-какая обида на Атауальпу, всё равно он не стал бы мстить ни в чём не виноватому городу и его жителям. В дни моей молодости я видел Манко, когда он приезжал в едва начавший отстраиваться после войны Тумбес. Как он был непохож на тебя, каким достоинством и благородством веяло от него. Я рад, что нынешний Первый Инка многое унаследовал от своего деда, — старый Ягуар вздохнул, — видно, он и помыслить не мог, что ты, пользуясь его указом, посмеешь так грязно оскорбить его великого предка. Но обо всём, что случилось сегодня, он непременно узнает, и тогда он может отменить свой приказ. Пока же… я данной мне властью старейшины лишаю тебя права произносить публичные проповеди за нанесённое нам оскорбление. Пока твоя судьба не решена, можешь жить в нашем городе, тебя будут кормить, и никто не запрещает тебе разговаривать с жителями, но проповедей на площади больше не будет, и даже говорить с тобой, скорее всего, никто не захочет. Проповедуй камням и стенам, а мы больше не будем тебя слушать.

И Старый Ягуар развернулся, и ушёл. Народ на площади стал расходиться. Джон Бек, поняв, что потерпел самое сокрушительное фиаско, крикнул напоследок Инти:

• Ну что, потомок Тиранов, казни меня, что тебе мешает.

Инти холодно ответил:

• Я могу лишь повторить, что у нас карают не по произволу, а по закону. Бессудных расправ у нас не бывает. Обо всём, что случилось, я сам лично расскажу Первому Инке, и тогда решим, что с тобой делать. А сегодня было сказано достаточно.

Заря уходила с площади одной из последних. Краем глаза она проследила за выражением лица Джона Бека после столь громкого провала, пытаясь понять ход его мыслей. На лице проповедника по-прежнему светилась презрительная улыбка, в которой как будто говорилось: «Глупцы, дурачьё, ну мы ещё посмотрим». На что рассчитывал Джон Бек? Для девушки было очевидно, что он, похоже, изначально не планировал привлечь большую аудиторию, иначе говорил бы по-другому. Вероятно, он хотел вычислить тех, кому его слова, так резко противоречившие всему, что было дорого для тавантисуйцев, западут в душу. Да, сегодня никто не поддержал его публично, но это не значит, что ни у кого ничего не шевельнулось в глубине души. По крайней мере, кого-то он мог озадачить. А поскольку публичных проповедей теперь не будет, то нужно будет следить за ним в частном порядке, а для этого нужно поддерживать знакомство. Учитывая, что общаться с ним будет мало желающих, то с этим, вроде, не должно быть проблем, вот только… если бы Заре предложили сейчас выбор — общаться с Джоном Беком или разгрести голыми руками кучу дерьма, она бы без колебаний выбрала второе. С каким наслаждением этот негодяй был готов оплевать всё самое святое и чистое! Нет, не Манко, а он сам ненавидел умиравших от голода и жажды жителей Кито, да и вообще всех тавантисуйцев, хоть живых, хоть мёртвых.

Даже когда Джон Бек уже вошёл в свой дом, а Заря вернулась к себе, перед её глазами как назло стояла его презрительная и высокомерная улыбка. Наверное, вот с такими же улыбками белые люди когда-то посадили на цепь молодого Манко и его маленького сына, били их и всячески издевались над ними. Такие же христиане пытали, наверное, Тупака Амару и его товарищей… Честно говоря, Джона Бека ей теперь уже хотелось просто придушить.

Лишь на следующий день она успокоилась. В конце концов, слова, какими бы гадкими и противными они не были, это всего лишь слова. А каково было самому Манко идти на поклон к испанцам? Гордый потомок Солнца был вынужден притворно смириться, честный и прямодушный, он был вынужден лгать. Но, увы, это был единственный способ спасти страну, а значит, он был ДОЛЖЕН пойти на это. Да, ради Родины порой приходится идти не только на смерть, но даже и на унижение, а это для многих страшнее.

И всё-таки вести себя с Джоном Беком так, как будто ничего не случилось, Заря не смогла. Когда она в следующий раз увидела его в столовой, то подошла к нему и после приветствий спросила:

• Всё-таки скажи, зачем ты оскорбил нас. Если ты изучал наши законы, то должен знать, что имя Великого Манко священно для нас, и что тому, что ты сказал про него, всё равно никто не поверит.
• Во-первых, будучи христианином, я не могу не считать инков тиранами, а самым священным для человека должны быть Бог и Священное Писание.
• Конечно, я понимаю, что Первый Инка не может быть для вас святыней, но я слышала, что даже у вас, христиан, почитают героев, спасших Родину, а значит, и у вас клеветать на них сочли бы дурным делом. Так что вы тут можете понять нас.
• Видишь ли, безбожная, языческая родина и родина христианская — совсем не одно и то же, — ответил Джон Бек, — разница как между христианским мучеником за веру и языческим жертвоприношением.
• И какая тут разница? — спросила сбитая с толку девушка.
• Христианский мученик жертвует собой добровольно и сознательно, а у языческой жертвы нет выбора. Так и у ваших людей не было выбора — защищать эту страну, или выбрать себе другую.
• Но как это можно — выбрать себе другую Родину? Разве можно выбрать себе других отца и мать?!
• А вот так — если плохо тебе в твоей стране, то можно переехать в другую, и твоя родина не будет тебе в этом препятствовать. Впрочем, это долгий разговор, который требует более спокойной обстановки. Ты же не можешь сейчас бросить всё и уйти, чтобы побеседовать со мной.
• Что ж, мне и впрямь любопытно. Я попробую договориться, чтобы меня отпустили, — сказав это, Заря уверенно направилась с грязной посудой на кухню.

Отпроситься днём само по себе не представляло проблемы, ибо большинство девушек имело ухажёров, с которыми хотелось бы погулять вечером, а Заре было всё равно когда дежурить. В крайнем случае, Заря могла сказать Картофелине, что это нужно для её основной работы, и тогда бы её отпустили без разговоров. Но к этому последнему средству прибегать не понадобилось, обмен дежурствами прошёл без сучка и задоринки.

Заря, однако, не хотела, чтобы о её близком общении с подозрительным чужестранцем знал весь город, и потому попросила его для долгого разговора выйти с ним на природу. Джон Бек отнёсся к этому на удивление с пониманием.

