Сказать, что брат Томас был очарован Тавантисуйю — значит, не сказать ничего. Видя прекрасно возделанные поля, добротные дома и счастливые улыбки жителей, он порой думал, что здесь и в самом деле наступило то самое Царствие Небесное, о котором говорится в конце Апокалипсиса. Особенно его поразили поля-террасы на склонах гор. Чтобы создать такую террасу и подвести к ней оросительную систему, требовались совместные усилия десятков, а порой и сотен людей, зато потом все могли наслаждаться изобильным урожаем, да и все, трудившиеся вместе над постройкой террасы, чувствовали себя потом родными братьями. На его родине каждый крестьянин со своей семьёй ковырялся на своём клочке земли, а потом вёз произведённое им на рынок, при этом боясь, что могут купить не у него, а у соседа. Таким образом, благополучие соседа представляло собой прямую угрозу его собственному, именно поэтому так нередки были молитвы по принципу: «Господи, мне ничего не нужно, лишь бы у соседа корова сдохла», потому что если она сдохнет у соседа — значит, молоко будут покупать у тебя. Но здесь не было рынка, а значит, людям было неведомо чувство соперничества ради выживания. Поэтому крестьяне даже свысока порой смотрели на чиновников и военачальников, которым это самое соперничество как раз было ведомо.
Среди простого народа было также не принято многожёнство, женились здесь рано, обычно один раз и на всю жизнь. Сами по себе нравы были довольно целомудренными — супружеские измены были редкостью, а о проституции никто и слыхом не слыхивал. Как, впрочем, о воровстве и убийствах.
«Если бы я родился здесь», — думал про себя брат Томас, — «то мне бы не пришлось думать о том, как спасти мою душу. Точнее, её даже спасать бы не пришлось, ибо разве может быть сомнение, что эти добродетельные люди спасены? Правда, они не ходят в церковь, однако согласно Иоанну Богослову, в Новом Иерусалиме тоже не будет храмов, ведь они там будут так же излишни и не нужны, как здоровым не нужны лекарства. Да, в этом и была моя ошибка — я пытался лечить здоровых». И вдруг перед его мысленным взором предстал отец Андреас, почти как живой, только огромный, в полнеба и заносящий над страной огромный нож… Да, местные жители живут счастливо и кажутся беспечными, но все они, тем не менее, знают, что где-то за океаном есть фанатики-христиане, строящие планы, как залить эту цветущую землю кровью. Пусть каждый крестьянин здесь — воин, готовый в любой момент сменить мотыгу на шпагу и мушкет, однако христиан в разы больше. «Земля, которую здесь называют матерью», — зашептал брат Томас, — «я клянусь тебе, что буду всеми силами бороться за то, чтобы здесь не лилась невинная кровь. Если надо, я жизнь отдам за это».
Но где-то в глубине души у брата Томаса вдруг зазвучал змеиный шепоток: «А ты забыл, наивный Томас, что правит этой страной Кровавый Тиран, на руках которого — кровь его соперника в борьбе за престол. А везёт тебя по стране его верный слуга Инти». Однако тут же ему пришла в голову другая мысль, не менее неожиданная — ведь страна, управляемая кровавым тираном, не может быть столь мирной и благополучной! Власть тирана должна отбрасывать на всё свою страшную тень. Может, Первый Инка просто оклеветан? Однако как быть со смертью дона Леона? Он был убит — этого никто не будет отрицать, но, может быть, Первый Инка не имеет к этому делу никакого отношения? Но кому, кроме инков, могла быть нужна его смерть?
- Скажи мне, Инти, — спросил брат Томас, — кто подослал дону Леону человека с топором?
- Это сделал я, — просто ответил Инти.
- Ты?! Но почему же…
- Ровно по той же причине, по какой я приказал арестовать Андреаса. Оставшись на свободе, он мог ещё натворить дел. Арестовать Горного Льва, чтобы привести на суд, за границей было невозможно, так что только ликвидировать его и оставалось. У вас дона Леона часто рисуют самыми радужными красками, но он был одним из самых подлых негодяев, каких только порождала наша Матерь-Земля.
- Разве он не был законным наследником престола?
- Никогда. Во-первых, у нас с этим не как у христиан. У вас большинство королей правят «милостью божией», старший сын наследует отцу − и точка. Никто не задаётся вопросом, насколько данный король достоин быть королём. Ну, короля королей, правда, выбирают, но тоже короли.
- Если бы задавались, то у нас могли бы начаться распри.
- Это лишь от того, что у вас под «достоинством» чаще всего подразумевается сила. Ну, или богатство. Разве ваш Карл V стал бы императором Священной Римской Империи, если бы ему ростовщики не дали денег на выборы?
- Я ничего не слышал об этом.
- Плохо же вы знаете даже свою собственную историю… Итак, правитель у нас не может считаться законным, пока инки не признали его власть. А для этого они должны собраться и проголосовать за того, кого считают достойнейшим. Без этого власть Первого Инки не считается законной. Белые завоеватели совершенно не понимали этого, иные их них даже думали, что могут стать в наших глазах законными королями, насильно взяв в жёны наших женщин. Но им подчинялись только от бессилия, законной их власть никто признавать и не думал. К тому же Горный Лев не был даже сыном Первого Инки, у Горного Потока вообще детей не было, Горный Лев был лишь одним из его племянников, и даже сам никогда не рисковал объявить себя единственным законным наследником. Он пытался изобразить незаконным Асеро, а это несколько другое дело.
