Лориана Рава. Тучи над страною Солнца. Глава 5. Мораль христиан на словах и на деле

Зарядили шторма, которые обещали продлиться как минимум неделю. Корабли не выходили из порта, люди старались поменьше выходить из домов, и только в столовой было довольно оживлённо, так как скучавшие моряки волей-неволей использовали время обеда не только для еды, но и чтобы пообщаться друг с другом. Народные собрания и прочие мероприятия, требовавшие собираться на открытом воздухе, были отменены, и, разумеется, это касалось и проповедей миссионеров.

Отец Андреас увидел в этом утеснение, пришёл к старейшинам с требованием предоставить ему для проповеди помещение столовой. На это он получил отказ. Старый Ягуар стал ехидничать на тему того, что Бог, который якобы всемогущ, не желает помочь своим адептам с погодой, другой старейшина, Броненосец, ответил, что за ради такого дела все равно из дома выйдет мало народа, да и работу столовой это может нарушить, особенно если на проповеди дело дойдёт до драки, что чревато материальным ущербом. Оскорблённый Андреас пошёл на эту тему к наместнику и стал обвинять старейшин в нарушении указа Первого Инки. Тот принял его, вроде бы, благожелательно, но объяснил, что повлиять ни на что не может, ибо он отвечает лишь за хозяйственную часть, а за публичные мероприятия отвечают старейшины. Впрочем, вскоре Главный Амаута объявил, что разрешает отцу Андреасу прочитать в стенах университета лекцию на тему «Добро и зло с точки язычника и христианина». Вход свободный для всех желающих.

Публичная проповедь в стенах университета, пусть даже и названная «лекцией», не могла не вызвать в городе сильное недоумение и кривотолки. Это ведь даже не диспут, где стороны формально равноправны, это сродни открытию ворот крепости перед врагом даже без боя. В самом деле, ни для кого не секрет, что если бы христиане оказались у власти, то все амаута с их книгами отправились бы прямиком на костёр. Отсюда такая лояльность казалась, мягко говоря, странной. Иные подозревали, что наместник как-то надавил на учёных мужей, но многие говорили, что в ответ на такое давление было бы лучше не покоряться, а устроить скандал, так как это уже напрямую подмачивало репутацию университета. Впрочем, скоро по всему городу стали пересказывать ехидные слова Старого Ягуара, сказавшего так: «Не всякий, у кого есть меч, решается его перед врагом из ножен извлечь». То есть Главный Амаута похоже, просто не решился идти на конфликт с наместником.

Но как бы то ни было, в назначенный для этого вечер Заря пошла на проповедь. Возле университета она встретила Кипу, который радостно помахал ей и тут же подошёл.

• Тоже идёшь на проповедь? — спросила она после того как они поздоровались.
• Да, хотя наш Главный Амаута мне это настоятельно не советовал.
• Не советовал? Почему?
• Потому что не хочет, чтобы я опять по привычке раздражал Андреаса вопросами. Для этого вызвал меня к себе и стал читать поучения, что, дескать, ни к чему ссориться с миссионерами. Наместника это, судя по всему не радует, а идя против наместника, я волей-неволей помогаю Инти, и могу дождаться того, что он меня завербует. Как он сказал: «Ты можешь и сам не заметить, как попадёшь к нему в сети!» — говоря это, Кипу усмехнулся.
• А почему ты смеёшься?

Кипу зашептал девушке на ухо.

• Да потому что наш Главный Амаута даже не подозревает, что мой дед и Инти довольно давно знакомы, и Инти, если приезжает в город, обычно навещает моего деда, только делает это под маской. И вовсе он не страшный, этот Инти, — Кипу фыркнул, а Заря, отстранившись, в ужасе посмотрела на него, — Но ты не бойся, я не болтун, — заверил он, — Я тебе это говорю только потому, что знаю — ты на него работаешь. И потому не выдашь.
• А тебе это Ветерок сказал?
• Почти. Я догадался, а он подтвердил.
• Плохо я маскируюсь, значит.
• Не ты, а Ветерок. Я бы на его месте заботился о тайне гораздо лучше.
• Может, и ты работаешь на Инти?
• Инти говорит, что я слишком большой растяпа, чтобы брать меня на такую опасную службу. К несчастью он прав, я и в самом деле способен забыть важные вещи. Только я забываю по рассеянности, а Ветерок порой пренебрегает намеренно. Да и я сам, подумав как следует, решил, что мне больше по душе наука, хотя не исключено, что мне придётся судить тех, кого поймает ваша служба.
• Скажи, а почему амаута… согласились дать прочитать Андреасу здесь проповедь? Ведь все знают, как христиане к ним относятся…
• Об это были жаркие споры. Конечно, никто здесь не любит христиан, припоминали, как те нас на кострах жгли, но многие просто не хотят портить отношения с Куйном.
• А отказав — испортили бы?
• Да. Куйн христианам благоволит. Почему — никто не знает. Может, хочет так подчеркнуть свою независимость от Куско, но тогда он делал бы это более явно, а может, просто склонен к измене. Но у нас амаута просто опасаются в открытую с ним ссориться, ведь в его власти нам напакостить даже в рамках своих полномочий. Например, не дать чего-нибудь важного и нужного под предлогом, что этого нет, — Кипу перевёл дыхание, — поэтому только Хромой Медведь был за категорический отказ. Но он так переволновался, что из-за этого серьёзно заболел. Некоторые даже боятся… боятся, что старик может совсем слечь.
• А его не могли… нарочно?
• Нет, не думаю. Достаточно было просто потрепать ему нервы.

В ответ Заря только сочувственно вздохнула. Пока они разговаривали, они успели войти в зал, отведённый под лекцию и сесть на скамьи. К ним подсел Ветерок.

• Кипу, тебе же вроде запретили сюда приходить.
• Не советовали, — ответил тот, — запретить они мне не имеют права.
• И вопросы задавать будешь?
• А как же.
• А если тебя выгонят?
• Ну, значит выгонят. Между прочим, Хромой Медведь Тупака Амару в пример приводил, тот даже под пытками, даже перед лицом смерти от крещения отказался, а мы всего лишь боимся ссоры с наместником.
• Но ведь нас пока не крестят!
• А если бы приказали креститься, то ты что, выполнил бы?
• Знаешь, Кипу, я и так всерьёз об этом подумываю. Хотя, конечно, если бы приказали, я бы слушаться не стал.
• Правда? Ты хотел бы креститься?
• А что тут такого, мне нравятся многие христианские идеи. Не только не мсти, но и не ненавидь, обязательно прости врага.
• Обязательно прости? Значит, Тупак Амару, умерший с ненавистью к врагам, был неправ?
• Ну, откуда ты знаешь, что он думал и чувствовал перед смертью, — ответил Ветерок, — я сомневаюсь, что всё было именно так, как нам об этом рассказывают.
• Ну, что он точно думал — мы не знаем, но зато знаем, что именно сказал, — ответил на это Кипу. — К тому же, если бы он не ненавидел, а прощал врагов, он бы не выдержал пыток, да и к тому же практически все, кто тогда воевал за нашу Родину, испытывали тогда к врагу ненависть, без этого они бы просто не победили. Они были неправы?
• Не знаю. Но вообще ненависть — крайне неприятное чувство.
• Неприятное — да. Но кто сказал, что ненужное? Да и, кроме того, христиане непременно стали бы приказывать всем креститься, если бы им разрешили.
• Знаешь, Кипу, я не готов с тобой спорить. За последнее время я узнал столько всего нового, что сам ещё в этом не разобрался.
• Нового? И что же ты узнал.
• Вот, например, Великая Война… отчего она случилась? Кто виноват в этом? В школе нам говорили, что виною всему коварные христиане, вероломно напавшие на нас в нарушение мирного договора, однако сами христиане говорят, что всё было несколько иначе, что это Манко их спровоцировал.
• А что им ещё говорить? — хмыкнул Кипу, — не будут же они теперь открыто признаваться в собственных злодействах! Хотя их жестокость по отношению к нашему народу ни у кого сомнения не вызывает.
• Далее, вот почему эта война оказалась такой тяжёлой и кровопролитной. Ведь перед этим все были уверены, что «враг отныне никогда не ступит на нашу землю», «броня крепка и кони наши быстры, а наши воины мужества полны», да и к войне, вообще-то, готовились… Почему же мы тогда так позорно отступали поначалу?
• Потому что христиане напали неожиданно, да и вообще они были много сильнее.
• Нет, и Джон Бек, и отец Андреас говорили мне одно и то же — оказывается, Манко готовился к войне, но не к защите, а к нападению, ради этого и строил корабли, но христианам, чтобы защититься, пришлось напасть на него первыми. Манко выиграл, прославившись как правитель-спаситель, богатые христиане некоторое время грабили нашу страну, а проиграл простой народ и у нас, и у них.
• Да разве Манко выиграл? — спросила Заря, — ведь каждый знает, что многие его сыновья погибли в боях, а какому отцу сладко терять своих сыновей?
• Ну да, получилась не та лёгкая прогулочка по Европам, на которую он изначально рассчитывал.
• Не рассчитывал он ни на какую «прогулочку», — ответил Кипу, — он же не сумасшедший был, мог соотношение сил оценить. Да если какой правитель готовится к завоевательной войне, он же свой народ к этому заранее готовит, объясняет, зачем нужно мирную жизнь бросить и идти в чужие земли воевать, красивый предлог выдумывает, а у нас не было ничего такого. Если не веришь — спроси у моего деда.
• Может, ты и прав, — сказал Ветерок, — может, но… мне как-то неуютно от того, что почти на всю нашу историю у нас и у христиан противоположный взгляд.
• А разве может быть иначе? — удивился Кипу. — Им хочется пограбить нас, и они выискивают для этого оправдания похитрее, а мы не хотим быть ограбленными. Ты сомневаешься, что это так?
• Я во всём порой сомневаюсь.
• Это у тебя значит, сейчас просто настроение такое. Подвергать всё сомнению по любому поводу и без повода. Раньше и у меня нечто похожее было. Долго это не может длиться, пройдёт.

Ветерок кивнул. Дальше они уже не разговаривали, потому что вошёл отец Андреас и началась проповедь.

• Добро и зло — это та тема, которая волнует и христиан, и язычников. Почему во всех частях земли понятия о добре и зле совпадают? Почему везде считается дурным красть, убивать, развратничать? Везде. Что на Севере, что на Юге, что у христиан, что у язычников. Для нас, христиан, в этом и есть доказательство, что Единый Бог начертал в сердцах единый нравственный закон для всех.

Слушая это, Заря невольно подумала, что Андреас привык в своих проповедях рассчитывать на людей необразованных, ибо любому образованному человеку известно, что мораль в разных местах разная, то, что ужасает одних, другие считают вполне допустимым. Заря взглянула на стоявшего неподалёку от проповедника брата Томаса и по его лицу поняла, что он со сказанным тоже не вполне согласен, но молчит. Потом оглядела зал, уловив на лицах нескрываемое разочарование. Такая примитивная проповедь едва ли была кому по вкусу. Андреас тем временем продолжал.

• Да, все находят нравственный закон в своём сердце, но мало кто следует ему. Почему? Потому что человеческая природа испорчена и склонна ко злу. Например, украдёт человек поначалу какую-нибудь мелочь, залезет, скажем, к ближнему в карман — и почувствует: ага, есть доход! — в зале кто-то, по голосу похожий на Якоря, довольно громко шепнул: «Интересно, это он по себе?», но на этот нарочито громкий шёпот Андреас не обратил никакого внимания, продолжив — Потом начнёт красть всё больше и больше, а потом и прольёт кровь ближнего своего. Зло идёт по нарастающей, и только смерть способна злодея остановить. Да, только смерть способна остановить злодея в мире без Христианской Церкви, оттого так и ненавидит дьявол Церковь Христову. Только она способна приводить грешников к раскаянию! А у вас, в мире без Христа, чтобы страну не захлестнула волна зла, всех преступников да и просто оступившихся приходится казнить. Вы, язычники, просто вынуждены быть жестокими.
• А вы? — спросил кто-то из зала.
• Что — мы? — на сей раз переспросил брат Томас.
• Что вас вынуждает быть жестокими? — спросил кто-то из зала. Отец Андреас был недоволен вопросом, а ещё более тем, что пришлось отвечать, но своё недовольство постарался скрыть, ответив как можно ласковее:
• Нельзя забывать, что и язычник, и христианин имеют одинаково испорченную грехом человеческую природу. Когда мы, христиане, достигли страны, которая ныне зовётся Мексика, мы убедились, что, с одной стороны, греховная природа человека схожа везде, и испанцам, и индейцам свойственны одинаковые страсти и пороки. Но в то же время мы смогли убедиться, сколь ужасен мир, где не знают Христа. Кровь невинных жертв человеческих жертвоприношений вопияла к небу! — говоря это, Андреас патетически воздел руки, — да, вот до чего доводит язычество!
• А до чего доводит христианство?— опять послышался голос с места. — Я там был и видел, что население живёт в нищете, хотя вы уверяете, что вы его облагодетельствовали.
• Но без нас там всё было гораздо хуже.
• Не спорю. Но почему ваша вера не помогает избавиться от голода и нужды, а наша позволяет? Значит, пусть ваша вера была лучше, чем их, но наша — всё равно лучше вашей.
• Ваша вера не может человека преобразовать, — ответил Андреас, — она годится для порядочного обывателя, но не знает святых.
• А кто это такие? — спросили из зала.
• Люди, достигшие необычайной высоты духа, с которых обычные люди должны брать пример.

На это какой-то молодой амаута ответил:

• А нам на критике христианства говорили, что святые — это такие люди, которые ходили грязными и вшивыми, а самые ненормальные из них так и вообще по много лет на столбах сидели, где ни сесть, ни лечь. Еду и воду им туда приносили, а нужду они тоже на месте справляли. Представляете, какая вонь от них была!

В зале захихикали, а Андреас покрылся пятнами.

• Вам, не познавшим христианской веры, не понять всей высоты их подвига, — сказал он.
• Подвига? — усмехнулся тот же молодой амаута (теперь Заря поняла, что это Якорь). — Так от подвигов польза должна быть. Защитить свой народ от врага, осушить пустыню, построить террасы в горах… ну хотя бы океан переплыть, чтобы узнать, что там за ним. А от этих вонючек какая была польза?
• Их молитвами мир спасался и спасается до сих пор! — воскликнул Андреас.
• И что, без них бы обязательно рухнул?
• Очень может быть.
• А почему у нас безо всякой такой ерунды ничего не рушится?
• Молитвами их спасался весь мир, в том числе и вы, хотя вы о том не ведаете.
• На наш взгляд — это просто сумасшедшие. Вы хотите учить нас сумасшествию? — спросил Якорь.
• Мудрость наша безумие перед лицом мира сего, — наставительно сказала Андреас, — наша христианская нравственность выше языческой. Какой из ваших божков говорил, что нужно отдать последнюю рубашку? Только Наш Господь говорил о таком! А какой бог говорил, что надо не мстить врагам? Только наш Господь говорил так! А вы чему учитесь с детских лет? «Добей без жалости врагов!», «Смерть за смерть, кровь за кровь!»? Вам и в голову не приходило, что врага надо любить и прощать, что месть разрушает душу? Это доказывает, что наша мораль не от мира сего, от Небес, а ваша от земли, в лучшем случае от примитивного здравого смысла! А кое-где и дьявол руку приложил.

Заря сидела потрясённая. Фразы про врагов и кровь были прямыми цитатами из священной для каждого тумбесца «Песни Мести», которую сложили во время Великой Войны, и в контексте песни эти призывы звучали отнюдь недвусмысленно. Мстить призывали «за смерть друзей, за дым пожарищ, за стон детей и слёзы вдов», и не до бесконечности, а пока враги топчут родную землю, потом пламя мести заливается кровью врагов.

• Андреас, не стоит, — сказал брат Томас, — они ведь не поймут, в чём ты упрекаешь их предков, защищавших свою родину. Ведь у нас, христиан, есть понятие о справедливой войне, и Великая Война под него подпадает. Что касается молитв за врагов, — то ведь они не понимают, зачем это нужно. Ведь они не верят в то, что без этих молитв их врагов за гробом ждёт вечная мука, а защищая свою родину, они были правы. Во всяком случае, не нам ставить им это в вину.
• Однако из-за своей победы в Великой Войне они оказались лишены света христианского учения на долгие годы, и потому не могли вести добродетельную жизнь, — процедил отец Андреас.
• Разве не могли? Даже ты не будешь отрицать, что и добродетель тут тоже встречается. Начать с того, что большинство местных жителей живут в единобрачии и даже не изменяют супругам. У них есть понятие о мужестве и воздержанности, и справедливости и милосердии. Мало того, здесь это встречается даже чаще, чем в Испании. И зачем говорить с ними о том, что им и так ведомо? Лучше объяснить им, почему языческая нравственность всё же не полна.
• Да, Томас, во многом ты прав, — сказал отец Андреас. — Ведь и язычник — не обязательно существо, погрязшее в пороках. Он может быть честным, смелым, щедрым, верным. Его сердцу также ведомо милосердие. Не в этом различие между христианином и язычником. Христианин ещё знает добродетель кротости, он может то, что не может никакой язычник — прощать своих врагов. Язычник ликует над трупом врага, христианин — скорбит. Поняли ли вы, чем мы отличается от вас?
• Что-то я не заметил у вас никакой кротости к врагам, — вставил молчавший до того Кипу, — если вы столь кротки, то почему так часто оскорбляете нас?

Отец Адреас вздрогнул как от резкого удара, и глаза его налились яростью.

• Так ты здесь, дерзкий мальчишка! — вскричал он. Его ярость после слов о кротости не могла не вызвать в зале смешков.
• А почему бы мне и не быть здесь, — ответил Кипу как можно невозмутимее, но в его взгляде, который уловила Заря, блеснуло понимание. Значит, главный амаута не просто так «не советовал» Кипу не приходить, значит, на этом настаивал сам отец Андреас, видимо, через наместника. Всё это стоит обязательно отразить в отчёте, который она на днях собирается послать Инти.
• О твоём дерзком поведении должно стать известно твоим наставникам, и они с тобой разберутся, — ответил отец Андреас.
• Хи-хи, — прокомментировал со своего места Якорь, — он будет жаловаться тем, кого христиане зовут не иначе как «нечестивыми языческими жрецами». Кипу, можешь не париться, он тут сделал против распространения христианства больше, чем все мы вместе взятые.

Отец Андреас елейно заметил:

• Видно, всё же не так сильна в вас добродетель уважения к старшим, как это должно бы. А, кроме того, язычник может быть добродетелен, но только… — монах сделал намеренную паузу, хитро прищурившись и подняв палец к верху, — только вопреки язычеству. Язычество же само по себе побуждает человека к жестокости и разврату, в конце концов последовательный язычник неизбежно приходит к человеческим жертвоприношениям. Вам кажется, что вы свободны от этого, но лишь потому, что вы слишком мало знаете о собственной стране. Да, мы, христиане, знаем правду, которую столь тщательно скрывают от вас. Ведь вы и не подозреваете, какие отвратительные оргии закатывает Первый Инка со своими приближёнными. Не знаете также, что в вашей стране приносили человеческие жертвы. Однажды Тупак Юпанки приказал отобрать 500 самых красивых детей и закопать их живьём! Во всех книгах о вашей стране рассказывается об этом.

Кипу ответил:

• Если так говорится, из этого отнюдь не следует, что это правда. Разве христиане были в Куско, чтобы видеть Первого Инку и его приближённых за оргиями? Нет, они записывают такие истории исключительно по слухам, а слухи нередко лживы. Что до Тупака Юпанки, то от него и до того времени, когда христиане впервые попали в Тавантисуйю, прошло около 50 лет, что христиане могли узнать точного о столь далёких временах?
• Но ведь откуда-то это взялось в наших книгах, — возразил брат Томас, — не могут же люди так лгать!
• А почему нет? — спросил Кипу, — про нас пишут много разной чепухи, вы уже не раз могли в этом убедиться.
• Однако ты же не будешь утверждать, что всё, что пишут про вас в наших книгах — клевета? — спросил отец Андреас.
• Буду. По большей части это действительно так. Тем более что именно вы, ваша Церковь запретила распространять написанные у нас книги в подвластных вам землях, так что вы можете лгать сколько угодно, а мы даже возразить не можем.
• Хорошо же, — хитро улыбнулся отец Андреас, — я сейчас расскажу о том, что говорится в наших книгах, а ты опровергнешь это, если сумеешь. Только не перебивай меня.
• Хорошо, — ответил Кипу.

Глядя в масляные глаза отца Андреаса, Заря пыталась понять, где тут подвох, но поначалу она не догадалась. Лишь позже до неё дошло… Андреас же рассказывал истории одну бредовее другой. Одна была про то, что якобы какой-то учитель ещё задолго до белых людей изобрёл буквы и алфавит, но инки, не желая, чтобы хоть кто-то знал грамоту кроме них (ибо тогда рухнула бы их власть), этого самого учителя сожгли. Затем рассказал, что Пачакути якобы приказал злодейски умертвить несколько тысяч захваченных им в плен вражеских знатных воинов. Дальнейшие истории уже слились в сознании Зари в какое-то сплошное кровавое месиво из убийств, пыток и казней. Она помнила, что после каждой истории Кипу пытался возражать, говоря, что в Тавантисуйю не могут казнить просто так, всегда по закону, а какой закон нарушил тот учитель, было неясно. Ведь не только в Тавантисуйю, ни в одной стране мира закон не может быть сформулирован по принципу «Не изобретай того-то и того-то», пока что-то не изобретено, о возможности этого и не подозревают. К тому же потом с появлением бумаги алфавит был введён. История про убитых пленников тоже была крайне сомнительной. Кипу напомнил, что для Пачакути было важно установить между народами отношения мира и братства, а жестокая и бессмысленная расправа над беззащитными пленниками не могла не вызвать справедливого гнева их народа. Это для Пачакути было никак не нужно. Другое дело, что враги, дабы их войны сражались до последнего и не сдавались в плен, могли распространять вот такие клеветнические слухи. То, что это ложь, было очевидно и потому, что даже Андреас не мог внятно ответить на вопрос — а зачем это Пачакути было нужно? Впрочем, священника это не смущало — по его логике, «кровавый тиран» должен убивать уже просто потому, что он кровавый тиран. Потом Кипу куда-то вызвали, и последующие истории остались без его комментариев.

Когда поток историй иссяк, отец Андреас закончил такими словами:

• Знайте же, дети мои, Господь долго терпит, но рано или поздно его терпение истощится, и его гнев обрушится на головы тиранов. Кайтесь, дети мои, кайтесь, пока не поздно!
• А почему мы должны каяться за то, что было так давно, что даже неизвестно, было или нет, и как оно происходило? — спросила одна женщина.
• Но ведь в корне этих злодеяний лежит язычество, — ответил отец Андреас. Если вы покреститесь, в вашей стране уже будут невозможны подобные преступления.
• Не надо, все мы слишком хорошо знаем, на что способны христиане, — вставил ещё кто-то, — даже один ваш священник сказал, что во имя Христа они нарушали каждую из его заповедей.
• Но у христиан, даже дурных, есть всё же возможность покаяться и спастись, а язычники обречены на адское пламя.
• Но ведь мы не про ад и не про спасение, говорили, а про то, чья мораль лучше здесь, на Земле, — вставил вернувшийся Кипу, — от того, что злодей покается потом перед вашим богом, его жертвам не легче.
• Но христианский злодей может примириться с жертвой после покаяния!
• Что-то не помню таких случаев, — ответил Кипу.
• Ну, ведь мы видим даже не всё из происходящего на Земле. Вероятно там, за роковой чертой…
• Я там не был, да и никто из вас, христиан, также. Откуда вы можете быть уверены, что и кому там прощается. Может, как раз покаяния злодеев, творивших свои мерзости в расчёте на то, что потом всё равно покаяться можно, как раз и не принимаются? И в любом случае, если точку в нашем споре могут поставить лишь там, почему вы так заранее выносите нам приговор? Так и не объяснив, почему мы должны каяться в том, что якобы делали наши предки. И то неизвестно, делали они это или нет, я уже высказал свои сомнения.

Молчавший до этого момента Ветерок добавил:

• А по мне не важно, было это или нет, если это было, то плохо.
• Как это неважно? — раздалось сразу несколько возмущённых голосов.
• Ветерок, ты что? — громко шепнула ему Заря, — по-моему, очевидно, что христиане эту чушь просто выдумали. Никогда не поверю, чтобы у нас могли убивать людей просто так. Даже в самые суровые времена.
• А я не уверен, что не могли, — ответил Ветерок громко. — В нашей истории немало грязных пятен.
• Вот видите, даже ваш амаута согласен с нами, — торжественно сказал отец Андреас.
• Жаль, что меня вызывали, и я не услышал всего, — ответил Кипу, — но если те истории, которые рассказывали без меня, столь же бредовы, как и две первые, то это лишь говорит о неспособности христиан понимать наши аргументы. Но если они не понимают меня сейчас, с чего их предки должны были лучше понимать наших предков?

Отец Андреас был силён по части нагнетания эмоций, но логика не была его коньком, к том же он заметно устал и был раздражён тем, что своей цели не достиг. Истерически воздев руки к небу, он закричал:

• Ваше государство уже два раза стояло на краю гибели, разве это не знак Небес?! Но вы глухи к их предупреждениям.
• Но почему же оно тогда выстояло? Значит, оказалось сильнее, чем ваши небеса?
• Дьявол силен, но с нами Бог!
• Да, а почему же вы тогда проиграли Великую Войну? Значит, ваш бог не так силён, как вы кричите.
• Когда Господь покарает тебя, ты по-другому запоёшь!
• Ну, значит, ждём небесной кары, — улыбнулся в ответ Кипу. Последнее слово осталось за ним, ибо отец Андреас в ответ мог только злобно сверкнуть глазами. Народ, поняв, что проповедь окончена, стал расходиться. Заря подумала, что касательно последнего Кипу не совсем прав. То, что инки сбросили иго испанцев, а потом выиграли Великую Войну, могло и не случиться. Не случилось же в Амазонии, несмотря на все старания. И ещё ей вдруг стало страшно за Кипу. Какими злыми глазами на него посмотрел отец Андреас! Похоже, он это дело так не оставит. Хотя что он может сделать? Кипу злит его с первого дня, но до сих пор жив-здоров, значит, Андреас, как бы ни ненавидел, что-либо сделать тут бессилен.

Кипу и Ветерок, выйдя после проповеди вместе, так и шли вдвоём по улице и беседовали, точнее, жарко спорили. Шедшая в пяти шагах от них Заря могла слышать каждое слово.

• Зачем тебя вызывали? — спросил Ветерок.
• Так, ерунда какая-то. Кому-то там показалось, что я слишком нападаю на «знатного гостя», и мне решили прочитать лекцию на тему вежливости. Как раз чтобы помешать мне опровергнуть его бред.
• А ты уверен, что это бред? Ты же не всё слышал.
• Послушай, Ветерок, неужели ты веришь всей этой клевете на Пачакути?
• А какая разница? Всё равно это было давно, живых свидетелей нет, а в книгах, я думаю, его могли идеализировать и замолчать что-то нехорошее. Разве у нас есть гарантия, что он не казнил просто так?
• Дело в том, что Пачакути потому и зовётся Пачакути (букв. Устроитель мира), что он расширил и укрепил наше государство, заложив те основы мира между народами, без которого оно в дальнейшем не смогло бы существовать. И клевета на него неизбежно оборачивается против нашего государства, подрывает его основы. Именно эту цель преследуют те, кто из кожи лезет, лишь бы «разоблачить» наших правителей.
• И что, оттого что кто-то что-то скажет, наше государство может пострадать?
• Разумеется. Разве дерево не погибнет, если ему подрубить корни? Разве дом не рухнет, если ему подкопаться под фундамент?
• Но клевета это или правда — в любом случае это всего лишь слова. Разве наше государство столь непрочно, что может рухнуть от слов? Нас же всегда учили, что государства рушатся прежде всего из-за изъянов в собственном устройстве.
• Понимаешь, одно следует из другого. Ведь для чего клевещут на наших правителей? Чтобы изменить те основы государственного устройства, которые они заложили, то есть создать те самые изъяны, которые бы нас впоследствии и погубили.
• Думаешь, это просто?
• Ну а что значит «просто»? Я знаю, что это возможно.

Ветерок хмыкнул. Дальнейшего Заря уже не слышала.

Для Зари это утро началось как обычно, но уже за завтраком она почувствовала в разговорах какое-то непривычное возбуждение, и даже тревогу. Обрывки ничего не значащих вопросов поневоле вызывали беспокойство. «Что случилось?» «Как такое могло быть!» — время от времени раздавалось из разных концов залы, и никто не мог дать на них вразумительных ответов, пока на очередное «Что случилось?» кто-то не сказал: «Ну, нашли одного студента с дырой в башке, вроде он тогда ещё был жив, сейчас — кто ж его знает». Пушинка от этих слов разволновалась и стала повторять как заведённая: «У нас уже лет десять такого не было, что же теперь будет-то!». Заря не знала, что сказать на это, но самой ей было ясно одно — с этого дня спокойная жизнь закончилась. Потом она с нетерпением ждала обеда, надеясь узнать побольше информации.

В обед ситуация и в самом деле прояснилась. «С дырой в башке» нашли не кого-нибудь, а именно Кипу. Вроде бы он жив, лекари сделали всё возможное, но глаз он до сих пор не открыл. Несчастный случай исключён, рядом с ним на улице лежал окровавленный камень, которым и был нанесён удар. Многие полагали, что дело в христианах, которые к этому моменту уже были взяты под домашний арест.

Вечером по этому поводу было назначено внеочередное народное собрание, на котором должна была решиться дальнейшая судьба христиан. Очень многие говорили, что их за такое следует казнить, но более хладнокровные люди напоминали о начале Великой Войны и потому настаивали на том, что хотя злодеи и заслуживают смерти, во избежание худшего зла их следует просто выслать из страны. Неопределённости добавляло и то, что не для кого не было секретом — испанцы не ладят с англичанином. Пусть они оба не ладили с Кипу, но договориться о таком деле они вряд ли могли, убивал, скорее всего, кто-то один. Но кто именно? Конечно, выслать из страны можно было всех троих, и неопределённость давала даже некоторые преимущества в плане возможности это обставить подипломатичнее, но всё-таки… Заря вспомнила, что Инти говорил ей как-то, что самое очевидное объяснение далеко не всегда самое верное. Да, в смерти Кипу были заинтересованы христиане, но не мог ли в этом же быть заинтересован кто-то ещё, кто как раз и рассчитывал, что на них подумают прежде всего. Кипу — юн и талантлив, а значит, может быть конкурентом кому-то. Кипу — внук Старого Ягуара, а его не все любят, тот же Эспада устроил с ним на проповеди перепалку, перешедшую в драку, и Кипу был в этом поневоле замешан.

Заря почувствовала, что может и не разобраться со всем этим. Хотя она усилием воли пыталась сделать голову холодной и ум ясным, но её трясло от мысли, что Кипу, который ещё вчера был живым и здоровым, теперь лежит с разбитой головой и закрытыми глазами и, может быть, никогда уж их не откроет. Может быть, через несколько часов он так и умрёт, не увидев больше ни солнечного света, ни лиц родных и друзей, ничего… Одно дело, когда воин идёт в бой, он знает, что может погибнуть, и потому мысленно готов к этому, и знает, что гибнет не просто так, а за Родину. Но Кипу… ведь он едва ли до последнего мгновения думал о чём-то таком, ведь это так нелепо — думать, что на улице родного города в мирное время тебя может подкарауливать смерть! Конечно, если даже он и успел в последний момент заметить кого-то, то едва ли он успел даже испугаться — он и помыслить не мог, что столкнулся с убийцей! Впрочем, может быть, Кипу останется жив, но какова может быть его жизнь? А если он останется на всю жизнь калекой, прикованным к постели? Или у него рассудок пострадает? Последнее для него даже страшнее, так как лёжа, но с ясной головой ещё как-то можно предаваться учёным занятиям, но если его ум будет повреждён… Девушкой овладела ярость. Почти смешно было вспоминать, как она боялась поначалу, что на службе у Инти ей придётся убивать. Да теперь она бы сама без колебаний разорвала бы на части негодяя, сделавшего такое!

Сразу после ужина Заря и Пушинка отправились в народное собрание. Картофелина отпустила их с условием, что посуду они помоют после, так как собрание по такому поводу нельзя было пропускать. К тому же нервное напряжение, царившее с утра, уже обошлось столовой в несколько разбитых тарелок. Вскоре они разделились, так как Пушинка неожиданно встретила своего жениха, только вернувшегося с рейда, и Заря не стала им мешать, к тому же одной ей было удобнее следить за происходящим. Народ ещё только собирался, и это время до начала можно было с толком использовать, наблюдая за людьми. Раз Пушинка встретила Маленького Грома, и они остались стоять вместе, а Заря тут же сообразила, что раз корабль Маленького Грома вернулся из рейда, то его капитан Эспада тоже должен быть здесь, а значит, неплохо бы его найти и послушать, что тот на этот счёт говорит. Это получилось довольно быстро, так как обойти площадь не составило особого труда, тем более что Эспада разглагольствовал, используя мощь своих лёгких на полную катушку:

• Да что все так с ума посходили из-за этого умника! Ну, разбил парень голову — ну так у нас в море регулярно тонут, так никто на этот счёт внеочередных собраний не поднимает!
• Ну, если бы сам случайно голову разбил, то никто бы и не суетился особо, — возразил его собеседник, — а то ведь парня пытались убить, и убийца — среди нас! Может, он завтра мне голову разнесёт или тебе! Не хочешь?
• Ну, это ещё надо доказать, что был убийца.
• А откуда камень, по-твоему, взялся? С неба упал?
• А может и с неба? — ответил Эспада. — Я слышал, изредка бывает такое.
• И упал прямо на голову Кипу? Так точнёхонько целился?
• Почём знать. Говорят, что этот Кипу — тайный безбожник, вот небеса и решили его наказать. Знаешь, христиане говорят, что Бог наказывает, ударяя именно по тому месту, которым человек грешил. Этот юнец слишком своей умной башкой гордился — по башке и получил.
• Знаешь, Эспада, я бы тебе так язык распускать не советовал. Конечно, я тебя всё-таки давно знаю, и понимаю, что убийцей ты быть не можешь, но иные, послушав такие речи, могут счесть виновным тебя.
• Исключено. В эту ночь я в море был, тому есть множество свидетелей. У нас рейд длился около десяти дней.

Заря с некоторым облегчением вздохнула, и, чтобы не вызывать подозрений, отошла. Конечно, только очень дурной человек может радоваться чужому горю, но едва ли Эспада причастен тут даже косвенно — если бы это было так, то он бы вообще побоялся затрагивать в разговорах эту тему. Потом Заря увидела Ветерка и тут же подошла к нему. Ей даже не потребовалось у него ничего спрашивать. Едва поздоровавшись, он сам заговорил:

• Я и сам не могу до конца поверить в то, что произошло. Ещё вчера мы все вместе ели, пили, спорили о чём-то… сейчас даже не вспомню о чём… а потом разошлись по домам, и я никогда бы не подумал, что может такое случиться. Кипу шёл один, большинство студентов живёт прямо в университете, но если бы знали…
• А враги у Кипу были? Не просто слегка завидующие, а именно такие, которые бы ненавидели его лютой ненавистью?
• Вроде нет… во всяком случае, я таких не знаю.
• Ветерок, — шепнула Заря, — ты уже написал о случившемся отцу?
• Нет, и не буду.
• Как — не будешь?!
• А то он примчится сюда, и станет наводить порядок!
• Ветерок! Как же так? Твоего друга хотели убить, а ты… неужели тебя не пугает, что убийца может уйти от возмездия?
• Я думаю, что люди наместника и так его поймают! А чтобы папаша сюда приезжал — не хочу я.
• А у меня к людям наместника веры нет. Да и даже если они честны, то всё равно…. всё равно могут по ошибке засудить невиновного! Нет, кроме твоего отца в этом вряд ли кто разберётся.
• А чего тут разбираться, и слепому ясно, — за этим стоят христиане! — Заря вздрогнула, услышав рядом голос старейшины. Старый Ягуар выглядел очень плохо, но шёл, тем не менее, сам, без поддерживающих. — Выслать их надо из страны куда подальше, а наместник на это пойти не хочет. Он даже под домашний арест не хотел поначалу их заключать, но мы, старейшины, уж настояли. Так что пусть лучше Инти разбираться приедет, а то без него дела плохи.

Заря хотела перевести взгляд на Ветерка, но не обнаружила его рядом.

• Ветерок, ты где?
• Не ищи его, девочка, сбежал он, — ответил старейшина, — меня, похоже, испугался. Вот что я тебе посоветую — не связывайся с ним. Он — парень легкомысленный… Не то, что Кипу… был.
• Был?! Значит, он…
• Нет, пока ещё вроде нет. Но я не особенно надеюсь на чудо. Даже если он выживет — он может остаться калекой на всю жизнь, а с таким судьбу не свяжешь.
• Понятно, а почему… почему наместник не хотел заключать христиан под домашний арест? — в другое время Заря едва ли решилась бы задать подобный вопрос, но теперь она чувствовала, что надо ковать железо пока горячо.
• Потому что боялся обострения отношений. Якобы, это войну способно вызвать. Лишь когда Броненосец сказал, что это нужно сделать хотя бы во избежание неприятностей, чтобы им кто вреда не причинил — тогда тот согласился. Вон он, кстати! Ладно, мне пора, девочка.