• Так вот, по поводу Родины, — сказал Заря, — когда они вышли за городские ворота. — Так, как рассуждаете вы, может рассуждать только человек, который не чувствует себя обязанным родной стране чем-либо. Возможно, для вас, белых людей, это естественно, так как в ваших странах о вашем воспитании и образовании заботятся исключительно ваши родители, которые, если у них есть деньги, платят учителям. Но наша родина вскармливает нас как ласковая мать, и потому логично, что когда мы вырастаем, мы должны отдавать все свои силы ей, а не какой-либо другой, чужой земле. А беглецов у нас не зря считают предателями. К тому же я не могу понять, как какая либо другая страна может нравится больше, чем та, где ты провёл детство и юность.
• Однако Господь вывел избранный им народ из Египта и привёл в Землю Обетованную. Может случиться там, что люди достигают большего блага и лучше выполняют Божественный Замысел о своей судьбе не на родине.
• Божественный замысел?
• Да, мы, христиане, верим, что по поводу каждого человека у Господа есть некий замысел. Если судьба человека сложилась благополучно, значит, он угоден Господу.
• А если нет? Значит ли это, что человеку изначально уготовано дурное, или он просто наказан за невыполнение того, что ему поручалось?
• Сложно сказать, видимо, может быть и так, и так. Во всякому случае, человек должен пытаться изменить свою судьбу, в том числе и попытав счастья в чужих краях.
• А может, вы просто не любите свою родину так, как любим мы свою? И потому не можете понять нас, как Дон Жуан не способен понять верного семьянина?
• Ты знаешь о Доне Жуане?
• Ну, слышала, что это был такой человек, который всю свою жизнь тратил на то, чтобы соблазнять женщин. Его порой приводят в пример того, до чего способна довести праздность.
• Праздность есть результат отсутствия глубокой веры. Тот, кто много читал Библию, понимает, что жизнь надо провести в труде. Ведь единственный способ не грешить — это заниматься делом, а не развлечениями.
• Насчёт труда наши амаута говорят то же самое, однако мы не читаем вашего Священного Писания.
• Но ведь нельзя сказать, что вы живёте праведно. По праздникам вы предаётесь безудержному веселью, носите не вполне скромную одежду, да и работаете вы не очень усердно.
• Разве не усердно?
• Ты просто не знаешь, как человек может выкладываться по полной. Ничего, я тебе со временем всё объясню.
• Чую, что если бы мне пришлось и в самом деле выкладываться по полной, мне бы некогда было слушать объяснения, почему это так полезно, — усмехнулась Заря.
• Может быть, ты и права, — неохотно признал Джон Бек. — Однако то общество, в котором людей заставляют активно работать, неизбежно со временем одолеет то, где люди ленятся. Или ваши амаута не согласятся с этим?
• Наверно, согласятся, — ответила Заря, смотря не на собеседника, а рассеянно водя взглядом по покрытой травой равнине, пересекавшей её дороге и водоводу, по которому вода поступала в город. — Скажи, а у вас в стране правда водопровода нет?
• По счастью, нет.
• А откуда же вы берёте воду?
• У нас её разносят водоносы, и это много лучше, чем когда она идёт по водопроводу.
• Почему лучше? — удивилась девушка.
• Потому что по водопроводу вода поступает всем одинаковая, и нет стимула сделать её лучше, а водоносы между собой соревнуются, и потому у них есть стимул делать её лучше.
• А что значит «лучше»? Чище? Так она у нас и в водопроводе чистая.
• Ну, и чище, и не только. Скажем, некоторые могут додуматься до того, чтобы приправить её ароматами для богатых покупателей. Разве плохо?
• Но ведь если за воду надо платить, то ведь каждому достанется её очень мало. Я слышала, что из-за этого у вас почти не моются.
• Ну, если человек жить не может без ванны, то он найдёт способ на неё заработать.
• Не знаю. Мне было бы очень неприятно не мыться, но я не представляю себе, как могла бы стать у вас богатой.
• Для красивой девушки самый лучший способ — выйти замуж за предприимчивого мужчину.

Заря вспыхнула:

• Но я ведь не… я бы не могла… К тому же мне всё равно не хотелось бы выходить замуж только для того, чтобы мыться.
• Ты прелестна, Заря, и не стоит скромничать. К тому же предприимчивый мужчина в любом случае лучший жених.

При этом Джон Бек так посмотрел на девушку, что она смутилась ещё больше. На какое-то мгновение ей показалось, что её платье стало совсем прозрачным для его взгляда, и он увидел всё, что оно скрывает, но она тут же отогнала от себя эту мысль. «Не может же он воспринимать меня как женщину всерьёз», — уверяла себя она. — «Просто я не привыкла к комплиментам, Морская Пена таких в иные годы по пять раз на дню получала».

• Конечно, для этого тебе понадобилось бы принять нашу веру, но раз ты сейчас уже слушаешь меня, то вполне может быть, что тебе этого захочется.
• Но ведь для этого мне нужно убедиться, что христиане действительно правы, — сказала она осторожно. «Всё ясно», — заключила она про себя, — «поскольку дела его плохи, а я единственная, кто его слушает, он на всякий случай кокетничает со мной»
• Скоро убедишься. В Священном Писании есть история пророка Ионы, который три дня бегал по обречённому городу, стучась в дома его жителей, и предупреждал о грозящей беде. Но те послушались, и беду удалось предотвратить, а здесь — не слушают, а наоборот, гордятся своей глухотой. Нет, этот город точно ждут большие беды, тем более что он так уязвим.
• Уязвим? Потому что он у моря?
• Не в этом дело. Но ведь он, как и все ваши города, снабжается централизованно. А значит, если вдруг снабжение подкачает, он обречён.
• Но с чего оно подкачает?
• С того, что централизованное. Ему нет замены, и потому любая проблема для него смертельна.
• Не пойму.
• Ну, вот если у человека сердце испортится и перестанет биться, он умрёт?
• Да, — ответила Заря, — но ведь иные живут и до ста лет.
• Милостью Божией библейские патриархи жили гораздо дольше. Но, тем не менее, всё равно со времён Адама все рано или поздно стареют и умирают. Но быстрее всех умирают те, у кого враг сумел нащупать сонную артерию.
• Сонную артерию?
• Да, мне пришла в голову мысль, что водовод сродни сонной артерии, перерубив которую, можно легко погубить этим весь город. И если враг захочет, то он может легко поставить вас этим на колени.
• Чтобы не дать ему это сделать, у нас есть войско.
• Войско может сражаться против другого войска, но что оно сделать со злоумышленником, который вздумает взобраться на вон то дерево и перерубить водопровод?