- А Асеро ни в чём не нарушил закон?
- Его признало большинство инков, а это означает законность. Горный Лев потом уверял, будто сторонники Асеро голоса подделали, и этим оправдывал попытку переворота, но это ложь и клевета. Когда вы встретитесь с ним, то можешь сам поспрашивать его на этот счёт.
- Скажи, а он не в обиде на меня за то, что я его так обличал?
- Нисколько. Он же понимает, что ты обличал на самом деле не его, а тень, призрак, сотканный из лжи. В этом вопросе он даже оказался мудрее меня, ибо меня твои обличения, если честно, тогда здорово обидели.
- Неужели?
- А тебе бы самому понравилось, если бы того, кого ты считаешь другом и братом, несправедливо бы обвиняли и оскорбляли, да ещё принародно?
- Конечно, не понравилось бы… но скажи, разве Сам Первый Инка может быть другом и братом? Разве он не отец своим детям-подданным?
- Наш народ не только в Первом Инке, но и в любом инке часто видит отца родного. Но это не потому, что мы так приказываем, а потому что так спокойнее жить. Я-то наоборот считаю, что лучше бы люди относились к инкам критичнее, ведь иногда, когда инкой становится недостойный, эта детская доверчивость выходит боком. Да ты и сам знаешь теперь про Куйна.
- И, тем не менее, вы считаете, что ваше государство устроено мудро?
- Тем не менее. У нас недостойный только может стать правителем, у вас же это неизбежно. Конечно, если бы нашлась страна, где недостойный не мог бы стать правителем в принципе, то мы бы сказали, что она устроена мудрее, но такой страны нет на всём земном шаре.
- Скажи мне Инти, вот ты, вроде, добродетелен, но, тем не менее, ты имеешь нескольких жён. Скажи мне, почему так? Для инков это обязательно — иметь нескольких жён?
- Нет, не обязательно. Более того, когда я женился в первый раз, я думал, что у меня будет только одна жена на всю жизнь, но, увы, всё сложилось иначе. Мне пришлось жениться ещё, а той, первой, всё равно уже нет на земле. Но, наверное, тебя интересует не столько перипетии моей личной жизни, сколько то, почему мы вообще допускаем многожёнство. Верно?
- Да, это так.
- Видишь ли, основатель нашего государства Манко Капак изначально хотел, чтобы у каждого была только одна жена, и первое время это было законом, но потом пришлось это отменить. Манко Капак думал, что разумное устройство общества быстро распространиться на другие земли, однако этого не случилось, вместо этого целые столетия нам приходилось отбиваться от врагов, всё время живя в положении осаждённой крепости. А поскольку воюют в основном мужчины, то их почти всегда было меньше, чем женщин.
- У нас тоже много воюют, — ответил брат Томас, — однако и многие женщины умирают при родах.
- Знаете почему? — спросил Инти. — Потому что вы живёте в грязи. Хотя практический опыт показывает, что грязь, попавшая в рану, может привести к довольно печальным последствиям. Мы же соблюдаем чистоту, и потому у нас при родах умирают много меньше. Однако всё равно у вас женщин больше чем мужчин, и те несчастные, которым не повезло остаться без пары, чтобы не умереть с голоду, вынуждены торговать собой. У нас, как ты знаешь, такого нет. Но, с другой стороны, если бы кто угодно мог заводить сразу несколько жён, то значительная часть юношей не смогла бы вступить в брак, что тоже нехорошо. Поэтому у нас право на несколько жён надо сначала заслужить… Я, разумеется, не говорю, что это идеал. Это такое же вынужденное отступление от этого идеала, как необходимость воевать. Да, мы вынуждены это делать, мы восхищаемся героями, отдавшими свои жизни за Родину, однако мы помним при этом, что Манко Капак предсказал нам, что настанет день, когда разумное устройство общества будет по всей Земле, и тогда уже не будет нужды в армии. Да и материальных привилегий тоже не будет, ибо силы, которые ныне тратятся на войну, будут обращены на мирное строительство, и наступит полное изобилие. Да, тогда, когда мужчин и женщин будет поровну, многожёнство будет не нужно.
- Однако ваш Манко Капак, наверное, думал, что Земля очень мала, — ответил брат Томас, — что она ограничивается пределами континента. Он не знал, что существуем мы.
- А вы не знали, что существуем мы. Так что квиты, — улыбнулся Инти. — Но пусть даже не знал, что с того? Вот тебе наше государство нравится, а если бы в ваших землях о нём знали правду, то оно бы понравилось многим. Отчего ты можешь представить, что когда-нибудь и у вас возникнут такие же порядки?
- Может, и возникнут, — сказал Томас, — однако получается, что и вы, инки, порой отступаете от собственных принципов?
- Да, порой отступаем, — ответил Инти, — однако всегда, когда мы так делаем, мы честно признаёмся себе в этом и объясняем, почему мы вынуждены так делать. Мы никогда не отступаем просто так.