Заря едва успевала переваривать информацию. Итак, Старый Ягуар решил, что она — девушка Ветерка, да и что ему ещё думать, так часто видя их рядом? Ветерок старейшину почему-то боится, ну да ладно, это к делу отношения не имеет. Кипу жив, и это хорошо. Ветерок не хочет писать отчёт отцу — значит, это сделает она и передаст его по спецпочте во избежание накладок. А каково отношение к этому делу наместника? Конечно, далеко не всё можно понять по лицу и речи, но хоть что-то… Куйн тем временем уже взошёл на трибуну и объявил о начале собрания. Заря постаралась повнимательнее всмотреться в его лицо — на нём были видны следы растерянности, едва ли наигранной. Значит, даже если он и знает о том, кто причастен к убийству — едва ли он тут посвящён в планы и ожидал, что это может случиться именно этой ночью. С ним явно не советовались. Или советовались, но он не хотел такого оборота событий. Попросту говоря, он теперь даже не знает, как выкрутиться.

Первым выступил единственный свидетель произошедшего, некий обыватель, имени которого Заря даже и не запомнила поначалу, да и не важно, Инти посмотрит по протоколам.

• Иду я вчера ночью по улице, — рассказывал он, — и вижу: лежит человек на земле, а над ним склонилась фигура в чёрном плаще и капюшоне, какие носят монахи и женщины в горных селениях. Я сперва не думал, что это — убийство, решил, что человеку плохо, и помочь надо, окликнул того, в капюшоне, а он молча и быстро удалился. Я удивился, конечно, склонился над лежавшим, пощупал ему голову, и понял, что из неё кровь сочится. Ну и позвал людей, чтобы помогли. А потом уже камень этот несчастный кто-то нашёл… Больше ничего не знаю.

Дальше слово взял Старый Ягуар. Он был краток:

• Моего внука хотели убить. Кому это было нужно? Только христианам, проповедям которых он мешал. Пусть даже вину их и не докажут — всё равно, выслать этих негодяев из страны надо и дело с концом!

Затем слово взял опять наместник. Он стал говорить, но слова как-то не запоминались толком, в них было слишком много дежурности. Там было что-то о том, что нельзя делать поспешных выводов, что у Кипу могли быть враги и завистники помимо христиан, и что он надеется, что в ближайшем будущем убийцу удастся найти… «Я понимаю чувства Старого Ягуара, — сказал он в конце, — трудно сдержаться, когда твой внук лежит искалеченный. Однако не надо думать, что это сделали обязательно христиане. Их вера осуждает убийство как один тягчайших грехов» «Что не мешает им жечь людей на кострах» — отпарировал Старый Ягуар. «Жрецов распятого — на костёр!» — крикнул из толпы Якорь. Наместник нахмурился, но промолчал.

Потом под стражей привели Джона Бека. Тот держался гордо и всем своим видом показывал, сколь глубоко его оскорбили подозрения.

• Этой ночью я был дома и спал, пока ко мне не вломились стражники и не подняли меня с постели. Да, я испытывал неприязнь к Кипу, как, впрочем, и ко всем языческим жрецам, однако это не значит, что я — убийца! Да, у меня нет доказательств моей правоты, но я не мог быть тем человеком в плаще хотя бы потому, что у меня нет чёрного плаща с капюшоном, а потому лучше спросите с тех, у кого такие плащи есть!

Как раз в этот момент тоже под стражей привели двух монахов. Они были бледны, но держались бодро. Андреас сказал пространную речь о том, что церковь считает убийство грехом. «Наша вера говорит, что нельзя без крайней нужды убить человека, не дав ему возможности раскаяться и принять крещение. Именно потому убийства из-за угла столь отвратительны для нас». Заря пыталась хоть что-то прочитать по лицу монаха, но не смогла понять ничего. На нём была обычная благочестивая маска. Заре было противно. Убивал он или нет, а беда Кипу ему сильно на руку — теперь уже некому будет мешать проповедям.

Этим же вечером Заря написала отчёт и отправила его по спецпочте.

На следующий же день прогремела ещё одна новость — ночью был арестован Якорь! Якобы, нашлись свидетели, которые видели его возле места преступления, а также кто-то слышал, будто бы тот угрожал Кипу расправой.

Христиане же были от ареста освобождены и могли продолжать свои проповеди. О Кипу же не было никаких утешительных известий.

Заря поняла, что дело принимает очень скверный оборот. Возможно, наместник решил арестовать заведомо невиновного юношу то ли из мести за его дерзость, то ли для отчётности, что преступник пойман, то ли просто чтоб выгородить христиан… но едва бы он решился на такое, если бы не был уверен, что дело против Якоря удастся сфабриковать без проблем, ведь если вопреки стараниям наместника Якоря оправдают, то Куйн окажется в очень сложном положении. Значит, будут давить на свидетелей, давить на самого Якоря… Хотя толку давить на последнего — ведь виновного в убийстве ждёт смерть, он это не может не понимать… Или если его будут пугать чем-то хуже смерти?

Вечером перед проповедью Заря встретила Ветерка и решила поговорить с ним прямо:

• Послушай, что ты думаешь по поводу всего этого. Ведь ясно же, что Якорь невиновен!
• Не знаю. Я до этого не думал, что он способен на такое, но теперь уже начал сомневаться…
• Сомневаться? То есть?
• Но ведь должен же был кто-то это сделать?!
• А христиане у тебя вне подозрения?
• Не знаю.
• А кого-нибудь вместо Кипу назначили?
• В смысле?
• Ну, ты же сам говорил, что Кипу не просто так с христианами спорить вызывался, а его Хромой Медведь рекомендовал.
• Мне изначально эта идея не нравилась.
• Да я помню, что не нравилась. Но выбрали кого-нибудь или нет? Или раз Хромой Медведь слёг, то остальные амаута решили сдаться без боя?
• Знаешь, у нас теперь никто не желает больше спорить с христианами, раз за это можно получить камнем по башке.
• Ветерок, да ты хоть понял, что ты сказал! Получается, что они уже нас запугали! При том, что их всего трое! И меж собой они не едины.
• Заря, я не в том смысле… а что если их бог… действительно существует? И что именно он покарал Кипу за дерзость?
• То есть швырнулся с неба в него камнем?
• Не знаю…
• Ветерок, одно из двух: или этот камень упал с неба, или он был в руках некоего человека, который нанёс удар. В то, что он упал с неба, я что-то не верю.
• Но Заря, я говорил с Джоном Беком на этот счёт. Вроде их бог может предсказывать действия людей… И позволять им их совершить или не позволять.
• Ветерок, я что-то не понимаю, о чём ты. Тот, кто совершил это — должен быть обезврежен, а невинные страдать не должны. Если христианский бог — соучастник преступления, то и его, по-хорошему, надо бы наказать, хотя едва ли это возможно.
• Да нет, ты ничего не поняла, Заря… Я как-нибудь потом получше объясню, а сейчас давай послушаем проповедь.

На сей раз отцу Андреасу никто не мешал. Он долго и нудно говорил о том, что христианский бог всеблаг и всемилостив, и даже его кажущаяся жестокость есть часть его блага.

• Поймите меня правильно, дети мои. Вот представьте себе — идёт ночью по улице Кипу, а где-то рядом другой человек с мыслью его убить. Бог знает мысли будущего убийцы, но знает и мысли Кипу, который вёл себя по отношению к нему не очень почтительно. А Кипу, для его же блага, нужно отказаться от своей гордыни, чтобы он мог познать Господа. Господь мог бы одним ударом молнии поразить убийцу, однако он не стал этого делать, потому что тогда Кипу не получил бы необходимого ему урока. Когда Кипу очнётся, он с горечью осознает, что ни его тело, ни его ум не могут более служить ему как раньше, и поймёт — в этом мире есть то, перед чем он бессилен и должен смириться. Или вот взять Якоря. Возможно, что это юноша и не виноват в случившемся. Но оказавшись в тюрьме под угрозой казни, он волей неволей должен пересмотреть свою жизнь и крепко задуматься. Языческие боги не способны поддержать человека в трудную минуту — Христианский Бог может. Христос изначально пришёл не к богатым и знатным, а к нищим и презираемым. Знаете, почему? Чтобы показать, что важны не знатность и богатство, а именно вера христианская. Униженные и бедные, вдохновлённые верой, показывали такое мужество, какое заставляло их палачей задуматься — а за что они с такой охотой идут на смерть? Своей кровью мученики засвидетельствовали Истину — и того, кто стоит в истине, ничто не поколеблет. А тот, кто истины не ведает, стойким быть не может. Так что Якорь или покается и станет христианином, или сломается.

Заря решилась спросить:

• Скажи мне, христианин, ну а как же наши предки, порой выносившие жестокие пытки, но не ломавшиеся? Или это значит, что и за ними была истина, то есть — что истина в разные времена и у разных народов бывает разная, или истинность истины не зависит от того, сколь многие люди проявили ради неё стойкость?
• Я не пойму тебя, девочка, — ответил Андреас.
• Но ты ведь сам говорил, что когда Христос проповедовал, одни ему верили, а другие — нет. А если бы ему никто не поверил и никто бы не стал умирать за его учение, то оно осталось бы истинным или стало бы ложным?
• Конечно, осталось бы истинным.
• Значит, для того чтобы истина была истиной, не обязательно, чтобы люди умирали за неё? А что не является истиной, то не станет ею, сколько бы людей ни отдали за это свою жизнь?
• В общем-то верно. Но христианство утешает в скорбях, а ваша вера — нет. Конечно, когда ваши люди страдали за родину, у них была гордость за себя, но вот невинно оклеветанному что может помочь? Ничто, кроме христианства. Ведь даже если люди от тебя отвернулись, то всё равно за тобой — Бог!

Заря только зябко подёрнула плечами. Ещё неизвестно, что хуже — остаться со своими бедами один на один или вдвоём с таким богом, который может помочь, но обычно не хочет.

Ещё через несколько дней с проповедью выступил Джон Бек. Он добился разрешения на эту проповедь, клятвенно заверяя, что это крайне необходимо, и что проповедь распоследняя. Ему разрешили, так как Старый Ягуар был явно не в состоянии спорить, а остальные и раньше на христиан особенно внимания не обращали.

Вечером Джон Бек вышел на городскую площадь и стал истово проповедовать:

• Тумбесцы, я принёс вам Слово Божие, но вы не пожелали прислушаться к нему. Что ж, я догадывался, что так будет. Много званых, но мало избранных! Но знайте, что скоро, не пройдёт и семи дней, Господь покажет вам, что он есть! И что вы зря пренебрегли верой в него! На народы, которые отвергали его, он насылал пожары и наводнения, войны и эпидемии! Если на вас вскоре обрушиться какое-либо из этих бедствий, то знайте, что всему виной только ваше жестоковыйное упрямство! Я кончил.

Почти все горожане, бывшие в этот момент на площади, тихо посмеивались про себя. Без сомнения, Джон Бек выглядел в их глазах глупцом и сумасшедшим, но Заря встревожилась. С чего бы это он стал не просто пугать, а говорить о грядущих бедствиях столь уверенно? Ведь если в течение семи дней ничего не случится, это означает полный провал! А он не может пойти на провал сознательно! Но ведь и устроить в одиночку катастрофу он не способен! А что если… а что если он что-то знает. Когда-то, ещё в детстве, Заря слышала следующую легенду — будто бы один молодой амаута крови Солнца попал в плен к одному отсталому племени, и те хотели его казнить. Он сказал, что если они попробуют это сделать, то его отец-солнце разгневается и закроет свой лик. Хитрый юноша знал, что как раз в этот день должно случиться затмение — и как только оно случилось, его не только раздумали казнить, но и освободили от верёвок и дали всё необходимое, чтобы он мог вернуться к своим. Правда это или нет, но обладая таким знанием вполне можно пойти на такую хитрость. Конечно, тумбесцев затмением не испугаешь, ну а вдруг… вдруг Джон Бек знает о приближении вражеской армии к берегам Тавантисуйю? От этой мысли поневоле делалось зябко и страшно. Надо было что-то сделать, но что? Подойти к Джону Беку и спросить: «Откуда ты так уверен, что беда случится именно в течение семи дней?» Можно ведь будет не только за его ответом следить, но и за выражением глаз… Во всяком случае, попробовать стоит.

Полная решимости, Заря отправилась к дому Джона Бека. Однако у порога она замешкалась. Её одолевал безотчётный страх. Ни тогда, ни позже она не могла объяснить природу этого страха. Даже если Джон Бек заманит её в дом и попытается сделать что-то плохое, у неё, вроде бы, есть все шансы выйти, двери в Тавантисуйю не запирались. Вроде бы у неё не было причин бояться, но в то же время тревога не покидала её и мешала решиться постучать в дверь. Почти совсем решившись и глубоко вдохнув, она вдруг увидела, что дверь сама открылась и оттуда вышел Ветерок.

• Ветерок, ты… ты почему здесь? — спросила она неловко.
• Беседовал с Джоном Беком. У него не очень приятная манера выступать, но если приноровиться к нему, он может рассказать немало интересного.
• Понятно….
• Я к нему не первый раз в гости приходил. Я хотел узнать, почему он нас такими грешниками считает.
• И узнал?
• Да, узнал. Мы и в самом деле живём неправильно, да только понять этого не можем, а хуже всего, что всё это влечёт, в конечном итоге, смерть и зло. Он рассказал, как они живут в Новой Англии. У них нет войск, нет государства и монарха, все должности выборные. Они там действительно все равны, не то что у нас.
• А разве рабов у них нет?
• Не знаю. Не спрашивал.
• Но ведь это как раз и самое важное! Если есть рабы, разве может идти речь о равенстве?
• Но раз он говорил, что все люди равны, значит, рабов у них нет.
• Или рабы в их глазах — не люди…
• Я не знаю точно, как там у них, но мы… за нами столько грехов, что когда мы говорим «а у них там рабство», то мы лицемерим. Ведь и у нас есть слуги…
• Но ведь я — не рабыня! Меня нельзя продать, купить, подарить, оскорбить или избить!
• Но ведь ты не можешь решать свою судьбу… Точнее, ты-то решала, а другие — нет.
• Я не понимаю, о чём ты.
• Да и даже не в этом дело. Почему во время Великой Войны было столько жертв? Официально говорят, что погибла четверть населения, но по некоторым подсчётам половина жителей нашей страны была убита…
• Потому что враги заняли половину нашей страны и обращались с подвластным им населением крайне жестоко.
• Но почему они смогли это сделать, Заря? Почему до Великой Войны говорили, что «враг больше не ступит на нашу землю», лихо пели, что «броня крепка и кони наши быстры», а это оказалось не так? И почему столь многие люди, порой даже целые племена, как те же каньяри, были согласны помогать испанцам?
• Не так уж многие были согласны им помогать! А те, кто был согласен — это дурные люди, которые уж никак и ничем не могут быть оправданы. Ведь они знали, что такое испанцы!
• Заря, Джон Бек недавно дал мне несколько книг… пойдём, я тебе их покажу.
• А они у тебя где? Дома?
• Дома. Ты ведь знаешь, где я живу?
• Да, только мне лучше рядом не появляться, ты знаешь…
• Да брось ты, Заря. Все эти тайны бессмысленны.
• Как сказать… вот кто-то попытался убить Кипу. Если про меня что-то такое узнают — и меня могут найти с проломленным черепом.
• Ну, если ты так боишься, Заря…
• Ладно, я буду ждать на площади перед твоим домом возле Уаки, и ты мне вынесешь свои книжки. Идёт?
• Идёт. Пошли, — и они двинулись от двери Джона Бека. В глубине души Заря была рада, что нашла удобный предлог не заходить к проповеднику. По дороге Ветерок сказал:
• Знаешь, благодаря Джону Беку я понял, в чём состоит самый главный изъян нашего государства — у нас нет независимых книг и газет. Что печатать, а что не печатать, решают только инки.
• Но Ветерок, ты же сам знаешь, почему у нас так. Бумаги мало, и в то время, когда не во всех школах есть тетради, нельзя позволять её тратить на всякую ерунду.
• Мы не такая уж бедная страна, — ответил Ветерок, — теперь тетради вроде бы есть везде. А значит, мы могли бы позволить всем желающим самим печатать свои книги.
• Это как?
• Ну, у европейцев дома каждый ткач имеет ткацкий станок. А чем печатный станок хуже ткацкого? Почему его нельзя позволить держать дома и печатать что захочется.
• А бумагу где брать? Выдаваемого по распределению не хватит.
• Ну, скажем, можно было бы позволить продавать свои книги всем желающим. Если все точно фиксировать, то чем это хуже торговли с заграницей?
• Это уже введение торговли внутри государства! Ветерок, ты же амаута, а ведь это не только амаута, но и любой школьник знает.

Заря процитировала:

«Нам завещали наши мудрецы

Чтоб не было упадка в государстве

Не допускайте меновой торговли

Она сгноит страну совсем как влага

Сгнояет дерево…»

• Чепуха. Немного рынка вполне можно себе позволить, куда хуже отсутствие критики.
• Ветерок, ты же знаешь, что ещё до Манко Капака разумное государственное устройство пытались создать у себя аймара, но только… только они не уничтожили рынок до конца, и рынок их погубил.
• Полно, Заря. Все мы выносим из школы набор избитых банальностей. «Урубамба впадает в океан», «рынок разрушает хозяйство», «мы — лучше и умнее христиан» и так далее… А что если государство аймара рухнуло не из-за рынка, а вот как раз из-за такого отсутствия критики? Из-за которого никто не смог вовремя заметить и осознать накопившихся проблем? Я так из книжек понял многое, и если ты их прочитаешь, так тоже многое поймёшь.
• И что же ты понял из Библии?
• Заря, я сейчас не про Библию. Думаешь, Джон Бек только её читал? У меня три книжки. Одна про то, каким общество должно быть, её я сейчас читаю, а две — о наших дурных деяниях. Раньше я стыдился только того, что мой отец занимается государственной безопасностью, а теперь мне стыдно того, что я — потомок Манко Юпанки!
• Ветерок, да ты что! — только и могла вымолвить Заря.
• Как я завидую рыбакам и крестьянам, у который в роду не было подобных личностей! Я знаю, что тебе мои слова кажутся безумными, но прежде чем возражать, прочти то, что дал Джон Бек.
• Хорошо, я возьму те две книги, которые ты сейчас не читаешь.
• Только Заря… ты ведь не одна в комнате живёшь. А если твоя соседка их увидит?
• У соседки сегодня выходной, она не придёт до самой глубокой ночи, так что сегодня я смогу читать их беспрепятственно.
• Ну ладно, хорошо… — и Ветерок пошёл за книгами.

Заря стояла около уаки и смотрела на пламя свечей. Оно казалось каким-то тревожным в уже начинающих сгущаться сумерках. Девушка вспомнила, как в таких же сумерках пела брату Томасу о Тупаке Амару, и к ним теперь подошёл Кипу, который теперь лежит с проломленной головой… Кто же сделал это? Нет, это не мог быть Томас! Такой простой, честный, наивный… он не мог пойти на подлое и вероломное убийство! Но кто мог? Андреас, Джон Бек, люди наместника? А может, и в самом деле завистники? Из тех, что никогда не решились бы сделать такое, но зная, что подумают прежде всего на христиан, попробовали его убрать? Голова кружилась от тревоги и смутных догадок. Наконец вернулся Ветерок с книгами.

• Ветерок, — спросила она, — а ты не знаешь случайно, как там Кипу?
• Не знаю. Говорят, ещё глаз не открыл.
• Говорят… а точно ты не знаешь? Ведь вы же были дружны…
• Теперь к нему всё равно никого не пускают, — мрачно ответил Ветерок.

Идя к себе, Заря думала, что лучше успеть до темноты, а то не ровен час, и с ней что-то случится. Ни она, ни Ветерок не знали одного — на самом деле Кипу уже очнулся, но Старый Ягуар строго-настрого наказал всем членам своего многочисленного семейства, чтобы не распространяли по городу обнадёживающих слухов, а отделывались самыми неопределёнными ответами. Старик специально пошёл на эту хитрость — раз у Кипу есть такой серьёзный враг, то, узнав о том, что юноша выздоравливает, он может учинить ещё одну попытку убийства.

Вернувшись к себе в комнату, Заря зажгла свечу и принялась изучать книги. Первая из них называлась «Страна тьмы» и оказалась романом о жизни в государстве Инков. На первой же странице было написано крупными буквами предупреждение, что за чтение этой книги инки отправят на семь лет работать на золотых рудниках. Заря напрягла память, но не могла вспомнить такого закона. В любом случае, раз она работает на Инти, то к ней это не относится. Подгоняемая любопытством, она приступила к книге.

Через несколько десятков страниц она подумала, что про семь лет золотых рудников написано нарочно, чтобы хоть кого-то уговорить читать эту книгу, оказавшуюся такой скучной и гадкой. Протагонист (по-испански главный герой произведения будет el protagonista), мелкий чиновник, всё время мучается от страха, боится, что его казнят за не такой взгляд, за лишнее слово, и постоянно озирается в поисках слежки, точно какой-нибудь иностранный шпион. Мир, в котором он живёт, нисколько не похож на ту солнечную и прекрасную страну, которую Заря любила и знала с детства. Он был какой-то серый, грязный и гадкий, люди в нём сплошь уродливые, мужчины какие-то жукообразные, а женщины сплошь вредные стервы, и живут все в нищете и убожестве. В том, что мир так безрадостен, протагонист почему-то винит Первого Инку, по ходу дела он начинает вести дневник и целые полстраницы пишет в столбик одну фразу: «Смерть Первому Инке. Смерть Первому Инке. Смерть Первому Инке». Потом он идёт в Народное Собрание и неожиданно встречает там прекрасную Деву Солнца. Однако протагонист женат, и жена у него такая же мерзкая и скучная, как и всё в этом мире, да и к тому же бесплодна. Хотя он разъехался с ней, однако он не имеет права брать себе в жёны другую, так как должен содержать эту. К тому же Дева Солнца всё равно будет хранить свою непорочность. В Народном Собрании глашатай Инки начинает в сотый раз рассказывать, какой негодяй бежавший за границу предатель и изменник Золотой Камень, бывший соперник Первого Инки в борьбе за престол. (Намёк на Горного Льва был прозрачен, даже слишком). Глашатай требовал от толпы ненависти, и толпа заряжалась ненавистью, и лишь протагонист, не желая ненавидеть то, что приказывает ненавидеть ненавистный Первый Инка, решил обратить свою ненависть на что-то другое, и этим другим оказывается Дева Солнца. Протагонист воображает, как с наслаждением избивает её большой палкой, как, связав ей руки, выводит её в поле и расстреливает из лука, как насилует её… а потом понимает, что ненавидит её за то, что она молода, прекрасна и принадлежит Солнцу, и потому он никогда не сможет овладеть ею.

Заря читала это с ужасом и отвращением. Ну, хорошо ещё, что она изуродована оспой, но если бы она была красива, неужели и она бы могла бы вызвать у мужчин столь же гадкие мысли? Наверное, это только христиане такие, а не все мужчины. Бывает же несчастная любовь, но ведь она далеко не обязательно ведёт к такой разрушительной ненависти. А что дальше? Протагонист будет пытаться осуществить то, чего так страстно желал?

Однако протагонист тайно познакомился с девой Солнца, она назначила ему свидание за городом, и там, вдали от людских глаз, открыла своё истинное лицо. На самом деле она вовсе не дева, тайно предавалась разврату со многими и готова теперь это сделать с ним. Он почему-то рад её порочности. Она сбрасывает одежду, как будто зачеркнув этим жестом всю инкскую цивилизацию, и они бросаются в объятия друг друга даже не, потому что испытывают какое-то подобие влечения друг к друга, а «Назло инкам!».

Заря отбросила книгу, не в силах читать дальше. Её уже просто физически тошнило. Неужели там, в Европе и испанских вице-королевствах, об их стране судят именно по таким книжкам? Потом она всё же собрала волю в кулак и принялась изучать другую книгу.

Следующая книга оказалась не лучше. Называлась она «Правда о Тавантисуйю». Заря сочла, что лучше не читать её сначала, а попробовать раскрыть наугад, на первой же попавшейся странице. Когда она сделала это, то с удивлением прочитала, что всем жителям Страны Солнца приказано под страхом смерти держать двери своих домов открытыми, чтобы люди инков, проходя мимо, могли услышать, не строит ли кто-нибудь заговоры против Первого Инки. Было очевидно, что писавший это или нагло врал, или получил информацию из третьих рук. Заря с улыбкой вспомнила своё детство. Двери у них в городке действительно было принято держать днём открытыми, но не потому, что так приказал Первый Инка, а потому что жарко. Да и зачем их вообще запирать? Ведь в их стране не знали разбоя, и потому можно было не бояться, что в дом может кто-то ворваться против воли хозяев. И уж тем более смешна мысль о заговорах. Надо было совершенно не представлять себе жизнь и образ мыслей простого тавантисуйца, чтобы нести такое. Простые люди, те, кто не имел статуса инки и кого смена одного Первого Инки другим не затрагивала непосредственно, воспринимали Первого Инку скорее не как конкретного человека, а как живое воплощение государства, отеческой власти, которая заботится о тебе, не оставит в беде, а взамен лишь требует жить честно, то есть не лгать, не воровать и не лениться. Заря сама смотрела на это похожим образом в детстве, а, будучи совсем маленькой, была уверена, что Первый Инка не умирает и что правит ими тот же самый Манко Капак, который некогда и основал их государство. Для некоторых из её подруг по мере взросления было большим сюрпризом узнать, что Первый Инка, так же как и простые смертные, должен есть, пить и спать. Но, даже повзрослев и поняв, что Первый Инка телом не отличается от простых смертных, большинство всё равно продолжало верить уже в особые свойства его ума, ведь только Инка может справиться с управлением государством, простым людям это не под силу. Смерть Первого Инки нередко вызывала в народе лёгкую панику, так как многие боялись, что тех, кто сумел бы взять на себя бразды правления, может не найтись, и в этих опасениях были даже отчасти правы. Однако строить заговоры при таком отношении было также нелепо и бессмысленно, как строить их против самого Солнца. Да и даже если бы нашлись люди, мыслящие менее наивно и недовольные чем-то конкретным в политике данного Первого Инки, вряд ли они и впрямь стали бы строить всерьёз планы как его убить, ведь реальные шансы на такое могли быть только у людей, которые имели к Инке непосредственный доступ.

Наугад пролистнув несколько страниц, Заря опять принялась читать, и её опять чуть не стошнило, на сей раз от описания отвратительных оргий, которые якобы устраивает Первый Инка со своими приближёнными. Якобы он заставляет своих чиновников плясать на столах с голыми танцовщицами, и на этих оргиях обязательно подают разделанную живую рыбу. (Автор всерьёз уверял, что повара Тавантисуйю могут приготовить подобную несусветицу!)

Затем автор начал мыть кости Инти. Якобы «весь Куско знает», что Инти, как только увидит на улице красивую женщину, велит своим людям схватить её и доставить к нему в кабинет, где часами насилует её, поэтому женщины стараются бежать из Куско, однако поменять место жительства без разрешения властей в стране Инков нельзя, и потому женщины просто стараются не выходить из домов. Однако страшные люди Инти врываются и в дома, где хватают понравившихся женщин, нередко убив при этом их родственников, и несут на растерзание чудовищу. Даже если бы Заря не знала Инти лично, не ночевала с ним в дороге в одной комнате, изображая его дочь, всё равно, прожив несколько лет в Куско, Заря не могла не посмеяться над зрелищем запуганных жителей и пустынных улиц. Она помнила, как в первый раз Куско поразил её веселым шумом и многолюдием. Правда, тогда был праздник, а в будние дни днём улицы обычно пустынны, большинство людей были заняты делом, а не слонялись по улицам туда-сюда. Впрочем, и в такие дни как раз женщины с детьми попадались на улицах чаще мужчин, в обычаях тавантийсуйцев было собирать несколько детей в одном доме, чтобы они вместе играли и общались, а их матери могли спокойно заниматься домашними делами или работать где-нибудь.

Что касается «страшного Инти», то раз или два до неё доходили слухи о нём, но никто никогда не боялся, что его или его родных изнасилуют, скорее боялись попасть под раздачу из-за ложного обвинения. Этот страх вообще мог не иметь каких-то конкретных черт, скорее он был разновидностью страха перед неизвестным, ведь реально шанс столкнуться со Службой Безопасности у обычных любителей дурацких шуток был невелик, им были интересны только настоящие заговорщики, такие, что готовы ради своих целей проливать кровь.

Всё это Заря понимала умом, и одновременно её просто душила обида, ведь всего только несколько страниц, а уже оклеветаны не только Инти и Асеро, не только люди, которые находятся у них в подчинении, но вообще весь Куско! А по всей книге небось всю страну и весь народ оклеветали десятки раз! Одного Заря не могла понять — как может читать эти книги Ветерок? Уже одно то, что его отца там смешали с грязью, должно было, по мнению Зари, вызвать у юноши праведный гнев. Может, он не читал именно этой книги? Заря поняла, что должна поговорить с ним, не откладывая дело на завтра. За окном уже стемнело, но дойти до него — не важно, что это не очень близко, и даже если он уже спит, она его разбудит, чтобы они могли решить, что делать дальше. Ей уже до этого было ясно, что Джон Бек настроен к их стране враждебно, но теперь она поняла, что это враг слишком опасный, чтобы его можно было просто терпеть. Те, кто способен на столь мерзкую и подлую клевету, способны на всё, даже на убийство. Вполне возможно, что именно он пытался убить Кипу, так как ненавидел его почище монахов-католиков. Мысль о несчастном юном амаута, до сих пор так и не открывшем глаза и, может быть, обречённом так и умереть, наполнила Зарю ещё большим гневом. К тому же разум подсказывал ей, что если Кипу первый, то наверняка не последний.

Обо всём этом Заря думала, идя быстрым шагом по улице по направлению к дому Инти. Ради такого случая секретностью можно было и пренебречь, тем более что уже стемнело, и её едва ли кто узнает по дороге.

Как ни была Заря разгневана, но долго сердиться она не умела, и по дороге её гнев частично улёгся, уступив место сладкому предвкушению прикосновения к тайне. До того она ни разу не была в доме Инти, о котором так любили порой посплетничать горожане, включая девушек на кухне. Конечно, она нередко проходила мимо, когда нужно было сделать заказ на складе, но, видя его общие очертания, никогда не бывала там внутри. От Ветерка она, правда, знала, что он должен спать где-то близко ко входу, так как внутри были Запретные Покои, которые закрывались на замок и куда даже Ветерок не был вхож без разрешения отца, что его, надо сказать, несколько его задевало. Раньше, когда были живы мать и дед Ветерка, этого деления не было, он мог свободно ходить по всему дому, но потом Инти решил приспособить внутреннюю часть под служебные дела, а ему доверять их посчитал преждевременным, слишком юн и доверчив тот был, сказав, что тот сперва должен заслужить звание инки и тем самым показать, что столь высокого доверия достоин.

Найти Ветерка не составляло особого труда. Когда Заря вошла в дом и заглянула в первую попавшуюся комнату, она увидела его, сидевшего при свече и читавшего книгу.

• Ветерок, — позвала она его негромко. Он обернулся и удивлённо посмотрел на неё. Заря почувствовала некоторое смущение. Судя по его чистому взгляду, он не мог читать ничего из той грязи, которую он ей подсунул, и теперь невольно придётся пересказывать те мерзости, которые она только что прочла. От волнения она говорила несколько сумбурно и сбивчиво.
• Ветерок, я ознакомилась с книгами, которые дал Джон Бек. Это — грязная клевета на нашу страну, которую может распространять только враг. Там облили грязью и твоего отца, изобразив его мерзавцем и насильником. Я уверена, что именно Джон Бек разбил голову Кипу. И пока он на свободе, он может убить кого-нибудь ещё. Мы не можем сидеть сложа руки, мы должны остановить его. Если у тебя нет плана получше, то нужно просто заключить его под стражу.
• Погоди, погоди, Заря. Ты слишком торопишься. Конечно, про моего отца в этих книгах написали неправду, но это не значит, что Джон Бек — злобный клеветник. Возможно, его тоже ввели в заблуждение.
• Я не думаю так, Ветерок, — ответила Заря, — ведь, живя здесь, он мог убедиться, что в этих книгах не всё правда. И, тем не менее, он всё равно не постеснялся дать их тебе, ведь он не знает, чей ты сын.
• Не знает. И я не хочу ему об этом говорить. Иначе он не станет давать мне своих книг, а в них немало интересного.
• Неужели тебе нравится читать гадости про нашу страну?! — сказала Заря с отвращением.
• Конечно, они порой перегибают палку с обличениями, но в этой книге, — Ветерок поднял ту книгу, которую читал, — написано, как должно быть устроено справедливое общество, и я понял, что наше общество, которые наши амаута любят называть самым справедливым в мире, на самом деле так же далеко от идеала, как и общество Европы.
• Вот как?! И где же такое справедливое общество существует?
• Пока нигде. Но оно должно быть создано везде. Вот, почитай, — И Ветерок ткнул пальцев в книгу. Заря взяла книжку и прочла: «Вы куплены дорогой ценою, да не будете вы рабами человеков».
• Вот видишь, Заря. А ведь это значит не просто отсутствие рабства в буквальном смысле этого слова, но и чтобы одни люди не стояли над другими. А у нас хоть и говорят, что рабов нет, но ведь над каждым, кроме самого Первого Инки, есть свой начальник, все люди на самом деле являются рабами своего государства. Просто там у них частное рабовладение, а у нас — государственное. В действительно справедливом обществе начальников не должно быть вообще, люди сами должны управлять своими делами.
• И потому Джон Бек говорил, что все, кто хочет быть свободным, должны стать торговцами. Но ведь Кипу объяснил, что свобода торговцев означает зависимость от них для всех остальных. Не хотелось бы мне оказаться на месте тех, кем эти свободные торговцы могут торговать.
• Конечно, Джон Бек тут неправ, торговли быть не должно, но всё же наше государство — далеко не самое лучшее. И ведь у нас тоже есть торговля. Наши крестьяне, рыбаки и ремесленники отдают государству свой труд в обмен на те блага, которые они от него получают. По сути, это та же торговля. Да, мы живём лучше, чем крепостные в вице-королевствах, но это лучше всё же немногого стоит. Это не то, к чему нужно стремиться. Нужно жить самоуправляющимися коммунами, то есть «айлью» по-нашему. А никакого государства не должно быть вообще!
• Ветерок, но нам же ещё в школе объясняли, что если не будет государства, то не будет армии, придут враги и сделают нас своими рабами.
• Глупости. Во-первых, граждане коммун могут и сами себя защитить. А во-вторых, если христианское общество будет установлено хоть где-нибудь на Земле, то во всех остальных странах захотят последовать его примеру. А с нашего общества другие не торопятся брать пример, сколько бы мой отец и его люди не старались. Как думаешь, почему?
• Потому что им мешает клевета вроде той, которая понаписана в этих книжках.
• Вовсе нет. Всё дело в том, что наше общество не настолько реально лучше, чтобы из-за этого поднимать восстания, идти на кровь и жертвы. Истинные христиане предлагают по-настоящему такое справедливое общество, которое стоит борьбы и жертв.
• И где же эти самые настоящие христиане?
• Я не знаю. Но где-то они должны быть. Кто-то же должен был написать эту книгу.
• Значит, Джона Бека ты к таким не относишь?
• Понимаешь… он честен, но во многом неправ, так же неправ, как и наши амаута, и получается, что они неправы в разные стороны, а это даёт шанс добраться до истины.
• Вот что, Ветерок, — Заре уже начало надоедать, что разговор почему-то постоянно уплывает куда-то в сторону. — Эта мерзкая клевета в книжках, которые он тебе дал… Это нельзя оставлять без последствий. Если он сам в неё верит, то мы должны разубедить его. А если не верит, но всё равно стремится к тому, чтобы поверили другие, то… тогда его надо арестовать.
• Но почему обязательно арестовать?
• Потому что способный на такую подлую клевету способен и на убийство. Это враг, пойми!
• Ты говоришь глупости, Заря. Я не думаю, чтобы Джон Бек мог бы кого-нибудь убить. Враг — это слово для войны. А арестовывать человека в мирное время, только по одному лишь подозрению… нет, это бесчеловечно!
• А наши законы ты считаешь тоже бесчеловечными, Ветерок? — Заря почувствовала, как у неё бессильно опустились руки.
• Скажем так, они недостаточно человечны. И потому мы не вправе судить других.
• И это значит, что Джону Беку дозволено клеветать?
• Я же говорю тебе, он, может быть, только заблуждается.
• Тогда пошли к нему вместе и выясним это!
• Сейчас?! Но Заря, подумай, уже стемнело.
• Ну и что?! Это мне завтра работать, а тебе учиться, а он может отсыпаться сколько хочет. Я чувствую, что всё равно не усну, пока не разберусь со всем этим.
• А почему я должен идти вместе с тобой?
• Ветерок, как ты не понимаешь! Во-первых, мне идти к нему одной просто опасно, вдруг он мне тоже размозжит голову как Кипу.
• Я не думаю, что он способен на это.
• А во-вторых, мне хочется, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре лично. Чтобы наглядно убедился, клеветник он или нет. Или ты считаешь это неважным?
• Нет, это конечно, важно, но, Заря, мне не нравится твой настрой. Обида и гнев — плохие советчики.
• Ты боишься, что я скажу ему что-нибудь оскорбительное?
• Я боюсь, что ты не сможешь разобраться в ситуации, Заря, — тихо ответил Ветерок.
• Тем более пошли вместе разбираться. Или ты собираешься спорить со мной до утра?

Ветерок встал, показывая, что подчиняется.

До дома Джона Бека они дошли молча. Свет внутри не горел, и Ветерок опять заколебался, но Заря, не желая развивать дальнейшие споры, просто открыла дверь и вошла внутрь. И чуть не споткнулась, наткнувшись на какую-то посудину с водой, стоявшую на полу. Осторожно сделав ещё один шаг, она обнаружила, что весь пол заставлен какими-то ёмкостями с водой. Но самым удивительным было то, что в результате этого шума никто не проснулся.

• Ветерок, — тихо сказала Заря, — зажги свечу.

Как только её просьба была выполнена, стало видно, что вся имеющаяся в доме посуда наполнена водой, а постель пуста и сложена так, что было очевидно — сегодня вечером в неё никто не ложился.

• Ветерок, что ты думаешь по поводу всего этого? — спросила она.