Заря посмотрела туда, куда указывал Джон Бек. Водовод пересекал лощину, и как раз у одного из столбов росло кривое дерево, по которому можно было без труда добраться до трубы.

• Но зачем такое делать? — удивилась она.
• Чтобы оставить весь город без воды.
• Но ведь водопровод всё равно починят, а злодея могут поймать и обезвредить.
• Повесят, только если поймают. А если не поймают, то он только посмеётся над всеми из-за кустов.
• Но кто будет делать такое, чтобы только посмеяться из-за кустов?
• А разве люди не доставляют друг другу неприятности исключительно чтобы позлорадствовать? Разве чужая беда не может быть приятна?
• Только для очень дурных людей. К тому же я не представляю, как можно обидеться не на кого-то лично, а на весь город. За что целый город можно так ненавидеть?
• Иногда человек служит лишь орудием в руках Господа, а Господь порой уничтожает и целые города, считая это справедливым. Простым людям порой трудно понять Божественную Справедливость, но нельзя в ней сомневаться.

Заря чувствовала себя сбитой с толку. С одной стороны, в душе Джона Бека могли зреть сколь угодно коварные замыслы, с другой — фактически признаваться в них первой встречной было бы крайне опрометчиво. Пусть он её держит за дурочку, но если и впрямь случится что-то из ряда вон, даже дурочка бы после этого сообразила, что Джон Бек может быть тут замешан. Или он уверен, что сможет её заставить замолчать? Но каким образом? Ведь убить её было бы ещё более опрометчиво, или Джон Бек просто не понимает этого?

• А почему ты всё-таки думаешь, что кто-то захочет сделать такое? — спросила Заря. — Или Бог может прямо приказать?
• Мне думается, что ваши люди должны ненавидеть своё государство, потому что целиком зависят от него, и у них нет возможности стать свободными, ведь оно у вас просто прямо запрещает завести своё дело. Не зря мне теперь запретили проповедовать — люди могут понять, чего они лишены.
• А… — протянула Заря, обозначая понимание. Джон Бек рассуждал разочаровывающе просто — он просто представить себе не мог, что где-то люди вовсе не одержимы идеей маленького частного хозяйства, и тем более не стремятся всех убить ради этого.
• Послушай, а кто у вас главнее старейшин, которые запретили мне проповедовать? Кому я могу на них пожаловаться? Наместник Куйн главнее?
• В некоторых вопросах он, может быть, главнее. Но какая разница кто главнее, если ни они, ни он никогда не пойдут на то, что явно противоречит воле народа?! В нашей стране чтят память Великого Манко, которую ты оскорбил. Ты считаешь, что ты прав, но другие так не считают.
• Однако ты же не отказалась от встречи со мной?
• Ну, мне просто любопытно, но я же не считаю, что относительно Манко ты прав.
• На твоём месте я бы ненавидел инков только за то, что они лишили тебя возможности стать женой делового человека, истребив всех людей с соответствующими способностями.
• Но наши девушки обычно мечтают не о торговцах, а о воинах. Я тоже мечтала, но… меня всё равно никто не взял.

Джон Бек опять посмотрел на неё как-то странно.

• А если бы я предложил тебе стать моей женой, ты бы согласилась?
• Но разве христианам можно жениться на язычницах?
• Нельзя, но ведь язычница может принять христианскую веру. Разве ты не боишься провести целую вечность в аду?
• А праведники будут в раю смотреть, как наказывают грешников?
• Да.
• Тогда мне не хочется в рай. Мне не нравится смотреть на пытки.
• Глупышка, ты ещё ничего не понимаешь в истинной вере.
• А нельзя чтобы не попадать ни в ваш рай, ни в ваш ад?
• Нельзя. Католики, правда, говорят, что для тех, кто не ведал о Христе, есть лимб, где души не пытают, но они лишены Божественного Света, но это ложь! Те, кому не случилось при жизни принять Христа — обречены. Поэтому я и приехал проповедовать вам. Скажи, нельзя ли всё-таки как-нибудь отменить решение старейшин, запретивших мне проповеди? Кому можно на них пожаловаться?
• Никому. Старейшины — представители народа. Только если народ сочтёт, что старейшины действуют не в его интересах, он может их сместить и избрать новых, но не думаю, что народ станет делать это из-за тебя.
• И всё-таки я хотел бы пробиться на приём к наместнику. Как это сделать? Для этого надо сначала идти к кому-то из его заместителей? И сколько дней приходится ждать?

Заря удивленно ответила:

• Можно, отчего нет? И зачем ждать дни? Обычно наместник в тот же день принимает…
• Ну что ж, тогда поспешим скорее в город, я пойду к наместнику.

Джон Бек не просто в тот же день удостоился приёма у наместника, но был принят в личных покоях и наедине.