Вечером брат Томас, описывая свои впечатления, вдруг пришёл к неожиданной мысли, которую не мог не поведать бумаге. «В дни своей юности я часто спрашивал себя — почему в дни юности Церкви среди её членов было столько святых, а теперь многие даже искренне стремящиеся к покаянию, не могут очистить свою душу от греха? Почему душевная чистота кажется нам почти столь же недостижимой, как далёкие звёзды? Многие объясняют это тем, что раньше в Церкви было много благодати, а теперь она иссякает. Однако как объяснить, что и эти язычники, не ведающие о Христе, тоже не ведают терзающих наши души страстей и пороков? А теперь я понял: во дни Христа всякий новообращённый действительно круто менял свою жизнь, оставляя даже свою семью, и вступал в общину, где все были друг другу братьями и всё имущество было общее. Видимо, это и есть куда более радикальное средство избавиться от греха, чем все наши посты и молитвы. Мы же, даже раскаиваясь, никак не меняем свою жизнь, а потом удивляемся, что покаяние не действует. Мы просто забыли, что первоначальная Церковь была местом, где не знали денег, и где всё было общим. Господь попустил мне увидеть, как общность имущества даёт свои благотворные плоды даже у язычников, совместно обрабатывающих свои поля и потом распределяющих урожай с них между собой, и какие же благотворные плоды она дала бы у нас!»
Когда Томас впервые увидел Куско, то столица Тавантисуйю покорила его сердце своей величественной красотой. Тумбес, в котором почти ничего не осталось от довоенной застройки, казался рядом с ней слишком аскетичным и даже в чём-то убогим. Инти объяснил Томасу, что раньше Тумбес куда больше походил на Куско, но после войны не было средств на восстановление его былой красоты. Теперь Томас понял, что означали слова Первого Инки о том, что «с города сорвали его золотой наряд».
Надев на себя шлем воина, Инти водил Томаса по городу, и на них никто особенно не обращал внимания, так как Томаса принимали за женщину. Его впрочем, и самого поначалу смущало, что он не так уж редко встречает монашеские капюшоны, и ему не без некоторых усилий приходилось убеждать себя, что это не собратья-монахи, а женщины-горянки. Лица же Томас старался во избежание неприятностей не открывать, и, за исключением одного случая, он оставался неузнанным.
Случай же этот был таков: Инти вдруг заметил в толпе одну женщину, ничем, на взгляд Томаса, особенно не выделявшуюся. Женщина с ребёнком за спиной беспечно болтала с другой такой же кумушкой, но увидев её, Инти почему-то насторожился и сказал помрачневшим голосом.
- Так, постой здесь, а я сейчас разберусь.
Он быстрым шагом подошёл к женщине, схватил её за руку и сказал:
- Так, сестра, почему ты здесь, а не там, где тебе положено быть?
- Что же мне, целыми днями взаперти сидеть?! — сказала женщина, пытаясь освободить рук. Но сопротивлялась она не в полную силу, было видно, что Инти она узнала, и его упрёки для неё не неожиданны.
- А твой супруг знает, где ты пропадаешь?
- Знает. Он мне разрешает.
- Плохо. Очень плохо.
Собеседница женщины, видимо, не желая встревать в семейную ссору, уже испарилась. Больше рядом никого не было. Инти заговорил довольно настойчивым шёпотом:
- Послушай, Луна, ты же знаешь, что так нельзя. Что если ты будешь выходить в город без охраны, пускай и переодетой, то ты всё равно подвергаешься опасности. Наши враги тебя могут обманом заманить куда-нибудь, захватить в плен, а потом предъявить нам с Асеро ультиматум, сказав, что жизнь и честь супруги правителя Тавантисуйю находится в их грязных руках. Ты понимаешь, в какое положение нас это поставит?
- Я в дома не захожу. И вообще от дворца почти не отхожу.
- Ну а если тебя заманят? Если вот такая кумушка попросит под самым невинным предлогом зайти к ней в дом, посмотреть там на что-нибудь? А там тебя уже поджидают с верёвками наготове?
- Меня не обманешь, я не девочка.
- Но ведёшь себя не умнее. Ты рискуешь не только собственной жизнью и честью, не только дочерью в подвязке, но и судьбой всего государства. Судьба всей страны зависит от твоей жизни. Поэтому нельзя тебе ходить по городу одной!
- А от твоей жизни судьба страны не зависит? Но всё равно сам при этом ходишь по городу один и без охраны. Не считать же за охрану женщину в чёрном платье.
- А не просто гуляю, а делом занят. А эта женщина, если хочешь знать, вовсе не женщина, а белый человек.
При этих словах женщина изменилась в лице.
- Что?! — вскрикнула она.
- Можешь подойти поближе и убедиться.
- Теперь я вижу, что ты прав, брат. Мне и в самом деле нужно поберечься. Я обещаю тебе, что больше из дому выходить не буду.
Женщина быстро освободила руку, и побежала по направлению к стене, открыла незаметную снаружи дверь и исчезла.