Тот только пожал плечами:

• Раз его нет, значит, он ушёл к кому-то в гости и там заночевал. Мы, студенты, нередко делаем так, когда засиживаемся друг у друга допоздна.
• Но он не студент, и я не знаю никого в городе, кому было бы приятно его общество. К тому же как ты объяснишь эту посуду?
• Не знаю, что и думать. А ты?

Заря стала рассуждать вслух:

• Зачем человеку такие запасы воды, если работает водопровод? Даже запас на случай внезапного отключения обычно не больше ведра, а если бы отключить воду было бы запланировано, об этом знали бы все горожане, и мы с тобой в том числе. А если это он сам решил испортить водопровод? Представляешь, завтра все проснутся, а воды нет? Ветерок, я вспомнила! Несколько дней назад мы с Джоном Беком проходили мимо одного места за городом, где к водоводам подходит ветвистое дерево, на которое легко залезть. И он ещё обратил внимание, что злоумышленник, который захочет оставить без воды весь город, может сравнительно легко это сделать. А что если он…
• Но зачем ему это надо?
• А ты помнишь, о чём он рассказывал на последней проповеди? Говорил, что на народы, не принявшие волю Господа, обрушиваются страшные кары. И говорил, что если мы не покаемся и не примем волю Господа, нас тоже ждут всякие беды, ибо Господь может обрушить на нас пожары и наводнения, эпидемии и нашествия вражеских полчищ. Ведь народы, которые ему не подчиняются, он в конце концов стирает с лица земли. А что если Джон Бек решил сначала отрубить водопровод, а потом поджечь часть города? Ведь если его план удастся, то люди, потерявшие в огне имущество или близких и не знающие причины такой страшной беды, могут поверить, что это дело рук бога белых людей, и покориться ему из страха.
• Заря, у тебя какие-то больные фантазии. Почему ты всегда предполагаешь самое худшее?
• Потому что прекрасно знаю — христиане, несмотря на свои разговоры о любви и милосердии, способны на подлость и вероломство. Вот что, Ветерок — не время спорить! Нужно перехватить его около водовода. Пешком мы можем не успеть, так что нужно на лошадях… Значит, нужно поднять воинов для этого. У тебя же есть специальная пластина, дающая тебе такое право.
• Заря, ты с ума сошла!
• Почему? Если я ошиблась, конечно, будет очень неловко, но всё-таки никто не погибнет, если же я права… мне даже страшно представить себе это.
• Послушай, Заря, твои чудовищные предположения не могут быть правдой! Я уверен, что Джон Бек — честнейший человек, он не пойдёт на массовое убийство ни в чём не повинных людей. Христос это запрещает!
• А кто же тогда пытался убить Кипу?
• Не знаю. Кто угодно, но только не христиане.
• Ветерок, я не ожидала от тебя такой наивности. Разве не христиане убили столько наших людей во время Великой Войны?
• Это было давно. И по сути это была политика, а теперь перед нами другие христиане.
• Политика! А разве христиане это различают? Для них политика и вера часто одно и то же.
• Ну не всегда всё-таки…
• Ветерок, что ещё нужно? Какие доводы убедят тебя, что нужно исполнить свой долг? Учти, если случится беда и погибнут люди, я тебя перед отцом покрывать не стану!
• Я уверен, что её не случится и завтра тебе будет стыдно своих подозрений.
• Ветерок! — Заря топнула ногой, пытаясь изобразить властность, но у неё не очень получилось. От бессилия она была уже на грани истерики. — Что, по-твоему, я одна должна бежать его останавливать? Да у меня даже коня нет.
• Заря, пойми, всё это глупо. Все эти подозрения… именно из-за них ведомство моего отца погубило стольких невинных людей. Джон Бек — не враг. Враги не такие.
• Ну, хорошо же, Ветерок. Я попробую обезвредить его одна. И если мне это не удастся и завтра возле водовода будет валяться мой труп, то ты будешь виновен в этом наравне с Джоном Беком! — сказав это, она ушла, не оборачиваясь. Хотя он не окликнул её, в её душе ещё теплилась маленькая надежда, что он всё-таки одумается и послушается. Но даже если нет… что ж, и Дев Солнца обучали кое-каким навыкам самообороны на случай, если их обитель будут разорять христиане, да и кинжал, который спрятан в её одежде, далеко не игрушечный. С проповедником, привыкшим всю жизнь молоть языком, она наверняка справится, всё-таки тут у неё положение получше, чем у ничего не подозревавшего Кипу. Да и вряд ли она застукает Джона Бека у водовода. Пешком, даже бегом, она, скорее всего, не успеет… Зато факт испорченного водовода, предъявленный Ветерку, поможет хотя бы сдвинуть дело с мёртвой точки. Правда, она не очень представляла, что делать потом — наверное, прочёсывать местность…

Через Служебные Ворота она прошла без проблем, дорога, ведущая к водоводам, была хорошо видна в лунном свете, было, правда, немного страшно, что кто-нибудь выскочит из окружающей темноты или редких кустов, но Заря бежала так быстро, что ей было некогда бояться. Воображение рисовало ей картину города, объятого пламенем, и гибнущих в нём матерей с детьми, но одновременно с этим возникало какое-то ощущение нереальности происходящего, точно Заря смотрела один из своих кошмарных снов, порой мучивших её последнее время.

Вот, наконец-то и водовод. Ещё издали Заря заметила чётко выделяющийся силуэт конструкции и дерево рядом. Подбежав к нему, Заря с удивлением и облегчением убедилась, что всё цело. Значит, где-то она всё же ошиблась в расчётах? Так, в любом случае сейчас следует, прежде всего, отдышаться после быстрого бега, а потом, может, удастся что-то сообразить. Заря стояла, прислонившись к тому самому злополучному дереву, и переводила дух. И тут перед ней как из-под земли вырос Джон Бек:

• Не ждал увидеть тебя здесь, малышка, — сказал он.

Заря подняла голову, взглянула на него и сердце её болезненно сжалось. Против света она не могла хорошенько разглядеть выражение его лица, но уверенный тон и руки в боки говорили о том, что он нисколько не испугался и не растерялся, увидев её здесь. Да и какую опасность могла представлять для него хрупкая девушка, к тому же сильно уставшая?

• Так, отойди с дороги, — сказал он, и попытался отодвинуть Зарю так, точно она была всего лишь веткой у него на пути.
• Что тебе нужно здесь?! — крикнула она в гневе, — Решил оставить весь город без воды? Зачем? Думаешь, никто не догадается, чьих рук это дело?
• Именно так. Не догадается никто. Ведь догадалась только одна ты, иначе бы ты была тут не одна. Ты оказалась слишком умна, девчонка, и из-за этого ты не доживёшь до рассвета.
• Это ещё посмотрим, кто не доживёт! — Заря выхватила свой кинжал и замахнулась на проповедника, но тот ловко перехватил её руку. Она со всей силы рванула руку с ножом на себя (в надежде вырваться, или что он потеряет равновесие), а второй рукой попыталась ударить. А дальше началось избиение… Удары сыпались одни за другим, а Заря даже не успевала закрываться от них. Она упала на землю, и Джон Бек стал бить её ногами, грязно ругаясь на родном языке. Наконец он видимо решил, что достаточно и со смехом в голосе спросил:
• Ну что? Чья взяла, дьявольское отродье?
• Что же, убей меня. Чего ты медлишь? — гордо ответила Заря. Нож выпал и где-то валялся в траве, а найти в темноте его было невозможно. Пытаться убежать или сопротивляться дальше Заря уже не могла. Осталось только геройски принять смерть, как её предки во время войны с европейцами.
• Погоди. До рассвета ещё много времени, так что убить я тебя ещё успею, а сейчас… Должна же ты быть как следует наказана за свой слишком большой для женщины ум! — сказал он. Заря увидела, как проповедник стал снимать штаны, и тут её сердце в первые за весь день сжалось от страха. Она поняла, что сейчас последует. Она много раз слышала про нравы европейцев, но никогда не думала, что это может случиться и с ней здесь, в её родной стране. Заря собрала все остатки своих сил, поднялась и побежала к дороге. Точнее, она пыталась бежать, но лишь заковыляла, так как после избиения тело её плохо слушалось, хотя каждый следующий шаг давался ей легче и легче. Ничего, хоть доползти до этой несчастной дороги, пока это проклятый проповедник ковыряется со своими штанами. Дорога сейчас была для Зари последним шансом на спасение, пускай и очень призрачным. Когда до дороги осталось совсем чуть-чуть, сзади послышалось тяжёлое дыхание, и в следующий момент Зарю повалили на землю.
• Нельзя! — закричала она. — Как же так?! Ты же попадёшь в ад!
• Ты говоришь глупости, малышка, — ответил Джон Бек. — Царь Давид убивал и блудил много больше моего, однако считается одним из самых святых людей на земле, ибо был верен Господу.

Далее последовало ещё несколько минут безнадёжной борьбы. Заря ещё пыталась вывернуться, пыталась позвать на помощь, но с ужасом поняла, что долгий бег и волнение слишком ослабили её, и никак не ожидала, что её враг окажется так силён. Увы, все её усилия лишь чуть-чуть оттягивали неизбежное. Если бы у неё хотя бы хватило сил сопротивляться до рассвета! Но нет, сил уже нет и вот, кажется, уже он в неё впьявился… А потом будет смерть, совершенно бесполезная…

Вдруг она услышала цокот копыт, и через мгновенье их окружили всадники. На Джона Бека было направлено несколько клинков.

• Отпусти её, или мы проткнём тебя насквозь, — сказал одни из всадников, по-видимому, командир. Голос его так напоминал голос Инти, но это никак не мог быть он, ведь Инти в Куско. Но, так или иначе, помощь пришла, хотя Джон Бек, нужно отдать должное его хладнокровию, и тут не сдавался.
• Я не понимаю в чём дело, господа, — сказал он, — я всего лишь предавался любви с девушкой на лоне природы, вашими законами это, вроде, не запрещено.
• Неправда! — крикнула Заря, — он взял меня силой и хотел убить!
• Клеветница! — закричал Джон Бек, — ты сама меня соблазнила, а теперь решила спасти свою шкуру, погубив меня!

Он ударил её по щеке, изображая праведный гнев невинно оклеветанного, но отпустить её всё же пришлось. Слезая, он на миг обнажил её нижнюю часть тела. Заря постаралась оправить задранную юбку, но это у неё не очень ловко получилось. Все члены у неё болели, она только сейчас почувствовала, что её бьёт дрожь. Конечно, ей не хотелось умирать, но как же теперь жить опозоренной! Тем более что её наготу увидели столько мужчин! Хотелось скрыться куда-нибудь с глаз долой, уползти, а не давать какие-то объяснения тем, кто видел её нагой, но собрав остатки воли в кулак, она заговорила:

• Он хотел испортить водопровод, я пыталась помешать этому, но он очень сильный, и… он хотел убить весь город! — не выдержав, она разревелась.

Тогда предводитель всадников соскочил с лошади, подошёл к ней и по-отечески приобнял её, пытаясь утешить.

• Не плачь, дитя моё. Конечно, скверно, что с тобой это случилось, но теперь всё будет хорошо. Этого мерзавца скоро повесят на главной городской площади, и жаль, что таких зверей в человеческом обличии нельзя, как в древности, швырнуть в яму со змеями.

Хотя шлем-маска закрывал лицо, по голосу Заря поняла, что не ошиблась.

• Инти, неужели это ты? Разве ты не в Куско?
• Я приехал сегодня ночью, Ветерок рассказал мне всё. Как жаль, что я всё-таки опоздал. Но не беспокойся, я позабочусь о тебе.

В ответ Заря только уткнулась носом в его хлопковый панцирь.

• Отведите этого негодяя в тюрьму, я его потом допрошу, а сейчас мне надо поговорить с девушкой наедине.

Бережно подхватив её в седло, он сказал:

• Сейчас мы поскачем галопом, но если тебе будет от этого плохо, то скажи, перейдём на шаг. Но лучше нам быть в городе как можно быстрее.
• Хорошо.

Конечно, ехать не самой в седле, а на руках у Инти само по себе было не очень удобно, но, очутившись там, Заря как-то сразу успокоилась, почувствовав, что её страшное приключение наконец-то кончилось, и теперь ей и в самом деле ничего не грозит. Во всяком случае, к ней вернулась способность соображать. Она спросила:

• Инти, как ты оказался в Тумбесе? Ведь ты же не предупреждал, что приедешь.
• Во-первых, я обычно специально стараюсь не предупреждать, да и езжу нередко под чужим именем, чтобы меня никто не выследил и не убил по дороге. А, кроме того, я нарочно хотел устроить сюрприз Ветерку, который даже не удосужился сообщить мне об истории с Кипу, хотя считает себя его другом. Если бы не твой отчёт, я бы вообще ничего не знал и не явился бы. Когда приедешь домой, ты мне всё расскажешь в подробностях.
• Ты же говорил, что Ветерок тебе уже всё рассказал?
• В общих чертах да, хотя мне пришлось из него ответы на вопросы точно клещами вытягивать. Приехал, обнаружил, что в доме никого, свеча на столе рядом с книгой ещё тёплая, а потом Ветерок вернулся. Чую, что что-то не ладно, а он поначалу отвечать не хотел. Стыдно ему твоих подозрений, видите ли, было! Но ведь я всё-таки не зря Службу Безопасности возглавляю, опыт ведения допросов у меня большой. Но потом рассказал всё-таки о вашем споре и о том, что ты к водоводам побежала. Но Ветерок у меня ещё ответит! Если бы он не запирался поначалу, то, может быть, этот негодяй не успел бы над тобой надругаться, а если бы с самого начала послушался тебя, то не было бы никаких проблем.
• Инти, а как же я теперь? Я же буду на весь город опозорена!
• Не будешь. Больше одного раза ведь этого мерзавца всё равно не повесишь, а открывать всему городу, что ты работаешь у меня, явно ни к чему. Так что обо всём этом будут знать только я и Ветерок.
• Но ведь меня видели воины…
• Они едва ли запомнили твоё лицо, а по имени они тебя не знают. Так что если не забеременела и не подцепила какую-нибудь дрянь, можешь считать, что легко отделалась.
• А если подцепила?
• Тогда скажешь, и я отведу тебя к нашей знахарке, постараемся вылечить.

Тем временем они уже миновали служебные ворота и доскакали до дома Инти. Спешившись, они вошли внутрь. Ветерка нигде не было видно.

• А где же Ветерок? — спросила Заря.
• Боится моего гнева. Это у него с детства так — набедокурит, а потом прячется, думает, что если переждать немного, то я его не так сильно наказывать буду.

Затем они вошли в закрытую часть дома. В другое время это могло бы сильно разбудить любопытство Зари, но сейчас она была не в том состоянии, чтобы интересоваться скрывавшимися здесь тайнами, тем более что ничего особенно удивительного её глаз так и не зацепил. Ну, мебель, покрытая пылью, ну лестница на второй этаж…

• Некоторое время пробудешь здесь. Помойся, здесь есть душ, я дам тебе новое платье на замену, и ложись спать. Внизу только одна кровать, а наверх тебе лучше не подниматься, но не стесняйся её занимать, мне всё равно в ближайшие сутки спать не придётся. Надо будет допрашивать этого мерзавца, сделать обыск у него на квартире, ещё кое-что по мелочи. Ладно, выбирай платье, какое тебе больше по душе, — с этими словами он достал несколько платьев из шкафа. В другое время такой подарок её бы несказанно обрадовал. Хотя она была не из самой бедной семьи, большинство жителей Тавантисуйю новую одежду обычно получали не чаще раза в год, дети — раз в полгода. Пусть шерсть, из которой всё было сделано, была достаточно прочной, чтобы послужить не одно десятилетие, и нередко наряды переходили от матери к дочери, но всё равно обновка считалась очень ценным подарком.
• Инти, не надо, — сказала она чуть не плача.
• Как — не надо? Ведь не будешь же ты ходить в испорченном платье? Или ты просто стесняешься столь дорогого подарка? Но ведь ты сегодня спасла многие жизни, и платье — лишь очень скромная награда за это.

В ответ она только и заплакала, повалившись на кровать. Инти очень добр к ней, но ведь он — мужчина, с ним не могло, да и не может, случиться ничего подобного. Убить его могут, запытать — пожалуй, а такого не будет. Поэтому он и не может понять, каково ей сейчас, и утешает так неуклюже. Да и она сама не смогла бы этого толком объяснить словами. Она не боялась, что об этом кто-то узнает. Скорее всего, знать об этом и в самом деле будет мало кто, да и большинство тех, кто узнал, скорее, пожалели бы её, чем стали бы смеяться. Не боялась она и того, что гипотетический будущий супруг мог бы отвергнуть её из-за этого. Всё равно этого не будет никогда. Но ведь, как ни скрывай, всё равно не уйти от того, что её ОСКВЕРНИЛИ. До того её чистота и непорочность были важной частью её самой, она в тайне даже гордилась тем, что останется девой на всю жизнь, и ни один мужчина никогда не залезет в области, закрытые платьем. А как жить теперь, после того как она поругана и растоптана? Как после этого вообще можно чему-то радоваться, думать о каком-то будущем? Вся последующая жизнь казалась ей теперь сплошным мраком.

• Ну, хватит, хватит. Я понимаю, что тебе не сладко, но ведь ты жива, и даже не искалечена, и надо взять себя в руки. Впереди у нас ещё много дел, нельзя раскисать.
• Инти, ты — мужчина, и потому не понимаешь… НО КАК МНЕ ЖИТЬ ПОСЛЕ ЭТОГО?
• Отчего же — не понимаю? Не первый раз с этим сталкиваюсь, да и сам я когда-то прошёл через нечто подобное, правда, я не плакал, а просто лежал, уткнувшись в стенку, и мечтал о смерти как об избавлении. А отец также объяснял мне, что есть долг, который кроме нас, больше некому выполнить.
• Я понимаю, что есть долг, но теперь я… я просто не смогу его выполнить. Инти, пойми, ведь не посылают же на войну калек!
• Понимаю, что сейчас ты не можешь остановить слёз, тебя трясёт от омерзения, и тебе кажется, что так будет всю оставшуюся жизнь. Ты не можешь сейчас поверить, что эта рана, как и любая другая, рано или поздно зарубцуется, а с рубцом на душе вполне можно жить.

Инти присел на краешек кровати, ласково погладил её по голове и сказал:

• Давай я расскажу тебе, как я попал в плен к каньяри и что я понял после этого. Случилось это, когда я был ещё совсем юным, примерно таким же, как Ветерок сейчас. Во главе Службы Безопасности стоял тогда мой отец, но он не думал, что я пойду по его стопам, и не посвящал в свои дела. Он считал меня тогда слишком юным и легкомысленным, чтобы доверять мне секреты государственной важности. Отчасти он был прав, конечно. Я тогда был слишком склонен прислушиваться к словам моих товарищей по учёбе, а они считали, что ведомство моего отца пустяками занимается, ведь мир и братство между народами нашей страны не оставляет почвы для вражды, а от непрошеных гостей извне мы прочно отгородились. Однако от отца я слышал, что это не так, ведь в нашу страну нелегально поступала христианская литература из-за границы, и среди некоторых народов, например, каньяри, она пользовалась некоторым успехам. (Впрочем, среди местных националистов пользовалось успехом всё, что так или иначе против инков). Мой отец считал этот вопрос настолько важным, что передал все остальные дела своему заму, а сам уехал в районы поселений каньяри, чтобы раскопать, наконец, тайный канал проникновения христианской литературы. На долгие полгода он уехал туда и считал это дело настолько опасным, что не хотел брать с собой ни меня, ни мать с младшими детьми. В результате она ревновала, думая, что он решил окончательно забросить семью ради какой-то новой молодой жены. Хотя моя мать была не первой женой, но к тому моменту она уже много лет как была единственной, и ей было бы трудно привыкнуть к тому, чтобы у отца появилась ещё жена. К тому же она была из простых крестьянок, а они привыкли быть у мужа единственными. Я не думал об этом, просто скучал по отцу, так как известия от него были редкими и скупыми. Потом я узнал, что он не без оснований подозревал, что враг проник и на почту, и потому не желал давать ему лишней информации и открывать своего точного местонахождения. И вдруг меня внезапно вызвал его зам и сказал, что я могу увидеться с отцом, если соглашусь выполнить роль гонца. Правда, он честно предупредил меня, что это будет довольно опасно, но что мысль об опасности могла только раззадорить мальчишку моих лет, так что я с радостью согласился, пообещав выполнить в точности все указания. Я должен был ехать под чужим именем, изображая простого гонца, и нести внешне безобидное послание. Настоящее я должен был заучить наизусть, предварительно поклявшись самыми страшными клятвами, что ничего не выдам даже под пыткой. По пути я не должен был пить ничего опьяняющего и заводить никаких знакомств. Надо сказать, что хотя я и выполнил все эти инструкции тщательно, я тогда не смотрел на них всерьёз, всё это казалось мне похожим на какую-то игру, в которую надо, однако, сыграть по-честному, — Инти улыбнулся. — Я был наивно уверен, что со мной ничего не может случиться. Мир вокруг мне казался добрым и безопасным. Но на одной из почтовых станций после обеда и чая у меня вдруг потемнело в глазах, закружилась голова, и я потерял сознание.

Заря уже давно перестала плакать и лишь внимательно слушала, пытаясь представить себе Инти юношей, но даже её богатому воображение это удавалось с трудом.

• Когда я стал приходить в себя, первым моим ощущением была верёвка, впивавшаяся мне в голени и в заведённые за спину локти. Потом я услышал чьи-то ехидные смешки и с ужасом открыл глаза. Я обнаружил, что лежу на полу незнакомого помещения нагой и беспомощный, и меня со всех сторон окружают враги, которые смеются над моей наготой и беспомощностью. В первый момент я подумал, что это страшный сон, попытался почаще моргать глазами, но враги не исчезали. Не буду приукрашивать себя — внутри я весь сжался от страха, да и любой бы на моём месте перепугался. Я понимал, что впереди меня ждут пытки, а это только в героических преданиях героя пытают, а он молчит с гордо поднятой головой и презрительной улыбкой на устах. Так можно идти на публичную казнь, когда знаешь, что на тебя будут смотреть твои собратья, и надо показать им, что палачи тебя не сломили. Но совсем другое дело — когда тебя схватили тайно, и сгинешь ты, скорее всего, в безвестности. А враги тем временем цинично рассуждали, каким именно пыткам и казням меня можно подвергнуть, чтобы получше позабавиться. Один из них, правда, хмуро молчал, а потом сказал: «Не разделяю я вашего веселья. Конечно, замучаем мы его, а если это опять не тот юноша, который нам нужен?». Другой беззаботно ответил: «А хотя бы даже и так. Мне всё равно невыразимо приятно от мысли, что эта грязная тварь помрёт здесь, чем он остался бы жив, спутался бы с женщиной, и зачал бы ещё пять таких же тварей. Их и без того слишком много на свете!». Я был поражён. Оказывается, дело было не в том, что я был сыном своего отца и вез для него секретное донесение. Нет, я был в их глазах виновен уже в том, что живу на свете. С их точки зрения, любой лояльный инкам житель Тавантисуйю заслуживал пыток и смерти за те обиды, которые когда-то инки нанесли их предкам, а относительно меня их особенно забавляло, что я умру юным, не познав радостей любви и отцовства. Как будто отнятые у меня годы могли продлить им век или предать им сил! Потом меня принялись пытать, требуя сказать своё настоящее имя и то дело, с которым я ехал. Сначала избивали, специально норовя ударить побольнее и особенно наслаждаясь тем, что я даже руками прикрыться не могу, потом выдергали все ногти на руках, а потом исхлестали так, что я в конце концов потерял сознание. Очнувшись, я увидел перед собой священника-испанца. Я сразу понял, что это священник, хотя до этого видел их только на картинках, но чёрное одеяние и серебряный крест не оставляли никаких сомнений. До того я и не думал, что мои враги — христиане, не думал, впрочем, и обратного, мне это было как-то всё равно. Священник заговорил мягко и вкрадчиво. Мне, мол, всё равно не жить, с этим нужно смириться, такова воля их бога, но перед смертью мне стоит примириться с небом, если я не хочу, чтобы мои мучения продолжились на том свете. Я должен был признать, что виноват, всю свою жизнь прожил во зле и грехе, покаяться и принять крещение. Причём покаяться я должен был не только в том, что не был христианином и участвовал в языческих обрядах, но и за всю кровь, пролитую инками где бы то ни было и когда бы то ни было, пусть бы это случилось и за долгие годы до моего рождения. «Будут прокляты инки и семя их!» — торжественно говорил священник. Я потерял много крови, и оттого меня мучила жажда, и священник прекрасно это видел, но, даже говоря о милосердии божьем, он подчёркивал, что нельзя забывать и о божественной справедливости, согласно которой все мои муки — лишь небольшая толика того, что я заслуживаю. Ведь, подвергаясь пыткам, я искупал свои грехи. В ответ я лишь упрямо молчал от души надеясь, что смерть не заставит себя ждать уж очень долго. И вдруг где-то рядом раздались выстрелы. Священник отбросил крест и схватил нож. Занеся его надо мной, он сказал: «Прости меня, Господи, но эта грязный индеец знает слишком много». Я зажмурил глаза, мысленно готовясь к неизбежному. Когда я вновь открыл глаза, священник лежал мертвый на полу, а рядом стоял мой отец и разрезал стягивающие меня верёвки. Я тогда впервые увидел, как отец плачет…
• Я был в таком состоянии, что не мог ни стоять, ни ходить. Отец на руках сам вынес меня на свежий воздух, меня напоили и мне омыли раны, говорили, что я теперь герой, и что раз я выдержал такие страшные пытки и тем самым спас многие жизни (ведь если бы послание попало не в те руки, многих ждала бы смерть), то я заслужил звание инки. Лекари утешали меня, говоря, что со мной не успели сделать ничего непоправимого, и через несколько месяцев я снова буду здоров, но я не радовался этому. Стыд от пережитого унижения мучил меня сильнее физической боли, и это было не ослабить ничем. А потом я понял, что дело вовсе не в стыде, ну что с того, что враги увидели меня нагим? Дело тут совсем в другом. Просто все мы с молоком матери впитываем веру в дружбу и братство между людьми, незнакомцам по умолчанию мы привыкли доверять, мы не ждём ни от кого ни подлости, ни вообще подвоха. Христиане поражаются, что у нас нет воровства и разбоя, это они идут по обычной городской улице как по полю боя, ежесекундно ожидая насилия и готовясь к обороне, а женщин стараются вообще никуда не отпускать одних. А у нас не только по городским улицам, но и по безлюдным дорогам путешествуют, не боясь того, что кто-нибудь нападёт, ограбит и убьёт. И вдруг я столкнулся с тем, что иногда всё-таки такое возможно. Что обычный смотритель на станции оказался способен подлить мне в чай сонного зелья, зная, что потом меня ждут пытки и смерть. А до этого он также опоил ещё двух юношей, люди моего отца нашли потом их изувеченные тела. И этот мерзавец даже не был собственно озабочен местью по отношению к инкам, его, совсем как разбойников в Европе, привлекла одежда его жертв. В мире, где такое возможно, жить и верить в людей куда труднее, но мой отец объяснил мне, что человек после такого или ломается, или посвящает всю оставшуюся жизнь борьбе с тем злом, с существованием которого всё равно не может примириться. Отец сказал мне: «Вот для того, сынок, мы и работаем, чтобы то, что случилось с тобой и с этими несчастными, не могло случиться больше никогда и ни с кем. А если мы не будем работать, то такая участь ждёт тысячи людей». Теперь я могу только переадресовать эти слова тебе.

Заре теперь было уже слегка стыдно своей недавней слабости. В конце концов, она жива, у неё даже ничего не болит, а о её поруганной девственности никто сразу глядя на неё так и не догадается. Она поглядела на руки Инти, а потом на свои, и попробовала представить, каково ему было ждать, пока отрастут ногти. Ведь тогда он взять руками ничего мелкого не мог! Даже стыдно, как она смогла назвать себя калекой, ведь ни живого ума, ни ловких рук, ни ног у неё враг не отнял. А сейчас она смоет с себя всю грязь и ей станет легче.

• Я всё поняла, — сказала она, — да, если не мы, то такой кошмар ждёт многих и многих.
• Ну, вот и умничка. А теперь скажи, есть ли в городе люди, которые слушали Джона Бека особенно охотно и могли поддерживать его в его планах? За ними нужно, как минимум, следить.
• Насколько я помню, таких вроде нет.
• Это хорошо. А как к нему относился наместник и члены его семьи?
• Наместник не особенно выделял кого-либо из проповедников и специально их не слушал. Его сын тем более этим не интересовался. Морская Пена скорее предпочитает монахов. Вообще, Джона Бека никто особенно не воспринимал всерьёз. Я порой слушала разговоры в столовой, если Джона Бека и упоминали, то почти всегда с насмешкой. По-моему, Ветерок был единственным, кто воспринимал его сколько-то всерьёз, но даже его больше интересовали привезённые из Европы книги, чем проповеди.
• Ну ладно, а как ты догадалась, что он хочет испортить водопровод?
• Помнишь тот день, когда ему запретили проповедовать?
• Разумеется. Я же тогда из Тумбеса прямиком в Куско отправился, перед всеми носящими льяуту докладывать об оскорблении, нанесённом памяти Великого Манко.
• А они?
• Голосовали на эту тему. Асеро, конечно, был не на шутку раздосадован, но всё же незначительным большинством голосов решили на первый раз ограничиться выговором. Всё-таки они очень боятся войны… Ладно, в свете случившегося это уже не имеет значения. Рассказывай дальше.
• Я решила, что мне нужно получше познакомиться с Джоном Беком, чтобы было удобнее следить за ним. А он сам был рад, что его согласен слушать хоть кто-то. Я решила, что он будет откровенен наедине, и для этого пошла прогуляться с ним за городские стены….
• Ну ты смела! А не боялась, что он с тобой что-нибудь плохое сделает?
• Побаивалась, конечно. Но что он мог мне сделать? Ведь убить меня днём, на открытой местности, незаметно не получится.
• А если бы он тебя в кусты затащил?
• Это он мог, конечно. Но я решила, что ради своей родины должна рискнуть собой. Ведь ты же сам говорил, что мы на войне.
• Да, на войне. И женщинам там достаётся порой тяжелее, чем мужчинам…
• Я тогда не думала, что со мной может случиться такое! Ведь я же уродлива, у меня всё лицо в оспинах!
• Уродлива, уродлива… заладила. Да твои оспины почти незаметны, и сама по себе ты ничуть не хуже Морской Пены, только выглядишь скромно и незаметно. А стоит обрядить тебя поярче и навесить украшений — так все бы сочли тебя первой красавицей. Но ты незаметная и скромная, и потому кажешься непривлекательной, — Инти вздохнул. — Однако для христиан на войне это всё даже не важно. Они бесчестят всех подряд, и красивых, и уродливых, и даже дряхлых старух. Потому что хотят растоптать и унизить нас, и наслаждаются они не красотой, а стыдом жертвы. Они как будто «наказывают» её за то, что её народ, в том числе и её родные, не сдаются, а воюют против врага.
• Да, именно так. Он как будто наказывал меня за то, что я разгадала его планы. Тогда, на прогулке за городом, он сначала ругал водопровод, а потом…
• Ругал водопровод? Как это?
• По его мнению, лучше, когда воду в город приносят водоносы, потому что они её продают. А потом он увидел это кривое дерево и сказал, что любой злоумышленник может оставить город без воды. Я потом забыла про это, но вчера Джон Бек произнёс проповедь о том, какие беды их бог посылает на непокорные ему народы. Войны, пожары, землетрясения, засухи, болезни… А потом, когда мы с Ветерком обнаружили, что его нет дома и весь пол заставлен посудой с водой, я сделала вывод, что он решил лишить город воды, а потом поджечь.
• А почему именно поджечь?
• Ну, просто оставить на некоторое время город без воды не так эффективно. Конечно, было бы неудобно, но за день, полдня это бы починили. А вот если бы в это время начался пожар, то его бы нечем было бы загасить, и многие бы остались без крова, а некоторые бы погибли.
• Что ж, мыслила ты вполне логично, но всё равно придётся проверить, насколько ты права. Ладно, вот тебе ключ, запрись изнутри, помойся, и ложись спать.
• А как же ты без ключа?
• У меня второй есть. Этот я собирался отдать Ветерку, но, учитывая его ротозейство, до такого дела вообще может не дойти. Ладно, спи.

Когда Заря проснулась, она по внутреннему ощущению определила, что уже за полдень. Во внутренних помещениях царил лёгкий полумрак, так как окна были маленькие и под самым потолком. Вчерашние приключения вспоминались как ночной кошмар, слишком нелепыми и странными они теперь казались. Просыпаясь, Заря вдруг заметила в углу комнаты какое-то шевеление и даже вздрогнула от испуга, но потом быстро успокоилась, так как там оказалось всего лишь зеркало. В Тавантисуйю зеркала были известны, но считались предметом роскоши, так как делать их внутри страны не умели, а из-за моря их продавали чуть ли не на вес золота. В детстве отец подарил ей маленькое карманное зеркальце, но тогда она, в силу своего возраста, предпочитала не столько смотреться в него, сколько пускать им солнечных зайчиков. Потом, когда Уайн уходил в армию, она подарила это зеркальце ему, чтобы он мог бриться, так как Уайн категорически не хотел походить на белого человека. С тех пор зеркал у неё не было. После того, как её лицо испахала оспа, у неё не было никакого желания разглядывать его, а причёсываться она привыкла на ощупь. Так что она много лет не видела своего отражения, и теперь не без колебаний она с любопытством взглянула на себя. В первый миг она даже замерла от изумления — рубцов на лице не было! Но не может быть, ещё вчера, когда она мылась, она ощупывала себя, каждый раз убеждаясь, что они на месте и Инти просто любезничает, когда говорит ей, что она красива. Теперь, поднеся руки к лицу, она медленно нащупала их и пододвинулась к зеркалу вплотную. Да, так их можно разглядеть, но нужно постараться, цветом они не выделяются… А она-то была свято уверена, что это уродливые пятна, бросающиеся в глаза издалека! Возможно, когда мать бранила её уродиной, это так и было, но с тех пор много воды утекло, и из зеркала на неё смотрела стройная красавица с правильными чертами лица и пышными волосами. Как жаль, что она не знала раньше, что обладает такими сокровищами. Может, её жизнь сложилась бы как-то по-другому? Хотя нет, для этого нужно было, чтобы Уайн остался жив, а это уж никак от её мнения о собственной красоте не зависело. Заря испытывала досаду. Ну почему жизнь порой бывает так несправедлива?! Почему Уайн так и умер, не вкусив с ней радостей любви, и теперь его кости тлеют в чужой земле даже без погребения, а тем, что было бы по справедливости предназначено для него, досталось мерзавцу и негодяю?! Впрочем, ждать справедливости от стихийного хода вещей как-то нелепо, ведь ей с детства объясняли, что иногда случается так, что люди честно трудятся, возделывая поля и строя города, мечтая, чтобы их труды принесли им отдачу, а потом приходит завоеватель и присваивает всё себе, а тех, кто прежде всё создал своим трудом, убивает или делает рабами, а сам доживает свои дни в роскоши и праздности. Её-то мучитель хотя бы под замком и скоро будет повешен.

Да и вообще ей сильно повезло — жива, относительно здорова (хотя тело болит, но это пройдёт со временем), даже лицо не пострадало, так что неприятных объяснений можно избежать.

Раздался щелчок замка, и в дверях появился Инти. Заре тут же бросилось в глаза, насколько он бледен и измучен. Глядя на неё, он улыбнулся из последних сил и сказал: «А, увидела наше страшное орудие пыток!»

• Орудие пыток?
• Да, про меня часто ходят сплетни, будто я на допросах чёрти что к подследственным применяю, но обычно всё дело ограничивается этим. Если у меня создаётся впечатление, что допрашиваемый врёт, я заставляю его повторить сказанное, глядя в глаза самому себе. Обычно жители нашей страны раскалываются тогда сразу. Только это для христиан может не сработать, они ко лжи обычно более привычны.
• А Джона Бека будут перед ним допрашивать?
• Можно попробовать, но не думаю, что это поможет. Сегодняшний допрос практически ничего не дал, только меня истомил. Допрашивать — само по себе довольно тяжёлая работа, но сегодня это была просто пытка! Обычно преступники из нашей страны хоть проблески раскаяния демонстрируют, а он горд содеянным! Нормальному человеку не понять, как можно гордиться мерзким злодейством! Меня до сих пор трясёт.
• Он что, хвастался тем, что обесчестил меня? — ужаснулась Заря.
• Нормальному человеку не понять, какая может быть радость в том, чтобы осквернить красоту, но это не человек. Поначалу он, правда, не узнал меня в темноте и стал нагло врать, будто его оклеветали. Потом, когда я сказал, что видел его преступление своими глазами и отпираться бесполезно, он выдал такое, что я просто не могу повторить. Я просто встал и вышел, так как ещё немного, и я бы его растерзал. Вот протокол допроса, если хочешь испортить себе настроение, то читай вот здесь.