• Наконец-то ты догадался прийти ко мне, — сказал Куйн, — конечно, я мог бы послать за тобой, но с моей стороны это было бы крайне неосмотрительно. А ты уже наделал кучу ошибок, настроив против себя подавляющее большинство жителей Тумбеса и всех старейшин. Так что, боюсь, я уже мало чем смогу тебе помочь.
• Я говорил жителям правду. Они сами виноваты, что не захотели её слушать. С глухими говорить бесполезно, но мне всё-таки необходима возможность читать проповеди, чтобы из всей этой тупой массы найти немногих, кто всё-таки сможет воспринять Благую Весть.
• Отменить решение старейшин я не могу.
• Разве тебе трудно на них надавить?
• Давить на Старого Ягуара? При том, что этот старик просто обожает ссылаться на свою боевую юность и, несмотря на дряхлость, не утратил прежнего бесстрашия? Ссориться со мной он не боится, а ни убить его, ни бросить в тюрьму я не могу. Даже снять с должности не могу, так как его народ выбрал! — на последней фразе нервы слегка изменили Куйну, и он почти вскрикнул, но тут же овладел собой. — Что я, по твоему, могу с ним сделать?
• Отрави его или хотя бы оклевещи.
• Как я его отравлю? У него нет слуг, а жену его на такое не уговоришь. Что до клеветы, то можно распускать слухи лишь про тех, что находится в отдалении, а Старого Ягуара многие знают лично, и потому слухам едва ли поверят. Нет, этот метод здесь не сработает. И вообще, со старейшинами я ссориться не намерен! Их решение нельзя отменить и точка!
• Значит, ты не можешь разрешить мне читать проповеди?
• А для чего именно тебе нужны проповеди? Людей ты ими всё равно к себе не привлечёшь.
• Я должен выискать тех немногих, которых к себе привлеку.
• Которых было бы достаточно для выполнения твоего плана? Кстати, в чём точно он состоит?
• Ты знаешь, что христиане должны получить власть над Тумбесом, а для этого, когда прибудут мои соотечественники, нужно, чтобы было кому город сдать.
• И как, по-твоему, много народа для этого нужно?
• Когда народ Господен осаждал Иерихон, им хватило помощи одной Раав-блудницы.
• Вот что, если хочешь выискать в городе изменников, тебе нужно обрабатывать людей индивидуально, а не проповеди с площади читать. Вот есть тут один юноша, Ветерок… он — сын самого Инти, но с отцом у него натянутые отношения, и если грамотно повести дело, то из этого молодого дурня выйдет изменник первый сорт! Только… я вот теперь не уверен, что ты сумеешь повести дело грамотно.
• Хорошо, возьму этого юношу себе на заметку, но всё же хотя бы одну проповедь прочитать мне надо. Я думаю провести дело так — сначала читаю проповедь о том, как Господь карает народы, не принявшие его слова, а потом город постигает какая-нибудь катастрофа, например, безнадёжно портится водоснабжение…
• Даже не смей мне такого предлагать! Чтобы оставаться в своей должности, я должен держать городское хозяйство в безупречном состоянии! В безупречном! А иначе вот прямо из этого дворца меня отправят в тюрьму! А потом — хорошо если золотые рудники, а не публичная казнь! Крепко запомни — если ты решил устроить порчу городского хозяйства, то я к этому не должен иметь никакого отношения! Иначе мне конец!
• А позволить прочесть проповедь можешь?
• Далась тебе эта проповедь! Неужели ты не можешь понять, что существуют и обходные пути?! Что можно устроить не проповедь, а, к примеру, диспут? С амаута мне будет проще договориться, их главный больше всего боится, что я их как-нибудь ущемлю, скажем, не дам средств на ремонт под предлогом, что их нет, — Куйн довольно усмехнулся, — и так ты вместо проповеди устроишь диспут с амаута, и тут уж от тебя зависит, сядешь ты в лужу или, наоборот, сумеешь заронить сомнения в души юношей. А, кроме того, через это ты вполне можешь завязать знакомство с Ветерком. Согласен?
• Напрасно ты думаешь, что я с этими амаута не справлюсь. Да я их одной левой закатаю. Ладно, договаривайся о диспуте.

После этого Джон Бек несколько дней ходил по городу, и всем, кто не убегал от него сразу, а был готов хоть немного его выслушать, говорил, что он знает нечто такое, чего не знают их амаута, и что при споре он любого из них положит на обе лопатки. Иногда дело доходило даже до небольших скандалов, а один раз дело чуть не дошло до потасовки с одним студентом. Главный Амаута тумбесского университета на это заявил, что если проповедника так тянет с ними поспорить, то они предоставят ему такую возможность, назначив день для диспута в стенах университета. Вход на эти дебаты был открыт для всех желающих, однако присутствовали в основном молодые амаута, у остальных горожан не было или времени, или желания слушать споры с проповедником. Заря как-то слышала мнение об этих дебатах одного из горожан: «И так ясно, что проповедник попросту дурак, зачем ещё час это доказывать! Делать, что ли, больше нечего?!». Но как бы то ни было, пользуясь свободным входом, Заря проникла на диспут.

Они происходили в огромном зале, предназначенном в обычное время для лекций и представлений, если погода не позволяла проводить последние под открытым небом. На сцене установили два возвышения, на которых должны были стоять спорщики. Сбоку от них сидел секретарь, в чью обязанность входило вести протокол, а в первом ряду сидели самые видные амаута.

В качестве противника для Джона Бека был, разумеется, выбран Кипу. Перед началом, когда зрители ещё рассаживались, сорокалетний проповедник смерил юношу презрительным взглядом, но не сказал ничего, Кипу же выглядел хоть и слегка взволнованным, но довольным и гордым. Быть в центре всеобщего внимания ему, очевидно, нравилось. Кто-то с мест кричал ему что-то ободряющее, типа «Держись!» или «Не подведи!», и он жестами отвечал, что не подведёт. Потом сигнал рожка показал начало диспута. Зал притих, и Джон Бек начал:

• Я прибыл в вашу землю, чтобы рассказать об истинной вере, на которой основана наша жизнь. Есть священная книга, называемая Библия, которая является руководством по жизни для каждого настоящего христианина. Католики считают, что её должны читать только священники, и растолковывать её всем остальным, мы же считаем, что каждый христианин должен быть грамотен, чтобы уметь читать Библию, и находить советы на все случаи жизни, хотя люди, более других её изучающие и способные растолковать сложные места, тоже нужны. Я знаю, что ваш народ не знает Библии и живёт, руководствуясь учением сынов Солнца, которое во многом Библии противоречит и потому является ложным. Я же приплыл, чтобы принести сюда свет истины, и потому должен разоблачить ложь, которой пропитана ваша жизнь и которую вы, амаута, распространяете среди простых смертных.
• Вы уверяете, что знаете истину, но не можете доказать это ничем, кроме как ссылаясь на вашу Священную Книгу, которая провозглашает собственную истинность, — ответил Кипу, — однако вы ничем более не можете это подтвердить. У нас, однако, есть иные предания, в истинности которых мы куда более уверены, чем в истинности вашей Библии. Однако у нас, помимо преданий, есть и иные аргументы в пользу истинности учения Манко Капака. Именно на основе этого учения нашим предкам удалось построить государство, где нет преступности, голода и нищеты. Вы же, христиане, не можете похвастаться ничем подобным.
• Только от того, что мы сами долгие века недостаточно хорошо следовали нашей вере, — ответил Джон Бек, — и потому не искореняли пороки, которые ведут к преступлениям. Так сложилось, что много веков Библию в Европе сами читать могли лишь священники, а все остальные должны были принимать их слова на веру. Некоторое время назад мы попытались изменить это, сделать так, чтобы Библию читали все и все могли руководствоваться ею в повседневной жизни, но это не вполне удалось. Читать Священное Писание стали, однако следовать ему желают далеко не все. Тогда мы, истинные христиане, собрали деньги, купили корабли и отправились на свободные земли, чтобы организовать там жизнь согласно Библии. И достигли успехов. Среди нас нет воров и нищих, у каждого есть своё дело, при помощи которого он зарабатывает на жизнь. Наши женщины стыдливы и добродетельны. Мы каждый день читаем Библию, и потому можем быть уверены, что не оступимся.
• Возможно, поселившись на незанятых землях и можно изначально распределить богатство так, чтобы у каждого была мастерская или своя земля для обработки, — сказал Кипу, — Но долго ли вы так живёте? Годы? Десятилетия? Рано или поздно среди вас всё равно появятся бедные и богатые, одни расширят свои мастерские, а другие, разорившись, будут вынуждены наниматься на работу к первым. Да и то, что подходит для незанятых земель, никак не годится для такой густонаселённой страны, как наша.
• Образ жизни, заповеданный Господом, годится для всех, кто желает следовать Его Воле. Обстоятельства не должны быть к этому препятствием. Того, кто следует Воле Божией, Господь в конечном итоге награждает благополучием.