Инти вздохнул:
- Надеюсь, что теперь хотя бы на некоторое время она больше не будет. К сожалению, моя бедовая сестрица не понимает, что не ты, а кое-кто другой для неё опасен. Но трудно заподозрить врага в том, кто кажется своим.
- Неужели я увидел супругу самого Первого Инки?
- Считай, что тебе повезло. Очень мало кто знает её в лицо. Оттого она и взяла привычку бродить по городу в платье служанки. Асеро ей разрешает, ему жалко её держать взаперти, да и хочется знать, о чём народ в городе говорит, но мне кажется, что риск слишком велик.
- Неужели он не боится, что супруга ему изменит?
- Добровольно Луна не сделает это никогда. Она, несмотря на свой проказливый нрав, добродетельна.
- Но ведь если её можно принять за простую служанку, то ведь её могут и принудить…
- У нас не принято брать женщин силой, сколь бы низкое положение они не занимали. Нет, опасность грозила бы ей, только если бы её разоблачили. Наши женщины обычно ходят по улицам одни и свободно, но если уж ты стала супругой Первого Инки, то нужно быть осторожнее.
Томас ничего не ответил, в очередной раз подивившись нравам, царящим в этой земле.
Томас посетил усыпальницу правителей Тавантисуйю и поклонился им. Об этом он не писал в своём трактате открыто, так как на его родине это сочли бы «язычеством», но Томас сам по себе не видел в этом ничего дурного — ведь и христиане поклоняются правителям, как живым, так и мёртвым, а те, кто создал такое чудо как Тавантисуйю, несомненно достойны уважения.
Единственный раз, когда монашество Томаса вызвало проблемы, было посещение театра. Инти без всякой задней мысли сказал Томасу:
- Сейчас отдохни пару часиков, а вечером мы с тобой пойдём в Ккенке на театральное представление.
- В театр? Но мне нельзя этого делать, я же монах!
- Но ведь у вас, христиан, тоже есть театры.
- Есть, но монахам не положено… это ведь развлечение, имеющее корни в язычестве.
- Плохо, что у вас в искусстве видят лишь развлечение. Мы же считаем театр одним из важных средств воспитания и обучения. Пьесу «Позорный мир» у нас обязательно смотрит каждый школьник. И не бойся, там нет ничего непристойного. Что до язычества, то ведь поклонение статуям наших правителей, заменяющим мумии, тебе не кажется дурным, а богов в пьесе нет.
- Даже не знаю как быть.
- Но ведь ты же хочешь понять нас? А без этой пьесы — не поймёшь.
Вздохнув, Томас согласился.
Театр очаровал Томаса. Как он жалел теперь, что может просмотреть только одну пьесу, а не весь цикл, посвящённый жизни Манко Юпанки. В Испании он привык, что Манко − это такой кровожадный тиран, да и изображали его пусть не старцем, но человеком на склоне лет, как-то нелепо и странно было думать, что у него были детство и юность. Но в пьесе он был ещё юношей, неожиданно для самого себя попавшим в водоворот событий и сам по ходу делу вынужденный учиться быть хитрее коварного врага. Он вынужден выбирать из нескольких зол, вынужден ошибаться и проклинать свои ошибки. Вдруг Томас осознал, что зрелый Манко, одобривший эту пьесу, на самом деле хотел, чтобы его не считали непогрешимым. Потому что ему нужно было не подчёркивание своего превосходства над остальными людьми, а наоборот, ему как раз было важно показать, что он не сразу родился мудрым и великим, наоборот, постепенно шёл к этому, не всегда даже надеясь стать достойным своих предков. Он хотел, чтобы его преемники это понимали, точнее, он мог счесть достойным стать своим преемником лишь того, кто это понимал.
- Скажи мне, а Асеро похож на своего деда? — спросил Томас у Инти после того как спектакль окончился.
- Старики, которые ещё помнят Манко, говорят, что очень похож даже внешне. Хотя они не встречались и не могли встретиться, так как Асеро родился уже в правление Горного Потока. Но иные говорят, что душа Манко вернулась на землю в своём внуке.
- У вас верят в возможность такого?
- Обычно нет. Но некоторые считают это возможным.
- А что думаешь ты?
- Я не амаута и привык думать о более приземлённых вещах. О том, каков Асеро, ты сможешь сам составить мнение завтра, ибо завтра тебя примут со всеми церемониями во дворце.
От неожиданности Томас не нашёлся, что ответить.
Несмотря на всё, что он уже узнал, брат Томас перед встречей с Первый Инкой невольно трепетал. Будучи человеком довольно застенчивым во всём, что напрямую не касалось его убеждений, он боялся навлечь на себя гнев владыки, допустив какую-нибудь пустяковую неловкость. Больше всего его смущало то, что с Первым Инкой придётся обедать, а в Тавантисуйю для него всегда было затруднительно выбирать такие блюда, чтобы не нарушать монашеских обетов, ведь здесь почти во всё добавляли мясо или рыбу. Временами он ловил себя на грешной мысли: а не плюнуть ли на это окончательно и не есть ли без разбору то же, что и все? В конце концов, разве это определяет близость к Богу? Но нет… Конечно, не соблюдая посты, о которых они не имеют никакого понятия, тавантисуйцы не грешат, но он в своё время связал себя обетом, а значит, всё-таки будет виноват перед Богом, если нарушит его, хотя ему порой было жалко огорчать кухарок, старавшихся накормить гостя всем самым лучшим. Ну а если теперь, пренебрегая дорогой кухней, он оскорбит Первого Инку? Он бы, может, и объяснил бы ему причины своего отказа, но легко ли это будет сделать в публичной обстановке?