Заря с любопытством прочла: «Не смей так говорить о ней! Ты и волоса с её головы не стоишь!» «Думаешь, я боюсь твоей власти, мелкий бюрократ? Я — свободный человек, а ты — раб. В любой момент на тебя могут донести вышестоящему начальнику, а то и самому Инти, и он даст приказ своим палачам потрогать раскалёнными щипцами твою драгоценную тушку. И ведь у тебя есть что скрывать от высшего начальства, я угадал?» «Ты жестоко ошибся, чужестранец. Я и есть сам Инти, не узнал меня? А надо мной только Первый Инка, который никогда не отдаст такого приказа. У меня есть все основания доверять словам девушки, что ты взял её силой. Признавайся, что ты хотел сделать с водоводом?». «Да, теперь я вижу, что это ты. Значит, ты опять решил почтить меня своим визитом, всесильный глава Службы Безопасности? Ты так нежно прижимал эту сучку к себе, что если бы я собственноручно не порвал ей дырку, я бы решил, что это твоя любовница. Но раз это не так, то это твоя дочь. Однако если она живёт здесь в Тумбесе и работает посудомойкой в столовой, значит, это дочь тайная и незаконная, и раскрытие этой тайны грозит всей твоей карьере. Ты бы рад убить меня, но это слишком большой скандал для тебя, и потому нам лучше договориться по-деловому». «Во-первых, она не дочь мне. А во-вторых, я не договариваюсь с мерзавцами и насильниками». «Полно этого лицемерия. Разве ты всегда спрашиваешь у женщин согласия, прежде чем получить от них наслаждение? Разве тебя, могучего Инти, могла бы так волновать судьба какой-то жалкой посудомойки? Женщины время от времени дают мужчинам наслаждение даже против своей воли, но для мужчины это горе лишь тогда, когда это пятнает честь их семьи. Если бы я знал, что она твоя дочь и всё так обернётся, я бы, конечно, не стал бы с ней этого делать. Но, видимо, это была воля Господа, а я выступил лишь орудием. Да, через меня Господь опозорил королевский род, кровь которого вы считаете священной и божественной. Но, видимо, за это Господь и решил покарать вас. Сказано в Писании: «И подниму на лице твое края одежды твоей и покажу народам наготу твою и царствам срамоту твою». Так Господь карает гордых. Так что выбирай. Или ты сохранишь мне жизнь и свободу, или я с эшафота буду кричать, что обесчестил дочь самого Инти. Ведь ты не хочешь, чтобы о её позоре узнал весь город?»

• Ты бы видела, с каким наглым видом он это говорил. Мне хотелось на месте его придушить, но мёртвого не допросишь.
• Что же делать? Инти, я не хочу чтобы он выполнил свою угрозу.
• Конечно, я этого не допущу. Не знаю как, но я это придумаю. Лучше уж я в тюрьме его удавлю, хотя если это вскроется, то сам Первый Инка меня, боюсь, не сможет защитить. Ведь по закону за такое нарушение вообще казнить полагается.
• Нет! Пусть лучше я буду опозорена, чем…
• Да ладно, это я так, для красного словца сказал. Но боюсь, что его судьбу будут решать не я и не Асеро, а все носящие льяуту. А самое паршивое, что дело действительно может обернуться так, как он хочет. Он безнаказанно уедет целым и невредимым, если верх возьмут сторонники той точки зрения, что нам с европейцами нельзя ссориться из-за него. Хотя он по сути просто «щупал брод», ожидая, когда же я, наконец, дам ему в челюсть. А я не мог сделать этого, потому что тогда я нарушу закон. А нарушив его, я сам могу лишиться своей должности и попасть под суд, это Джон Бек верно просёк. Но я всё равно постараюсь убедить сторонников «мира ценой унижений», что они неправы, ведь если позволить безнаказанно топтать наше достоинство, то в следующий раз они будут вести себя по отношению к нам ещё более оскорбительно. А от войны унижения не спасут, белые люди только силу уважают. Будут считать нас сильными — будут считаться, сочтут слабыми — придётся опять доказывать силу в бою. Ладно, хватит о нём. В наружной части накрыт стол, пообедаем, а потом я посплю хоть несколько часов. Я уже третьи сутки не смыкал глаз.
• Третьи сутки? Как ты это выдерживаешь? У меня, наверное, никогда не будет такой силы воли.
• Не бойся, тебя я так работать не заставлю. И дело тут не в силе воли, а в коке, которая женщинам запрещена, а для простых людей выдаётся очень ограниченно. Только будучи инкой, её можно жевать сколько угодно… Иногда говорят, что этим мы обижаем простой народ и женщин, но на самом деле так проявляется наша забота о них. Ведь женщины рожают детей, и нельзя рисковать, чтобы дети могли отравиться ещё в материнском чреве.
• У меня не будет детей…
• Кто знает. А жуя коку, мы откусываем себе жизнь с конца. А самое обидное, что старость после такого порой наступает очень стремительно. Я помню, как мой отец в течение двух лет из сильного мужчины превратился в дряхлого старика, и смотреть на это было больно. Правда, там дело было не только в коке, ему и вражина-лекарь здорово помог сойти в могилу, но если бы не кока, то этот вражина до его тела бы не добрался! — Инти вздохнул, — А уже откусив от своей старости значительный кусок, я точно не увижу своих правнуков, до внуков бы дожить, но такова плата за всё.

Увидев накрытый стол, Заря несколько удивилась. Ведь в открытой части дома не было кухни, и Ветерок, если не питался в студенческой столовой, то ел всухомятку, но тут всё было явно свежеприготовленным.

• А откуда это?
• Из твоей столовой. У меня есть такая привилегия — заказывать еду на дом. Как видишь, при моём напряжённом графике в этом есть практическая потребность. Я заходил туда и заодно предупредил Картофелину, что ты на задании и что тебя не будет несколько дней. Ну, она поворчала, конечно, но понимает же, что твоя основная работа важнее.
• Несколько дней?
• Да, дней. У меня есть для тебя важное, но очень неприятное задание. При обыске квартиры Джона Бека у него нашли тетрадь с записями на английском, похоже — дневник. Нужно прочитать его и перевести интересные для нас отрывки.

Заря смутилась и покраснела:

• Это… очень нужно? Мне стыдно это делать.

Инти даже слегка поперхнулся. Откашлявшись, он сказал:

• Ну, ты меня удивляешь, девочка. Стыдно ей! Да перед кем? Перед мерзавцем, который хотел тебя убить? И который без колебаний совершил в отношении тебя куда более постыдную вещь? Вот потому мы и так часто проигрываем христианам, что для нас тяжело, порой невозможно совершить какое-либо коварство, а они в отношении нас делают всё что угодно без колебаний. Но этика работает только тогда, когда она обоюдна. «Не убей» и «не укради» только в отношении тех, кто сам не будет убивать и грабить тебя. А христиане нас и убивают, и грабят. Вообще, этот дневник — едва ли не единственный способ узнать истину. Допросы — сама видишь, какой дают результат, а твоя версия случившегося вызывает сомнения.
• Вызывает сомнения?
• Да. Похоже, ты близка к истине, но в яблочко всё же не попала. Водовод слишком прочен, чтобы его можно было повредить голыми руками, а никаких подходящих для этого инструментов при самом тщательном обыске местности там не было обнаружено. И в его логове тоже, кстати.
• Но ведь он очень сильный. Может, не добыв инструментов, он решил поломать водовод тяжёлым суком или камнем?
• Теоретически это возможно. Но заняло бы слишком много времени и могло бы привлечь чужое внимание. Дороги не так пустынны ночью, как порой многие думают. Там время от времени ездят гонцы и патрули. И он знал про всё это, так как до этого несколько раз выходил на разведку. Это видно по журналу охраны на городских воротах. Он уходил из города вечером и возвращался только под утро. Думаю, что он взвешивал самые разные варианты порчи водопровода и прикидывал, насколько они осуществимы. Он мог бы, скажем, подорвать опоры водовода, но тут нужны порох, время и хотя бы один помощник на страже. Так что исключено. На опору он уже лазил, там наверху в трубе была проделана только маленькая дырочка, от которой едва ли был толк. Но эта ночь, похоже, была для него решающей, иначе бы он не стал с тобой связываться….
• Но если бы он был столь осторожен, то почему он не сразу убил меня? Почему стал насиловать?
• Ну, на этот риск он мог позволить себе пойти. Если бы вас обнаружил кто-то посторонний, он бы издали мог решить, что это — обычное любовное свидание, к тому же ты помнишь, как уверенно он стал лгать? А, кроме того, с точки зрения белых людей насилие над служанкой не преступление, по их законам обычно не карается. Во всяком случае, он не видел в этом серьёзного проступка.

Заря вздохнула, Инти добавил:

• Кроме того, он ведь, по сути, вёл войну со всеми нами, а на войне они ради этого пренебрегают осторожностью. Да, нам это кажется нелепым и глупым, однако это оттого, что мы недостаточно хорошо понимаем их логику. Ведь главная цель насилия над женщиной — отнюдь не наслаждение, а унижение. Он хотел этим унизить тебя за то, что ты догадалась об его планах, но ты для него символически вообще представляла весь народ и всю страну. Ведь он всю нашу страну хотел бы растоптать и унизить, да только руки коротки! Ладно, мне пора спать, а тебе — приниматься за дневник этого негодяя.

Первое время Зарю так же мутило от дневника, как и от книжек, но потом она привыкла. О народе Тавантисуйю там говорилось исключительно пренебрежительно. «Жалкие людишки», «тупые дикари», «лентяи, не способные работать» и ещё более нелестные эпитеты были на каждой странице. Ветерок был назван «молодым дурнем, которого будет легко настроить против собственного отца. Главное, внушить ему мысль, что только христианство способно дать свободу. Этот наивный дикарь не понимает, что свобода невозможна без собственности, а здесь её ему негде взять, разве что он решится окончательно перейти Рубикон, и ограбит государство, в котором сейчас живёт в положении привилегированного раба, и убежит за границу». Этот отрывок Заря перевела, пусть Ветерок полюбуется. И про неё там тоже были отрывки, которые не могли не вгонять её в краску. То, что она «слишком умна для женщины», было ещё ничего. Но мысль, что ещё за долгие дни до насилия он мог мысленно залезать к ней под платье и думать о «её сосцах, подобных двойне серны, пасущейся среди лилий» (Заря не могла догадаться, что Джон Бек цитирует «Песнь песней») и «прижать её где-нибудь в уголке» мешали только «тиранические законы, которые требуют обращаться со служанкой как с леди из приличной семьи» как будто обрушивала перед ней мир. Значит, с христианином нельзя даже на людной улице вместе находиться? Потому что хотя внешне и не выдаёт себя, но будет мысленно лезть к ней под платье? «Этот суровый закон, не дозволяющий мужчине реализовать свои природные наклонности, ставит своей целью сделать из него раба. В Европе порядочные женщины, как и заповедано Богом, принадлежат мужьям, однако тут и мужчины, и женщины принадлежат государству как рабы, и потому оно не оставляет женщин, доступных мужчинам, в любое время. Здесь нет домов терпимости, и если мужчина не женат, он вынужден жить почти как монах. По этой причине здесь женятся обычно рано и почти все. Ведь в противном случае мужчины могут даже поплатиться жизнью за удовлетворение своих естественных наклонностей! Но ведь я, будучи белым человеком, не могу жениться на местной меднокожей обезьяне, и потому вынужден терпеть. А женщины тут часто ведут себя довольно нагло. Они ходят одни по улицам и могут первыми заговорить с мужчиной. Платья их, хотя обычно и ниже, чем туники мужчин, но не всегда достигают пола, и иногда из-под них видны ножки. Хотя они не носят декольте, как француженки, но грудь не маскируют корсетами. При таких женщинах решительно невозможно не разжигаться, и я молю Господа о том дне, когда на этот Содом падёт его гнев. Когда завоеватели схватят этих развратниц и сделают с ними то, чего они заслуживают». После такого Заря отложила дневник, и чуть не разрыдалась. Развратница… Неужели она могла заслужить своей участи за то, что её платье не волочится по полу и на груди у неё нет каких-то дурацких каркасов, как будто нарочно придуманных для истязания плоти, за то что она ходит по улице одна (а с кем ей ходить, будучи по сути сиротой?) и разговаривает с мужчинами (до сегодня она не знала, что в этом есть что-то преступное!). Он видит нечто дурное в таких безобидных вещах, а в том мерзком и постыдном, что он натворил, не видит ничего, кроме проявления естественных наклонностей и «справедливого» наказания для неё. О том, сколь жестоки и бесчеловечны христианские представления о справедливости, она уже успела убедиться. Больше всего ей хотелось сейчас взять и задушить своего истязателя, но это было невозможно, как невозможно выкинуть этот мерзкий дневник с глаз долой и поскорей постараться забыть об этом кошмаре. Да нет, никогда не забудет она о том, что где-то там за океаном есть многие тысячи врагов, которые мечтают расправиться с ними и считают это справедливым! Заря не могла сдержать слёз бессильной ярости — всё-таки мир устроен очень несправедливо. Конечно, и с мужчиной могут случиться неприятности, его могут предать, опоить, к нему могут подкрасться сзади и схватить, и тогда он тоже может оказаться беззащитным перед врагом, но это всё-таки исключение, а не правило. В случае войны мужчина может надеяться, что даже в самой безнадёжной ситуации можно будет умереть в бою, постаравшись в свою очередь убить как можно больше врагов. А женщина? Как легко врагу схватить её, повалить на землю, задрать подол, раздвинуть бёдра… Раньше она думала, что в такой ситуации сможет хоть немного поцарапать негодяя, но она сама не смогла сделать ему ничего! А теперь его ещё и отпустить могут! В конце концов своими всхлипываниями она разбудила Инти.

• Ну что, что такое случилось?
• Инти, я не могу… не могу это читать. Он так рассуждает про меня, вообще про всех наших женщин… Он считает, что нас всех надо обесчестить! Даже если он умрёт, этого мало для таких, как он. Если бы я могла заставить его испытать хотя бы часть боли и стыда, на которые он обрёк меня! А так он считает, что я вещь!
• Вот именно. Тем самым преступник и отличается от нормального человека, что боль, страх и унижение жертвы способны вызвать у него вместо жалости злорадство. А копаться в душе злодея — работа ещё более грязная, чем чистить отхожие места, но долг есть долг!
• Мне просто обидно. Ведь что бы мы ни доказали, и какой бы приговор судья не вынес, там могут решить, что его лучше отправить на родину, и он уедет от нас целый и невредимый. А там, в компании таких же негодяев, как он, долгие годы будут смаковать эту историю! Они будут мысленно раздевать меня и опять засовывать руки, и не только руки, куда им вздумается! И никто не сможет этому помешать!
• Заря, если бы это зависело только от меня, то я казнил бы его без разговоров. Но я могу только обещать сделать всё для этого, но не гарантировать результат. Но дневник всё равно нужно перевести, и вот почему. Уже с утра в городе ходили слухи, что проповедника мы арестовали чисто из кровожадности. Я сам, войдя в столовую, слышал такие разговоры. Шлем воина — очень удобная штука, меня невозможно узнать. Но слухи эти закономерны, даже если и предположить, что изначально за ними стоит наместник. Просто наши люди слишком наивны и мягкосердечны, они не могут представить, что кто бы то ни было мог запланировать массовое убийство ни в чём не повинных людей. Ведь это даже страшнее и непонятнее простого разбоя. Разбойник убивает, чтобы ограбить, отнять что-то с выгодой для себя. А Джон Бек даже видимой выгоды от убитых не получил бы. Нам надо будет во что бы то ни стало железно доказать горожанам, что его арест — не плод моего кровавого произвола. Если мы этого не сделаем, то это может иметь далеко идущие последствия. Нашей службе и так многие не доверяют, но если не доверяющих будет больше половины, то наша работа очень затруднится.

Не снимая шлема-маски, Инти дошёл до дома Старого Ягуара. Старик встретил его с радостью.

• Заходи, — сказал он, — Ракушка ушла нянчить внуков, дома только я и Кипу — его теперь одного не оставишь…
• Как он себя чувствует? Говорить может?
• С трудом. Кормлю его, точно малыша, с ложечки.
• А мне поговорить с ним можно?
• В принципе можно, но… не лучше ли подождать хотя бы несколько дней, пока он окрепнет?
• Несколько дней могут оказаться роковыми. Ты же знаешь, по подозрению в этом деле по приказу наместника арестовали Якоря. На него очень сильно давят, требуют, чтобы он признал свою вину, хотя и слепому ясно, что он тут не причём.
• Ах-ты! — только и смог вымолвить от неожиданности старик. — Что же они в него так вцепились?
• Да я и сам гадаю, зачем. Может, наместнику просто нужно отчитаться по бумагам, что покушение раскрыто, хотя бы и ценой этого была бы жизнь ни в чём не повинного юноши. Может, не только в отчётности тут дело, а наместник хочет таким способом покрыть настоящего убийцу. Якорь пока держится молодцом, несмотря на давление, вины на себя не берёт. Я его так или иначе вытащу, но хотелось бы при этом и наместника к ногтю прижать, чтобы все поняли — юношу схватили не по ошибке, а злонамеренно, и что не его, а Куйна надо судить.
• Ты знаешь, я и сам всегда был о Куйне невысокого мнения, но никогда не думал, что он просто так невинного человека загубить может. Мне страшно, кто может быть следующим, ведь он на многих зуб имеет, и на меня в том числе… Да и на Кипу имел.
• А на него-то за что? Только за ваше родство?
• Не только. Внук у меня вырос умный, по мнению некоторых, даже слишком, а Куйн умных не любит. А умные нередко повод дают о себе дурно думать, болтая лишнее.
• Ну а подробнее?

Старик слегка замялся:

• Сам понимаешь, студенты, они порой самые разнообразные темы в беседах затрагивают, особенно если чичи глотнут. И иногда они даже наши священные предания обсуждают, вот мой внук и усомнился, что Манко Капак был действительно сыном бога, сказал, что тот мог быть просто великим человеком… Ты знаешь, что за высказывание подобных взглядов твой отец сослал Хромого Медведя к нам в Тумбес.
• Да, было дело. Только мой отец сделал это не в наказание, а наоборот, чтобы защитить его от гнева некоторых его коллег. Что до нашего происхождения от Солнца, то мой отец в нём тоже сомневался. Ну, может и не был Манко Капак богом, ну и что с того? Всё равно точной этого теперь уже никто не узнает. А наместник пытался мне на Кипу донести, думал, что для меня пустые разговоры будут важнее реальных преступлений. Ладно, веди меня к своему внуку.

При виде несчастного юноши сердце Инти невольно сжалось. Кипу лежал на подушках и не имел сил даже приподняться. Его роскошные кудри были сбриты, а вместо них вся голова была покрыта перевязкой. Он еле нашёл в себе силы улыбнуться одними уголками губ и прошептать приветствие.

• Послушай, я понимаю, что тебе сейчас трудно говорить, но мне надо задать тебе несколько вопросов. Я постараюсь задавать их так, чтобы ты смог ответить на них как можно короче. Сможешь так?
• Смогу.
• Ну, вот и хорошо. По материалам дела, ты в тот злополучный вечер засиделся с приятелями допоздна, вы пили чичу и рассуждали на философские темы. Так всё было?
• Так.
• А Ветерок тогда с вами был?
• Был.
• Много спорил?
• Нет. Он считает, что все мы настолько неправы, что спорить с нами бесполезно.
• Вот как?
• У него очень критический склад ума, эта его критичность могла бы сослужить хорошую службу, но… её слишком много, она как чересчур крепкая кислота, всё прожигает. У христиан общество устроено дурно, у нас, якобы, тоже дурно, а что делать — непонятно.
• Ладно, хватит об этом. Разговор о Ветерке слишком тяжёл для тебя. Лучше скажи, между тобой и Якорем была ссора? Часть свидетелей говорит, что была.
• Ссоры не было, просто Якорь, по своему обыкновению, подшучивал надо мной… некоторые, кто его мало знает, могли принять это за ссору.
• Скажи, а Якорь, хотя бы и в шутку, угрожал тебе? Произносил, что-либо связанное с убийством?
• Нет, кажется, нет.
• А потом вы мирно разошлись, и ты отправился к себе?
• Да.
• А теперь как можно подробнее вспомни, что произошло, когда ты к своему дому подходил.
• Но я ничего не заметил. Я шёл, рассеянно глядя на звёзды, мечтал, и вдруг меня ударили камнем по голове, и я потерял сознание.
• Как выглядел злодей, ты не запомнил?
• Нет! Я же его не видел! Это мне потом сказали…
• Видишь ли, когда тебя обнаружили с проломленным черепом, одежда с тебя была полуснята. Видимо, тебя хотели ограбить, и если бы ты мог точно указать, что у тебя пропала какая-то ценная вещь, описать её, то это бы мне сильно помогло изобличить убийцу.
• Обыщешь монахов? — спросил Старый Ягуар.
• Увы, не могу, — вздохнул Инти. — Их уже один раз обыскали, и наместник настаивает, что вторичный обыск будет означать дипломатический скандал и чуть ли не войну. Конечно, это не так, но я боюсь, как бы в результате разбирательств меня бы совсем не выдавили из Тумбеса. Но вот если заслать к ним своего человека, который нужную вещь обнаружит…

Щёки юноши вдруг неожиданно покрылись пунцовым румянцем:

• Значит, если бы убийцу не спугнули, то я бы так и остался лежать на улице нагой? И так бы меня потом и нашли под утро? Значит, меня не просто убить, но и посмертно опозорить решили. Я знал, что христиане жестоки сердцем, но такое… Есть ли предел их мерзости?
• Этот вопрос я и сам нередко задаю себе, и не могу найти на него ответа. Знаю лишь, что не природа их сама по себе такова, а вера делает их мерзавцами. Вера, что их бог простит им в конце концов всё… А есть ли у наместника причины за что-либо ненавидеть Якоря?
• Не знаю, — чуть слышно прошептал Кипу.
• На этот вопрос я могу ответить за него, — вставил Старый Ягуар, которого явно тревожило, что внуку приходится говорить так много, — пока вы тут беседовали, я подумал и понял многое. Куйн наверняка чует, что пост наместника ему за собой сохранить будет трудно, дело может дойти до перевыборов, и потому он стремиться обезопасить себя от всех возможных соперников, ведь его сила в том, что люди не видят ему альтернативы. А из кого могут выбрать нового наместника? Ясно, что из старейшин. А Якорь — племянник Броненосца, самого молодого из нас и потому наиболее вероятного соперника. Может, Куйн ему торг предложит: жизнь и свобода племянника в обмен на невозможность для него стать наместником.
• И как ты думаешь, Броненосец пойдёт на это?
• Кто знает. Я и про себя не могу сказать, как бы поступил, окажись на месте Якоря Кипу.
• Вот оно как… может, и от тебя он тоже хотел избавиться? Он же знает, как тебе дорог внук, а значит, его смерть неизбежно подорвала бы твоё здоровье так, что ты не смог бы быть ему соперником.
• Я уже и так ему не соперник, слишком стар.
• Ну как сказать… Сам Куйн вполне может смотреть на этот вопрос по-другому. А Броненосца ты бы хотел видеть наместником?
• Не знаю. С одной стороны, кто угодно будет лучше, чем Куйн. Но Броненосец, несмотря на своё усердие, на эту роль не очень подходит, у него взгляд на вещи узковат, дальше города он ничего не видит. В другом месте это было бы ничего, но у нас ведь порт, всё сообщение с заграницей через нас идёт. А многие ещё при этом считают, что нас, якобы, Куско обделяет, забирая у нас больше, чем давая. Чтобы не поддаться таким настроениям, нужно не масштабами города, а всей страны или даже континента мыслить, да только не все это умеют.
• Понятно. Вижу, что ум у тебя вовсе не состарился.
• Не знаю, в уме ли тут дело. Просто я помню те годы, когда Тумбес лежал в развалинах, и как вся страна помогала его восстанавливать. А теперь мы богаты, и нет ничего зазорного в том, чтобы наиболее бедным областям выделяли чуть больше, чем нам. В конце концов, все народы Тавантисуйю — одна семья. В Великую Войну мы выстояли только благодаря братству всех народов, да и потом нам вся страна помогала восстанавливаться, но те, кто родился позже, знает об этом только из книг и рассказов, и потому не осознаёт это так, как те, кто пережил это сам. Броненосец моложе, и потому не застал этого.
• Ладно, если Броненосец это не вполне понимает, то лучше ему тогда наместником не становиться. Ну а если так — тебя сделать наместником, а Броненосца твоим замом?
• Я же сказал, что наместником быть не собираюсь.
• Есть такое слово «надо». К тому же лучшие начальники получаются из тех, кто стать ими не рвётся.
• Пока у меня внук в таком состоянии, говорить об этом бессмысленно. Ладно, оставим мальчика, он слишком устал, пусть лучше поспит.

Инти послушался, мысленно отметив в ответе Старого Ягуара полууступку. Старик предложил гостю перекусить, и за трапезой разговор продолжился.

• Вот что я скажу тебе — сказал Старый Ягуар, — прежде чем думать о назначении нового наместника, нужно сковырнуть Куйна, а это не так просто, как тебе кажется. Я боюсь, что на это не хватит даже твоей власти, Инти.
• Не хватит? При том, что я ношу льяуту, и я — шурин самого Асеро, который в этом вопросе будет явно на моей стороне.
• Я понимаю, что вы с ним друзья не разлей вода, но я также знаю, что носящие льяуту очень редко решается снимать тех наместников, у которых мощная поддержка снизу. Для этого нужны железные доказательства их вины, а у тебя их нет, иначе бы ты не сидел бы тут у меня. Даже если удастся доказать, что Якорь невиновен, а виновен кто-то из христиан, то доказать причастность к этому наместника будет ой как нелегко.
• К сожалению, ты прав. Но почему положение наместника столь прочно? Чем он так угоден тумбесцам?
• Дураков на свете много… А Куйн этим пользуется. Наместник он не самый лучший, но знаешь чего у нас многие боятся больше всего на свете? Что если его снимут, то пришлют другого наместника из Куско. А многие уверены, что чужой по крови будет править заведомо хуже, чем пусть так себе, но свой. «Голос крови» мол, взыграет. На меня многие косятся, что я в этот самый «голос крови» не верю. Историю моей семьи знаешь?
• Ну, про то, что первый сын твоей жены метис, и что у тебя из-за этого вышла ссора с Эспадой, знают теперь все, но подробностей я не знаю.
• Эспада — любимец Куйна, оттого и позволяет себе такое, — сказал Старый Ягуар с досадой. Знает, что его за это капитанства не лишат.
• Ну, выпороть его за это выпороли всё-таки.
• По счастью, на суд Куйн повлиять не может. Но когда потом с корабля пришла от группы матросов просьба — мол, раз Эспада поступает столь дурно, то замените нам капитана — наместник менять ничего не стал. По закону он, конечно, обязан, если половина против, но там то ли половину подписей не набрали, потому что кто-то не рискнул, то ли отозвал кто-то подпись под давлением… Да и вообще Эспада нередко у него во дворце бывает, зачем — никто точно не знает. Иные, правда, думают, что по делам сердечным.
• Сердечным? Но ведь у наместника нет дочерей!
• Так ходят слухи, что Эспада потому и не женится никак, что питает интерес к замужним женщинам. У христиан этой дряни набрался. И этот человек ещё смеет моего сына осуждать, который в своём рождении уж точно неповинен! А дело было так — когда мы с моей Ракушкой встретились, так она была чистой и невинной, да только ты сам понимаешь, каково было женщинам, а особенно девушкам под вражеской пятой. Однажды в дом ворвались трое испанских отморозков и прямо на глазах её родителей совершили своё мерзкое дело. Я самого насилия не видел, видел только, как они выходили из дома, довольно ухмыляясь, а потом как увидел её на полу истерзанную и в луже крови, я чуть ума от горя не лишился, а потом ещё и выяснилось, что она забеременела. Я сказал, что всё равно от неё не отрекусь, только во время войны не до свадеб было, да и не знал никто, выживем ли… а потом уже родился мальчик-метис. Многие из-за этого меня от брака с ней отговаривали — мол, вырастет мальчик и прибьёт тебя. У него мол, кровь такая, чтобы нас убивать. А я как посмотрел на пищащего младенца, так у меня сердце встрепенулось. Ну, куда его? Убить, как советуют? Хотя наши законы такое запрещают, но тогда, знаешь, иные не очень с законами считались. Да вот только поднялась бы рука на такое у самих советчиков? Подкинуть кому-нибудь? Да кто его грудью вскормит? Подумав, я таки решил, что лучше выкормить и воспитать, стараясь не вспоминать о его происхождении. И ничего, человеком вырос! Многие завидуют.
• А как ты ему объяснил, что у него кожа такая светлая и кудри?
• Ну, пока он не спрашивал, я ему и не говорил ничего, а однажды он приходит грустный из школы и говорит: «Отец, почему люди говорят, что ты не отец мне?» Ну, я ему объяснил, от чего дети в утробе зарождаются, а потом и говорю: «Бывает, что юноша и девушка любят друг друга, женятся и потом у них рождаются малыши. А бывает всё иначе. Может прийти враг и сделать над женщиной насилие. Ей при этом очень больно и очень стыдно, только полный негодяй способен на такое. Враги сделали такое с твоей матерью, и при этом случайно зачали тебя. Поэтому в тебе нет моей крови. Ты не виноват, что ты появился на свет таким образом. И твоя мать не виновата, что с ней так поступили. Но я всё же отец тебе, потому что я тебя усыновил, люблю и о тебе забочусь, так что я гораздо больше заслуживаю это звание, чем грязный подонок, походя растоптавший твою мать. Он не знал, что случайно дал тебе жизнь, его даже не волновало, останется ли твоя мать после того, что он с ней сделал, жива. Даже если бы ты точно знал, что тот, кто это сделал, не был потом убит на войне и ты бы мог каким-то чудом найти его, что тебе до какого-то грязного негодяя? Ведь ты у меня хороший и чистый мальчик». Я приобнял его и погладил ему кудряшки, и он всё понял. Ведь главное для ребёнка — чтобы его любили.

Старый Ягуар вздохнул и продолжил:

• Ну а потом, когда он вырос и стал плавать на кораблях за границу, и там посмотрел на белых людей вблизи, он почувствовал к ним только отвращение. Он мне сам потом говорил: «Грязные, неопрятные, подлые. Смотрят на нас как на животных, но сами недалеко от них ушли. Как представлю себе, что вот такая вонючая туша подмяла когда-то под себя мою мать, так и передёргивает от омерзения. Ничего у меня нет и не может быть с ними общего». Так что нет никакого голоса крови.
• Да, ты на приёмного сына не нарадуешься, а меня родной огорчает. Исчез в страхе перед серьёзным разговором. Здесь он, кстати, не появлялся?
• Давно его не видел. Я ему месяц назад сделал несколько замечаний, так он на меня обиделся.
• Из-за чего так?
• Да он всё христиан защищает, иногда даже тебя ругал, что ты их обижаешь.
• Чем это я их обижаю?
• Тем, что в дурных намерениях заранее подозреваешь. Хотя как ту не подозревать, когда такие вещи творятся.
• Что же я, по его мнению, не думать должен? Воображать, что всё в порядке?
• Христиане то прощают насилия и убийства, то наоборот, даже подумать о ком-то плохо, пусть трижды небезосновательно, всё равно нехорошо и «грех».
• А сами они без зазрения совести возводят на нас напраслину, будто мы детей в жертву приносим. В следующий раз можешь сказать ему это, когда начнёт христиан защищать.
• Вот что я ещё подумал — а ведь наместник против меня исподтишка уже копает. Ведь сплетни о моей семье — это ещё само по себе было бы терпимо, но они на другое накладываются. Иные теперь ставят под сомнение мою боевую юность. Ставят в упрёк, что я не сразу в партизаны пошёл, а некоторое время в деревне прожил. Мол, не такой уж я и герой. Только мол, когда над невестой испанцы надругались, мстить стал. По факту оно так и было, конечно, но… только упрекать меня в этом язык поворачивается лишь у тех, кто сам не воевал. Ведь воевавший как раз помнят, что в самом начале все боеспособные уже на войну ушли, кому уж идти в партизаны? Только вот когда мальчишки вроде меня подросли, тогда это стало возможно.
• То есть когда тебе было 12 лет, ты ещё мальчишкой был, а в 13-14 уже взрослый? — Инти улыбнулся.
• В войну год за два-за три шёл. Быстро мы взрослели тогда… нынешним не понять. Для многих и пятнадцатилетние — ещё дети, хотя в пятнадцать в армию идти пора. А, кроме того, когда я добрался до деревни израненный и попал в дом старейшины, так меня подробно про удар по голове расспросили, насколько сильно болело, не тошнило ли потом… я это всё тогда ерундой считал, но мне объяснили, что мой мозг из-за удара мог отделиться от головы, и чтобы он правильно прирос, мне лежать надо много дней. Я тогда ещё сопротивлялся, какое, мол, лежать, надо врагам мстить… ну ребёнок я ещё был, думал, что раз крови особенно не было, то и страшного ничего нет, не понимал, что после такой раны надо год отходить. А если бы меня лежать не заставили, всю жизнь бы головными болями промучиться мог. Какая уж тут вооружённая борьба…

Старый Ягуар вздохнул и продолжил:

• Всё вроде так, но только если это объяснять в ответ на обвинение, то это как попытка оправдаться звучит? И перед кем? Перед той молодёжью, которая в рот Эспаде смотрит? И которая оттого мнит его героем, что сама войны не видела, и оттого не понимает, что настоящие герои совсем не такие люди, не самоуверенные честолюбцы….
• А много ему молодёжи в рот смотрит?
• Немного, но есть такие. У него же, говорят, кто-то из предков христианам в Великую Войну прислуживал. Кто точно — врать не буду, не знаю, а документов о таких делах обычно не остаётся. Но вот среди тех, кто на инков так или иначе обиду держит, он, вроде бы, популярен. Сделай с этим что-нибудь, а?
• Не могу, — печально сказал Инти. — То есть, поглядывать за такими, как Эспада, я могу, конечно. Если обнаружу, что он в крупном заговоре замешан — могу его арестовать и до суда дело довести. Но что-либо поделать с настроениями я не могу — даже на собственного сына, я, как видишь, толком не влияю. — Инти вздохнул —Ладно, пора мне. Я, как всегда, в городе ненадолго, а дел тут много.

В первый раз после той роковой ночи Заря вышла на улицу. Как ни странно, это оказалось легче, чем она думала. До того воображение рисовало ей, что она станет мишенью сразу многих взглядов, как будто все вокруг знают о случившемся. Но нет, такого ощущения не было. Впрочем, Заря нарочно вышла вечером, когда темно и лиц прохожих не видно. Она подошла к уаке и вгляделась в изображения, которые, как всегда, были в ореоле свечей. Глядя на гибнущих в огне предков, она сказала: «Спасибо вам. Только теперь я понимаю, от какой страшной участи вы нас избавили. Как жаль, что мы часто бываем неблагодарными именно потому, что нам уже трудно представить это». Да, раньше она себе этого действительно не представляла. Конечно, из школы она помнила, что де Толедо хотел уничтожить половину её народа, в первую очередь хранителей культуры и знаний, а все оставшиеся в живых должны были бы работать на своих хозяев с утра до ночи, как рабы, и не сметь вспоминать о своих гордых и свободолюбивых предках. Кроме работы им были уготованы только сплошные унижения, из которых ежедневные оскорбления типа «собака» или «грязная тварь» были бы ещё самыми мягкими. Она помнила это, но всё равно не могла себе представить, а теперь, когда она пригубила только каплю из той огромной чаши унижений, которая была уготована каждому в случае победы завоевателей, она не просто поняла, а прочувствовала то, от чего её избавили предки. «Спасибо вам» — сказала она, — «если бы не вы, то и меня, и всех наших девушек так бы каждый день…» Тут она вдруг заметила Ветерка, который стоял и смотрел на неё издали. Обернувшись к нему, она улыбнулась, давая понять, что если и сердится на него, то не настолько, чтобы объявлять ему бойкот или устраивать ссору рядом со священным местом. Она ждала, что он подойдёт к ней, но он не подошёл.

• Ветерок, почему ты не подходишь? Ты боишься меня?
• Нет, не боюсь. Но я не могу. Я понял, что это неправильно — поклоняться уакам.
• Но почему? Разве мы не должны почитать подвиг наших предков?
• Должны. Но не так. Мне не нравится та ложь, которой мы этот подвиг окружили. Мы говорим, что народ воевал за родину и за Манко, но на самом деле простые люди победили вопреки Манко, вопреки инкам. Они воевали за свою свободу и не получили её после победы. Они были слепы. Манко же, которого нас с детства учат почитать, был одним из самых тупых, жестоких и бездарных тиранов, каких только знала земля. Как нашему народу не повезло, что именно он стал нашим правителем. Кто знает, насколько лучше и счастливее был бы мир, если бы испанцы убили его ещё в молодости.
• Ветерок, как ты можешь так говорить? Ведь если бы не Манко, то наша страна могла бы и не выдержать выпавших на её долю тяжёлых испытаний, и мы бы были рабами испанцев, точнее я, а тебя вообще бы не было, потому что Манко твой прямой предок…
• Значит, мне не повезло с предком. Я уверен, что народ бы справился с завоевателями и самостоятельно, ему вовсе не так уж нужны «руководящие и направляющие», как у нас об этом принято говорить. А так люди были слепы…
• И что, по-твоему, они должны были бы делать, если бы не были слепы?
• Воевать на два фронта, и против испанцев, и против инков. Хотя, конечно, на это могло не хватить сил…
• Ветерок, ты с ума сошёл?
• Да, конечно, истина кажется безумием для тех, кто привык ко лжи. Потому христиане и говорят: «Не сотвори себя кумира». Идолы очень сильно ограничивают критическое мышление. Поэтому христиане правы, когда упрекают нас в идолопоклонстве. Мы абсолютизируем относительные вещи.
• И что же мы должны делать?
• Прежде всего, мы должны отказаться от дурацкого обычая поклоняться мумиям наших покойных правителей, они ведь были не богами, а людьми, и потому могли ошибаться. Но мы не можем осознать этого, пока мумии у всех на виду, нужно спрятать их с глаз долой.
• Интересно, — сказал вдруг неожиданно подкравшийся Инти. Не ожидая услышать его здесь, Заря вздрогнула, — но будь последователен, Ветерок. По твоей логике нужно не только уничтожить мумии правителей, но и сравнять с землёй все святыни, запретить изображение священного солнечного диска и даже запретить всем посещать могилы своих родных, особенно с цветами. Ты бы этого хотел, Ветерок? Может быть, ты считаешь нужным наказать меня за то, что я иногда прихожу на могилу твоей матери с цветами? И какого наказания я за это, по-твоему, достоин? Изгнания и позора будет достаточно, или меня надо избить или даже убить?
• Не надо перевирать мои слова, отец. Но ты сам знаешь, что наше поклонение родине как чему-то священному, в то время как это лишь кусок волею судеб доставшейся нам земли… всё это сильно мешает взглянуть на себя критически.