Кипу усмехнулся:

• Однако ты сам говорил, что по поводу некоторых народов его воля может состоять в том, чтобы их уничтожить. Что делать тем, кто имел несчастье родиться среди такого народа? Пойти на заклание?
• Добродетельные народы Господь не истребляет. Если же среди порочного народа найдётся один праведник, то ему следует покинуть грешников и присоединиться к праведным. Господь не оставляет таких, указывая им путь. Я не знаю Промысла Божьего о вашем народе, однако считаю своим долгом донести до вас Его Волю.
• И в чём же эта воля состоит?
• В том, что люди не должны воздавать другим людям божественных почестей. В Библии сказано, что не должно быть всевластных царей. Монархия — дурная форма управления, власть должна быть выборной.
• Но у нас Первого Инку инки выбирают, — ответил Кипу, — отнюдь не любой из сыновей государя может занять его трон, а только достойнейший.
• Однако выбирает не народ, выбирают инки.
• Но инками становятся лучшие из народа.
• А я не уверен, что лучшие. У вас нет возможности отделить лучших от худших.
• Ну, мало ли кто в чём не уверен, — Кипу пожал плечами. — Если обычаи нашей страны тебе непривычны, то это не повод их бранить.
• Но я знаю, что любая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Поэтому верховная власть должна быть выборной и как можно более ограниченной. Своё дело позволяет человеку быть независимым от власти.

Кипу в ответ лишь улыбнулся:

• Однако тот, кто обладает собственностью, благодаря этого сам может стать абсолютным властителем над своими домашними, рабами или наёмными работниками. У нас же наоборот, поскольку никто не обладает ничем единолично, и абсолютной власти ни у кого нет.
• Однако у вас нет людей, свободных от власти. А это мешает принять нашу веру.
• Но как можно, живя в той или иной стране быть свободным от её властей. А что касается вашей веры, то мы и без неё себя хорошо чувствуем. Почему мы должны считать вашу веру самой лучшей?

По залу прошёл смешок. Однако у Джона Бека ещё хватало терпения изображать из себя кроткого голубя, так как он, похоже, помнил уроки предыдущих проповедей. Как можно спокойнее он сказал:

• Я не буду спорить о том, чья вера лучше, однако ты — человек по-своему разумный и не можешь не признать достаточно очевидных вещей: до того, как ваш народ столкнулся с европейцами, у него хотя было много золота и серебра, но не было многих полезных вещей. Даже и теперь вы вынуждены покупать много у нас. Разве это не говорит о том, что в вашем «мудром государственном устройстве» есть изъян?
• В своё время это всерьёз озадачило наших предков. Действительно, как народ, чьё государственное устройство далеко не столь мудро, может оказаться настолько сильнее нас? Однако с тех пор утекло много воды, и мы уже успели детально разобраться с этим вопросом.
• И как вы можете объяснить, что вашим предкам так и не хватило ума додуматься до пороха, несмотря на то, что селитра у вас под ногами валялась?! Да что порох, даже до железа ума не хватило додуматься, врагов смогли встретить лишь бронзовыми топорами! Хоть плачь, хоть смейся.
• Однако мы заимствовали всё полезное, и теперь мы не уступаем вам в плане ружей и кораблей. Кроме того, у нас было тоже кое-что такое, чего не было у белых людей, однако странное дело — вы ничего у нас не заимствовали. Не хватило ума? — Кипу лукаво улыбнулся.
• Например?
• Ну, оросительные системы, тот же водопровод. Хотя при помощи искусственного орошения можно было бы поднять урожайность в несколько раз и избавить свой народ от голода, водопровод же позволяет поддерживать телесную чистоту и потому избавляет от многих болезней.
• Эти вещи имеют свои теневые стороны, обсуждение которых — вопрос отдельный. Скажу только, что в моей стране климат таков, что в оросительных системах нет нужды. Но прежде всё-таки ответь на мой вопрос о том, почему вы не знали пороха.
• На этот вопрос уже ответил Диаманте. Его труд «Болезни, ружья и сталь» был переведён на испанский и свободно ходил в вице-королевствах, пока Римский Престол не включил его в Индекс Запрещённых книг.
• На нашу страну, слава Богу, цензура католической церкви не распространяется.
• Это хорошо. Так вот, в этом труде он писал, что природа Европы и нашего мира сильно отличается. Прежде всего, у нас не было тяглового скота и верховых животных, поэтому мы не могли изобрести плуг и колесо, и потому обмен между отдалёнными частями страны был затруднён, много ли унесёшь на ламе или на своём горбу? Кроме того, у нас благополучие государства целиком зависело от плотин, а при рынке они оказывались в небрежении, земледелие приходило в упадок, а это влекло за собой гибель целых государств! Да, ваша щедрая природа позволяла вам транжирить ресурсы, у нас же при таком подходе государства быстро загибались, и остатки их населения вновь вынуждены были жить в дикости. Лишь учение сынов Солнца о мудром государственном устройство позволило разорвать этот порочный круг, ибо пустой траты ресурсов теперь стало можно избегать. Если бы у нас в запасе была хотя бы тысяча лет, мы, вероятно, сравнялись бы с европейцами, однако приплывшие из-за моря завоеватели едва не подрезали нас на взлёте.
• Но ведь когда испанцы проникли в вашу страну, в ней была смута, наследники престола дрались между собой, и страна уже была разорена дотла…
• Ну, далеко не дотла, иначе испанцам было бы нечем тут поживиться, — иронический улыбнулся Кипу, — а так та смута была лишь болезнью роста. Испанцы лгут, когда говорят, что мы не смогли бы решить свои проблемы без их вмешательства, тем более что междоусобная война уже была близка к завершению.
• Возможно, — ответил Джон Бек, — однако не думаю, что победившие сторонники Атауальпы смогли бы решить возникшие перед ними проблемы. Ваша беда вот в чём: у вас государство подмяло под себя всю жизнь, а каждый отдельный человек был лишён какого-либо имущества и потому — возможности проявлять инициативу. Поэтому у вас нет смысла изобретать что-либо новое, ведь через чиновничий аппарат едва ли протолкнёшь своё изобретение в жизнь.
• Не очень понимаю твою мысль. Конечно, бывает, что представитель власти понимает ценность предложенного изобретения не сразу. Однако при достаточном упорстве изобретателя, а изобретатели обычно люди упорные, эту ошибку рано или поздно исправляют.
• Однако на это могут уйти годы.
• Могут. Однако чаще всего изобретения простаивают не из-за тупости чиновников, а просто потому, что на его воплощение может не хватать средств. Ведь новое по определению не является необходимым, и потому средства на него выделяются не в первую очередь.
• Это всё от того, что у вас изобретатель не может заработать на своём изобретении сам. У нас любой, кто изобрёл что-либо полезное, может сам открыть своё производство и продавать то, что изобрёл, сделав на этом капитал.
• Только при условии, что изобретатель — человек состоятельный, — опять же с улыбкой ответил Кипу, — ибо даже на самую скромную мастерскую нужны какие-никакие средства. Многие ли у вас обладают такими средствами? Каждый десятый? Каждый пятый? Ну, пусть даже и так, но всё равно далеко не все. А значит, бедный изобретатель всё равно вынужден свою задумку предлагать, только не чиновнику, а человеку с деньгами, а дальше уже всё от благосклонности этого человека с деньгами зависит. Чем это лучше, чем зависеть от чиновника?
• Ну, во-первых, людей с деньгами у нас гораздо больше, чем у вас чиновников, которым можно своё изобретение предложить. Не примет один — можно пойти к другому. Однако главное даже не в этом, а в том, что у вас на изобретении не заработаешь. Весь ваш мир основан на уравнительности. Крестьяне одного айлью получают за работу поровну, хотя они не равны по силам и усердию, и потому одни вкладывают в общее дело больше сил, чем другие. Но уравнительное общество рыбаков и крестьян ещё как-то может существовать, ведь их вклад в общее дело не может разниться в десятки раз.
• А у кого-то может? — удивлённо переспросил Кипу.
• Когда человек изобретает нечто новое, он делает в десятки раз больше чем те, кто делает тупую механическую работу. И потому справедливо, чтобы он на этом разбогател. А у вас это невозможно!
• Но ведь изобретатель получает почёт и уважение, разве этого мало?
• Почёт и уважение — всё-таки вещи слишком нематериальные, чтобы ради них изобретать что-то, — ответил Джон Бек. — Поэтому у вас не изобрели даже элементарной прялки, не говоря уже о ружьях, печатном станке, механических часах и тому подобных вещах. Даже ваши юпаны оказались хуже наших[1].
• С последним можно поспорить, — ответил Кипу, — для мелких расчётов они, может, и удобнее, но в крупных слишком не точны, а для нас это серьёзный изъян.
• Даже если так, это не меняет сути дела. Из-за всего этого у вас в стране не могут изобрести ничего стоящего, вы обречены лишь заимствовать, а значит, сколько бы вы не держали свою оборону, рано или поздно вас одолеют.
• Но если мы не способны изобретать, то как же мы, по-твоему, изобрели оросительные системы и водопровод?
• Да, это вы изобрели, но… как раз в оросительных системах кроется источник вашего рабства. Содержать их может только государство, и на этом оно основывает свою деспотическую власть.
• Можно долго и бесплодно спорить о том, насколько наше государство, якобы, деспотично, но ясно одно: в нашем климате без орошения невозможно получить урожай, достаточный для того, чтобы прокормить весь наш народ, и если оросительные системы выйдут из строя, у нас неизбежно наступит голод, так что отказ от орошения для нас был бы просто самоубийственной глупостью.
• Вы уверены, что и в самом деле не сможете отказаться от тирании?
• Если под «тиранией» понимать наше мудрое государственное устройство, то да, не можем.
• Но это значит, что ваше положение столь же безнадёжно, как у неизлечимо больного, а я подобен лекарю, поставившему неутешительный диагноз. Однако мне думается, что лекарство, способное хотя бы облегчить вашу болезнь, всё-таки есть. Вы могли бы сохранить государственную собственность на землю и оросительные сооружения, однако что касается ремёсел, то тут вполне можно было бы дать простор частной инициативе.
• Примерно так обстояло дело во времена, предшествовавшие законам сыновей Солнца. Однако те государства гибли одно за другим, ибо торговля разлагала не только тех, кто непосредственно ею занимался, но вносила гниль во всё общество, которое подгнивало изнутри точно гнилое дерево. Ведь дерево, поражённое червём, падает порой даже от не очень сильного ветра.
• Это лишь говорит о гибельности язычества, ведь христианин может торговать и при этом отличаться скромностью и трудолюбием. Он не ударится в расточительность и разврат, ибо знает, что это грех. Если люди принадлежат к истинной церкви, то они могут воспользоваться богатством во благо себе и стране, а не наоборот.
• Это заблуждение. Когда есть деньги, всегда можно сказать, что они якобы добыты честной торговлей, хотя всем известно, что самым выгодным делом является грабёж и разбой.
• Если человек живёт среди своих сограждан, то он дорожит своей репутацией среди них, и потому не станет рисковать ею ради грабежа и разбоя.
• Но от тайных преступлений репутация не страдает. Не страдает она у вас и от преступлений, совершённых против чужестранцев. Ведь пираты, которые грабят чужие суда, не пятнают у вас этим свою репутацию среди соотечественников, ведь они, благодаря заработанным таким образом деньгам, становятся у вас уважаемыми людьми, даже вельможами.

Джон Бек невольно поморщился, с досадой подумав, что о порядках на его родине этот индеец неплохо осведомлён.