Впрочем, всё произошло легче, чем он ожидал. После не очень долгого торжественного приёма брату Томасу было велено пройти в сопровождении Инти во внутренние покои дворца. До того брат Томас представлял себе дворец в виде огромного здания, снаружи дворцовый комплекс и впрямь казался огромным, но внутри всё оказалось не так. Внутренние покои отделялись от внешних садом, и сами по себе были невелики, на родине Томаса в домах такого размера жили зажиточные горожане. Внутри был накрыт стол, за которым их ждал Первый Инка безо всякой свиты.
- Приветствую вас, — сказал он, и, видя, что брат Томас уже собирается упасть ниц, жестом остановил его и поспешно добавил. — Не надо. Здесь, во внутренних покоях, можно обойтись без поклонов и прочих церемоний. На самом деле, все эти традиции порой утомляют, но я не могу их отменить, народ не поймёт этого.
- Приветствую тебя, потомок Солнца, — сказал брат Томас, — но скажи, неужели ты и в самом деле веришь, что твой род ведёт начало от дневного светила?
- Верю ли я? — спросил Первый Инка. — Откровенно говоря, не знаю. До одиннадцати лет я рос, совершенно ничего не зная о своём высоком происхождении, и сложись обстоятельства иначе, и не узнал бы. Я точно помню, что ничем не отличался от своих сверстников, правда, учитель отмечал у меня способности выше среднего уровня, но и среди тех, в чьём роду точно не было богов, порой встречаются даровитые люди. Может, мы по природе ничем не отличаемся от других людей, но сила традиций такова, что правителя могут выбрать только из нашего рода. Если бы я предложил сделать моим преемником кого-либо, не являющегося потомком Манко Капака, меня бы просто не поняли. Даже моё не вполне чистое происхождение в своё время далеко не всех устраивало, ведь я являюсь потомком Солнца только по матери, но не по отцу. Если же я начну нарушать традиции, то это чревато междоусобицей. По этой же причине мы, инки, не можем принять вашу веру, хотя порой в глазах христиан это может показаться «тупым языческим упрямством».
- Я не буду пытаться обратить тебя в нашу веру, ибо понял, что вы не можете этого сделать с чистым сердцем. Я понимаю, что вы опасаетесь нас, но я клянусь тебе, что у меня и в мыслях нет причинить тебе зло. Скажи мне, могу ли я видеть женщин твоей семьи, или ты запретил им выходить?
- Мы женщин не запираем, — улыбнулся Первый Инка, — но только они сами боятся тебя. У моей матери остались о белых людях слишком неприятные воспоминания, да и моя жена, хотя до того ни разу в жизни белых людей не видела, всё равно боится тебя, христианин.
- Но почему?
- Некогда одна старуха, обладающая даром видеть будущее, ещё в юности предсказала ей, что будет у неё счастливый брак, множество детей и высокое положение в обществе, но только она может встретить белого человека, который отнимет у неё все это и обречёт её на горе и позор, — помолчав, Инка добавил. — Но даже если этому предсказанию суждено сбыться, я не думаю, что речь в нём идёт именно о тебе, ведь Инти сказал, что мне тебя опасаться нечего, а Инти в таких вопросах ошибается очень редко, — последние слова Асеро сказал с улыбкой. Инти улыбнулся в ответ:
- Иные на эту тему шутят, что Солнцу с небес видно всё, и ничто не может от него укрыться. Конечно, это преувеличение, но ты был прав, когда сказал, что я умею читать в сердцах не хуже, чем это положено у вас священнику.
В эту минуту дверь приоткрылась, и вбежал гонец, вручивший Инти пакет, помеченный алой лентой. Монах уже знал, что здесь это означает высокую важность послания.
- К сожалению, мне придётся вас покинуть, ибо письмо, скорее всего, потребует незамедлительных распоряжений.
- Надеюсь, что это не связано с угрозой войны? — спросил Асеро.
- Едва ли. Во-первых, даже если допустить утечку, весть о провале миссии Андреаса ещё не могла достигнуть берегов Испании, да и к тому же прислали бы это в первую очередь тебе, а не мне. Скорее всего, какие-то внутренние дела. Бывает, что и не столь уж срочные вещи метят красной каймой, чтобы решить дело побыстрее, хотя на самом деле оно ждёт.
И Инти вышел. У монаха по спине бегали мурашки, ему отчего-то казалось, что письмо о нём, и теперь у него будут большие неприятности. Вдруг по неведомым причинам его бросят в тюрьму и даже казнят? Страх перед тираном так въелся ему в душу, что теперь, вопреки очевидности, опять начинал терзать его. И во многом чтобы преодолеть его, он решился спросить:
- Скажи мне, Инка, почему тебя обвиняют во стольких убийствах и казнях? Ты не кажешься мне жестоким, но когда я готовился отправиться сюда, я учился вашему языку по книгам эмигрантов, и они рассказывали мне, что ты способен казнить даже за косой взгляд. Почему о тебе говорят такое?