Инти подавленно молчал, но Заря в ответ прочла наизусть:

Быть отчизне лишь куском земли,

Если б за неё в огонь не шли,

Кровь бы за неё не проливали,

Жизнь бы за неё не отдавали,

И народ бы не народом был

Без святых знамён, святых могил,

Без могучей совести и воли

Без великой гордости и боли[1].

• Вот именно, — сказал Инти, — это не просто земля, но земля, политая потом и кровью твоих предков. Вот что, Ветерок, я вижу, христиане тебе совсем голову задурили. Трудно мне понять, чем тебя так удалось с толку сбить. Надо мне с тобой очень серьёзно поговорить, но не здесь, а так, чтобы ты мне в глаза смотрел при этом. Вот что, завтра, в это же время, придёшь ко мне на второй этаж. Там мы поговорим серьёзно. Придёшь?

Ветерок, смотревший в сторону, вздохнул и грустно ответил:

• Хорошо, отец, я приду.
• Да, и ещё. Ты вроде бы говорил, что мою пластину тебе таскать тяжело. И воспользоваться ею в нужный момент ты не пожелал. Она у тебя с собой?
• Да.
• Отдай мне её, я вручу её кое-кому понадёжнее.
• Заре?
• Дал бы и ей, да не могу, она живёт не дома, пластину случайно обнаружить могут. Нет, отдам её кое-кому другому, а кому — тебе знать ни к чему. И почту отныне не через тебя держать буду.
• А в другой город переведёшь?
• А вот с этим проблемы. Ты ведь в Кито хочешь, а не в Куско, где от меня слишком близко?
• Да, хочу в Кито.
• А о том, что в общежитии может не быть места, чтобы тебя поселить, ты подумал, обличитель привилегий? И чтобы ты учился там, надо кого-то другого лишить этого права?
• Знаешь что, отец, давай действительно поговорим об этом в другой раз! — сказал Ветерок и нырнул в темноту.

Наконец вечер следующего дня наступил, и подошло время отложенного разговора. Заре было неловко на нём присутствовать, но Инти настоял. Кроме Зари, в комнате как будто незримо присутствовала ещё одна женщина, хотя на самом деле это был лишь сделанный во весь рост портрет красавицы в кремовом платье европейского покроя. Руки, шея и волосы девушки были унизаны золотыми украшениями. Манера живописи была европейской, но цвет кожи и черты лица выдавали в ней уроженку южноамериканского континента, да и в украшениях можно было, приглядевшись, увидеть языческие мотивы. Но больше всего Зарю поразили глаза девушки — большие и печальные, как будто полные предчувствия какой-то беды.

• Кто это? — спросила Заря.
• Морская Волна, дочь последнего из коренных владык Чимора. Портрет сделан как раз перед тем, как её отправили за границу, чтобы выдать там замуж.
• А разве кто-либо из иностранцев может заключать браки с нами? Ведь мы не христиане.
• Её жених обещался отказаться от христианства и поднять восстание против испанцев, если заручится нашей поддержкой. Он был метис, потомок одной из династий майя… Слава о красоте «чиморской принцессы» проникла далеко за пределы Тавантисуйю, и потому он потребовал девушку себе в жёны. Мой отец предупреждал владыку Чимора, что всё это может оказаться ловушкой, нужно сначала произвести разведку и собрать сведения о женихе из независимых источников, но тот его не послушал. Это был очень упрямый старик, к тому же несколько помешанный на древности собственного рода, который, якобы, даже род Сынов Солнца превосходит. И да, это и в самом деле оказалась ловушкой. Негодяю девушка нужна была лишь как заложница, чтобы потребовать от её отца пустить в нашу страну завоевателей. Если бы он согласился, то наша страна могла бы исчезнуть с карты. Но он не согласился…

В этот момент дверь робко приоткрылась, и Заря поняла, что историю злополучной принцессы придётся отложить до другого раза, потому что в комнату вошёл Ветерок. Вид у него был как у провинившегося ребёнка.

• Ну что, герой? — ядовито сказал Инти, — набедокурил и в кусты? Хотя наверняка уже слышал, что этого мерзавца поймали у водовода, а значит, Заря оказалась права. Хотя ты ещё не в курсе, какая беда с ней случилась.
• Беда? — удивлённо сказал Ветерок, — но ведь она здесь, живая и здоровая.
• Только потому, что я вовремя успел. А так Джон Бек хотел убить её, Ветерок.
• Заря, это правда? — спросил Ветерок испуганно. Та только кивнула в ответ и всхлипнула.
• Прости меня, Заря, но я и вправду подумать не мог. Я не хотел…
• Да я понимаю, что ты этого не хотел. Только мне было очень больно, Ветерок.
• Больно?
• Он надругался над ней, Ветерок. Понимаешь ли ты, что это значит для женщины? Каково ей жить после того, как её невинность растоптали? Хотя я понимаю, что тебе это сложнее понять, чем мне. Тебе никогда не случалось вырывать истерзанную жертву из рук мучителя… Но знай — ты тоже виноват в случившемся, Ветерок. Если бы ты тогда послушался бы её, послал к водоводу воинов, то с ней бы этого не было. Может, когда-нибудь тебе удастся искупить это подвигом, но пока ты очень крепко виноват, Ветерок!
• Это точно не клевета и не самооговор? Твои люди способны заставить сознаться в преступлениях и невиновного!

Инти покачал головой:

• У этого негодяя и волос с головы не упал. А доказательства его вины неоспоримы. Заря была права, и ты должен был её послушаться! А из-за тебя она едва не погибла.
• Простите, я не хотел…
• Я не христианин, чтобы прощать ради прощения, — ответил Инти, — ты уже не ребёнок, Ветерок, и должен понимать, что всякий поступок имеет свои последствия. Мне во многом удалось сгладить последствия твоей оплошности, город и водовод всё-таки остались целы, никто не погиб, только Заря поплатилась своей честью, но вроде бы она согласна тебя простить. Вот чего я не могу понять — так этого того, что именно заставило тебя так поступить? Почему лживые книги христиан так подействовали на тебя, Ветерок? Почему они перевесили все доводы Зари?
• В книгах христиан часто осуждаются зло и жестокость язычников, и я думал, что те, кто осуждает это у нас, сами никогда не будут так поступать…
• Наивный мальчик! Как известно, среди христиан громче других осуждают человеческие жертвоприношения именно инквизиторы. Да-да, те самые, которые любят поджаривать живых людей на огне и издеваться над ними ещё сотнями других способов. Ты же знаешь, как в своё время христиане поступили со мной! Неужели после этого ты мог всерьёз воспринять их слова о милосердии!
• Это были не настоящие христиане, настоящие никогда не стали бы так делать!
• А Джона Бека ты считал настоящим? — спросила Заря.
• Не совсем, но…
• Ветерок, прочти это, — Заря протянула ему листок бумаги с отрывком дневника, — это написал он.

Ветерок глянул и изменился в лице:

• Да, Джон Бек оказался тоже не настоящим, я ошибся в нём, но это не значит, что настоящих вообще нет. Они где-то есть, он давал мне их книги.
• Я уже видел эти книги, Ветерок, и хочу кое-что рассказать о них, точнее, об их авторах. «Страну тьмы» написал мерзавец-метис по имени Хорхе и прозвищу «Золотой колодец». Хотя скорее ему следовало бы зваться колодцем нечистот. Восстание в Амазонии провалилось во многом из-за этого предателя. А в Мексике он потом доносил инквизиции на людей, имевших неосторожность высказывать симпатии к нашей стране. Хорош обличитель, а?
• Я не знал этого.
• Не знал, так будешь знать. Да и сама книга тоже хороша. Главный герой клянётся, что из ненависти к Первому Инке готов даже выжечь глаза ребёнку. Ребёнку, понимаешь!
• Понимаю, что это мерзко, отец.
• А вторая книжка, под названием «Правда о Тавантисуйю»? Там же ложь на лжи! Неужели тебя не оскорбляет то, что там пишу про меня? Что по моему приказу на улице хватают женщин и отдают мне на растерзание? — голос Инти стал умоляющим. — Ты же меня знаешь, Ветерок, знаешь, что я не способен на такое, что это наглая ложь… Зачем же ты читаешь эту дрянь? Ведь это всё пишут сторонники Горного Льва, готовые на всё, чтобы отыграться! На всё, понимаешь! Даже на то, чтобы отдать нашу страну на растерзание испанцам!
• Я не верю тебе, отец. Тебя послушать, так ты весь чистый и невинный, не убивал и не пытал никогда никого, а твои враги сплошь изверги. Но откуда тогда эти жуткие вещи, которые про тебя пишут?
• Сынок, я не понимаю. Ты действительно… действительно считаешь меня насильником?
• Нет, отец, не считаю. Но почему про твоё ведомство пишут, будто твои люди раздевают людей догола, обливают их кипящим маслом и серой, делают ещё множество ужасных вещей? Я читал признания мужчин и женщин, которые видели, как ты лично пытал людей!
• Да это всё средства из арсенала инквизиции! Конечно, её адепты и представить себе не могут, что я не делаю того же, что делают они. И всем этим клеветникам за их истории там деньги платят. Но ведь задача инквизитора — сломить свою жертву, добиться от неё полной покорности, поэтому они стараются как можно сильнее унизить свою жертву, растоптать её достоинство. Но я же рассказывал тебе, что я пережил в юности. ТАКОГО я даже злейшему врагу не желаю, так что я никогда не приказывал раздеть кого бы то ни было догола, не говоря уже о всём остальном.
• А Горный Лев? Разве ты не убил его? Разве не по твоему приказу его ударили, подло и вероломно, топором по голове? Как представлю себе это: внезапный удар, проломленный череп, брызги крови и мозга во все стороны… Ты понимаешь, что ты убийца, отец?!
• А ты понимаешь, почему я это сделал?
• Чтобы угодить Первому Инке. Этому властолюбцу мало было просто изгнать соперника, нужно было ещё и убить!
• Угодить?! Да как ты не понимаешь, что Асеро — мой друг, и потому мне не нужно ему угождать. Я знаю его уже много лет и могу заверить тебя, что он не властолюбец. Он был моим другом до того, как стал Первым Инкой, и останется, даже если враги лишат его трона и свободы! А историю с Горным Львом я могу пересказать тебе в подробностях.
• Ну что ж, послушаем, что ты скажешь в своё оправдание.
• После того, как Горный Лев не набрал нужного количества голосов, он попытался поднять восстание, объявив Асеро узурпатором, подделавшим голоса. Поскольку в ходе восстания Асеро планировалось убить, то на покойника можно было свалить всё, что угодно. Но восстание провалилось, Асеро остался жив, а Горного Льва судили. Вообще, в этой истории очень много неясностей, ведь даже если бы Горному Льву удалось убрать бы Асеро, всё равно, верных сторонников у него было ничтожно мало, а большинство инков не стало бы подчиняться убийце и узурпатору. Может, конечно, он считал, что смерть Асеро парализует сопротивление, а может, и к этой версии больше склонялся мой отец, Горный Лев рассчитывал на иностранную помощь. Но был суд, и Горного Льва, учитывая его прошлые заслуги, помиловали, приговорив к изгнанию. Мой отец считал это непростительной мягкотелостью. Он не без оснований считал, что в случае победы Горный Лев не стал бы проявлять такого великодушия, он безо всяких разговоров казнил бы тех, кто теперь жалел его. Ну а потом Горный Лев покинул страну, тайком прихватив с собой, кстати, немало золота, на которое он смог безбедно устроиться в Мексике и писать про нашу страну всякие гадости. Он смешивал нас с грязью, повторяя ещё старое враньё конкистадоров, но ему верили те, кто никогда бы не поверил белым людям! Именно из-за него многие честные люди за границей уверены, что инки — это банда преступников! Деятельность его сторонников в Амазонии привела к преждевременному началу и провалу восстания, что стоило многие тысячи жизней. К тому же нам попала в руки информация, что Горный Лев договорился с испанцами о вторжении в нашу страну под предлогом установления его на троне! Состоялся ещё один суд, на котором Горному Льву вынесли смертный приговор, и мне поручили организовать его исполнение. Тогда я поручил своему человеку убить его. Скажешь, я не прав?
• Можно называть сговор убийц судом, а само убийство — исполнением приговора, но сути дела это не изменит, — жёстко сказал Ветерок.
• Сынок, пойми, его деятельность стоила нам тысячи жизней! А если бы мы его не убили, то могла бы и миллионы стоить! Представь себе, что испанцы вторглись в нашу страну, убивают нас, жгут наши города, бесчестят наших женщин… Представь, что нашей страны больше нет, она исчезла с карты, разодранная на кровавые лохмотья. Представь, что осуществилось всё то, чего хотел де Толедо… Можешь себе это представить хоть немного? Пойми, я убил Горного Льва, чтобы предотвратить всё это.
• С точки зрения нашей логики ты прав, но вопрос в том, насколько права наша логика. Например, христиане говорят, что у каждого человека есть некая миссия, данная ему богом, и если его убивают, то он лишается возможности её выполнить. Поэтому убийства не оправданы даже такими соображениями.
• А если миссия Горного Льва состояла в том, чтобы погубить миллионы людей, никто не вправе мешать? Потому что этого хочет их бог?
• У тебя нет доказательств, что это действительно так.
• А тебе надо, чтобы несчастье непременно свершилось?
• Если что-то не случилось, то откуда мы знаем, должно ли оно было случиться? Все предположения лишь предположения.
• А заговоры, которые плели его сторонники? Они свели в могилу моего отца, убили его зама, меня самого чуть не угробили. Хорошо в тот день, когда мне подложили отравленный ужин, у меня не было аппетита, и я угостил собаку. Они несколько раз покушались на жизнь Асеро. Да, он остался жив, но люди при этом всё равно гибли! Один раз, когда обстреляли карету, погиб кучер, в другой — воины из его охраны, а в третий раз люди, случайно оказавшиеся рядом. А ведь у всех у них были близкие, которые, наверное, до сих пор их оплакивают. Ты когда-нибудь видел глаза вдовы и сирот, когда к ним приносят труп мужа и отца? Почему тебе их не жалко? Только потому, что Горный Лев написал лживую книжонку, где подробно расписал собственные страдания, а простые люди умирают молча? Хотя эти люди куда более заслуживали жизни, чем честолюбивый изменник!
• К чему всё это высокопарное красноречие, отец. Ты ведь сам говоришь, что тебя хотели убить его сторонники. Ты просто опасался за свою шкуру!
• За свою шкуру? — переспросил Инти. — Хм… ну можно сказать и так. Как и любой нормальный человек, я хочу жить, и мне вовсе не улыбается попасть под подстроенный камнепад, съесть яду за ужином или получить кинжалом в бок. Скажи, ты видишь в этом нежелании что-то предосудительное? Или ты хочешь, чтобы меня убили? Но неужели ты меня настолько не любишь?
• Как раз дело в том, что я люблю тебя, отец. Потому и хотел бы, чтобы ни ты не убивал, ни тебя не убивали.
• Похвально, — ответил Инти с сарказмом. — Значит, хотя бы смерти своему родному отцу ты не желаешь? А хотел бы ты, чтобы твоего родного отца унизили?
• Я не понимаю, о чём ты, отец.
• Ну, представь себе, что меня схватили враги, что они бьют меня, плюют мне в лицо, тащат меня со связанными руками и верёвкой на шее… хотя нет, ради такой важной персоны, как я, они бы, наверное, расщедрились бы кандалы и железный ошейник, так вот, тащат меня к трону, на котором восседает Горный Лев и швыряют меня к его ногам. И Горный Лев может беспрепятственно делать со мной всё что угодно, предать любым пыткам и казням, потому что все, кто мог бы помочь и спасти, или мертвы, или точно так же лежат связанные у его ног. Тебя бы обрадовала такая картина?
• Отец, не вполне честно обращаться к мои сыновним чувствам, когда ты прекрасно знаешь, что по нашим законам в суде нужно забывать о родстве, чтобы не была попрана справедливость.
• Значит, ты всё-таки считаешь меня преступником, сынок? Хотя смерти, на твой взгляд, я всё-таки не заслуживаю? А вот такого унижения разве заслуживаю? Ведь для меня такое даже хуже смерти!
• Мне очень трудно объяснить тебе это, отец. Я не считаю тебя преступником в том смысле, какой вкладываешь в это слово ты. Для тебя преступник — это сознательный злодей. А ты, хоть и поступал неправильно, но был уверен, что прав, и потому, по большому счёту, не виноват. Я люблю тебя, отец, и от всей души желал бы, чтобы у тебя была другая жизнь, более счастливая и спокойная, чтобы твои руки были чисты от крови, но, увы, это невозможно.
• Сынок, а ты думаешь, я сам в глубине души не хотел бы этого! Правда, я не считаю, что кровь мерзавцев, посягавших на нашу Родину, как-то меня особенно пятнает, но как же я порой завидую простым рыбакам и крестьянам, которые, отработав будни, могут со спокойной душой веселиться в праздник, и им не надо думать о том, какое злодейство мог задумать тот или иной изменник и как это предотвратить. Да, конечно, ламу они могут отведать только по праздникам, у них не бывает слуг, в домах по одной-две комнаты, но от них не зависит жизнь и смерть многих людей, им не приходится так тревожиться за себя и за жизнь своих близких. Но кто-то же должен выполнять ту тяжёлую и опасную работу, которую выполняю я!
• Ты неправ, отец. Наши амаута говорят, что наша страна — самая счастливая и справедливая страна из всех стран на Земле, но уже одно то, что тебя хотели убить и тебе приходится убивать, говорит о том, что это не так. Нас учат, что наша страна — единый айлью, но так ли это на самом деле? В управлении своим айлью могут участвовать все его взрослые члены, а у нас — не все, для этого нужно стать инкой!
• Ну а что в этом плохого? Управление должно находиться в руках достойных людей, иначе наше государство постигнут беды.
• Однако ты сам знаешь: кто, как не инки, устраивают всяческие заговоры, которые ты раскрываешь? Именно они изменяют родине, а не рыбаки и крестьяне!
• Ну, я не был бы так категоричен. Когда конкистадоры топтали нашу землю, то и среди рыбаков и крестьян находились те, кто помогал врагам убивать своих братьев.
• Да? А почему они так делали? Может, потому что жизнь в нашем государстве отнюдь не такая радужная, как говорят амаута?
• Даже если жизнь в государстве не радужная, это отнюдь не повод прислуживать нелюдям и извергам! Это не повод отдавать на пытки и мучения ни в чём не повинных людей, в том числе и женщин, и детей! Да и не думаю, что те, кто предавал, были именно как-то особенно обижены на наше государство, большинство предателей предавало из страха за свою жизнь и свою семью.
• Но всё-таки предателей в ту войну было слишком много, чтобы считать это случайностью. Как ты думаешь, почему так, отец?
• Потому что не все способны выдержать пытку. Ещё меньше способны не сломаться, когда пытают их детей. Я и сам порой с тревогой спрашиваю себя, сумел бы я выдержать, если бы мерзавцы угрожали бы пыткой моим дочерям? А именно таким путём от многих добивались сотрудничества. Но в мирное время враги не могут добраться до нас, чтобы проделывать такие вещи. Да и предательство рыбака или крестьянина им не особенно нужно. А вот люди, занимающие высокий пост, могут и сейчас им быть полезны, потому они и выискивают среди них склонных к измене.
• Ты думаешь, причина только в этом, отец?
• А в чём же ещё?
• В том, что наша страна вовсе не единый айлью. Разве наши руководители так уж сильно отличаются от европейских дворян? Они владеют своими айлью, как дворяне владеют поместьями, и тоже живут в роскоши за счёт того, что простые люди на них работают. Между нами и нашими врагами нет такой уж большой разницы, народу всё равно, правит ими курака или энкомьендеро.
• Всё равно?! — у Инти даже дыхание перехватило от возмущения. — Как это — всё равно? Ты что, даже школьный курс истории забыл? Забыл картинку, где энкомьендеро одной рукой схватил крестьянина за волосы, а другой хлещет что есть силы плёткой? И кровь летит брызгами во все стороны. Конечно, ты, Ветерок, не чувствовал ничего подобного на своей шкуре, предки постарались, чтобы тебя это стороной обошло, но наш народ как раз шкурой почувствовал разницу, поднял восстание и прогнал всех энкомендеро прочь. И действовал так отнюдь не по «языческой слепоте», как это объясняют христиане.
• Отец, я не спорю, что при победе конкистадоров наш народ ожидала бы жизнь много худшая, чем мы имеем теперь, но это не значит, что наша страна — образец для подражания. Мы не настолько лучше христиан для этого.

Инти бессильно сидел, обхватив голову руками, и с болью смотрел в глаза женщины на портрете. Казалась, что боль их взглядов взаимно отражается друг в друге, как будто женщина понимает его боль, жалеет его, но не в силах ему помочь. «За что он так с нами, а?» — спросил Инти, обращаясь к портрету, — «может, оттого, что так рано остался сиротой, и в результате его избаловали? Или твой отец в пику мне его испортил?»

• Ветерок, — сказала Заря, почувствовав, как Инти нужна сейчас помощь и поддержка, — Ведь Кипу и так объяснил тебе всё доходчиво. Энкомендеро владеют своим поместьем, и потому могут управлять им как угодно дурно, устраивать подвластным им крестьянам сколь угодно скотскую жизнь, потому что они сами никому ничего не обязаны, их имение — это их собственность. А у нас не так. У нас любой начальник обязан заботиться о благополучии вверенных ему людей, он не имеет права обращаться с ними жестоко, иначе на него пожалуются, его снимут и предадут суду. Именно потому, что он не владеет вверенным ему айлью, а только распоряжается им. И распоряжаться он им обязан в интересах народа, иначе его снимут! Вот потому у нас люди не ходят в лохмотьях и не умирают с голоду.
• Ну, у них тоже не так уж сильно умирают с голоду, как расписывает наша пропаганда, — ответил Ветерок и вздохнул. — Я, наверное, покажусь тебе слишком добрым, Заря, но меня одинаково ужасают и умирающие с голоду бедняки, и беспрерывный террор.
• Ветерок, как ты не понимаешь! Наше государство основано на оросительных системах, а они при дурном управлении будут ломаться, и тогда люди будут оставаться без урожая, или будет затапливать их дома, а чтобы этого не допустить, нужно, чтобы начальники ходили «под топором». Для честного и добросовестного человека это излишне, но ведь нужно, чтобы хорошо работали все начальники, а не только честные.
• Нет, Заря, нужно, чтобы начальников не было совсем.
• Но как это так можно, Ветерок? Даже у диких племён есть вожди.
• Как раз здесь и кроется ошибка, которую мы все усиленно повторяем. Манко Капак учил нас, что наше государство будет справедливым, если все начальники, включая Первого Инку, будут под контролем, и их можно будет снять в любое время. Но это неправда, нужно, чтобы начальников не было вообще, а управляли те же люди, что и работают. Примерно так, как это происходит у диких племён.
• Но как ты это представляешь в масштабах всей страны? Ведь невозможно же всю страну созвать на Народное Собрание!
• Ну, я сам точно не знаю, как это можно сделать, но наверное, как-то можно. Зато мне ясно другое — хотя наши амаута уверяют, что у нас нет денег и рынка, но это не совсем верно. У нас люди, точно товар, продают государству свой труд, а за это получают все блага, официально называемые бесплатными.
• Ветерок, я, конечно, понимаю, что всё, что у нас есть, так или иначе оплачено трудом народа. Но чем тебе это не нравится? Или, по-твоему, всё должно браться из воздуха?
• Понимаешь, Заря, у нас все блага производят одни, а распределяют и планируют другие. Многим ли это лучше откровенной купли-продажи?
• Так чего же ты хочешь, Ветерок!
• Чтобы те, кто производит, самолично управляли и планировали. И никаких начальников!
• А я всё равно не понимаю.
• Кажется, я понял, о чём ты, — сказал Инти, — в дни моей молодости такие идеи тоже ходили среди оторванных от жизни студентов, не понимающих, какая сложная штука управление, сколько знаний и сил оно требует.
• Ты говоришь так именно потому, что привык: править могут только аристократы. Но давным-давно был город Афины, где государством правили крестьяне и ремесленники. И правили сами! И это был самый лучший город на Земле!
• Нет, от аристократических предрассудков я далёк. Я слишком много времени провёл за границей для этого, а там всё, чем у нас гордятся, не имеет значения. Мы для них никто, и звать нас никак, и если тебя лишили свободы, то никакая кровь Солнца в твоих жилах не спасёт тебя. Тебя могут также убить, запытать и даже продать в рабство как и простолюдина. Мы для них никто! Я имею в виду для знатных. А вот с простым народом мне сравнительно легко удавалось найти общий язык. Так вот, я всё к чему это говорю: сейчас уверенность, что только знатные люди могут управлять государством, выглядит уже смешной, ведь большинство старых родов прервались, потому что все их потомки погибли в многочисленных войнах, а деды и прадеды многих из тех, кто сейчас мнит себя крутыми аристократами, были крестьянами и рыбаками. Ведь даже Первый Инка Асеро только по матери царского рода, а его отец был простым сапожником. Но чтобы люди могли одновременно и пахать-сеять, и управлять — такое просто невозможно.
• А как же Афины?
• А в Афинах многие даже из простых крестьян и ремесленников имели по два-три раба, а люди побогаче имели и побольше. Рабы работали в то время, пока их хозяева занимались управлением, а также спорили об искусстве и философии. Европейцы считают, что это был самый лучший город на свете, но на самом деле он был ужасен. Афиняне выдумали, будто представители других народов рабы по природе, и потому их вовсе не зазорно держать в рабстве! Сколько несчастных было лишено родины и семьи, низведено до положения скота, чтобы свободные граждане могли наслаждаться своими знаменитыми свободами! Для них все эти несчастные были «говорящими орудиями» и не более того! Хотя они прекрасно понимали, что рабы становятся рабами в результате насилия, один их амаута рассуждал даже, что лучше быть некрасивым, чем красивым, потому что на красивого скорее покусятся разбойники, чтобы продать его в рабство, ведь он будет стоить дороже! Можно ли назвать свободными и счастливыми людей, которые рисковали подвергнуться такой участи! А женщины у них из-за таких нравов вообще сидели взаперти. Кстати ведь потом, испанцы про нас пустили слух, что мы тоже якобы по природе таковы, что не годимся ни на что другое, как быть «говорящими орудиями» для «белого человека». Был у них такой де Сепульведа[2], говоривший, что мы не можем управлять собой сами, а города строим не сознательно, а лишь подчиняясь инстинкту, как муравьи. Но мы с оружием в руках доказали, что они, мягко говоря, ошибаются.
• Я всё это понимаю, отец!
• Понимаешь? Отчего же назвал Афины самым лучшим городом?
• Оттого, что его жители никогда бы не позволили властвовать собой кому бы то ни было, и управляли своими делами сами! Это возможно, отец!
• Да, и потому людей, которых считали слишком влиятельными, попросту выгоняли. Лишали родины безо всякой вины. Не хотел бы оказаться на их месте. При этом в трудные времена даже свободные бедняки там голодали, а богатые предпочитали сбрасывать пищу в море, но не делиться ей. Насколько наше устройство мудрее и лучше! Да, попади к нам афинянин, он счёл бы нас рабами государства, но кто счастливее — «раб», у которого всегда будет достаточно пищи для поддержания здоровья, крыша над головой, место в обществе, который может не опасаться стать жертвой разбоя, или «свободный» в лохмотьях, недоедающий, вынужденный наниматься в подёнщики к богачу и рискующий потерять в результате насилия даже ту крупицу свободы, которая ещё у него сохранилась. Но вообще мне смешно, когда нас называют «рабами». Через нашу службу нередко проходят люди, побывавшие в рабстве, имеющие возможность сравнить, так вот, они в один голос называют нашу страну раем земным.
• Сытое рабство не перестаёт быть рабством. Важнее свобода и достоинство.
• А разве свобода ходить хоть по улицам, хоть на природе и не бояться подвергнуться нападению — это не свобода? Конечно, ты не был за границей, и тебе не приходилось оценивать каждый закоулок в городе, каждый куст с точки зрения наличия в нём возможной угрозы. Ну ладно у меня работа такая, что всё время начеку надо быть, но там люди в мирной жизни как по полю боя ходят, особенно тяжело приходится женщинам. У них вечный страх во взгляде как будто отпечатан, и в любом встречном незнакомце они видят по умолчанию врага, готового совершить по отношению к ним насилие. Ну о каком достоинстве при этом может идти речь, не смешно даже!
• Да, конечно, такая жизнь не сахар, но ты всё же не прав, говоря, что безопасность от разбоя может заменить всё. Важны и гарантии от произвола со стороны государства.
• А разве у нас тут произвол? У нас никого нельзя без вины лишить свободы, не говоря уже о том, чтобы убить его или подвергнуть пыткам.
• Однако то, что есть вина, а что не вина, определяется самим государством. Нужно, чтобы люди сами судили преступников, а не доверяли это назначенным судьям.
• То есть ты считаешь, что при самосуде не будет неверных приговоров? Чепуха. Даже сейчас, когда мы живём в единой стране, в спорной ситуации порой люди более склонны обвинять чужака, чем местного. Потому судья и должен быть из другой области! А если единой страны не будет, то дело будет ещё хуже. Ведь многие обычные люди часто не могут и не умеют разобраться в доказательствах вины! Тут дело не в том, что они тупы по природе, но чтобы управлять, нужны знания и опыт. Во времена, когда конкистадоров в первый раз прогнали и было обнаружено, что большинство инков пало в бою, а часть оказалось предателями и сбежало с испанцами, большинство управленцев были бывшими командирами из крестьян, не имевшими для управления достаточно знаний и опыта. Конечно, они учились на ходу и через несколько лет уже могли управлять не хуже, чем их предшественники, но поначалу из-за этого было очень много бардака и неразберихи. Потому что если ты крестьянин — ты привык мыслить в масштабах своего айлью, а тут надо мыслить в масштабах всей страны. Кстати, судебная система ещё долго хромала и ошибалась, просто потому что тут нужно больше опыта для хорошей работы. А иначе будут ошибки. И не со зла, а от недостатка знаний и слишком сильной узости мышления, иначе говоря — предрассудков.
• Если над народом не будет власти, то не будет и предрассудков.
• Уверен? Все эти любители обличать «рабов государства» изображают дело так, будто народ в душе рвётся сам управлять собой, и лишь злое государство ему мешает, держа как будто связанным. Но всё гораздо сложнее. Средний крестьянин предпочитает порой даже в рамках своего айлью в управление не особенно вдаваться, ему лучше, чтобы за него «кто-то умный» правил в его интересах. Многие из них, кстати, так и представляют себе наше государство: «кто-то умный сидит и всё считает». А что этот самый «кто-то умный» на самом деле очень много людей, объединённых в сложную систему — этого простые люди себе не представляют.
• Отец, всё это происходит лишь потому, что народ у нас не управляет собой как в Афинах.
• Ну, я же тебе объяснил, что у нас невозможно сделать как в Афинах, потому что простые люди у нас не имеют рабов и работают на себя сами. У них не хватает времени и сил на управление! Ну, это примерно как с женщинами. По природным задаткам они не уступают мужчинам, я даже предпочитаю внутри страны агентов-женщин, они часто не страдают избыточным самолюбием, и потому им проще хранить тайну, но из женщин только Девы Солнца могут показать свой ум в науках и государственных делах, у остальных вся жизнь уходит на то, чтобы рожать и воспитать детей. Их на другое не хватает! Так и у крестьян не хватает времени и сил, чтобы управлять. К тому же эта самая демократия как в Афинах требуют маленькой страны, а у нас она большая. Конечно, наши заклятые «друзья» хотели бы порвать её в лоскуты, и для того и продвигают такие идеи, но ты не должен попадаться на их удочку.
• А я и не попадаюсь.
• Ветерок, — сказала Заря, — разве ты так и не понял, что Джон Бек написал про тебя. Он назвал тебя «молодым дурнем, которого будет легко настроить против собственного отца. Главное, внушить ему мысль, что только христианство способно дать свободу. Этот наивный дикарь не понимает, что свобода невозможна без собственности, а здесь её ему негде взять, разве что он решится окончательно перейти Рубикон, и ограбит государство, в котором сейчас живёт в положении привилегированного раба, и убежит за границу». То есть все эти идеи — ловушка для таких наивных людей как ты.
• Выслушай совет врага и сделай наоборот, — мрачно добавил Инти.
• Пусть я был наивным, но… Всё-таки ты не убедил меня, что самоуправление народа невозможно.
• Как-то афинский амаута Аристотель сказал, что если бы лопаты сами копали, а серпы и косы сами косили, то рабы были бы не нужны. Перефразируя его слова, я могу сказать, что если наши юпаны считали бы сами, Вычислители были бы не нужны.
• Значит, ты не считаешь жизнь без государства невозможной, отец?
• Да, это возможно, но при некоторых условиях, — ответил Инти. — Если бы люди, находясь в разных частях страны, могли бы говорить друг с другом так же легко, как и находясь в одной комнате. Если бы наши юпаны не требовали многочасового сидения над ними, а выдавали бы все расчёты мгновенно… Если бы ремесленникам и крестьянам хватало бы четырёх-пяти часов в день, чтобы обеспечить изобилие… Если бы, наконец, нам перестали угрожать враги из-за океана, потому что хотя у нас сейчас нет войны, но значительные силы нашего государства тратятся на армию, а наши кузнецы вместо серпов и кос вынуждены делать оружие. К тому же из-за постоянной военной угрозы многое в нашем хозяйстве приходится держать в секрете. Итак, если бы все эти условия были бы выполнены, то народное самоуправление было бы возможно. Однако поскольку никто не знает способа, как выполнить хотя бы даже одно из этих условий, то мы должны жить так «неидеально», как мы живём сейчас.
• Но ведь и до того, как наши предки столкнулись с «врагами из-за океана», у них тоже была огромная армия, которая только и делала, что покоряла соседние народы. А теперь, присоединив столько народов и навязав им свой образ жизни, мы расхлёбываем последствия в виде того, что иные из них согласны даже испанцев против нас поддержать. Во многом мы всё-таки сами виноваты.
• Сами?! Пойми, наши предки, в отличие от так чтимых европейцами римлян, никогда не восхваляли войну и кровопролитие, а, наоборот, считали необходимым, если это только возможно, улаживать дело миром. Ведь нам не нужны были рабы и пленники для жертвоприношений. Только вот если соседи делают на тебя набеги, потому что им-то рабы нужны, всё равно рано или поздно встаёт вопрос кто кого. Кроме того, власти соседних государств часто хотели нас уничтожить, чтобы мы не подавали дурной пример их народу.
• Да, но только почему-то дело кончалось тем, что мы присоединяли к себе чужие земли. Разве это так хорошо?
• Сынок, если бы было иначе, сейчас некому было бы задавать этот вопрос. Если бы инков победили бы раньше, если бы не возникла бы Тавантисуйю, а вместо неё на нашей территории нашей страны были бы государства, похожие на государства майя, время от времени враждующие между собой, чтобы захватить рабов, разве это было бы лучше? В конце концов, от присоединения к нашему государству выиграли все народы. Большой стране проще достичь изобилия, чем маленькой, достижения каждого народа стали достоянием всех, а вредные обычаи вроде набегов для захвата рабов, людоедства и человеческих жертвоприношений были искоренены.
• Что-то те каньяри, к которым ты попал в плен в юности, считали иначе.
• А ты считаешь, что они были правы? Что лучше, когда никто не мешает совершать набеги?
• Однако почему же такая замечательная страна оказалась потом в руках испанцев и её только чудом удалось отвоевать обратно? Разве это не кара за то, что мы присоединяли к себе народы порой против их воли?
• Да, слишком быстрое присоединение новых земель вызвало кризис, так как нам волей неволей пришлось заглотить слишком много кусков, и мы не смогли их как следует переварить. Ведь одно дело — ввести законы, а другое — приучить народ к ним. Далеко не всем нравилась отмена рабовладения и торговли, не всем было по вкусу включение в огромный хозяйственный механизм страны, те же каньяри видели в необходимости отдавать часть произведённого собой государству унижение, ведь теперь с «чужаками», на которых они прежде смотрели свысока, они были равными. Но наши амаута давно доказали, что единое крупное хозяйство много лучше кучи мелких, ибо только оно может дать гарантии от голода и нищеты. К тому же многим чиновникам хотелось ослабить контроль надо собой. В результате выразителем настроений этих людей стал Уаскар, который довёл дело до гражданской войны.
• А разве гражданскую войну развязал не Атауальпа? Разве не он поднял восстание против законного правителя?
• Милый, ты что, учил историю по испанским учебникам? Да, Уаскар был коронован, но его нельзя было назвать законным Первым Инкой до тех пор, пока инки не подтвердили бы его кандидатуру. А он на это не особенно надеялся, и потому для подстраховки решил убрать всех наиболее вероятных соперников. Но простое убийство выглядело слишком подозрительным, потому Уаскар действовал хитрее. Обманом заманил Атауальпу в Куско, бросил его в тюрьму и решил убрать его с помощью подложного суда. Тому посчастливилось сбежать. И что ему оставалось делать дальше? Что бы сделал ты? Бежал бы за пределы страны, будучи до конца своих дней обречённым на изгнание и жизнь в страхе, что достанут и там? Или поднял бы восстание? Наши враги в таких случаях говорят «Или Цезарь, или никто»[3]. Знаешь, на месте Атауальпы я поступил бы точно также. К тому же не забывай, что восстание нельзя поднять на пустом месте, недовольство правлением Уаскара было таково, что только отсутствие общепризнанного вождя мешало войне разгореться раньше. Хотя в испанских книжках пишут, что Уаскар был сам невинность, а Атауальпа — кровавый тиран, но ведь даже самому наивному должно быть понятно: причина этого в том, что Уаскару только смерть помешала стать хорошим помощником для испанцев, а сколько бы ошибок и промахов не совершил Атауальпа, казнён он был именно потому, что испанцы поняли — из него покорного слуги не сделаешь.