• Кроме того, — продолжил Кипу, — для нас не секрет, откуда у белых людей на плантациях берутся чернокожие невольники. Белые люди приплывают в те земли, где эти люди живут испокон веку, нападают ночью на их селения, поджигают их и хватают мечущихся в панике людей. И те, кто занимается таким ремеслом, всё равно считаются у вас людьми порядочными.
• Откуда вам известно, что это так? Насколько я знаю, чёрных рабов законно покупают у их владельцев.
• Так говорят сами работорговцы, однако кто сказал, что они говорят правду? Кроме того, даже в «законной» покупке рабов ничего хорошего нет, это значит, что насильственное лишение свободы просто произошло на владельца раньше.
• Однажды я видел, как ваши люди покупали рабов на рынке, — ответил Джон Бек, — значит, в некоторых случаях вы всё-такие допускаете рабовладение?
• Нет, но есть закон, по которому любой тавантисуец, обнаруженный в неволе, должен быть выкуплен и возвращён на родину. Мне кажется, говоря на эту тему, мы едва ли поймём друг друга — вы не мыслите себя в цепях у работорговца, мы же прекрасно понимаем, что это может с нами случиться.
• Насчёт работорговли понятно, но здесь вы хотя бы последовательны. Однако что касается обычной торговли, то тут вы не вполне искренни. Ведь ваше государство торгует с другими странами, значит, не считает это зазорным, почему же того, что позволено государству, не разрешить частным лицам?
• Обмениваться товарами с другими странами нельзя иначе как через торговлю, но внутри государства это будет неизбежно подрывать наше хозяйство, ведь даже при очень ограниченной торговле нельзя точно составить план. Да и внешнюю торговлю нельзя отдавать частным лицам по той же причине.
• Иными словами, для вашей тирании необходим контроль за подданными, вы не желаете, чтобы хоть кто-то был свободен.
• Значит, по-вашему, свободен может быть только торговец?
• Не только, конечно, но сама возможность стать торговцем важна. Важна возможность выбора.
• Однако даже в тех странах, где торговля разрешена, торговцами не могут стать все или даже большинство. Причина этого в том, что торговец ничего не создаёт сам, ни прямо, ни косвенно, он может лишь перепродать то, что создали до него другие. И если для того, чтобы быть свободным, нужно стать торговцем, то свобода тогда получается уделом немногих.
• Да, свобода — удел немногих, — согласился Джон Бек. — Глупо требовать свободы для всех, для них может быть только возможность быть свободными. Именно этим ваше государство и плохо — отсутствием этой возможности. Впрочем, торговец  всё же не единственный, кто может быть свободен. Владелец мастерской, который сам продаёт свой товар и который знает, что его успех и благосостояние зависят исключительно от него самого, а не от указов чиновников сверху, тоже свободен.
• Почему это в ваших глазах так хорошо? Разве он не беззащитен перед любой напастью вроде голода и эпидемии, войны и пожара? Ведь всему этому он должен противостоять в одиночку. Мысль, что при разорении он и его семья обречены, должна отравлять жизнь такого человека и перевешивать все мнимые преимущества его положения.
• Трудолюбивого и бережливого разорение едва ли постигнет, но дело в другом. Люди не равны по своему уму, способностям, трудолюбию и таланту. Рынок — тот механизм, который позволяет лучшим держаться на плаву, при этом не позволяя худшим вцепиться в них и тем самым утянуть за собой на дно. Ваше же внешне гуманное стремление накормить и одеть всех оборачивается невозможностью отделить лучших от худших, и в результате ваше общество постепенно деградирует. Рано или поздно из-за засилья худших, то есть слабых и глупых, ваш народ постепенно отвыкнет работать, как уже отвык от инициативы, и тогда его неизбежно ждёт печальный конец.
• Твои рассуждения кажутся внешне верными, однако я вижу в них щели. И сила, и ум, и талантливость относительны, к тому же далеко не всегда сочетаются в одном человеке. Кто-то силён, я, например, обладаю умом, но не силой, у кого-то золотые руки. Бывает, что люди и не выделяются каким-либо качеством, однако совсем ни к чему не годными бывают лишь калеки по уму. Впрочем, говорят, был случай, когда такой калека случайно упал с высоты, и излечился от своего недуга. Так что от этой болезни наверняка есть лекарство, и его надо просто найти.

«И вылечить этого христианина», — нарочито громко шепнул один юноша в зале. Молодые амаута, уже начавшие уставать от бесплодных дебатов, и оттого начинавшие кто засыпать, кто перешушукиваться, как-то разом ожили и засмеялись. Когда смех утих, Кипу продолжил:

• Но в любом случае калек по уму мало, а все остальные могут приносить пользу по мере своих сил. Мне странно слышать, что опускание на дно значительной части населения можно расценивать как благо. Наоборот, это одна из самых страшных бед, не только для тех, кто опускается на дно, но и для всей страны в целом, ведь люди, лишённые средств к существованию, с отчаянья способны пойти на разбой и грабёж. В нашей стране все могут прокормить себя честным трудом, и потому можно не бояться грабежа и разбоя, наши дороги безопасны, а дома не запираются на замки.

Джон Бек усмехнулся:

• Ваша жизнь — сплошное равенство в нищете. Да у вас просто красть нечего!
• Не скажи, — ответил Кипу, — когда на нашей земле безобразничали завоеватели, они очень даже находили чем поживиться.
• Однако то, что вы не стараетесь избавиться от всех лентяев, приводит к тому, что ваши люди не работают в полную силу. А вы просто не замечаете, что лень стала вашей второй натурой, скоро вы отвыкнете работать совсем.
• Послушай, если бы наш народ был так ленив, как ты это расписываешь, то как бы он мог проложить дороги и построить города, как бы он мог оросить пустыню и построить террасы на склонах гор? Ты уже мог заметить, что наши люди не голодают, а наоборот, мясо и рыбу едят каждый день. Как бы это было возможно, если бы наши люди были в большинстве своём ленивы?
• Но я видел, как работают ваши люди. Я приплыл сюда на вашем корабле и видел, что у вас матросы между вахтами позволяют себе загорать и даже играть в настольные игры! Смотреть противно! У нас же матросы без устали выполняют свою работу и по шестнадцать часов в сутки — любо-дорого посмотреть!
• Ну и что тут хорошего? За несколько лет такой жизни человек становится калекой. А ведь это ужасно, когда тот, кто кормил семью, потом сам нуждается в том, чтобы его кормили, и всю оставшуюся жизнь обречён быть несчастным, больным и неспособным к работе. У нас люди могут работать до старости.
• Слабый, может, и становится калекой, но сильный выживает и со временем добивается для себя лучшего положения.
• Но как он достигнет лучшего положения, если всем матросам обеспечена каторжная жизнь? Опять же пойдёт в пираты или разбойники? Если люди не могут нормально обеспечить себя честным трудом, это толкает их на преступления.
• Лучше пусть некоторая часть народа станет преступниками, чем все — лентяями!
• Ну а мы считаем наоборот — именно преступность порождает лень, ибо зачем трудиться, если можно грабить?