- Те кто, покинул нашу страну, предав её, волей-неволей вынуждены ненавидеть меня. Они мечтают, что я буду свергнут и казнён, распространяя про меня самую отвратительную ложь и клевету, обвиняя меня во всех мыслимых или немыслимых преступлениях. Ведь любую смерть сколько-нибудь известного человека приписывают лично мне, идёт ли речь действительно о казни врага-изменника, казнённого по суду, о честном ли человеке, павшем от руки убийцы, или даже о жертве несчастного случая или болезни.
- Скажи, а Горного Льва действительно убил ты? Ты мне кажешься таким благородным, не могу представить, чтобы ты мог подсылать кому-либо убийцу!
- Увы, я вынужден был сделать это. Горный Лев сговаривался с испанцами, чтобы они помогли ему сесть на престол, а он отдал бы им на растерзание нашу страну.
- И всё-таки подсылать убийц — это неблагородно.
Инка усмехнулся:
- А благородным было бы самому скрестить с ним шпагу в честном поединке? Как в ваших романах про рыцарей?
- Пожалуй да, так было бы честнее.
- Но это значило дать ему прийти сюда с войском, — ответил Асеро. — Тогда ценой этого «благородства» были бы города, обращённые в руины, по крайней мере сотни тысяч убитых и искалеченных, многие женщины были бы обесчещены, многие другие стали бы вдовами, а дети бы осиротели… Получается, что «благородство» королей в вашем понимании покупается ценою жизней и страдания многих тысяч простых людей, не так ли? А многого ли стоит такое благородство за чужой счёт? Ведь у вас благородство короля или рыцаря важно прежде всего в глазах других королей или рыцарей. Но для нас, инков, важнее всего благо нашего народа.
Брат Томас ничего не ответил. Мысль была слишком новой для него, и потому ему требовалось время, чтобы её обдумать и усвоить. Инка продолжил:
- Да и к тому же кто в реальной жизни ведёт себя «как благородный рыцарь»? В ваших романах они сплошь верны своему слову и куртуазно ухаживают за прекрасными дамами. Только у нас слишком хорошо помнят, как они обращались с нашими женщинами. Я долгое время не понимал, как то, что пишут в ваших романах, соотносится с тем, что испанцы творили в реальной жизни. Потом я понял: все благородные правила у вас применяются только в особых случаях. К женщинам испанский дворянин будет относиться почтительно, только если они — знатные дамы, а честное слово соблюдать можно только отношении тех, кто кажется соответствующим вашим весьма сомнительным стандартам благородства, — Первый Инка улыбнулся одновременно и иронически, и грустно. — А если внушить себе, что встретившийся тебе чужеземец жесток и труслив, а женщина — развратна, то это сметает все моральные ограничения, и можно делать с ними всё, что захочется. Не так ли мыслят ваши идальго на деле?
- Похоже. Раньше я и сам считал тебя трусливым из-за лучников на крышах Тумбеса, но теперь я понимаю, что такие меры безопасности — необходимость для Тавантисуйю, где всё так зависит от того, останется ли правитель целым и невредимым. Для этого не жалко тренировать целый полк лучников….
- А ты думаешь, что лучники на крышах — только для охраны моей персоны? — улыбнулся Инка.
- А разве нет?
- Конечно, нет. Этот отряд из местных жителей должен будет стрелять во врагов с крыш, если они всё-таки ворвутся на улицы города. Ружья в такой ситуации были бы почти бесполезны, так как из них очень трудно попадать настолько точно, чтобы не задеть своих.
- То есть вы, инки, не сдаётесь даже тогда, когда враг врывается в город? — удивился Томас, — скажи мне, в чём секрет вашего мужественного упорства?
- Скажи мне, Томас, а разве среди белых людей ты не встречал таких, кто бы так любил своих близких, что отдал бы жизнь, защищая их от врагов?
- Бывает и такое. Но одно дело — защита своих родных, а другое — война за государство.
- Но у нас государство подобно большой семье, где все друг другу братья. К тому же во время войны с белыми каждый понимает, что и его семье в случае поражения грозит опасность. Во время Великой Войны на землях, где хотя бы недолго побывал враг, было почти невозможно найти женщину, избежавшую надругательства. Скажи, мне, монах, знал ли ты когда-нибудь любовь к женщине?
- Ты знаешь, что монахи дают обет безбрачия, и потому не могут завести семью, но чувство любви мне знакомо.
- Но если ты любил, то знал, что для тебя было бы легче умереть самой страшной смертью, чем увидеть свою возлюбленную поруганной. Ведь так?
- Так. Только… у нас любовь, именно любовь, а не похоть или привычка, бывает очень редко. Я сам порой недоумеваю, зачем Господь послал мне это чувство… Может, это и в самом деле нужно, чтобы я понял что-то… да, я теперь понял. Если у вас любовь бывает хотя бы в десять раз чаще, чем у нас, то неудивительно, что ваши люди бывают столь отчаянны в бою. Однако вы, инки, едва ли много знаете о любви, так как предаётесь многожёнству. Я не обвиняю тебя лично, инка, но ты и сам знаешь, что ты — исключение.