Ветерок поморщился:

• Почему ты так стремишься всё оправдать, отец? Да, я не очень хорошо знаю историю, но ведь глупо отрицать очевидное. Мы не были, и не могли быть идеальным государством, у нас было полно грязных и кровавых пятен. Разве народы, не желавшие принимать наши порядки, не подвергались жестокой каре, вплоть до выселения с родных мест? Был случай, когда целое племя обратили в слуг. И разве во имя благих целей многие тысячи людей не были объявлены врагами и изменниками, не были приговорены кто к ссылке и к лишению чести и родины, кто к золотым рудникам, а многие и к смерти? Ведь всё это правда, отец! Как и то, что ты занимаешься по сути тем же, что и ненавидимые тобой инквизиторы! А мы скрываем эту правду, делаем вид, что её нет… Хотя «не лги» и считается одним из наших основных принципов, всё равно мы лжём и лжём без конца. Но люди должны знать правду!
• Вопрос прежде всего в том, что такое правда. Скажем, если прекрасная женщина, спасая своих детей из огня, получила уродующие ожоги, и кто-то скажет ей в лицо: «Какая же ты уродина!», то разве он скажет эти правду? Нет, правду скажет тот, кто скажет ей: «Как же ты прекрасна», ибо она будет действительно прекрасна своим подвигом, а тот, кто бросит в лицо слова об уродстве, будет последней сволочью и хамом. А если сын этой женщины, которого она спасла из огня, обвинит её в уродстве, то он будет сволочью и хамом вдвойне. Твоя Родина вскормила и вспоила тебя, Ветерок, дала тебе возможность учиться, (а это привилегия, доступная далеко не всем!), но ты вместо благодарности упорно ищешь в ней тёмные пятна. Да, христиане будут искать их у нас и раздувать всячески, но ведь ясно же, зачем они это делают. По их мнению, против «плохого» народа допустимы вероломство, насилие и грабёж, с «плохим» народом можно обращаться по-скотски, можно свергнуть и казнить законного правителя, можно устраивать массовые пытки и казни, не щадя при этом ни женщин, ни стариков, ни детей! Но почему тебя так влечёт всё тёмное и грязное, что когда-либо случилось у нас?
• Потому что мне противна похвальба наших амаута в адрес нашей страны. А ты, конечно, будешь оправдывать нашу страну, потому что твоя работа такая. Да, наверное, ты и впрямь не обливаешь людей кипящим маслом, но твоя цель — всеми правдами и неправдами добиться от арестованных признаний. «Признание — царица доказательств». Разве это не твои слова?
• Где ты это прочитал? В «Правде о Тавантисуйю»?
• Да.
• Так вот, это хороший пример, как «честно» они передают наши слова. Дословно я сказал следующее: «Признание — царица доказательств? Но так считают инквизиторы, которые как будто нарочно забывают о том хорошо известном факте, что слабые люди под угрозой пытки или по иным причинам могут оговорить себя. Признание мы может рассматривать как аргумент только в том случае, если оно согласуется с другими доказательствами, но если не согласуется — мы не можем на него опираться». То есть, я сказал прямо противоположное тому, что мне приписывают. Ведь наша цель — не наказать абы кого любой ценой, но узнать истину, чтобы настоящий виновник был разоблачён и наказан. А вот инквизиторам не важно виноват ли кто в чём, с их точки зрения не будет вреда даже в том, чтобы запытать или сжечь даже совершенно невинного человека, лишь бы это принудило народ к покорности.
• Не оправдывайся, отец. Я не обвиняю тебя в том, что ты губишь невинных людей намеренно, но… даже когда такой работой занимаются самые честные люди, всё равно время от времени происходят ошибки, и жизнь невинного человека оказывается сломана. Разве у тебя не было случая, что был осуждён невинный человек?
• Конечно, я старался такого не допускать, но порой всё же случалось. Потом приходилось лично перед ним извиняться.
• А если по твоей вине совершенно невинный человек оказывался казнён?
• По счастью, со мной такого не было. Были, правда, неприятные случаи, когда казнили тех, кто на самом деле только рудников заслуживал. Вообще если есть хоть малейшие сомнения в виновности подозреваемого, я стараюсь сделать так, чтобы его не казнили. Или ты сомневаешься, что твой отец — честный человек?
• Я не сомневаюсь в этом, но только попробуй представить себе, что тебя оклеветали, бросили в тюрьму и собираются казнить. Было бы лучше, если бы люди сами судили преступников, а не передоверяли это государству.
• Разве при этом не будет ошибок? Разве быть схваченным по ошибке разгорячённой толпой лучше, чем быть арестованным по ошибке? Ведь толпа тебя при этом ещё и как минимум изобьёт, а то и сделает что похуже. Я сам однажды попал в такое положение, чудом остался цел. А мог бы стать жертвой самосуда. Хотя у нас все знают законы, но одно дело — знать, а другое дело — исполнять. Все знают, что до того как вина преступника не доказана полностью, его нельзя подвергать наказанию, но когда люди видят перед собой человека, которого считают виновным в страшном преступлении, они готовы растерзать его, наплевав на формальности. В такой обстановке невиновному доказать свою невиновность практически невозможно.
• Ты опять оправдываешься, отец. Тебя что, схватили просто так? Наверняка ты сделал что-нибудь, достойное осуждения.
• Я говорю как есть. А почему ты сразу считаешь меня виноватым? Ты даже не знаешь сути дела, но, тем не менее, уже готов вынести мне обвинительный приговор. А между прочим, если бы меня тогда не спасли, и ты бы на свет не родился. Вообще ты почти не знаешь жизни, не имеешь того опыта, который пережил я, но почему-то всё равно уверен, что ты умнее меня. Почему? Потому что много читал? Так я читал в своё время не меньше, а, кроме того, книги не заменят знания реальной жизни.
• Вот ты говоришь, что знаешь реальную жизнь, но так ли это? Ведь ты жил много богаче, чем живёт большинство. Как ты можешь говорить, что знаешь их жизнь, если сам всегда купался в роскоши? И да, если это государство исчезнет, то ты потеряешь всё.
• Ну, во время заданий мне было не до роскоши. Я уже понял, что я у тебя везде кругом виноват. То у меня руки в крови, то в роскоши купаюсь… Но скажи, к матери у тебя тоже какие-то претензии? Она тоже перед тобой в чём-то виновата?
• Моя мать умерла, ты знаешь это, — мрачно сказал Ветерок.
• А если бы она была жива? — сказал Инти, жестом указывая на портрет. — Представь себе, что твою мать схватили негодяи и собираются совершить над ней насилие. Разве ты бы не сделал всё, чтобы предотвратить злодейство? Хотя для этого неизбежно пришлось бы запачкать руки в крови врагов. Так почему же ты обвиняешь меня в том, что я пытаюсь спасти от поругания нашу общую Мать — Родину? Ведь если бы не наша работа, очень может быть, что нашу землю уже топтали ли бы сапоги завоевателей.
• Я не понимаю этого пафоса, отец. Все эти слова про родину-мать… Представление её в виде женщины, которой грозит опасность и которую надо спасти от поругания… Я их уже наслышался, но они не кажутся мне искренними.
• Возможно, кто-то во всё это не верит, а просто изображает лояльность. Но неужели ты считаешь меня лицемером?
• Да не то чтобы лицемером… Конечно, ты веришь в то, что ты говоришь. Я весь этот пафос считаю неправильным. Может, во время Великой Войны это всё было и уместно, но теперь…
• По-твоему, нам теперь не грозит повторение всего этого?
• Я не знаю. Может да, а может и нет.
• Не знает! Сомневается он! Почему это знает любой крестьянин и рыбак, но не хочешь понимать ты?
• Потому что мне противен пафос! Ведь вы с матерью прожили жизнь в роскоши, и даже в плену её никто не смел тронуть, потому что она считалась принцессой! Да только ты… ты поступил с ней не как благородный рыцарь.
• Ещё бы я вёл себя как «благородный рыцарь»! Мы слишком хорошо помним, как они поступали с нашими женщинами.
• Не притворяйся, отец. Ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду.
• Извини, но я не понимаю о чём ты.
• Её отец рассказал мне потом, как ты добился брака с ней. Когда ты вёз её из плена, ты влюбился в неё, и ей, вроде, тоже понравился, но не мог не понимать, что её отец её за тебя не отдаст. И решил пойти напролом, осилив её!
• Ложь! — в гневе крикнул Инти.
• Ну, может, не совсем осилив, так как ты ей тоже нравился, то возможно, это была смесь насилия и соблазнения, но она всё равно была на корабле в твоей власти и не могла бы воспротивиться, даже если бы захотела. Но растлив её девство, ты всё равно поступил нечестно. Ты знал, что её испорченную никто больше замуж не возьмёт, и потому её отец волей-неволей будет вынужден отдать её тебе. Но ты не подумал о том, каково ей будет предстать перед отцом обесчещенной! А когда он всё же решил отказать тебе, потому что счёл твой поступок неблагородным, ты обратился к своему отцу, и тот поставили перед стариком выбор: или ты отдаёшь дочь замуж добровольно, или мы отправим тебя на золотые рудники, и тогда ты не сможешь помешать браку своей дочери с моим сыном. Ну, пришлось ему, конечно, уступить, ведь на каторгу идти никому не охота. Конечно, ты можешь оправдывать свои поступки любовью, для моей матери было бы много хуже прожить жизнь обесчещенной и незамужней, да и я бы тогда не появился на свет, но всё таки ты поступил тогда очень некрасиво. А потом ты уверял всех, и меня в том числе, как ты сильно любил мою мать, вымарав из памяти все некрасивые и неприятные моменты. Ты не врал, просто говорил не всю правду…
• Кажется, теперь я понял… — мрачно сказал Инти, — После того как ты узнал всё это от деда, ты утратил ко мне уважение, относишься ко всем моим словам с недоверием и подозрением, вечно подозреваешь, что я что-то недоговариваю, скрываю от тебя какую-то неприятную правду… Так ведь, Ветерок?
• Да, с тех пор я стал относиться ко всему и вся критически.
• Кроме самих критиков, — иронически заметил Инти, — ведь мысли, что это тоже не совсем правда, у тебя не возникало? Откуда было старику Живучему знать, что точно было между нами на корабле, ведь он не был там и не мог подсмотреть за нами? А насчёт угроз, так он смолчал, что сначала прилюдно оскорбил и унизил меня, а потом… потом насильно лишил меня свободы, его люди избили меня и чуть не изувечили! Именно за это мой отец ему каторгой грозился! Но мы решили не раздувать скандала, пойти на мировую, потому что каково было бы твоей матери, если бы её отец на каторге гнил! Я простил ему тогда всё, а вот он меня не простил! Знаешь, почему? Потому что мало кто прощает то зло, которое он сам причинил!
• Я не понимаю, отец. Ты хочешь сказать, что ты… не осиливал мою мать?
• И даже не касался её до свадьбы, если не считать одного поцелуя! Только её отец всё равно в это не верил. После того как он меня оскорбил, ему уже было почти невозможно поверить в мою невиновность. Послушай, давай я расскажу тебе всё как было, может, тогда ты, наконец, поймёшь меня!
• Хорошо, отец.
• Понимаешь, нам с матерью пришлось скрыть от её отца подробности того, что она пережила в плену. Зная характер Живучего, трудно было предугадать последствия. Он мог просто умереть от удара. Мог выгнать дочь с позором из дому и ославить на весь город. Мог… мог бы даже попытаться убить её. Пусть это запрещают законы, но для тех, кто обезумел от горя, законы уже порой становятся неважны. Поэтому мы не говорили, что она была уже там обесчещена, тем более что поначалу, когда мерзавец надеялся использовать её как разменную карту, то обращались с ней ещё сносно, хотя девушку всячески запугивали. Кстати, отец так до конца и думал, что её братья погибли в бою, пытаясь её защитить, но на самом деле…. на самом деле поначалу они тоже попали в плен, и мерзавец хотел использовать в качестве заложников и их, но потом решил их всё же убить, так как понял — эти гордые люди не проглотят оскорбление и, освободившись, будут мстить. Итак, юношей убили, а несчастную заставили на это смотреть, при этом объяснили ей, что за малейшую попытку бежать её ждёт то же самое. По мере того как переговоры с Живучим всё больше и больше заходили в тупик, мерзавец всё больше и больше наглел. Поначалу он только словесно намекал, что перед смертью он с ней позабавится, потом уже стал давать волю своим рукам, слегка пощекотывая девушку через платье за разные места. Причём он не столько даже удовлетворял своё сладострастие, сколько наслаждался страхом девушки за своё целомудрие, потому что после каждого нескромного прикосновения он поднимал её подбородок и заглядывал ей в глаза, наслаждаясь написанным там страхом и слезами. Наверное, он уже тогда предвкушал наслаждение, которое собирался от неё получить.

Ветерок слушал, отвернувшись и смотря куда-то в пол. Заря не могла понять, что творится у него на душе. Верит он или не верит в искренность своего отца? Тон Инти никак не позволял заподозрить его в лукавстве, но, кажется, именно тогда Заря стала в самой глубине души прозревать самую страшную правду: Инти старается зря, на самом деле Ветерку безразлично, насколько правдив его отец, и что бы он там ни поведал, Ветерок останется при своём. Он уже слишком привык относиться к отцу дурно.

Инти тем временем продолжал:

• В чужую страну мне с отрядом удалось проникнуть под видом торговцев, и от местных крестьян я узнал многое об их господине. Мой отец, когда настаивал на предварительной проверке, был трижды прав, ибо даже поверхностная разведка открыла бы нам глаза. Уже одно то, что своих крестьян он грабил до нитки и при этом был до крайности набожен, говорило о многом. Но самым ужасным было то, что он время от времени устраивал жуткие оргии, в жертву перед этим выбиралась какая-нибудь крестьянка (желательно невинная, но к тому моменту невинные уже закончились, и потому он переключился на молодых женщин), и гости, выпив, все вместе ругались над ней. Не все после такого выживали… Да и на выживших смотреть было горько. Ты себе представить не можешь, какая тоска застывает в глазах у людей, у которых напрочь растоптано достоинство. И самым страшным было то, что местные жители воспринимали все издевательства над собой как должное. Что это так и должно быть — наверху есть кто-то, кто имеет право их грабить, насиловать, убивать… В церкви им объяснили, что поскольку их предки были язычниками, приносящими человеческие жертвы, то они сами должны искупать грехи своих пращуров при помощи покорности. Тогда им меньше мучиться в аду. А господин-изверг дан им в наказание… И их было трудно убедить в том, что чтобы там ни творили их предки, раз они сами не делают ничего плохого, и кормят себя честным трудом, то уже этим заслуживают того, чтобы не голодать и не подвергаться насилиям. Им было очень трудно поверить, что в нашей стране все крестьяне сытые, чистые, и что даже самый высокопоставленный начальник не может никого изнасиловать или избить по собственной прихоти. План у меня был такой — дождаться, когда грянет очередная оргия (признак этого — возьмут для забавы крестьянку из деревни), и когда гости достаточно напьются, взять дом штурмом. Пьяные, они уже не окажут сопротивления… Одного я не рассчитал — мерзавец не собирался брать на следующую оргию крестьянку из деревни, потому что в роли крестьянки должна была быть Морская Волна… — Инти перевёл дух. — Знаешь, у нас многие думают, что их высокое положение и знатное происхождение — некая ценность сама по себе, что-то вещественное, априори дающее права даже и за пределами нашей страны. Но нет, будь ты сколь угодно знатен, всё это имеет смысл только в границах нашей родины и только пока она сохраняет свою независимость. За её пределами мы никто и ничто. Кто угодно может убить и ограбить нас, если уверен в своей безнаказанности. Конечно, надругаться над принцессой для этого негодяя составляло особую сладость. Ругаясь над крестьянкой, он, конечно, унижал её родных, но за ними и так не признавалось никакого достоинства. А ругаясь над принцессой, он унижал её знатного отца, её покойных братьев, да и всю нашу страну в её лице. Иногда думаешь, откуда такие отморозки берутся. Некоторые объясняют это кровью, мол, у белых она такая, что они с лёгкостью идут на то, к чему мы питаем отвращение… Но вот этот негодяй был метис. И у нас в стране после войны родилось немало метисов. Однако не знакомые с христианством, воспитанные нашими матерями и приёмными отцами, они в большинстве своём не отличаются ни умственными, ни нравственными качествами от своих чистокровных собратьев (метисов мы нередко используем в качестве агентов за границей, потому я общался с ними немало). Думаю, что если бы нашим женщинам дали бы на воспитание белых детей, то и они бы выросли бы в среднем такими же, как мы. Но ладно, я отвлёкся от моей истории. Итак, когда гости были уже во хмелю, к ним вывели прекрасную пленницу. Предварительно ей приказали приодеться как следует и нацепить на себя все свои золотые украшения. Не зная, зачем всё это нужно, но в страхе подозревая самое худшее, несчастная подчинилась. Мерзавец сказал, обращаясь к гостям: «Одна из знатнейших красавиц Тавантисуйю принадлежит мне теперь как рабыня, выпьем же за тот час, когда и вся их страна будет точно также принадлежать нам!» Гости, среди которых было несколько священников, одобрительно закивали. Потом он приказал пленнице обнажиться, а когда она не пожелала ему подчиниться, просто сорвал с неё платье. Несчастная пыталась прикрыться хотя бы руками, но он приказал ей танцевать. Девушка в гневе ответила, что гордая дочь Тавантисуйю никогда не будет услаждать пьяных христиан! Мерзавец захохотал и достал огромный кинжал: «Или ты станцуешь перед гостями, или усладишь их другим образом. Мои предки-индейцы вырывали у своих жертв из груди сердце, я бы мог продемонстрировать это, но тогда твоя смерть будет слишком быстрой и лёгкой. Лучше поступлю с тобой, как мои белые предки поступали с непокорными язычниками. Я отрежу тебе груди, вспорю брюхо и брошу умирать в яму! Кровью ты будешь истекать долгие и долгие часы. Или всё-таки предпочтёшь станцевать? Выбирай!». Тогда несчастная подчинилась. Потом она говорила мне, что это было для неё даже постыдней и унизительней, чем то, что последовало после, ведь тут она САМА соучаствовала в собственном унижении…

Инти на некоторое время замолчал, лишь глаза его выражали безумную боль и тоску. Заря поняла, что, несмотря на прошедшие десятилетия, эта картина до сих пор стоит у Инти перед глазами в мельчайших деталях.

• К тому моменту, когда мы подоспели, она уже представляла собой кусок истерзанной плоти. С неё уже сорвали и одеяния, и всё золото, она лежала вся в крови и без чувств, но, видно, даже этого мерзавцу показалось мало, так как он занёс над своей бесчувственной жертвой нож. Хорошо, что его опередил мой выстрел.

Инти перевёл дух и продолжил:

• Мне даже трудно порой самому поверить в то, что всё было именно так, как было. Когда я увидел истерзанное и окровавленное женское тело, я не сразу догадался, что это та самая первая красавица Чимора, из-за которой мы проделали такой далёкий путь, но я тут же понял, что здесь только что произошло, и как в каком-то опьянении убивал всех гостей без разбора. Кажется, некоторые из них просили о жалости, но тогда меня было бесполезно об этом умолять. Мне было неважно, участвовали ли они в злодействе сами или только смотрели, как это делают другие, ведь даже тот, кто просто смотрит на такое и не вмешивается — достоин смерти.
• И даже священников убивал? — переспросил Ветерок. В голосе его чувствовалось лёгкое сомнение в оправданности этого.
• Разумеется. Потом всю эту историю белые люди преподнесли так, будто к мирным христианам ни с того ни с сего ворвались злобные язычники и перерезали их ни за что ни про что. Особенно горевали по поводу смерти священников, расписывая, какие это были душевные и добродетельные люди. В христианских странах усиленно внушается, что священники — почти всегда очень добрые и хорошие люди, к тому же милые и безобидные. Но ведь точно так же, как они благословили насилие над девушкой, они благословят и расправу над нашей Родиной, как уже благословили расправу над другими странами. И разве мало стран было до того также ограблено, поругано, загублено? В этом вся суть завоевателя — растоптать гордость, сорвать золото, обесчестить… А священник, пусть даже не делает этого своими руками, всё равно виноват уже тем, что благословляет это.
• И всё-таки теперь тебе не кажется, что ты несколько перегнул палку?
• Не кажется. Да и как я ещё должен был действовать? Твоя мать была без сознания, она очнулась только на следующий день к вечеру, и потому спросить точно, кто именно участвовал в насилии, а кто лишь смотрел, я не мог. Да и оставить в живых кого-то из них значило поставить под удар себя. А я отвечал не только за свою жизнь, но и за жизни своих людей, и за жизнь спасённой девушки. Впрочем, тогда я ещё не был уверен в её спасении, она была без сознания, потеряла немало крови, но больше всего я боялся за её рассудок. По счастью, до корабля было недалеко, и мы успели сесть на него и отплыть прежде, чем следы содеянного нами были обнаружены. Когда она очнулась, мне стоило больших трудов убедить её, что она в безопасности, что её тут не обидят, что я специально прибыл её спасти, и всё теперь будет хорошо. Она с ужасом посмотрела на меня и сказала: «Ты знаешь, что со мной сделали?» «Да, знаю. Но все твои мучители мертвы». «Зачем же ты меня спас?» «Как — зачем? Я же не мог оставить тебя умирать в луже крови!» «Но зачем мне жить после этого?» «Я понимаю, что тебе сейчас больно, тяжело… но всё это позади, а впереди свет, радость, жизнь! Я привезу тебя домой, ты вернёшься к отцу». Она лишь грустно покачала головой: «Отцу я не нужна обесчещенной. Любой мужчина будет питать отвращение ко мне, и потому я уже никогда не смогу выйти замуж. Вероятно, мне придётся остаток своей жизни провести в обители Дев Солнца». «Лучше жить в обители Дев Солнца, чем гнить в земле. К тому же почему ты думаешь, что все мужчины должны испытывать к тебе отвращение? Я к тебе отвращения не питаю, мне тебя лишь очень жаль». «Это потому, что я для тебя не совсем женщина. Я знатного рода, а ты — лишь слуга, которого послали на задание. Ты отвезёшь меня домой, и на этом мы расстанемся. Ты бы никогда не смог бы оказаться в роли моего жениха, и потому тебе не так важна моя поруганная невинность. Но если бы ты был знатным юношей, и тебе бы предложили меня в жёны, ты бы тут же воспылал ко мне отвращением, потому что не смог бы сойтись со мной». Её слова страшно смутили меня, так что я не сразу нашёлся что ответить. До того я не думал о ней как о женщине, но тут понял, как она на самом деле прекрасна. Несмотря на болезненный вид и рваные мочки ушей, из которых были вырваны серьги, её лицо, шея, волосы, её руки… — всё казалось мне воплощением совершенства. Всё остальное было скрыто под одеялом, но мне не надо было додумывать, я ЗНАЛ, что и там она не менее совершенна. Нет, мысль об её теле не вызывала у меня отвращения, но неосторожными словами она пробудила во мне доселе дремавшие желания плоти, но при этом я казался сам себе святотатцем, кощунником, посягателем на святое… Как я мог посметь даже мечтать о её теле после того, как увидел её поруганной! Пусть и не было моей вины в том, что я увидел то, что мне видеть не следовало, но теперь с моей стороны было нехорошо думать о том, что я видел. «Почему ты молчишь?» — спросила она меня наконец, потом взглянула мне в глаза, и прочла в них мои затаённые мысли. — «Ты что, забыл, кто ты такой?! Воображаешь, как бы дело могло быть, если бы ты был знатной крови? Ты эти мысли брось!» Она поглубже укуталась в одеяло, как будто бы оно могло защитить её, вздумай я вдруг применить силу, и смотрела на меня со страхом. «Не бойся», — поспешил я её успокоить. — «Я не причиню тебе вреда. Я просто не могу сделать это» «Не в этом дело», — ответила она успокоенно. — «Просто неправильно тебе мечтать обо мне. Моё знатное происхождение тяготеет надо мной как проклятие. Именно из-за него я оказалась в плену и потеряла братьев, и девичью честь. Но даже теперь, несмотря на моё бесчестье, мой отец никогда не позволит мне соединить с тобой свою судьбу». «Я не такой уж простолюдин, у меня есть звание инки. Ещё Великий Манко говорил, что тот, кто сам заслужил звание инки, достаточно знатен, чтобы жениться даже на дочерях правителя. За границей нужно одеваться в простую одежду, чтобы никто не догадался о моём высоком статусе и не взял в плен. Но если ты согласишься стать моей женой, то не думаю, что твой отец будет против». Она посмотрела на меня и сказала: «Я вижу, что ты красив, благороден, смел. Никто никогда не смотрел на меня с таким обожанием. Но я вижу тебя только в первый раз, и не могу так сразу ответить». «Я и не требую ответа сегодня», — поспешил успокоить её я. — «Впереди у нас два месяца пути, за это время мы успеем познакомиться получше». Потом я ходил как будто в радужных грёзах. Я мог по глазам видеть, что я ей тоже нравлюсь, и понимал, что только девичья скромность и стыдливость, которых, вопреки распространённым предрассудкам, насильно обесчещенная женщина вовсе не утрачивает, не позволяют ей дать согласие сразу. Я ушёл от неё, полный сладких грёз, и потом пребывал в них почти два месяца. Поначалу она могла только лежать, и я навещал её, беседовал с ней. Ей надо было выговориться после происшедшего и убедиться, что несмотря ни на что, я всё равно буду любить её. Потом она поправилась, и я под руку с ней стал выходить на палубу. Мы вместе любовались на радуги, и она с удовольствием слушала, как я рассказываю ей о своих подвигах. Только об одном я не имел права рассказывать. Мой отец строго-настрого запретил мне говорить, что я его сын, так как это могло представлять угрозу, в том числе и для меня, и я об этом молчал. Поэтому она считала, что я просто «инка по привилегии», выслужившийся из низов. Однако, несмотря на все свои грёзы, я вёл себя с ней так, как будто она была невинной, прекрасно понимая, что иное отношение было бы оскорбительно для неё. Кроме того, нужно было время, чтобы нанесённая ей рана окончательно зажила, и соитие не причинило бы ей боли. Но я был счастлив ожиданием и предвкушением, и не думал о том, что за мной следят чьи-то злые и завистливые глаза. Да, я вёл себя непростительно беспечно, хотя прекрасно знал, что за границей расслабляться нельзя. Хотя корабль считается формально частью нашей земли, но всё равно даже и у нас надо глядеть в оба. Пойми, мир полон зла, и мы должны обладать когтями ягуара, если хотим защитить свою жизнь и честь. Враги окружают нашу страну со всех сторон, но есть они и среди нас, и выявить их порой гораздо труднее, потому что они обычно много хитрее и изворотливее. Я тогда не обратил внимания, что нам завидует племянник наместника Тумбеса по имени Ловкий Змей. Некогда, ещё до всей этой истории, он хотел жениться на его дочери, но отец счёл даже его кровь недостаточно знатной. Точнее, считал, что тот едва ли заслужит знатную кровь. Кажется, старик Живучий так до конца и не понимал разницы между понятием знатности у нас и в христианском мире…
• Да её и в самом деле нет, — сказал Ветерок.
• Да как это нет! У них знатность это фактически неподсудность и карт-бланш на произвол по отношению к неблагородным. Если ты дворянин, тебе можно всё, твори любую гадость, из-за большинства дурных поступков твоя дворянская честь не пострадает. А у нас перед законом все равны, а быть знатным означает быть лучшим, то есть быть достойным своих прославленных предков. Потому у нас, с одной стороны, можно лишиться знатности за преступления, а с другой — можно заслужить знатность достойными делами. Только вот…. Для такого заслуживания долгие годы нужны, а жениться лучше в молодости. Точнее, мужчина, конечно, может с этим тянуть довольно долго, хотя мало кто мог бы как Живучий — дожить до 33-х лет в полной невинности, пока не доказал себе, что достоин своих предков, а только потом жениться. Кстати, он подобного требовал и от сыновей, и от племянника вроде… мол, докажите что достойны, что мол отличились, а потом уже и женитесь. Другие-то обычно на его месте куда более согласны на брак авансом. Кстати, на тот момент я мог бы рассчитывать на согласие Живучего на наш брак, ведь подвигов у меня хватало, но я не понимал, до какой степени он против нашей службы предубеждён. По его пониманию, все подвиги должны быть на виду, как мол может быть достойным человек, который что-то темнит и скрывает? Ну и вообще считал, что у нас для дурных людей, приписывающих себе мнимые подвиги, раздолье. Ведь своими приходится часто верить на слово… Впрочем, у нас есть и свои методы перепроверок. Но он-то в это не вникал, просто считал наших людей нечистыми, такими от которых лучше держаться подальше.…

Заря понимала, о чём говорит Инти. Всё-таки многие бы сочли его занятие весьма сомнительным, таким от которого лучше держаться подальше.

• Впрочем, к Ловкому Змею он всё равно паршиво относился, да и Морской Волне кузен тоже не нравился. Но тогда я не думал о нём как о сопернике и не подозревал о его коварных планах до того самого дня, когда мы прибыли в порт Тумбеса. Я помог твоей матери выйти из лодки и подвёл её за руку к встречавшему нас наместнику. Я сказал: «Вот твоя дочь, я спас её из плена и теперь осмелюсь просить у тебя награды. Я и твоя дочь полюбили друг друга, позволь нам соединить свои судьбы в законном браке». И почтительно склонил голову, ожидая благословения. Но вместо этого наместник смерил меня холодным взглядом. «Не много ли хочешь для себя, мальчишка! Посмотри на свою тунику — тебе ли заглядываться на знатных девиц?» «Хотя я и молод, но я уже заслужил звание инки, и надеюсь со временем заслужить большего. Что до моей туники — так дорога требует в одежде скромности». «Ты ещё и поучать меня вздумал, паршивец! В наше время даже шелудивая собака порой добивается высокого статуса, да только это не делает твою кровь благороднее. Ну как отойди от моей дочери». Он накинулся на нас как кондор на добычу, с силой разнял наши руки, ударил меня по щеке, и увёл плачущую дочь за собой. Я стоял как оплёванный, не в силах понять, как это может быть. Как так, я спас его дочь, а мне при мало того что отказали в сватовстве (это ещё куда ни шло), но при всём народе нанесли пощёчину! О причинах этого я мог только гадать… А всё было очень просто — Ловкий Змей уже успел настроить наместника против меня, прислав ему письмо.
• Но как он мог это сделать, если вы всё время были на корабле?
• Ну, тут он впервые продемонстрировал свою хитрость. Видишь ли, путешествие по христианским странам даже под видом обычных торговцев чревато почти всегда неприятностями. Местные то тебе днище в корабле пробьют, то поджечь пробуют, то в кабаке с кем-нибудь из твоих подерутся, а ты потом разбирайся…. И ведь своего человека не бросишь, даже если он виноват. Короче, пришлось нам из-за одного такого инцидента задержаться. При этом мы пересеклись с одним из наших кораблей, ну и те предложили от нас почту принять, что мол, живы-здоровы, только небольшая оказия случилась. Я написал своему отцу, ну и Ловкий Змей тоже написал своей матери, прекрасно при этом зная, что содержанием письма она с братом поделится, тем более что дело судьбы его дочери касалось. Ну а в письме мне приписывалось всё, чтобы настроить всю родню моей возлюбленной против меня. Ничего не зная о моём происхождении, Ловкий Змей писал, что мать моя была развратной женщиной, а отец — вором, сосланным за дело на золотые рудники, что сам я ещё с юности был распутен и легкомыслен, хотя, конечно, он старался следить за кузиной. Но я тогда и предположить не мог, за что так жестоко оскорблён. Мои люди утешали меня, как могли, и через некоторое время я успокоился, решив, что если дело сводится к моей незнатности, то всё можно исправить, объявив ему о моём знатном происхождении. На почте я получил письмо от отца, в котором он сожалел, что скорее всего из-за нехватки времени не успеет меня встретить, однако просил дождаться его в Тумбесе. Оставалось подождать всего каких-то несколько дней… Но теперь мне было невыносимо ждать, не зная, как там моя возлюбленная. Может, отец обращается с ней жестоко? Может, она в отчаянии от того, что произошло? Шлем-маска простого воина позволяли мне следить за домом, будучи неузнанным, и я увидел её вышедшей на балкон. Значит, её комната была наверху, и скорее всего, она там заперта. Тогда около дома росли деревья, и как только стемнело, я без особого труда вскарабкался к ней. Конечно, она очень испугалась, стала говорить, чтобы я убирался, так как люди её отца и вовсе могут меня убить. Я сказал, что ничего не боюсь, и попросил объяснить, за что её отец на меня так осерчал. Она расплакалась и ответила: «Я понимаю, что ты герой, что такие как ты защищают родину, но… для моего отца это неважно. Он не хочет и слышать о том, чтобы его дочь вышла замуж за человека низкого происхождения и столь низкого рода занятий. Если бы городом каким-нибудь управлял, или был прославленным полководцем… И то мой отец мог бы тебе отказать, так как в твоих жилах нет благородной крови». «Если мой изъян только в этом, то это поправимо. Я не говорил тебе раньше, но у меня в жилах течёт кровь сынов Солнца, по мужской линии я потомок самого Великого Манко». «Как жаль, что я не знала об этом раньше. Ловкий Змей наговорил моему отцу, что ты сын вора и шлюхи». «Да, если я теперь заявлюсь к нему и скажу, кто я на самом деле такой, он, скорее всего, меня и слушать не будет. Подожди несколько дней, скоро приедет мой отец, я надеюсь, он сможет всё уладить». Она радостно прильнула ко мне, и наши уста слились в долгом поцелуе. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Ловкий Змей. Он бросил на нас один взгляд, и закричал: «Охальник здесь! Держите его!». «Беги», — шепнула мне любимая, — «Мне хуже, чем теперь, уже не будет. Беги, а не то они убьют тебя». Хотя и не хотелось мне её бросать, но пришлось подчиниться. Замешкайся я ещё чуть-чуть, и меня бы схватили. Я убежал из города, решив переждать неприятную ситуацию за городскими стенами, а провинившаяся дочь предстала перед разгневанным отцом. Ловкий Змей расписал перед наместником ситуацию, приврав и приукрасив всё самым бесстыдным образом. Девушка пыталась оправдаться, но немудрено понять, кому больше верил разгневанный отец! В гневе он приказал вызвать знахарку и осмотреть провинившуюся. Увы, дочь не могла противиться этому унижению, и когда знахарка сообщила, что невинность девушки была грубо поругана, ярости отца не было пределов. Ловкий Змей говорил, что за время путешествия я не раз уединялся с ней в каюте, и мне ничего не стоило соблазнить или даже осилить её. Отец потребовал, чтобы его люди разыскали меня хоть на дне морском и привели к нему для расправы.
• Я был непростительно беспечен, решив, что покинуть город достаточно для моей безопасности. Глядя на морские просторы, я с тоской предавался мечтам и воспоминаниям, когда меня вдруг окружили люди наместника. Они были страшно разозлены, и едва сдерживались, чтобы не растерзать меня по дороге. На мои вопросы они не отвечали, а попытки спросить, по какому праву меня арестовали, только усугубляли моё положение. Меня довольно сильно избили, но когда меня в изорванной тунике, в ссадинах и кровоподтёках вели через весь город, это не вызывало особенного возмущения горожан, так как наместник пользовался в глазах горожан несомненным авторитетом, и если уж он приказал кого-то арестовать, то за дело. По счастью, меня увидел один из моих воинов, и я сумел крикнуть ему, чтобы он сообщил о моём аресте главе Службы Безопасности. Я уже понимал, что только отец сможет вызволить меня теперь, и мне было страшно при мысли, что его что-то задержит. Впрочем, я не боялся за свою жизнь, думая, что наместник не решится пролить мою кровь. Это было бы безумием с его стороны.

Ветерок всё слушал вроде внимательно, но по его лицу нельзя было понять его мысли.