Джон Бек побагровел, поняв, что его припёрли к стенке. Самообладание впервые за вечер изменило ему, и он закричал:

• Ты ничего не понимаешь! Тупой, невежественный дикарь! Само ваше общество устроено так, что рассчитано не на умных и талантливых, а на тупых попугаев, выучивших несколько словесных заклинаний. Ты просто не способен зарабатывать деньги в силу своей ограниченности, оттого и несёшь всякую чушь!
• Послушай, ты, похоже, перегрелся, иди и вылей себе на голову холодной воды. Раз ты перешёл к оскорблениям, значит, аргументы закончились.

Джон Бек вынужден был пристыженно удалиться, хотя по плану должны были быть ещё и вопросы из зала. Кипу сошёл с кафедры с видом победителя. Его все поздравляли, а тот юноша, который предлагал «лечить христианина», сказал: «Молодец, Кипу, ты сегодня превзошёл самого себя». «Да ладно, Якорь, разве так уж трудно спорить с такими глупцами?» Если бы Заря тогда знала, какая судьба ждёт в будущем и Кипу, и Якоря…

Сам же Джон Бек пристыженно сошёл с возвышения, постарался побыстрее покинуть университет, кое-как добрёл до дома и улёгся спать.

Наверное, под впечатлением этого дня Джону Беку приснился довольно тревожный сон. Поначалу он повторял события уже ставшего далёким прошлого, детали которого наяву уже стёрлись из памяти, но во сне проступали со всей яркостью.

На глазах у Джона Бека умирал человек. Ещё утром он был бодр и здоров, и навряд ли думал о смерти, и наверняка с радостью предвкушал сегодняшний пир. Пир, который должен был стать для него и для его соплеменников последним… Как и годы назад, Джон Бек опять видел, точнее, ощущал на себе его предсмертный взгляд, тот самый, который на поэтическом языке иногда сравнивают со взглядом раненого оленя. Но вдруг эта тоска сменилась обжигающей ненавистью — несчастный напоследок понял, кто столь коварно отнял у него жизнь, а может, ещё и осознал, что и его сыновья, в которых он мечтал видеть своё продолжение, сейчас тоже доживают последние минуты. Губы его в последнем судорожном усилии зашептали какие-то проклятия, но Джон Бек не понимал языка, а даже если бы и понимал, ему было всё равно. Эти люди должны были умереть, чтобы жили другие. Земля должна была быть освобождена от них, чтобы на ней мог жить другой народ, более праведный и достойный…

Потом перед ним была девушка, точнее, девочка, так как она ещё не достигла брачного возраста… Девочка глядела на него с затравленным ужасом в глазах, она наверняка уже знала, что её отец и братья мертвы, и догадывалась о том, что с ней сейчас собираются сделать, она что-то кричала, то ли звала на помощь, то ли молила о пощаде, но это было неважно — на помощь к ней уже никто не придёт, ибо все мужчины её племени уже лежали или отравленные вином, или зарубленные саблями, а щадить её Джон Бек не намеревался. Он уже схватил свою жертву и прижал её к земле, как вдруг понял, что она кричит на самом деле: «Отец, отец, спаси меня!», обернулся, и с удивлением обнаружил, что сзади действительно стоит её отец и сжимает в руках ружьё.

Джон Бек знал, что это невозможно. Только что он видел, как тот умирал, но теперь он стоял перед ним живой и невредимый, и глаза его сверкали гневом. Но самым невероятным казалось ружье — Джон Бек знал, что индейцы не могут, не умеют пользоваться огнестрельным оружием, а значит, индеец просто не может целиться в него, но тут было ясно — перед ним человек, умеющий с ним обращаться. И вдруг он понял, что это вовсе не отец девочки, а сам Инти целится в него, и говорит ему на кечуа: «Настала пора тебе поплатиться за все твои преступления, Джон Бек».

От ужаса проповедник проснулся в холодном поту и потом некоторое время не мог заснуть, думая, что мог бы означать такой яркий сон. Конечно, Инти был для него опасен, но сколько раз Джон Бек был на волосок от смерти — и ничего, как-то выкручивался. Скорее его сон был просто продолжением его мыслей. Индейцев надо уничтожить, чтобы было где жить белому человеку — это было для Джона Бека чем-то само собой разумеющимся. Но легко убить того, кто не подозревает о твоих намерениях, или подозревает, но не имеет чем защититься. Когда у индейца в руках ружье, то дело становится гораздо хуже. Если ружьё трофейное, то это ещё полбеды, всё равно он не умеет из него толком стрелять, да и порох с пулями он может добыть лишь в бою, но как быть в ситуации, когда за плечами у него стоит государство, которое порох и ружья производит? Конечно, и до визита в Тавантисуйю Джон Бек знал об этом, но все книги белых людей были заражены духом презрения к низшей расе, и из-за этого достижения этой страны волей-неволей принижались и замалчивались. В своём воображении Джон Бек прежде рисовал себе тавантисуйцев слабыми и жалкими, но теперь он мог воочию убедиться — в плане ружей и кораблей они белому человеку не уступают. Может быть, Кипу прав, и система, обратившая каждого жителя в раба государства, делала это государство сильным, несмотря на не особенно благоприятный климат и скудость ресурсов? Тогда тем более этот Карфаген должен быть разрушен любой ценой, иначе господству белого человека может прийти конец.

Хотя система инков кажется прочной, но, будучи централизованной, она неизбежно имеет свои изъяны. Когда испанцы в своё время захватили Первого Инку в плен, то это поставило страну на край гибели. Пусть нынешний Первый Инка не столь наивен и никогда не даст проделать над собой подобное, горький опыт предков инки кое-как учли, но сама возможность разладить что-то в важном узле государственной машины оставалась, главное, чтобы инки вовремя не раскусили его. Они ведь не так наивны, как те отравленные дурни.

[1] Под европейской юпаной Джон Бек, очевидно, имел в виду логарифмическую линейку.