- Да, у нас принято многожёнство, а, как ты верно заметил, любить по-настоящему сразу несколько женщин невозможно. Поэтому многие инки женятся не по любви, а по симпатии или из чувства долга — последнее обычно на вдовах с детьми. Я понимаю, что жениться из чувства долга по-своему благородно, но ведь и с нелюбимыми жёнами надо спать, а в этом есть некоторая доля насилия, в том числе и над собой. Я не осуждаю других, но сам так не могу.
- Однако незнанием любви нельзя оправдать безнравственность, — ответил брат Томас. — В Европе говорят, что вы ведь не знаете для своей похоти никаких ограничений, и потому можете жениться бесчисленное количество раз!
- А что такое — безнравственность? У нас, например, считается дурным делом бросить жену с детьми, а у вас, я слышал, «незаконных» жён и детей бросать можно. Точно также поступил и Горный Лев, но это самое безобидное из того, что он сделал.
- А что он сделал ещё, за что его надо было убивать в изгнании?
- Уехав в изгнание, Горный Лев не только мерзко клеветал на меня, зовя меня подлым убийцей и узурпатором, но и подсылал убийц ко мне и к тем, кого считал наиболее верными моими сторонниками. Мне ещё повезло остаться в живых, другим повезло меньше. Об одном я сожалею — что мы не казнили его сразу, а позволили уехать в изгнание. Если бы его казнь состоялась раньше, то они были бы сейчас живы.
- Конечно, эти обстоятельства тебя оправдывают, я знаю, что правители, в отличие от простых смертных, стоят порой перед тяжёлым выбором. Однако приняв такое решение единолично, ты не чувствуешь ли тяжести на душе? Ведь люди недаром так устроены, что совестливому человеку убивать трудно.
Инка грустно улыбнулся:
- Даже я не могу судить единолично, приговор должны утвердить большинство из носящих льяуту. Когда меня избрали Первым Инкой, Горный Лев хотел устроить переворот с целью убить меня и захватить власть. Его судили, я настаивал на смертном приговоре, но большинство склонилось к идее его выслать, и пришлось мне с этим смириться.
- Неужели они не боялись возражать тебе?
- Они имеют на это полное право.
- Но потом ты…
- Только после того, как этот вопрос обсудили ещё раз и приняли другое решение.
- Значит, и судьбу Андреаса будут решать совместно?
- Разумеется.
Брат Томас понял, что всё безнадёжно. Лично Инку он мог бы ещё попробовать разжалобить, но уговорить сразу многих было безнадёжно. Но вместе с тем он, привыкший к абсолютной монархии, не мог не прийти в восхищение от мудрости государственного устройства Тавантисуйю.
Вошёл Инти, нахмуренный и мрачный.
- Это письмо касается Ветерка, — сказал он на аймара, очевидно рассчитывая, что Томас не знает этого языка. Однако монах, интересуясь жизнью туземцев, уже успел его выучить на уровне, позволявшем понимать разговор, — по закону за его преступление его должны судить все носящие льяуту, однако… по поводу меня есть некоторые разногласия. Иные говорят, что меня следует отправить в отставку со своей должности, раз я прохлопал измену собственного сына. И оттого считают, что мне ни к чему собственного сына судить.
- А ты сам на этот счёт что думаешь? — тоже на аймара ответил Инка.
- Конечно, случившееся — жестокий удар для меня. Но этот удар далеко не первый, и чует моё сердце — не последний. Я его переживу как-нибудь, а к Ветерку не буду излишне снисходителен, за рудники для него точно проголосую, и даже если носящие льяуту настоят на смертном приговоре — что ж, смирюсь. Выговора за то, что его измену прохлопал — заслуживаю. Однако если меня сейчас лишить моей должности, последствия будут тяжёлыми не столько для меня лично, сколько для всего государства. Да и кем они могут меня заменить? Горный Ветер ещё слишком молод и недостаточно опытен. Да и едва ли они хотят сместить отца, чтобы утвердить сына.
- Инти, я тебя в обиду не дам. По такой логике и меня надо снимать, раз Ветерок мой племянник. Да и вообще мы слишком тесно связаны родственными и дружескими узами между собой.
- Только твоего снятия они и добиваются.
- Ты думаешь, что это — целиком дело рук заговорщиков?
- Если бы так — было бы проще. Конечно, снять тебя было бы для них идеально. Но едва ли осуществимо — тебя слишком любит народ. А меня народ не любит, а потому снять меня в связи с этим будет легко. А если снимут меня, то тебя будет очень легко прикончить…
- Ладно, посмотрим. Ты столько раз спасал мне жизнь — для тех, кто не враг мне, это будет самым весомым аргументом.
Вечером того же дня Инти спросил у Томаса.
- Ну как, убедился в том, что Асеро вовсе не тот кровожадный тиран, каким его изображают в христианских странах?
- Это один из самых достойных правителей, каких только знала Земля, — ответил Томас. — да продлит Господь его дни! Инти, я подслушал ваш разговор на аймара, я немного знаю этот язык. Я правильно понял, что Первому Инке грозит серьёзная опасность?