• Меня поставили перед ним, связанного и избитого, и наместник сказал своим людям: «Великое зло причинил мне этот человек. Его долг состоял в том, чтобы хранить мою дочь, беречь её жизнь и честь как зеницу ока, но вместо этого он осквернил её, растлил её девство, и теперь она навек опозорена и никогда не выйдет замуж. Мои сыновья мертвы, и значит, никогда у меня не будет внуков, семя моё погублено, и я умру бесплодным. Скажите, какого наказания, по-вашему, заслуживает этот шелудивый пёс за совершённое непотребство?» Воины молчали, ибо хотя они и уважали своего наместника как отца, предложить убить меня или сделать что-то такое, за что бы последовала серьёзная кара закона, они не решались. И тут опять вмешался Ловкий Змей. «Слышал я, — сказал он, — об одной похожей истории, что случилась у белых людей. Там охальник был наказан сообразно совершённому, и даже сам потом признавал, что наказали его справедливо». «Поведай нам её», — сказал наместник. Только того Ловкий Змей и дожидался: «Давным-давно, когда белые люди ещё не плавали за океан, была у одного знатного человека дочь, умница и красавица. Тот человек очень любил свою дочь и счёл нужным обучить её премудростям. Для этого он нанял амаута. У белых людей амаута не должен жениться и думать о женщинах, наука должна быть его возлюбленной, однако тот амаута пренебрёг своим долгом. Вскоре он соблазнил девушку и предавался с ней самому бесстыдному охальству, какое только возможно на свете. Потом он бежал с ней и заключил с ней тайны брак, однако даже таким образом нельзя было прикрыть позора, ибо амаута не должен жениться, и в конце концов несчастная предпочла скрыться от позора в монастыре. И тогда отец её решил, что наказан охальник должен быть через то, чем совершал своё преступление. Его люди ночью проникли в дом охальника и оскопили его. Так он испил чашу позора, которую заслуживал. Впоследствии он благодарил судьбу, что послала ему испытания, как следует вразумив его»[4]. Ловкий Змей поступил очень хитро. Он ничего не выдумывал, даже не давал совет, просто рассказал историю, действительно случившуюся у белых людей в давние времена. Он, правда, опустил некоторые неудобные подробности… не сказал, например, что этот амаута поссорился с церковью, усомнившись в некоторых вопросах, и именно потому над ним стала возможна расправа. Это у нас даже преступник защищён законами в том смысле, что с ним нельзя сделать что-то сверх того, к чему его приговорили по суду. У них же еретик объявляется отлучённым от церкви, и после этого каждый может сделать с ним всё, что захочет. Не сказал Ловкий Змей и о том, что христианин при любом несчастье, даже если он в нём хоть сто раз не виноват, должен искать свою вину и каяться. Но в остальном Ловкий Змей не солгал. Просто зная характер наместника и глубину его обиды, он мог предугадать, что такая идея в такой момент ему придётся по вкусу, а о том, что за такое самоуправство может последовать кара по закону, он в этот момент думать не будет. Ведь не догадался же он, что сына вора и шлюхи на такое ответственное задание, как спасение его дочери и чести нашего государства, не пошлют. «Пожалуй, эта та кара, которой этот шелудивец заслуживает», — сказал наместник, и слова эти звучали как приговор. Представь себе, каково мне тогда было. Я был девятнадцатилетним юношей, стройным, красивым и мускулистым, ещё не познавшим плотских радостей, но полным надежд и предвкушений. Грёзы о том дне, когда я, наконец, познаю со своей любимой радости плоти, переполняли меня сладким томлением. Волею судеб увидев телесные прелести своей любимой, я порой думал о том, что такая красота создана не для того, чтобы её топтали мерзавцы, но и не для того, чтобы без толку увять в приюте Дев Солнца, нет, это лоно должно породить детей, эти сосцы должны вскормить их… Наших детей… И вот по всем этим надеждам теперь хотели полоснуть ножом, нанести мне увечье, которое навсегда лишит меня возможности любить и быть отцом, которое превратит меня из стройного юноши в жирного урода… Легче мне было бы услышать свой смертный приговор. Я взмолился о пощаде, но, потеряв голову от панического ужаса, в первую минуту не сообразил сказать о крови Солнца в моих жилах, а в тот момент это было, пожалуй, единственное, что могло на наместника воздействовать. А через минуту мне просто заткнули рот. Связанного по рукам и ногам меня положили на пол, задрали мне тунику, приспустили штаны… Оставалось нанести только последний удар. Я в ужасе ожидал неизбежного, но тут среди моих врагов возникло замешательство. Гнев их был частично утолён, удар надо было нанести расчётливо и хладнокровно, но сделать такое им было тяжело. Воин, которому вложили в руку нож, поначалу занёс его, но потом отошёл со словами: «Может, не так уж он и виноват, чтобы его так жестоко наказывать. Многие ли в его годы, когда буйствует молодая плоть, безупречны в отношении женщин? Мне вдруг вспомнилось — ведь я и сам когда-то почти также набезобразничал. А если бы отец моей девушки вместо того, чтобы позволить мне загладить свою вину браком, меня вот так же… ножом?» «Да ведь и он изначально просил о законном браке», — сказал другой воин. «Вот что я вам скажу», — добавил третий, — «Конечно, он виноват, и бесчестье должно быть наказано, но только если мы это сделаем — то мы сами себе враги. На что надеется Ловкий Змей? Что этот юноша скроет случившееся с ним? А кто сказал, что он скроет? Стыд ему помешает? Ну, даже если и так… ведь через некоторое время всё равно будет заметно, что молодой и сильный юноша вдруг стал мрачен, к женскому полу равнодушен, и вместо мускулов у него жирок нарастает. А ведь он не какой-нибудь простой рыбак, а на госслужбе состоит. Там на это обратят внимание, направят к лекарям, те обнаружат увечье… ну а потом он всё и выложит. Нет, а на золотые рудники из-за него идти кому охота?» «А что ты предлагаешь?» — спросил наместник растерянно. «Отпустить его. И так он избит и запуган до смерти, теперь крепко подумает, прежде чем охальничать». «Я верил в вас как в собственных сыновей», — мрачно сказал наместник, — «неужели моё бесчестье оставило вас равнодушными?» «Не равнодушными, но головы мы ещё не совсем лишились», — сказал третий воин. — «Ведь по законам Тавантисуйю даже сыновья должны доносить на своих отцов, если они совершают преступление». «Да, это можно назвать преступлением с точки зрения нарушения закона, однако вы не можете не признать, что моя месть справедлива. Из-за этого паршивца я и моя дочь опозорены!» «Ну насчёт справедливости тут тоже можно поспорить. Ведь он не хотел позорить ни тебя, ни твою дочь, он всего-то хотел взять её себе в жёны, и никак не думал, что ты в ответ на его предложение ответишь не просто отказом, но ещё и оскорблением». «Но потом он как вор залез в мой дом. С той лишь разницей, что воровать он пришёл не вещи, а моё честное имя. Если воров у нас предают смерти, то он смерти тем более заслужил. Однако для этого нужно, чтобы о моём позоре узнал весь город, а я не могу этого допустить!» «Если дело вскроется, то узнают… Конечно, доносить мы не будем, но и помогать тебе в этом… ты нас не заставишь никак. У нас у самих семьи». Ни жив ни мёртв, переходя от надежды к отчаянью, я жадно ловил каждое слово. Ты видишь источник насилия и зла исключительно в государстве, но ведь тогда наместник действовал как раз вопреки государству и его законам, а его люди подчинялись ему именно в силу его личного авторитета. То есть это было чистой воды самоуправство, так любезный тебе самосуд, — Инти иронически улыбнулся, — и остановило их как раз напоминание о государстве и законах. Иные говорят, что у христиан больше свободы. Но что такое их свобода? На практике она оборачивается самоуправством сильных. Сильный может творить по своему усмотрению суд и расправу, уверенный, что ему за это ничего не будет. Христианское правосудие часто наказывает исполнителя, но не того, кто его послал.
• Но разве не жалость их остановила?
• Конечно, у воинов жалость тоже была. Но когда наместник предложил это сделать Ловкому Змею, тот тоже отвертелся, хотя у него никакой жалости ко мне не было и в помине, на расправу надо мной он хладнокровно рассчитывал, но самому запачкать руки в моей крови было слишком опасно. Наоборот, ему было бы удобнее всего, чтобы надо мной расправился сам наместник, но тот тоже не решился, хотя тоже не питал ко мне жалости. Теперь, спустя годы, я понимаю, что он был слишком поглощён своим горем и позором, чтобы разумно оценить обстановку. В его горе ему нужен был враг, и этим врагом он назначил меня. Ему хотелось мести, то есть сделать кому-то столь же плохо, как было ему. Как будто переложить свои страдания на чужие плечи… Христиане на словах осуждают месть, но когда враг оказывается в их руках безоружным и связанным, они легко предаются самым жестоким фантазиям, и никакая жалость их не останавливает. Почему? Да потому, что сами они обычно так несчастны, что им хочется выместить это на других, хотя бы эти другие и не имели к причинам их несчастий ни малейшего отношения. И при всём при этом чувствуют себя правыми… Что ни говори, а всё-таки тавантисуйцам много тяжелее хладнокровно поднять руку на беспомощного и связанного, даже если умом они считают его заслуживающим самой жестокой кары… Так не до чего не договорившись, мои враги ушли, оставив меня лежать связанным в унизительной позе. Может быть, наместник хотел просто набраться решимости, а может, он бы всё-таки отказался от своих кровавых планов, но судьба распорядилась иначе. Само государство вмешалось в ситуацию лице моего отца. Он в сопровождении воинов заявился к наместнику и напрямую заявил: «Мне доложили, что Инти, юноша, у которого до того не было по службе никаких нареканий, и который блестяще справился с последним заданием, освободив твою дочь из плена и не потеряв при этом ни одного из своих людей, вдруг оказался схвачен твоими людьми, жестоко избит и насильственно удерживается в твоём доме. Объясни в чём дело!». «Насчёт отсутствия нареканий и блестящего выполнения задания — всё это оказалось неправдой. Моя дочь вернулась ко мне обесчещенной! Знахарка проверяла её и обнаружила следы грубого насилия!» «Ничего удивительного. Девушка не у тётки гостила, а находилась в плену у христиан. Женщины, вырванные из их лап, почти неизбежно оказываются обесчещенными» «Мог бы меня предупредить! На что мне обесчещенная дочь?!» «То есть как это — на что?! Или надо было оставить её в лапах негодяя, готового её убить? И это дело касалось отнюдь не только тебя, а чести всего государства. Наши люди должны знать, что их не оставят в беде». «Тебе легко говорить. А как бы ты сам встретил дочь, лишившуюся невинности!» «Ну что значит — как? Ну, поплакали бы над нашим горем, ну жить-то надо. Ведь это же не испорченная вещь, которую можно просто выбросить. Или, по-твоему, за это надо её распекать всю оставшуюся жизнь? Она сама это горе сильнее всех переживает, да и не поможешь этим делу». «Что ж, может и не Инти мою дочь невинности лишил, но только он с ней охальничал, и потому я и велел его схватить». «Если у тебя есть на него жалобы, то разбирать это дело нужно со мной. Не очень мне верится, чтобы он применил насилие. Сама девушка что говорит?» «Ничего. Только молчит, плачет и умоляет меня его пощадить». «Раз умоляет пощадить — значит, речь идёт не о насилии. Конечно, нет ничего хорошего в том, что он её просто соблазнил, но мне хотелось бы узнать суть дела непосредственно от виновника происшествия. Где он?» Наместник замялся, не зная как вывернуться, но Ловкий Змей тут же с поспешной готовностью согласился показать моё месторасположение. Когда мой отец увидел меня в столь жалком виде, он, естественно, ужаснулся и разгневался: «Что вы с ним сделали? Пытали? Немедленно развяжите его». Ловкий Змей сказал: «В отместку за своё бесчестие наместник хотел его оскопить» тут же бросился разрезать стягивающие меня верёвки. Хотя от этого я испытал огромное облегчение, прикосновения Ловкого Змея были для меня неприятны, потому что уже начал понимать суть его поведения. Мой отец в первую минуту от гнева просто онемел, а наместник, поняв, что лучше во всём самому признаться: «Да, я хотел так наказать его за учинённое им безобразие. Из-за этого сына вора и развратницы моя единственная дочь навек опозорена и никогда не выйдет замуж и не родит мне внуков. Я хотел, чтобы он тоже никогда не имел потомства». «Я понимаю, что ты оскорблён этим, но…. в таких ситуациях провинившегося обычно женят. Ты предлагал? Он отказался?» «Он просил о браке, но буду я сквернить себя родством с сыном вора и шлюхи!». «Как ты сказал?! Вора и шлюхи?!» «Да! И я не понимаю, как ты можешь доверять юноше такого происхождения!» «Тебя отчасти извиняет только твоё незнание», — холодно сказал мой отец. — «Инти — мой сын!» «Твой?!» «Да, мой. И мать его — честная женщина и моя жена. Благодари судьбу, что я успел раньше, чем ты претворил в жизнь своё жуткое намерение. За такой позор, за такое оскорбление гнить бы тебе на каторге!». «Горе мне!» — вскричал наместник. — «Я едва не пролил кровь потомка Солнца! Но почему тогда Ловкий Змей сказал мне, что он низкого происхождения? Ведь если бы я знал, что предо мной правнук самого Великого Манко, разве я отказал бы ему в сватовстве?» «А я сейчас объясню почему», — сказал я, чувствуя что-то вроде злорадного удовлетворения от того, что мой враг так посрамлён. К тому моменту я уже был свободен от пут и кляпа во рту и успел привести себя в более-менее пристойный вид, хотя боль от верёвок и побоев и порванная туника чувствительно напоминали о пережитых унижениях. — «Ловкий Змей всё верно рассчитал. Зная, как важна для наместника знатность крови, он намеренно приписал мне самое низкое происхождение, какое только возможно. Ну и в ответ отказ в сватовстве, публичное оскорбление, запирание девушки. Может быть, он даже рассчитал, что я попробую к ней проникнуть и специально караулил этот момент. Ведь он знал силу и глубину моего чувства. Знал, что я не отступлю. Вероятно, сам бы он на моём месте тоже тайно бы проник к девушке и сохальничал бы просто назло оскорбителям. Я не удивлюсь, если он нарочно подслушивал нас около двери и понял, что ему во что бы то ни стало надо расправиться со мной до прибытия моего отца, иначе всё было бесполезно. Застигнутый в чужом доме без штанов, я был бы обречён стать жертвой быстрой и беспощадной расправы. Да вот только я не он, я ещё надеялся договориться по-хорошему, да и штанов не снимал, ограничился поцелуем, и потому сумел убежать. Ну а он, естественно, попытался это исправить, придумав скабрёзные подробности и тем самым убедив разгневанного отца, что меня нужно разыскать и схватить. Честно-то говоря, мне противно, что он ко мне прикасался. Ладно, он хотел погубить меня потому, что я был его врагом и соперником, сопернику нормально желать зла, но как он мог обречь на такие унижения девушку, которую якобы любил! Ещё на корабле я взял со всех клятву молчать о её позоре, но теперь слухи о её поруганной девственности ещё долго будут ходить по городу. Христиане в таких случаях вызывают на дуэль, и в этом я их понимаю. Ну а как только я оказался схвачен, он поступил очень хитро: ведь он даже ничего не советовал, просто рассказал историю. Прекрасно зная, как она может подействовать на ослеплённого позором, горем и гневом отца. Ведь ему нужно было расправиться со мной не своими руками, а именно руками наместника. Если бы в меня всё-таки всадили ножик, он бы первым побежал доносить. Ну, раз не вышло, тоже нужно было всячески демонстрировать услужливость и лояльность. Его ведь и сейчас, по сути, ни за что не накажешь. А метил он на место наместника и на ложе его красавицы-дочери». Ловкого Змея к тому моменту уже давно простыл и след. Наместник смотрел на меня с какой-то смесью стыда, ненависти и страха. Он не мог не признать, что по сути я прав, но для него было унизительно признать, что он дал обмануть себя ловкому прохвосту, и вдвойне унизительно было то, что девятнадцатилетний юноша разобрался в ситуации много лучше него. «Юноша оказался мудрее тебя» — сказал мой отец. — «Ну что, согласен отдать за него свою дочь?» «Он как вор залез в мой дом, чтобы сохальничать. Даже и одного поцелуя я ему не прощу, пусть мне хоть на каторге гнить». «Если серьёзно, то выбор у тебя невелик», — сказал мой отец, — «твоих преступлений достаточно, чтобы отправить тебя на каторгу. И тогда никто не помешает молодым пожениться. Но, помимо закона, есть ещё и политические соображения. Смена наместника для города — весьма болезненный процесс, и вдвойне болезненный, если присылать придётся кого-то из центра. Я знаю, что чиморцы отнесутся даже к самому лучшему человеку из центра хуже, чем они относятся к своим. Это чревато неспокойствием, при том, что Тумбес — порт и ключ к Тавантисуйю… К тому же ты всё-таки отказался отдавать врагам этот ключ даже под угрозами смерти твоей дочери, за что многое можно простить. Одним словом, если ты обещаешь впредь полную лояльность, то я согласен замять эту историю. И впредь помни заветы Великого Манко, что любой инка достаточно знатен, чтобы жениться на дочери правителя. Он и без своего высокого происхождения только за его подвиги вполне достоин такой чести». Наместник покорился, но немудрено, что он потом относился ко мне с прохладой, которая особенно усилилась после смерти твоей матери. Он обвинял меня в этом почему-то.
• Она и в самом деле умерла из-за тебя. Да, ты погубил её, — жёстко сказал Ветерок.
• Я?! — Инти вздрогнул как от пощёчины — Но чем я тут виноват?! Да я бы полжизни отдал, чтобы только спасти её.
• И тем не менее ты её погубил. Ведь ты не посвящал её в подробности той работы, которую ты ведёшь. Она знала только её героическую сторону, безмерно тобой приукрашенную, а о тёмной, грязной и кровавой стороне едва ли догадывалась.
• Конечно, я ей далеко не всё говорил, тайна есть тайна, к тому же у неё было слабое сердце, и её нельзя было очень сильно волновать. Всё-таки последствия того, что с ней сделали, они так никогда и не изгладились до конца, оттого и умерла она так рано…
• Она умерла тогда, когда узнала о тебе многое из того, что ты сам предпочёл бы скрывать.
• Я не понимаю, о чём ты, Ветерок.
• Накануне её смерти к нам в дом приходил один человек и сказал, что должен переговорить с ней с глазу на глаз и что это касается её мужа. Она велела мне уйти, а сама осталась с этим человеком наедине. Потом, когда он ушёл, она бесцельно ходила по дому, очень взволнованная и расстроенная, и говорила отрывочные фразы, смысла которых я тогда не понимал: «Нет-нет, я знаю, его, он же добрый, ласковый…», «Ведь он спас мне жизнь, и если это правда, то я обязана жизнью…», «Неужели те же самые руки, что так ласкали меня, могут… Нет, нет, это невозможно!» «Скоро он приедет, и я сама спрошу у него». Я тогда был настолько мал, что не мог понять, что эти слова относятся к тебе. Потом, когда я на следующий день зашёл к ней в спальню и нашёл её мёртвой, я от горя разучился говорить, и ничего не соображал. А потом я забыл про это. И лишь недавно я прочитал, что моя мать умерла, не выдержав страшной правды о тебе.
• Так вот значит оно как… — мрачно сказал Инти, — Явился негодяй, оклеветал меня перед ней, свёл её этим в могилу и благополучно ушёл от возмездия.
• Почему именно оклеветал? Может, он рассказал ей правду?
• Сынок, я знаю эту породу, они без клеветы не могут. «Те же самые руки» не делали ничего такого, о чём мне было бы стыдно рассказать ей. Очень может быть, что он не ограничился клеветой, а подлил ей яду. Ведь он мог понять, что она не до конца поверила ему и могла его заложить мне. Сынок, как ты не понимаешь, что это — убийцы! Мерзавцы, для которых нет ничего святого. Его ведь не остановило даже то, что твоя мать носила под сердцем ребёнка! В такой ситуации я бы даже жене негодяя постарался бы сказать как можно меньше и изложить всё как можно мягче, если уж нет возможности совсем не говорить ничего, потому что невинный ребёнок страдать не должен, но они… никакой жалости, ничего человеческого, — Инти бессильно вытирал выступившие слёзы.
• Я не знаю, правду он говорил ей или нет, но если бы ты не занимался тем, чем ты занимаешься, то всего этого не случилось бы, — ответил Ветерок, и по его голосу чувствовалось, что Инти нисколько не поколебал его уверенности в своей правоте. Видно, что-то в нём было от деда, упрямый гордый, тот мог стоять на своём вопреки здравому смыслу.
• Если бы я не занимался тем, чем я занимаюсь, некому было бы её спасти, — ответил Инти, продолжая вытирать слёзы, — и не только её, но и многих ещё.
• Ветерок! — Заря привстала и сказала это как можно твёрже. — Сколько можно мучить своего отца! Ты что, не видишь, как ему больно от твоих слов? Чего ты добиваешься? Чтобы он отправился вслед за твоей матерью? Ведь у него тоже слабое сердце, которое может не выдержать.
• Я понимаю это, Заря, но он сам вызвал меня на этот разговор, и я не могу сделать вид, что согласен с ним, когда я знаю, что он неправ.
• Ветерок, мне просто стыдно за тебя! Твой отец — честный и благородный человек, многие люди, в том числе и я, обязаны ему жизнью, да и ты, если уж на то пошло, обязан ему несколько больше, чем сын обычно обязан отцу, ведь он спас твою мать от страшной смерти, без чего ты не мог бы появиться на свет. А вместо благодарности ты называешь его палачом, хотя сам ведёшь себя как палач, ибо какая пытка может сравниться с болью, которую может нанести близкий человек! И ведь он вскормил тебя, воспитал… Знаешь что — уходи! На сегодня было сказано достаточно! Уходи и подумай о своей чёрной неблагодарности.

Ветерок ничего не ответил, повернулся и ушёл. Заря присела к Инти и погладила его по голове.

• Инти, тебе очень плохо? Хочешь, я воды принесу?
• Ничего, девочка. Мне очень больно, но эту боль я как-нибудь переживу. Спасибо тебе.

Помолчав, он добавил:

• Наверное, это всё от того, что я мало занимался его воспитанием. Вроде тут и нет моей вины, так сложилась жизнь, но всё-таки. Ведь с Горным Ветром всё было не так. После свадьбы я увёз молодую жену в Куско, и мы прожили самые счастливые наши годы там, мы не разлучались тогда дольше чем на два месяца! Мои отец и мать были ещё тогда живы… Но когда эти годы кончились, Ветерок ещё был совсем малышом, а я уехал в Амазонию, а жену и детей на это время отправил в Тумбес. После Амазонии я тебе рассказывал уже, что было, короткая встреча, скандал на публику, долгая и мучительная разлука… Потом после неё последовала, правда, счастливая и радостная встреча, но это счастливое время продлилось не более двух месяцев. Я хотел потом перевести семью обратно в Куско, но так случилось, что у нас зачался ещё один ребёнок, и лекарь сказал, что путешествия в таком состоянии опасны для неё и для малыша. Скрепя сердце, я оставил свою любимую с младшим сыном в Тумбесе, взял с собой только старшего. Я надеялся, что через полгода вернуться и забрать мою жену наконец в Куско, но… именно тогда я застал её уже мёртвой, после чего её отец стал умолять меня не отнимать у него внука, в котором он видел своё единственное утешение на старости лет, и я пожалел его, оставив мальчика жить в Тумбесе, где бывал только наездами. А он под влиянием деда меня возненавидел…

Заря сомневалась, что мнение деда было главным, что повлияло на Ветерка, ведь он был суперкритичен к мнению старших, однако же не стала возражать, посчитав спор тут излишним и неуместным.

• Может, со временем эта дурь и вылетит у него из головы, — сказал Инти, — но я боюсь, что прежде, чем это произойдёт, он может стать орудием в чьих-то грязных руках, ведь именно такие люди обычно попадают под влияние наших врагов. Ты присматривай за ним, ладно? Я очень боюсь за него…
• Хорошо, я постараюсь, — ответила Заря, — надеюсь, что он не будет меня избегать после сегодняшнего разговора. Впрочем, он отходчивый…

Заря очень тревожилась за Инти, тем более что чтобы не смущать её, он решился изменить многолетней привычке и заночевать в одной комнате с портретом покойницы, чего не делал со дня её смерти. «Ну что случится, даже если она явится ко мне, то это будет всё равно не так страшно и больно, как откровения Ветерка», — сказал он.

Однако утром, когда Инти встал, он выглядел хотя и бледным, но бодрым. За завтраком он сказал, что хотя всю ночь пришлось смотреть ночные кошмары, после них даже как будто легче. И вообще все сны — не более чем фантастическое продолжение вчерашнего разговора.

«Поначалу мне снилось, что я попался в плен к Ловкому Змею, и что я, нагой и связанный, жду расправы. Причём всё это происходит на глазах у многих собравшихся на это посмотреть людей, некоторых из которых я знаю, как своих недавних недругов, но к удивлению своему я обнаружил среди них одну из моих жён и Ветерка, и они тоже одобряют кровавую расправу надо мной. И то, что среди них Ветерок — больнее всего. Мне почему-то кажется, что стоит ему заступиться за меня, и моя участь смягчится, я умоляю его заступиться за меня, но он отвечает отказом, говоря, что меня не убьют, но я заслужил быть навеки опозоренным. А потом Ловкий Змей заявил, что потеху отложит на завтра, и меня все оставили. Потом пришла моя покойная жена, развязала меня и помогла мне бежать. Последнее, что я помню, как мы скрываемся где-то в горах. Только вот что странно… Во снах она прежде являлась ко мне молодой и красивой, во всяком случае, не старше тех лет, когда она умерла, а во сне она была почти старухой, какой бы стала, проживи она ещё лет 15 хотя бы… Ладно, всё это ерунда».

• А что стало с Ловким Змеем? — спросила Заря, — он ещё жив?
• Тогда благодаря своей ловкости ему удалось избежать расправы, но мой отец всё-таки за ним следил через своих людей, понимая, что такой человек рано или поздно опять чего-нибудь натворит. Потом, во время короткой власти Колючей Ягоды, он играл у него весьма заметную роль, а после его разгрома, к сожалению, скрылся, объявившись через некоторое время за границей как один из главных обличителей инков. Само собой разумеется, он там отыгрался по полной, изобразив меня в своих клеветнических книжках развратником и насильником. Он до сих пор жив, и наверняка до сих пор мечтает отомстить мне, сделав то, что ему не удалось тогда.
• Но почему он столь мстителен? Ведь теперь это потеряло всякий смысл!
• Ну как сказать. Конечно, я уже не тот девятнадцатилетний юноша, а та, из-за которой он тогда всё это затевал, уже давно в могиле, но для негодяев вроде него месть порой становится самоцелью. Ему уже важно заставить меня испытать боль и позор не ради какой-то выгоды, а ради самих этих боли и позора. Может, ему кажется, что я виноват в том, что его жизнь сложилась так несчастливо, хотя ясно, что это не так. Но пока стоит Тавантисуйю, я могу оказаться его пленником только в кошмарных снах. Если заговорщики вдруг победят — тогда другое дело….

Рассуждения Инти прервал молодой звонкий голос за дверью:

• Ветерок, ты здесь? Это я, твой брат, чего прячешься? Или тебя дома нет? Тогда почему дверь в Запретную Часть открыта?

Из-за двери выглянула голова того самого молодого человека, которого Заря видела в саду у Инти в Куско.

• Отец?! — с испугом вскрикнул он.
• Да, это я, — сказал Инти, привстав и направившись к двери. — Чего ты так испугался? Разве не рад меня здесь увидеть?
• Конечно, рад, но… — молодой человек замялся, — ведь ты обычно не приезжаешь сюда просто так, раз ты здесь, то значит, случилось что-то скверное.
• Ты прав. Случилось. Одному молодому амаута по имени Кипу разбили голову. Скорее всего, христиане, но надо доказать… Плюс один христианский мерзавец пытался испортить городской водопровод.
• Зачем?!
• Пока не знаю, сейчас выясняем. Да ты заходи, не робей. Познакомься, это Заря, девушка, которая у меня работает. Заря, не бойся, это Горный Ветер, мой сын, и наиболее вероятный преемник, так что можешь ему доверять.
• Отец, со мной девушка, — сказал юноша, смущённо опустив голову, — она чужеземка, но я хочу на ней жениться.
• Белая женщина?!
• Нет, кожа и волосы у неё точно такие же, как у нас.
• Ну, тогда я не против. Тем более что раз уж ты привёз девушку в чужую для неё страну, то жениться на ней просто обязан, иначе это будет бесчестно. А её родственники её добровольно с тобой отпустили или ты её тайком увёз?
• Отец, у неё нет родных.
• Как это нет? Ну, допустим, её отец с матерью умерли, но должны же быть дядья, тётки, и двоюродные и троюродные братья, ну хоть кто-то. У кого-то же она должна была жить до того как ты её встретил. Не могла же их всех разом чума выкосить.

Юноша вздохнул:

• Отец, ты сам знаешь, что чума под названием «христиане» способна выкашивать целые народы. Сейчас я приведу её и всё расскажу.

Он исчез, а через несколько мгновений показался под руку с девушкой, глядевшей на всех широко открытыми то ли от испуга, то ли от удивления глазами. В остальном она внешне ничем не отличалась от уроженок Тавантисуйю, и даже платье на ней было такое же, как у женщин в Тумбесе, но её испуганный взгляд выдавал её с головой. Она робко взглянула на Инти и отвела глаза, потом они встретились глазами с Зарёй и посмотрела на неё с не меньшим испугом. «Кто ты?» — как будто читался на её лице безмолвный вопрос.

• Ну чего ты так испугалась, девочка? — ласково спросил Инти, — тебя здесь никто не обидит. Я Инти, отец Горного Ветра, а Заря у меня работает. А как тебя зовут?
• Лань, — ответила девушка тихо.
• Лань, это животное, которое водится в тех краях, откуда она родом, — пояснил Горный Ветер, — оно похоже на ламу, и у него такие же огромные и выразительные глаза. Только у них шерсть много короче и светло-жёлтая.
• Отчего ты так боишься всех, Лань? Ты здесь гостья, а обычаи нашего народа таковы, что запрещают причинять гостю какой-либо вред. Разве у твоего народа это не так? Или гостеприимство не свойственно вашим обычаям?

Девушка ничего не ответила, но из её глаз покатились крупные слёзы.

• Отец, Лань ещё не очень хорошо знает наш язык, поэтому лучше я расскажу всё за неё. Её народ был очень гостеприимен, но, увы, именно это и привело его к гибели. Но будет лучше, если я расскажу о своём путешествии с самого начала.

Тем временем Заря уже поставила на стол дополнительную посуду. Конечно, трапеза, рассчитанная изначально на двоих, для четверых была несколько скудной, однако рассказ Горного Ветра был таков, что быстро отбил у всех аппетит.

• Когда я приплыл в то место, которое белые люди называют Новой Англией, её жители отнеслись ко мне очень настороженно. Они не то чтобы по-настоящему боялись меня, просто не знали, как ко мне относиться. И ещё, они как будто скрывали от меня какую-то тайну, хотя сама по себе их страна не вызывала у меня особых подозрений. Дома, для белых людей, сравнительно опрятные. Живут они, в среднем, небедно, многие имеют рабов, как чернокожих, так и белокожих, такое, оказывается, тоже бывает. Но кроме домов у них был только «общественный дом» (это что-то вроде нашей столовой, только, разумеется, за деньги) и церковь. Вообще, эта колония возникла недавно, но она очень быстро растёт как за счёт приезжих, так и за счёт того, что у них хотя и нельзя иметь больше одной законной жены, детей довольно много. У них довольно странные отношения с прежней родиной — они не только нисколько не тоскуют по ней, но относятся к ней очень отстранённо и даже враждебно. Подчёркивают, что ничем ей не обязаны, хотят, чтобы та как можно меньше вмешивалась в их дела, а некоторые даже говорят о том, что когда их станет больше, можно будет отделиться от своей родины совсем. Я этого, если честно, не понимаю, но для нас это скорее добрый знак, потому что в случае войны они не станут для своей страны надёжной базой, а значит, сколько бы стран не объявили нам войну, на деле придётся воевать с одной Испанией, что для нас уже не ново, — Горный Ветер позволил себе улыбнуться.
• Ну, можно сказать — гора с плеч свалилась. А что местные жители думают по поводу нашей страны?
• Выяснить это было нелегко. Я же говорю, что они смотрели на меня с подозрением. Некоторые, правда, поначалу решили, что этот корабль — мой, в смысле моя собственность, и стали расспрашивать, сколько ещё кораблей есть у меня и какими капиталами я владею, но когда я объяснил, что корабль принадлежит не мне, а государству, и мне в их понимании ничего не принадлежит, они были разочарованы, и вообще не хотели со мной разговаривать. Только когда я подпоил одного человека, он смог разоткровенничаться. Я нарочно записал то, что он говорил, почти слово в слово, — Горный Ветер достал тетрадь и раскрыл её. — Представляете, сидит он напротив меня, весь красный, с бутылкой пойла, которое они называют «Виски», и рассуждает: «Это неправильно. Всё неправильно. Ты ведь индеец, так? А значит — дикарь. То есть должен ходить в одежде из шкур, поклоняться языческим богам, есть жареное человеческое мясо… Ты не можешь уметь читать и писать, у тебя не может быть ружья и корабля с матросами. Это только у белого человека может быть. А может, ты на самом деле белый? Но у белого человека есть Библия, а у тебя её нет. Значит, ты — дикарь, и должен носить одежду из шкур. А это — что?» — говоря это, он схватил меня за рукав. — «Это же шерсть. Откуда у тебя всё это? Кто вам такое дал?»
• Ну, я попытался объяснить, что он неправ, что на моей родине умеют делать ружья, корабли и одежду из шерсти, и что мы вовсе не дикари, что у нас все умеют читать и писать. Но он в ответ на это сказал: «Нам, христианам, помогает Бог, а вам, язычникам, он помогать не может. Значит, вам помогает дьявол. И золото, которым ты платишь, оно от дьявола. Вот что, а катись-ка ты отсюда пока цел». Сказав это, он замахнулся на меня бутылкой. Мне пришлось отступить, покинув «общественный дом». Вслед за мной раздался довольный гогот и обвинения в трусости. Но что я мог сделать? С одним пьяным забиякой я, скорее всего, справился бы, но наверняка ему пришли бы на помощь его соплеменники, и я же был один, и мог бы пасть в неравном бою. Отвечай я только за себя — другое дело, но кто знает, к каким последствиям привела бы моя смерть. Может, за меня захотели бы отомстить и началась бы война….
• Ты всё сделал правильно, сынок, — ответил отец, — отступать всегда унизительно для гордости, но иногда это единственный разумный выход.
• А потом был аукцион. Ты, отец, наверное, знаешь, что это такое, а вот Заря вряд ли. Так вот, когда кто-то умер, не оставив наследников, или запутался в долгах, то всё его имущество распродают таким образом — выставляют каждую ведь по отдельности, а потом спрашивают, кто сколько денег согласен за неё дать. Кто даст больше всех — тому она и достанется. Когда продают вещи — к этому быстро привыкаешь, это по-своему даже увлекательно, но когда в числе имущества продают и живых людей… — Горный Ветер опустил глаза, не решаясь продолжать дальше, а потом вопросительно посмотрел на Лань. Та погладила его по руке и шепнула: «Расскажи. Надо. Лучше ты сам…» Горный Ветер продолжил — Это выглядит отвратительно и ужасно. Прежде чем продавать, возможным покупателям дают возможность как следует товар рассмотреть, а если речь идёт о людях, особенно о девушках, то их для этого обычно раздевают и любой желающий может их ощупать всех целиком, вплоть до самых укромных мест. А среди имущества умершей старой госпожи была служанка-рабыня. И она подверглась всем положенным в таких случаях унижениям. Причём лапали её те же самые люди, которые незадолго до этого упрекали меня, что раз я не читаю каждый день Библию, то я ничего не знаю о добродетелях, особенно о добродетели целомудрия, и потому одно моё присутствие опасно для их жён и дочерей, и потому мне нельзя даже разговаривать с ними! Ну я тут не выдержал и сказал, что только лицемер может проповедовать целомудрие и при этом обращаться с женщиной так, да ещё и прилюдно. На это они посмотрели на меня как на ненормального, и сказали, что целомудрие свойственно только порядочным женщинам, а рабыня, которая позволяет с собой так обращаться, никак не может быть при этом порядочна. Как будто они оставляли несчастной выбор! Ведь по её глазам было видно, насколько ей омерзительны эти жадные лапы, и она безмолвно умоляла меня о помощи и защите. Тогда я ещё не понимал, какой смысл на их языке имеет слово «порядочный», но понял, что кроме меня, спасти несчастную некому, и отдал почти всё золото, чтобы только выкупить её. Так много пришлось заплатить, потому что не отдавать девушку мне они посчитали делом принципа, но всё-таки под конец алчность пересилила.
• Казначейство не будет довольно, — мрачно сказал Инти, — после провала в Амазонии оно нам вообще не любит выделять средства, всё равно мол, мы их, якобы, на ветер пустим. Наши недоброжелатели могут даже дело до суда довести.
• Ты осуждаешь меня, отец?
• Лично я — нисколько. На твоём месте я поступил бы точно также. Просто уже заранее готовлю и себя и тебя к возможным неприятностям.
• Для суда у меня есть два оправдания. Во-первых, золото мне выделили, чтобы я накупил там полезных для нашей страны товаров, но покупать там было нечего. Меха в нашем климате бесполезны, шерсть у нас лучше, что касается самопрялок и прочих технических новинок, так их там у них не было, во всяком случае, я не нашёл. А во-вторых, благодаря ей я узнал важную тайну, которую вряд ли бы смог узнать другим путём.
• Это меняет дело. Что же ты узнал?
• Отец, англичане всем говорят, будто поселились на «свободных землях», и можно подумать, что на них раньше никто не жил. Однако это ложь. Раньше они были заселены миролюбивым и трудолюбивым народом, жившим частично охотой, а частично земледелием, ибо обычаи его были таковы, что мужчины охотились, а женщины обрабатывали землю. Они жили мирно и не знали бед, пока однажды зимой не прибыл корабль с белыми пришельцами. А зима у них… ну, примерно, как у нас в горах, со снегом и ледяным ветром, и потому белые пришельцы из-за перенесённых ими бедствий были жалкими и слабыми, страдали от многочисленных болезней, вызванных тяготами пути. Некоторые из них даже не пережили потом ту зиму. У местных жителей и мысли не возникло, что эти жалкие измождённые люди могут им чем-то угрожать, наоборот, поскольку пришельцы могли погибнуть без их помощи, то добрый народ решил им помочь. Вождь этого народа, отец Лани, распорядился поделиться с ними своими запасами, сделанными на зиму, потом их научили охотиться, ловить рыбу, печь моллюсков и выращивать местные растения. Каждый год пришельцы отмечали потом день своего прибытия в эти земли, и назвали его Днём Благодарения, но только благодарили они при этом не приютивший их гостеприимный народ, а своего бога. До поры до времени отношения между пришельцами и местными были вполне добрососедские. Но однажды белые люди пригласили на свой пир весь народ. Те, ничего не подозревая, пришли, и были коварно отравлены ядом, подмешанным в вино. Те же, кто не успел или не захотел притронуться к вину, были попросту зарублены… — Горный Ветер замолк, переводя дух.
• Так погибли мой отец и мои братья, — сказала Лань, — я и моя мать не пошли на пир, моя мать была нездорова, а я — слишком мала. Я тогда не достигла даже девического возраста. В селении остались в основном одни дети и старики, и когда все гости на пиру погибли, белым людям ничего не стоили перебить и их. Мою мать убили на моих глазах. В живых оставили только некоторых девочек, которых потом обратили в рабство. Да, они оставили нам жизнь, но, несмотря на наш юный возраст, нас обесчестили и обрекли на жалкую жизнь в рабстве. Мне ещё повезло, что мой господин решил, что колония — не самое лучшее место, чтобы разом заполучить много денег, и покинул эту страну, оставив меня своей старухе матери, которая хоть и обращалась со мной жестоко, но при ней я могла вести целомудренную жизнь. Когда же старуха умерла, а меня выставили на продажу, я поняла, что погибла. Ведь спасти меня могло только чудо.Когда я выслушал эту печальную историю, — продолжил Горный Ветер, — я не на шутку перепугался. Если эти люди так могли поступить с мирным и гостеприимным народом, которому обязаны своим спасением, то что им помешает вероломно напасть на нас, захватить корабль, убить нас или обратить в рабство? Тем более что я сильно досадил им, выкупив Лань и в результате узнав так тщательно скрываемую от меня тайну. Я собрал своих людей, вкратце поведал им о коварстве англичан, и мы решили смотаться как можно скорее, не обращая внимание даже на то, что погода для выхода в море стояла не самая благоприятная. По счастью, нас не очень сильно потрепало, но всё равно потом пришлось приставать к берегу и чиниться, а англичане послали корабль за нами в погоню. Поскольку дело происходило без свидетелей, то они даже никак официально не мотивировали свои действия, а как самые обычные пираты, пытались взять нас на абордаж. Но только их высокомерие их всё равно погубило, — сказал Горный Ветер и опять слегка улыбнулся, — они не смотрят на нас как на равных, и потому не видят в нас равных противников.
• Да, печальная история. Вот что, мы это дело так оставлять не можем. Сколько мерзкого я ни слышал о христианах, но такого… вероломно убить своих спасителей, чтобы завладеть их землёй, и жить там как ни в чём не бывало… Неужели даже их женщины не осуждают это дело? Или может, тебе именно потому не разрешали разговаривать с их женщинами, чтобы они ненароком тебя не предупредили?
• Нет, тут дело совсем в другом, отец. У нас принято бережно относиться ко всем женщинам, они же делят женщин на порядочных и непорядочных, и ведут себя с ними по-разному. Порядочными они считают тех женщин, в чьей незапятнанности ни у кого нет никаких сомнений. Обычно это состоятельные женщины, у которых есть мужья и отцы, и которым не нужно самим зарабатывать на хлеб. С ними посторонний мужчина не может даже поговорить наедине, ибо это бросает на них тень. Может быть, христиане настолько не владеют собой и своими желаниями, что уверены — простым разговором дело в таких обстоятельствах ограничиться не может, мужчина попытается непременно совершить нечто бесчестное. Во мне, кстати, многие вообще видели невоздержанного и лишённого всякого нравственного чувства дикаря, готового броситься на них в любой момент ни с того ни с сего.
• Ну а всех остальных женщин они считают непорядочными. В эту категорию входят как действительно развратные женщины, так и просто те, кто неосторожно дал основание считать своё целомудрие подпорченным, или просто девушки-сироты, вынужденные идти в служанки, чтобы прокормить себя. А также… также женщины-нехристианки. Ведь ни одна из нехристианок не может предъявить достаточные для них доказательства своей незапятнанности! А «непорядочную» женщину можно без зазрения совести оскорблять и унижать, в то же время читая ей проповеди на тему, какая она плохая и виноватая. Иногда случается, что несчастные идут торговать собой не столько от нужды, сколько потому, что им всё равно приходится терпеть позор, вот и предпочитают не задаром. Отец, меня порой в дрожь бросает от мысли, какая участь ждёт женщин нашего народа, если они окажутся в их руках! Хорошо ещё, что наши женщины очень редко плавают на кораблях!
• Лань очень хорошо изучила их нравы. Их обычай таков, что они каждый день читают свою священную книгу «Библию», и не просто читают, а рассуждают над ней и делают из неё выводы для своей повседневной жизни. Конечно, когда я учился, я прослушал курс критики христианства, но всё-таки я не подозревал, что это такая страшная книга. Там рассказывается, как народ, поклоняющийся их богу, истреблял другие народы только потому, что те поклонялись другим богам. За это, по их мнению, можно убить. Поэтому, когда они истребляли мирный народ, они чувствовали при этом себя правыми, и потом много лет хозяйка-старуха уверяла Лань, что и она, и её родные заслужили свою ужасную участь.
• Теперь понятно, почему Джон Бек собирался устроить нам такое, — сказал Инти.
• Джон Бек?! — вскрикнула Лань, вздрогнув.
• Это тот самый миссионер, который хотел испортить нам водопровод, — сказал Инти, — а ты его знаешь?
• Это тот самый негодяй, который подговорил англичан убить моих соплеменников, уверяя всех, что в этом нет ни малейшего греха, — сказал Лань, — а потом он надругался надо мной, и отдал меня в рабство своей матери. Я потом ещё спрашивала её, за что убили мою мать, ведь больная, она была беспомощна и беззащитна. А она в ответ только повторяла слова из Библии, что нужно истребить весь народ, включая женщин, познавших мужа, и мальчиков, и только девушек, не тронутых мужчиной, можно оставлять в живых, обратив их в рабство.