- Наверное, мне не стоило говорить это при тебе. Но да, опасность ему грозит.
- Могу ли я… чем-то помочь, попытаться предотвратить беду?
- Не знаю. С одной стороны можешь, с другой — не знаю, могу ли впутывать в это дело тебя? Бывает, что людям очень тяжело идти против соотечественников. Даже когда те творят весьма чёрные дела.
- Однако я пошёл против Андреаса. И не жалею об этом, ведь столько людей избежали мучительной смерти в рабстве! Конечно, мне было бы лучше, если бы не погиб никто, но выбор был — Андреас или пленники, и для меня выбор в пользу пленников очевиден.
- Томас, пойми, с одной стороны я хотел бы, чтобы ты помогал мне, но с другой — христиане увидят в этом измену Христианскому Государству и Церкви. То есть если ты на это согласишься, то в случае разоблачения можешь попасть в руки инквизиции.
- Смерти я не боюсь. После того, как увидишь рай при жизни, становится так легко на душе.
- Но ведь если ты принесёшь присягу перед идолами — ты ведь, согласно вашей вере, рискуешь своей бессмертной душой. Скажи, а если твой бог явился перед тобой и сказал, что хочет наслать на нашу страну беды, а ты бы не смел мешать — что бы ты ему ответил?
- Тот бог, который бы предложил такое — не тот Бог, в которого я верю, — ответил Томас.
- А принести присягу перед ликом правителей Тавантисуйю ты смог бы?
- Если они все были такие же, как нынешний Первый Инка — то отчего нет? Христиане присягают своим королям, а инки куда лучше королей.
- Я рад, что ты это понял. Вот что: чтобы предотвратить беду, нависшую над нашей страной, я должен послать своего человека в Испанию. Посылать по одиночке — безнадёжно, потому я хотел в Куско найти ему провожатых из своих людей, но это довольно сложно. Для многих из них поехать в Испанию — всё равно что пойти на верную смерть. Но ведь ты… ты всё равно ведь собираешься вернуться на свою родину?
- Да.
- И её обычаи знаешь хорошо, значит, можешь помочь уберечь моего человека от ошибок. Ты мог бы быть идеальным провожатым. Ты согласен?
- И это всё нужно, чтобы отвести от Первого Инку руку убийцы, а от вашей страны — захватническую войну? — переспросил Томас.
- Да.
- Что ж, я согласен. Знаешь, я много думал захватнических войнах. Конечно, тот народ, на который нападают, страдает ужасно, но ведь и тот народ, который нападает… это ведь тоже не может на нём не сказаться. Причиняя зло чужеземцам, наёмник ведь всё равно приучает свою душу ко злу, и потому, вернувшись позже домой, ведь никак от этого зла не очищается. Как ему раскаяться, если даже в церкви его учат, что он, убийца и жестокий мучитель, якобы герой, а не преступник! Так что не только ради твоей страны, но и ради своей я должен предотвратить это зло, пусть бы даже такие как Андреас посчитали бы предателем Короны и Церкви. Скажи, а с кем я должен ехать?
- Вспомни девушку, по мольбе которой ты пришёл ко мне в первый раз.
- Как мне забыть её, Инти! Я каждый день её вспоминаю.
- Кстати, как на твой взгляд, Заря убедительно изображала из себя прихожанку?
- Если бы не Ветерок, думаю, Андреас ни за что бы не догадался, что она подослана. Да и я сам до последнего момента не верил. Пока она сама не призналась.
- Для меня было приятным сюрпризом, что ты не в обиде за её лукавство.
- Мне ли упрекать её в этом! Ведь когда нас посылали в Тавантисуйю, мы должны были способствовать всему, что приведёт к падению власти Первого Инки. Да, поначалу я этого не знал, но ведь потом-то Андреас выражался на этот счёт недвусмысленно. Я, правда, думал, что это его личные заморочки, но потом… потом понял, что он следовал данным ему инструкциям. Инти, я, конечно, провожу Зарю в Испанию и помогу ей всем, что в моих силах. Тавантисуйю стала мне второй родиной.
Инти посмотрел на Томаса с пониманием:
- Я очень надеялся, что это будет так, и рад, что мои надежды оправдались. Теперь я могу отправить Зарю со спокойной совестью, — вздохнув, он добавил. — Знаешь, Томас, с любым из нас может случиться всё что угодно. Я могу погибнуть, или тяжело заболеть, или… меня даже могут снять с поста за мои ошибки, сочтя их слишком грубыми. В таком случае тебе лучше всего будет связываться с моим сыном, ибо даже если его не изберут моим преемником, после меня он самый опытный и надёжный человек в таких делах.
- Что тебе грозит, Инти? Тебя могут из-за Ветерка казнить?
- Да брось ты — казнить! У тебя всё ещё в голове ложь вашей пропаганды. В самом худшем случае меня с позором отправят в отставку. Но это я как-нибудь переживу.
- Говорят, что у вас в случае позора положено кончать с собой. Правда это?
- Не совсем. Конечно, бывает, что так делают. Но это если человек считает себя виновным, а последствия вины велики. Так что не мой случай, не беспокойся.