Инти ненадолго задумался:

• Вот чего я не пойму — вроде бы те, кто уехал в Новую Англию, порвали со своей родиной. Отчего же Джон Бек приехал проповедовать к нам, прикрываясь нашей договорённостью с той страной, откуда они бежали. Кстати, в чём причина разрыва?
• Как я понял, отец, дело заключается в вере. В Англии король разорвал со Святым Престолом, и объявил главой церкви себя. Не всем это понравилось. Были и те, кто предпочёл бы, чтобы всё оставалось по-старому, а были и те, кто считал, что короля вообще не нужно — ни во главе государства, ни во главе Церкви. Что управление должно быть общим делом… На их языке это будет как-то… я слово забыл.
• Может, «республика»? — робко подала голос Заря.
• Да, спасибо. Это именно то самое слово. Разумеется, республика должна быть для всех взрослых полноправных мужчин общины. Полноправными являются только те, у кого есть своё хозяйство, а слуги не имеют права голоса. Женщины и рабы — тоже. И эта самая республика для них и есть некое священное дело. Понятное дело, что их Корона от такого не в восторге. Говорят, у них дома за это вешают, и по тюрьмам сажают.
• Значит, Джон Бек проповедовал вещи, которые у них там виселицей грозят? — переспросил Инти. — Но если так, то мы можем, сославшись на то, что он проповедовал против монархии, легко оправдаться перед их Короной.
• Не совсем так, отец, — сказал Горный Ветер, — у себя они могут карать за некоторые преступления весьма жестоко. Однако если их подданный совершит подобное же преступление против чужестранцев, и они посмеют его наказать, то Корона может отомстить за своего подданного.
• Не вижу логики.
• Да логика тут довольно проста, отец. Вот почему мы казним убийцу? Не для того чтобы сделать ему плохо и таким образом проучить, а чтобы обезопасить себя от него. Однако в нашем государстве можно охотиться на диких животных, крестьянину не возбраняется заколоть свою скотину… И тебе это не кажется странным?
• А разве есть страны, где запрещено охотиться и закалывать скотину? Если бы кто сдуру принял такой закон, люди бы стали с голоду помирать.
• Я кое-что читал о таких странах у англичан, но не уверен. Впрочем, я не об этом. Мы караем за убийство человека, но не наказываем за смерть животного. Так вот, для этих подонков все неевропейцы — сродни животным, которых можно убивать, грабить, вероломно обманывать… Меня раньше удивляло, отчего у них морские разбойники, грабившие чужестранцев, могут стать вельможами — а на самом деле ничего удивительного! Если он грабил не соотечественников, а чужаков, то для его соотечественников это не преступление. Ну и проповедовать что угодно таким дикарям, как мы, для англичан не запрещено. И убивать нас не запрещено. А вот нам его казнь может аукнуться. Но может и нет. Всё зависит не от того, что сделаем мы, а от того, хотят ли они за нас приняться или нет? Видимо, сейчас им не до нас, но я могу и ошибаться… — Горный Ветер вздохнул. — Закон они почти боготворят, но он у них только для них, а в отношении нас — полный произвол.
• Что же это получается, — вздохнул Инти, — если не казнить Джона Бека за совершённые им преступления, то как после этого себя уважать? А если казнить — можно войну спровоцировать. Скажи, а вот если бы у нас его за оскорбления толпа растерзала — тоже была бы речь о войне?
• Ну, если бы толпа, а не власти, было бы проще оправдаться, — ответил Горный Ветер, — конечно, если бы они наши оправдания слушать стали. Ведь они уверены, что наш народ и есть кровожадная толпа, это они, будучи высшей расой, могут собраться вместе и порешить убить всех соседей при помощи общего голосования. Лань не слышала, чтобы хоть кто-то был против…
• Горный Ветер рассказывал мне о правителя-злодеях, которые приказывали своему народу идти и убивать других, а тех, кто не хотел подчиняться, бросали в тюрьмы и убивали. Если бы тут был такой злодей, я бы, может, и поняла бы тех, кто его слушался по принуждению, — сказала Лань, утирая выступившие слезы, — но у них не было такого правителя! Они собрались вместе и решили это сделать сами, без чьего-либо приказа или принуждения. Джон Бек только проповедовал, но они сами выбрали его послушаться!
• Твой народ будет отомщён, Лань, — пообещал Инти. Поймав вопросительный взгляд своего сына, он продолжил, — конечно, надо всё хорошенько продумать, но такое преступление нельзя оставлять безнаказанным. Ведь пока этих негодяев мало и они далеко, они ещё не опасны для нашей страны, но мы должны думать не только о сегодняшнем дне, но и о том, что может быть через 100-200 лет. Ты, Горный Ветер, говоришь, что колония быстро растёт. Если они и дальше будут продолжать в том же духе, вероломно заманивая в ловушку и истребляя целые народы, то со временем там окажется такая держава, рядом с которой Испания покажется безобидным щенком. Держава, чьи люди с молоком матери будут впитывать мысль о допустимости и даже необходимости убийств и вероломства. Держава, перед которой более честные противники будут проигрывать уже в силу своей большей честности. Появление такого монстра было бы просто катастрофой для всех народов нашего полушария, и потому мы должны постараться эту катастрофу предотвратить, тем более что пока это ещё сравнительно нетрудно. Мы должны вступить в контакт с народами, живущими неподалёку от англичан, предупредить об их вероломстве, и научить их обращаться с ружьями, конечно, познакомив при этом с разумным устройством общества. Всё это, правда, очень затратно, и убедить казначейство в необходимости таких трат после провала в Амазонии мне будет очень нелегко, но… надо! Потому что замыкание в собственных границах и отказ от активной внешней политики грозит нам таким провалом, по сравнению с которым прежние амазонские неудачи покажутся мелочью. Переход к глухой обороне грозит Тавантисуйю гибелью. К тому же мы не должны забывать, что предки завещали нам превратить в единый айлью весь мир!

Слушая Инти, Заря с радостью думала, что когда-нибудь, пусть даже и через столетия, лживый, коварный и жестокий мир христиан исчезнет как дым, а вместо него возникнет другой, где народы будут жить как братья, также, как это теперь есть в Тавантисуйю, мир, где не будет рабства и растаптывания человеческого достоинства, мир, устроенный разумно и справедливо. Ради этого Заря была готова на любой подвиг, даже на перевод дневника Джона Бека.

Наконец-то изучение растреклятого дневника было окончено. Оказывается, план Джона Бека был связан с куда большим вероломством, чем она даже могла подозревать. Негодяй знал, что в Тавантисуйю есть водопровод, и потому привёз из своих земель склянку с заразой, которой было достаточно отравить воду. Никто бы не подумал, что разразившаяся эпидемия может быть делом рук человека — болезни все привыкли связывать с силами, стоящими над людьми. Нет сомнения, после такого дела проповедь Джона Бека о Боге, готовом покарать Тумбес, могла иметь успех. Однако негодяй не учёл одного — водопровод в Тавантисуйю, как, впрочем, и все остальное, строили на совесть. Ещё во времена Манко обнаружили, что пыль, взбиваемая копытами лошадей, загрязняет воду в водоводе, и потому вода стала идти по цельным и накрепко запаянным трубам, поднятым в среднем на два человеческих роста над землёй. Так что проделать в них без инструментов даже маленькую дырку было сложно. Вот и пришлось ему несколько раз примеряться. Сперва место искал, потом дырку проделывал, да всё чтобы издали никто не заметил…

После перевода посвящённых этому делу кусочков дневника Заря покинула дом Инти и вернулась к своей работе в столовой. Там официально считалось, что девушка имела несчастье споткнутся и вывихнуть ногу, и потому ей пришлось провести несколько дней в доме у людей, живших по соседству. Про новое платье говорила, что ей прислали подарок от родных. Ей верили, и никому не приходило в голову связывать её исчезновение с арестом Джона Бека, который стал объектом обсуждений. Для одних это был повод для зубоскальства, другие его жалели чисто из гуманной привычки жалеть всех арестованных. Одиозность вещей, которые говорил проповедник, стала как-то забываться, а в просочившуюся в народ версию, что тот хотел отравить водопровод, мало кто верил. «Это слишком жестоко и ужасно, чтобы быть правдой», — для многих тумбесцев этот аргумент звучал неотразимо. Благодаря образованию привыкшая мыслить рационально, Заря в упор не могла проникнуть в логику тумбесцев, почему-то считавших одни жестокие и ужасные вещи вполне возможными и даже неоспоримыми, а другие — нет.

Вскоре в город приехал судья, и должен был состояться суд. Первым, однако, судили Якоря. Заря ждала этого суда с трепетом и волнением. Инти сказал, что он тайно, под маской, навещал юношу в камере и поговорил с ним. В его невиновности он убеждён. Инти своей властью мог бы вытащить юношу из застенков, но тот предпочёл открытый суд, на котором хотел не только доказать свою невиновность, но и показать, что на него злонамеренно возводят напраслину. Настрой юноши вызывал уважение, однако слишком многое зависело от свидетелей, при этом до Инти доходили сведения, что на них давят. Впрочем, об этом итак можно было догадаться — кто будет без давления наговаривать на невиновного? Купить же свидетелей в Тавантисую было практически невозможно. Во-первых, практически нечем, кроме разве что продвижения вверх по карьере, а во-вторых, «продаться» даже за должность считалось ещё большим грехом, чем поддаться давлению.

Заря помнила этот день как во сне. По случаю суда почти никто не работал, многие заранее расположились на площади, принеся туда стулья или то, на чём можно сидеть. По случаю суда даже вынесли стулья из столовой. Лицо судьи выражало беспристрастность. Ввели Якоря, он был бледен, но твёрд и спокоен. Если в глубине души он чего-то и боялся, то всё равно виду не показывал. Даже свои цепи он умудрялся нести как будто с гордостью, больше напоминая этим пленного героя, нежели преступника.

Формальное обвинение должен был озвучить сам наместник, но вместо него был его сын. Юноша чувствовал себя много более неловко, чем сам обвиняемый. На вопрос, почему его отец отсутствует, тот смущённо ответил, что наместник ночью занемог, и лекаря велели ему лежать в постели, потому обязанность зачитать обвинение возложили на него.

• Сам я, в отличие от моего отца, не очень глубоко вникал в это дело, и потому знаю не больше, чем написано в этой бумаге, — сказал Уайна Куйн, показывая находившийся у него в руках документ. Пока юпанаки читал обвинение, и Заря, и Инти, с разных точек наблюдавшие эту сцену, могли только губы кусать от досады. Значит, наместник уже понял, что дело провальное, и нарочно сделал вид, что занемог, чтобы все шишки свалились на его сына. Даже если потом судья всё-таки настоит на допросе наместника, тот, уже зная все расклады, сможет легко вывернуться, изобразив всё так, будто его слова и приказания как-то не так поняли. Да, хитрец заранее заготовил себе все пути к отступлению.

После того, как обвинение было зачитано, судья обратился к Якорю.

• Признаёшь ли ты себя виновным в этом преступлении?
• Не признаю. Я не делал ничего из того, в чём меня здесь обвиняют. С Кипу мы не враждовали. Есть люди, которые в ту же ночь видели меня далеко от его дома, и могут подтвердить это. Мало того, я сам хочу пожаловаться — держа меня под арестом, мне угрожали, что если я не сознаюсь, то меня всё равно засудят, и тогда меня ждёт смерть, а если сознаюсь — то дело обойдётся только золотыми рудниками, намекая, что оттуда мне могут помочь убежать. Но я не преступник и не хочу им становиться, взяв на себя чужую вину и тем самым помогая настоящему преступнику избежать возмездия. Я уверен, что меня обвинили во многом из-за того, чтобы отвлечь внимание от настоящих убийц — христиан!

После этой речи на площади установилась гробовая тишина. Никто не ожидал, что Якорь так прямо и озвучит вслух то, о чём про себя думали многие. Но, с другой стороны, терять ему уже было нечего.

Потом судья тихо сказал:

• Это слишком серьёзное обвинение, чтобы бросаться им просто так. Какие у тебя основания обвинять христиан?
• Все знают, как Кипу их раздражал, задавая им разные хитрые вопросы. Они его ненавидели, только им была выгодна его смерть. Это может подтвердить весь город!
• Пусть так, но как ты объяснишь, что столько людей свидетельствуют против тебя?
• Я не знаю, по какой причине — из трусости или корысти на меня клевещут, но я уверен, что прямо здесь перед вами смогу защитить своё доброе имя.
• Что ж, хорошо, если так, — ответил судья, — введите первого свидетеля.
• Меня зовут Хрупкий Цветок, — сказал юноша, — я был соседом Якоря до его ареста.
• Что ты знаешь об этом деле?
• В ту ночь мы, студенты, устроили пирушку. Там много пили и много говорили. Я уже точно не помню о чём именно. А потом Кипу и Якорь поссорились. После чего с пирушки разошлись, а Якорь перед сном ругал Кипу и говорил, что это дело так не пройдёт. Я уже засыпал, но увидел, что Якорь вдруг стал собираться куда-то уходить. С утра он уже был на месте. А потом на следующую ночь его арестовали, и нашли чёрный плащ со следами крови. Вот и всё, что я знаю.
• Что ты скажешь по поводу всего этого, Якорь?
• Скажу, что прежде считал этого человека своим другом и не ожидал от него столь подлой лжи. Да, мы действительно были соседями. Точнее, у меня не было выделенного места в общежитии, так как мои родные живут здесь, но мы с ним и в самом деле делили его комнату, так как у меня дома не были рады моим поздним приходам домой. Что касается той роковой ночи, то ссориться мы с Кипу всерьёз не ссорились, я, правда, шутил над ним, и на трезвую голову такие шутки выглядят не очень красиво, особенно теперь, когда он так пострадал. Но никуда я среди ночи не уходил, и убивать Кипу я даже не думал!
• Принесите вещественное доказательство!

Вышел воин, и принёс черный плащ, на котором при ярком солнечном свете можно было увидеть какие-то тёмные пятна.

• Этот плащ был найден в комнате во время обыска после ареста. Якорь, объясни, как этот предмет попал к тебе и чья на нём кровь?
• Этот плащ действительно мой, я специально его раздобыл, чтобы подразнить служителей распятого бога, имеющих привычку разгуливать в женских платьях. Кровь я на него не проливал, она может быть чьей угодно. Ради того, чтобы меня оклеветать, можно было зарезать и морскую свинку, тем более что главная свинья за мою кровь даст куда больше! — в толпе обалдели. Уайна Куйн в смущении от того, что так дерзко скаламбурили имя его отца (да и его собственное), на секунду закрыл лицо руками, но потом, видимо вспомнив, в какой роли здесь находится — отдёрнул их. При этом Якорь взглянул ему прямо в глаза, и сказал твёрдо:
• Послушай, не стоит. Я вижу, что ты здесь находишься не по своей воле, и потому лично против тебя ничего не имею. Но за свой позор благодари папашку.

Уайна Куйн ничего не ответил, лишь опустил голову.

• Ладно, не стоит задерживаться на этом, — сказал судья, — пусть говорит тот, кто видел его на улице в ночь покушения.

Вышел другой юноша и сказал:

• Меня зовут Шпинат. Я живу недалеко от дома Кипу. Я видел Якоря после нашей пирушки недалеко от дома Старого Ягуара. Он был в плаще и держал в руках большой камень.
• Погоди, — сказал судья, — если он был в плаще с капюшоном, то почему ты так уверен, что это был именно он?
• Ну, он на мгновение снял капюшон, и лунный свет осветил его лицо.
• Шпинат, ты что несёшь? — вскричал Якорь, — ночь была безлунная! Это многие помнят!
• Безлунная? — испуганно переспросил Шпинат, — Ну, значит не луна, а звезда…

Тогда Якорь заговорил твёрдо:

• Шпинат, Хрупкий Цветок, я считал вас своими друзьями, и до последнего надеялся, что вы не будете на меня клеветать, но увы… Я знаю причину, по которой вы согласились меня оклеветать. Я знаю, что тотчас же после моего ареста всем участникам той злополучной пирушки, которые живут в общежитии, пришли одинаковые записки — мол, если не будете все как один уверять, что я с Кипу поссорился и потом его убил, то о содержании разговоров на этом застолье станет известно самому Инти.
• Ах вот ты как! — вскричал Шпинат. — Самому всё равно петлю с шеи не скинуть, так других за собой утянуть вздумал! Бессовестный!
• Тихо! — властно крикнул судья, — тут вскрываются обстоятельства крайней важности. Сперва говори ты, Якорь! О чём вы говорили на пирушке?
• О том, что род Потомков Солнца мы привыкли считать потомками богов лишь по традиции, а некоторые дошли до того, что стали говорить, будто даже и смерть самого Первого Инки ни на что бы не повлияла, иные даже осмеливались говорить, что это даже и к лучшему, может, новый Первый Инка окажется лучше предыдущего, и что в любом случае это будет не сын Асеро… Конечно, на трезвую голову становится страшно вспомнить такое, но это всё-таки не убийство, и наши законы за это не карают, но вот карьеру себе такими разговорами испортить Шпинат и Хрупкий Цветок вполне могли бы. И потому вам кажется лучше, если меня повесят, чем про ваши пьяные речи Инти узнает, и вы никогда в люди не выйдете. Друзья ещё, называется! Подлецы!
• Погубил нас, змея подколодная! — вскричал Шпинат, — да если про всё это и в самом деле Инти узнает, и он нас всех живьём в кипятке сварит. Да, и нас, и тебя! А это куда хуже, чем виселица!

Хрупкий Цветок в это время ничего не говорил, только мелко дрожал, закрыв в ужасе лицо руками.

• А Инти уже всё знает, потому что всё слышал, — сказал Инти, выступая из толпы и снимая шлем-маску. — Вот что юноши, за вашу пьяную болтовню вам ничего не будет, наша служба такими глупостями не занимается, а вот за лжесвидетельство, — Инти выразительно взглянул на судью, — вам придётся ответить по закону.

Дальше начало твориться нечто неописуемое. Хрупкий Цветок упал в обморок, Шпинат бухнулся на колени и зарыдал, умоляя о пощаде. Якорь стоял с видом победителя, и даже его цепи как будто подчёркивали это. Обалдевший судья вскоре всё-таки пришёл в себя и сказал:

• Раскуйте Якоря, теперь даже слепому ясно, что он невиновен. А этих горе-свидетелей уведите, судить мы их будем потом.

Страшное напряжение наконец-то спало. Многие поздравляли Якоря. Впрочем, он не выглядел триумфатором. Как ни рад он был спасению, позор бывших друзей, ставших предателями, едва ли доставлял ему такую радость. «Это ещё не всё, я докажу, что за теми, кто их запугивал и сделал предателями, стоят христиане», — говорил он.

Увы, несмотря на своё столь эффектное освобождение, выйти на христиан на сей раз так и не удалось. Хрупкий Цветок и Шпинат даже на допросе перед зеркалом уверяли, что все угрозы, которые им приходили, были чисто анонимными (за своё преступление они были позже отправлены в ссылку). Вообще, возня с этим делом попортила у Инти немало нервов. Прежде всего, при виде Инти оба труса регулярно падали в обморок, делая это то ли действительно из страха, то ли усвоив это уже в качестве хитрости, так что лично вести допросы он не мог, приходилось писать вопросы заранее в список и поручать это своим людям. Кроме того, родичи Шпината и Хрупкого Цветка регулярно забрасывали Инти жалобами на жестокое обращение с подследственными, хотя тот не тронул юношей и пальцем.

Что до жалобы самого Якоря, то было видно, что местные чиновники дело явно тормозят. И не по разгильдяйству, и даже не из страха перед наместником (в конце концов, кто для них страшнее — Куйн или Инти?), а как будто выжидали чего-то. Формально, впрочем, к ним было не придраться.

Впрочем, был момент, который в глазах Инти перевешивал все эти минусы. Познакомившись по ходу дела поближе с Якорем, он убедился, что из него выйдет толк. В логике и способности делать выводы из имеющихся фактов ему было не отказать. Именно он на очной ставке при помощи наводящих вопросов в конце концов заставил бывших друзей признаться в записках. Инти наблюдал за этим из-за ширмочки. Был, впрочем, у юноши и серьёзный недостаток — в спорной ситуации он больше склонен был поступать по-своему, нежели прислушиваться к советам людей более старших и опытных. Чувствуя накаляющуюся обстановку в городе, Инти настоятельно рекомендовал Якорю на время покинуть Тумбес, так как всерьёз опасался, что от того могут попробовать избавиться как от Кипу, но тот видел в этом что-то вроде позорно-унизительной сдачи. Потом Якорь всё-таки исчез, и не очень было ясно, умотал ли он к родственникам сам, или от него таки избавились.

Но всё это было много позже, а на следующий день предстоял суд над Джоном Беком.

На следующий день должны были судить Джона Бека. Хотя его вина у судьи не вызывала сомнений, но сложность состояла в том, можно ли казнить чужестранца. Накануне вечером между судьёй и Инти состоялся следующий разговор:

• Инти, ты знаешь, что по закону чужестранца следует повесить, однако если я приговорю его к этому, а потом сверху поступит приказ этого не делать — это нанесёт серьёзный ущерб репутации власти в Тумбесе. Может, было бы правильнее мне его не судить, а передать дело в Куско?
• Нет, так делать не следует. После того, как я перед всеми носящими льяуту рассказал об оскорблении, нанесённой памяти Великого Манко, Асеро был страшно разгневан, настаивал на высылке негодяя из страны, но ему пришлось уступить, так как большинство из носящих льяуту испугались портить отношения пусть не с очень близкими, но соседями. Думаю, что после содеянного им носящие льяуту уже согласились бы на высылку, однако… я боюсь, что покинув нашу страну живым и невредимым, этот негодяй сможет и дальше нам вредить. Нет, повесить его — самое разумное. Но только не от лица государства, а от лица народа Тумбеса. Просто чтобы так получилось. И из-за границы претензий не будет, даже если там случайно узнают.
• А что скажут на это носящие льяуту? — обеспокоенно спросил судья.
• Если узнают постфактум — едва ли будут что-то говорить. В крайнем случае, неприятности будут у меня, а не у тебя, ведь ты здесь лишь воплощаешь закон.
• Ты уверен, что так стоит делать, Инти?
• Уверен.
• Но всё-таки мне не хотелось бы оказаться крайним за вынесенный приговор.
• Не бойся, крайним не окажешься.

Стоявший перед судом Джон Бек был одновременно и похож, и непохож на стоявшего за день до него на том же месте Якоря. Как и Якорь, он держался гордо и даже вызывающе, но если у Якоря это было связано с уверенностью в своей невиновности, то Джон Бек просто считал себя выше «этих дикарей», и у него вопрос о вине или невиновности перед ними для него вообще не существовал. Так мясник не думает в таких категориях по отношению к скоту. Точнее, эту разницу видели Заря и те немногие, кто знал всю подноготную, а среди простых тумбесцев единства мнений не было. Слух, что полусумасшедший проповедник по каким-то непонятным мотивам просто оклеветан Службой Безопасности, упорно ходил по городу.

Поначалу дело шло довольно кисло. Поскольку Заря не могла свидетельствовать, то в качестве основных свидетелей обвинения выступали воины, которые арестовывали Джона Бека у водовода. Они представляли дело так, что поступил анонимный донос о возможной порче водопровода со стороны чужеземца, и его поймали с поличным на месте преступления. Джон Бек всё отрицал.

• Меня оклеветали, — говорил он, — Люди Инти сделали это, так как он, будучи потомком Манко, оскорблён тем, что я сказал про его предка.
• В твоём дневнике написано, что ты хотел отравить водопровод, чтобы устроить в городе эпидемию. У тебя была на этот случай специальная склянка, в которой содержались духи болезней. Ты хотел вылить её в водопровод. Так ли это?
• Во-первых, нечестно и низко лазить по чужим дневникам, а во-вторых, я вёл дневник на своём родном языке. Здесь его никто не знает. Как же они могли прочитать мои записи?
• Среди людей Инти есть переводчики.
• Допустим. Но люди Инти могли приписать мне всё, что угодно. А если нет людей, способных проверить их перевод, то суд не должен засчитывать это в качестве доказательств, это незаконно!

Судья на это ответил:

• Не тебе, чужеземец, решать, что у нас законно, а что — нет. Итак, ты уверяешь, что тебя оболгали?
• Да, на моей родине, в Новой Англии, у меня безупречная репутация.
• Мы не можем вызвать свидетелей оттуда, чтобы подтвердить твои слова.
• Отчего же не можете? Сплавайте туда, и поспрашивайте моих соплеменников — они расскажут, что ни у кого никогда не возникало сомнений в моей добродетели. Да, я говорил немало резких вещей, так как моя вера велит мне всегда говорить правду, но на убийство беззащитных людей я бы никогда не пошёл. Это — великий грех в глазах Нашего Бога.
• Неправда! — вдруг раздался из толпы чей-то крик, — ты — убийца!
• Кто это сказал? — спросил судья.
• Это сказала я! — ответила выступившая из толпы девушка, — простите мою непочтительность, но я не могла стерпеть, как этот негодяй говорит о своей безупречной репутации на родине. Я кое-что знаю о его прошлом. По его вине погибли все мои родные, и весь мой народ, я же долгие годы провела в унизительном рабстве. Именно этот негодяй подначивал своих соплеменников на гнусное злодейство!
• Клянусь, я впервые вижу эту девушку, и даже имени её не знаю, — ответил Джон Бек, но изрядно переменился в лице. Видно, что к такому готов он никак не был.
• Я — Лань, дочь Оленя. Может, ты и забыл моё имя, что тебе помнить о какой-то жалкой рабыне, но отца моего Оленя ты не мог забыть. Я помню, как ты приглашал его на пир, на котором потом коварно отравил всех гостей! И отца моего, и братьев моих, и всех воинов нашего племени. Но не знаешь ты одного — мой отец, умирая, проклял тебя! Его дух после явился ко мне во сне и рассказал, что ты смотрел, как он, отравленный, умирает у тебя на глазах! Но ты не знаешь, что в этот момент он проклял тебя, и теперь это проклятие сбудется.

Тут хладнокровие окончательно изменило Джону Беку:

• Да откуда ты, девчонка, могла знать это! — вскричал он. — Ты же не была на том пире!
• Ага, значит, всё-таки вспомнил, кто я такая! — вскричала Лань. — Теперь-то уж точно не отвертишься!
• Стой, женщина! — властно сказал судья, — я вижу, ты действительно немало знаешь об этом человеке, расскажи нам всё сначала и по порядку. Кто ты, откуда, и как случилось, что он стал причиной смерти твоего отца.
• Да, я расскажу вам всё, чтобы все знали, сколь коварный негодяй перед вами, — ответила Лань, и со слезами на глазах поведала всё то, о чём до этого было рассказано за столом в доме у Инти. Умолчала она лишь об одном — девичья стыдливость не позволяла ей на людях поведать о своём позоре. По мере того как она рассказывала, на глазах у слушателей навёртывались слёзы, а кулаки сжимались от ярости. Когда она закончила, на площади не осталось ни одной души, кто бы ни поверил ей, ибо все чувствовали — ТАКОГО она выдумать не могла. У многих в душе холодело от ужаса — ведь тумбесцам англичанин тоже готовил участь, постигшую родное племя Лани.

Наконец девушка закончила.

• И что ты теперь скажешь в своё оправдание, чужестранец? — ледяным тоном спросил судья.
• Эта женщина меня оболгала, она — шлюха, и у неё есть основания мстить мне. Прежде она соблазнила меня, а теперь мстит за то, что я с ней порвал.
• Соблазнила?! Да как ты смеешь ещё обвинять меня после всего этого? — вскричала Лань. — Убийца!
• Эта девица всё путает. Она жила среди племени, соседнего с моим народом. К сожалению, это племя выкосила эпидемия, и она осталась в живых одной из немногих. Я приютил её в свой дом, однако она соблазнила меня, и чтобы не потакать греху, я решил порвать с ней и уехать.
• Когда это было? — спросил судья.
• Около семи лет назад.
• Сколько тебе лет, Лань? — спросил судья.
• Восемнадцать.
• То есть чужестранец уверяет, что его, взрослого мужчину, коварно соблазнила одиннадцатилетняя девчонка! Кто-нибудь поверит в такое? — он обвёл глазами толпу, по которой раздались смешки. Дальше судья спросил:
• Ответь же теперь, что случилось с её племенем.
• Оно вымерло от эпидемии почти поголовно. Мы несли этому племени слово Божие, но они отвергли его и, видимо, Господь покарал их за это. Но она видит причину гибели своего племени в нас.
• Но если эпидемия была у соседей, то она не могла не затронуть и вас? Так?
• Господь нас миловал от этой напасти.
• Хорошо, о каком пире вы упоминали в разговоре? Где Лань якобы не могла быть.
• Это — мелочь, не стоящая упоминания. Я ещё раз повторяю, что девчонка — шлюха, и веры ей нет.
• Пока что тебе веры нет.
• Если не верите, то можете проверить — она не невинна!
• Мы сейчас не решаем вопрос, невинна она или нет. Нам важно, говорит ли она правду.
• Но ведь женщине, потерявшей честь, нельзя верить на слово. А других доказательств у вас против меня нет.
• Ну, хватит! — сказал выступивший из толпы Горный Ветер. — Я сам привёз эту девушку на нашу землю, и она нигде ни в чём дала оснований подозревать её во лживости. А вот его соплеменники, — он указал на англичанина, — лгали на каждом шагу. А поняв, что им не удастся нас обмануть, они попытались прикончить нас как обычные пираты. И как смеет этот негодяй попрекать Лань потерянной невинностью, если ОН САМ растоптал её целомудрие, когда она была ещё девочкой. Я обращаюсь к вам, тумбесцы — если бы с вашими дочерями такое проделали, что вы бы негодяя растерзали бы на месте. Так чего же мы теперь позволяем ему не только дышать с нами одним воздухом, но и издеваться над той, которую он и без того уже лишил всего самого дорогого, что может быть у человека!
• Я жалею, что не лишил её в своё время жизни! — вскричал Джон Бек. — Чтоб ты поскорее сдохла, мерзкая дикарка! Чтобы вы все разделили участь её племени! Чтоб ваш город сгорел, затонул, был врагами разрушен! Чтобы над вашими дочерьми надругались враги по десятеро на каждую! Чтобы… — дальнейших проклятий уже не было слышно, потому что долго копившаяся в народе ярость наконец-то прорвалась, как поток устремляется в прорванную плотину. Закону уступил место самосуд, и никто этому не препятствовал. Воины, державшие англичанина под стражей, ретировались, так как закон законом, а умирать или калечиться из-за такого негодяя никто не желал. Судья тоже был в глубине души рад, что формальный приговор выносить не пришлось. Народ не выдержал, и формально никого не будут обвинять, что англичанину на шею накинули петлю, и подвесили его на ближайшем фонаре, не морочась с установкой специальной виселицы. После его тело скормили рыбам…

В объяснительной в центр, которую Инти приложил к протоколу суда, он писал так: «Перед судом я честно предупредил негодяя, что наш народ смотрит на насилие над женщиной не так, как это принято у него на родине. Если у них такое преступление считают простительной мелочью, то у нас народ и без суда готов растерзать совершившего такое. Так что он сам обрушил на себя гнев народа, проболтавшись об этом. Опасаться осложнения отношений с его родиной нет никаких оснований».

[1] Стихи Владимира Гревцева

[2] Хуан Гинес де Сепульведа

Испанский богослов. Оппонент Бартоломео де лас Касаса в дискуссии, известной как Вальядолидская хунта (1550—1551 г). Сепульведа был апологетом guerra justa («справедливой войны»). Он полагал, что индейцы погрязли во грехе, и сопротивление их колонизации и обращению в христианство свидетельствуют о порочности их природы и неспособности к человеческому мышлению. Соответственно, они много ниже испанцев, и должны занимать рабское положение. Защищал следующие тезисы:

1)Индейцы не способны сами управлять своими делами, следовательно, они должны находиться в рабстве или под опекой испанцев;

2)Индейцы практикуют каннибализм и человеческие жертвоприношения, которые должны пресекаться насильственно и соответственно наказываться;

3)Испанцы обязаны спасти невинных жертв идолопоклонства;

4)Испанцы имеют право проповеди Евангелия, которое дал им Сам Христос через Апостолов и Папу Католическому королю.

Хотя у инков, в отличие от ацтеков, не практиковались человеческие жертвоприношения, у европейцев того времени, частично вследствие неосведомлённости, а частично сознательно господствовал стереотип, что человеческие жертвы и людоедство характерны для всех индейцев без исключения.

[3] Испанская поговорка o César o nada примерно аналогична русской поговорке «либо пан, либо пропал».

[4] Ловкий Змей пересказывает историю Абеляра и Элоизы.

Пьер (Пётр) Абеля́р или Абела́р (фр. Pierre Abailard/Abélard, лат. Petrus Abaelardus; 1079 — 1142)— французский философ (схоласт), теолог и поэт, неоднократно осуждавшийся католической церковью за еретические воззрения. По взглядам был близок к пелагианству. Многие его сочинения были сожжены.