Лориана Рава. Тучи над страною Солнца. Глава 6. Проповедь монахов даёт свои плоды

Конечно, после смерти Джона Бека Заря вздохнула с заметным облегчением, но, как порой не бывает худа без добра, так и тут не было добра без худа. Монахи укрепили свои позиции, Андреас во всю доказывал, что их вера не такая, она «благодатная», а это значит, что на массовое убийство ни за что ни про что они не способны. Теперь, когда Кипу лежал дома и не мог приходить и спорить с Андреасом, монаху внимали охотнее, чем раньше. Заря на это досадовала, но изменить ситуацию было не в её власти. Всё-таки Кипу обладал талантом спорщика, какой-то невероятной способностью заставить себя слушать, да и броская внешность ему помогала. Заря так не могла. Да и миссия у неё была другая — понять, кто крестится из реальных симпатий к вере, а кто из тайной враждебности к Тавантисуйю. К последним она с уверенностью могла отнести только Эспаду и Морскую Пену. Последняя на проповеди зачастила, голову якобы из благочестия стала покрывать мантильей (впрочем, возможно, просто щеголяла кружевами), да и вообще собиралась стать образцовой прихожанкой. В отличие от Эспады, она не особенно стремилась к словесным перепалкам, но при этом она часто смеряла Зарю весьма презрительным взглядом. Однажды Заря подслушала, как Морская Пена сокрушалась о том, что бесплодна, и говорила: «Раз наши боги бессильны меня от этого исцелить, то почему не попробовать обратиться к богу белых людей? Вдруг он и впрямь более могуч, как они уверяют?». Про Морскую Пену, однако, ходили весьма нелестные сплетни. Говорили, что с мужем она не живёт, а Эспада является её тайным любовником, и что проповеди для них лишь повод почаще видеть друг друга. Всё это было похоже на правду, хотя, надо сказать, Морская Пена ходила на проповеди и тогда, когда Эспада был в море. Может быть, Морскую Пену привлекало также и то, что христиане весьма лояльны к супружеским изменам по той простой причине, что у них получить развод можно только за очень большие деньги и только в исключительном случае («исключительность» определялась исключительно Папой Римским, которому просящий должен был облизать туфлю), а в Тавантисуйю развод был разрешён, и потому если у кого вне брака и случилась «большая любовь», он мог честно развестись, а не обманывать своего супруга за его спиной, и именно поэтому обман за спиной так презирали, тем более что корыстность Морской Пены была вполне очевидна.

Но гораздо больше Морской Пены Зарю волновал рост популярности христианства среди горожан. Нельзя сказать, что многие разобрались в самой сути христианского учения. Среди обывателей обычно нет желающих доходить до сути. Куда больше влиял вкрадчивый голос отца Андреаса (без Кипу и Якоря, который был вынужден догонять пропущенное в университете, монаху не на кого было раздражаться), а также бесхитростная прямота Томаса, который прямо говорил то, во что верил и что считал важным. Если Андреас всё-таки иногда говорил настораживающие и неприятные вещи, то Томас всегда поправлял его, как бы самим своим примером показывая, что можно быть искренним христианином и в то же время хорошим и честным человеком. Да и уверенные обещания рая для праведников тоже делали своё дело. Вот пример одной из проповедей отца Андреаса.

• Дети мои, каждый из вас, хорошенько заглянув в свою душу, видит, что он не таков, каким желал бы быть, что его душа подобна грязным и засаленным лохмотьям. Посмотрев на свою душу внимательно, человек не может не ужасаться и не приходить в отчаянье! Но каждый может спросить, был ли я рождён нищим, или на самом деле я принц в изгнании, у которого есть шанс вернуться в своё родное королевство, или я так и родился нищим, а значит, нищим же обречён умереть? Евангелие — это Благая Весть, которая говорит нам, что наш Бог-отец ждёт нас, и что настанет день, когда он вернёт нам наше королевское достоинство. Когда наши лохмотья сменятся шелками и бархатом.

Слушая эту проповедь, Заря думала, что подобная проповедь имела бы успех среди нищих в христианских странах, которые, видимо, и впрямь мечтают случайно оказаться принцами, но среди простого народа обычно мало кто хочет, чтобы он или его дети оказались среди тех, на чьих плечах лежит ответственность за судьбу страны. Заря также подумала, что христиане и потомков Солнца зовут принцами. Потом ей вдруг вспомнилось, как ещё в детстве ей рассказывали о Тупаке Амару. Когда он попал в плен к испанцам, он и его соратники, долгое время скрывавшиеся в горных лесах, были одеты в лохмотья, но де Толедо приказал нарядить его в шелка и бархат точно на коронацию, при этом заковав в цепи и железный ошейник. У Зари мелькнула мысль, что жестокий христианский бог может быть куда больше похож на палача де Толедо, чем на любящего отца. А что если он тоже ждёт души людей не для того, чтобы принять их с любовью, а, наоборот, подвергнуть мучительным унижениям? И ещё она подумала, что Тупак Амару, будь у него выбор, предпочел бы остаться в лохмотьях, но живым и свободным, чем идти в шелках и бархате на собственную казнь. Нет, к жестокому богу христиан, способного карать чисто из прихоти, здравомыслящего человека не заманишь никакими шелками и бархатом.

Однако вскоре Заря сама убедилась, что проповедь таки даёт плоды. Однажды вечером её соседка Пушинка сказала ей:

• Знаешь, а я собираюсь креститься.
• Правда? Но почему? — спросила Заря.
• Знаешь, я сирота, у меня нет родителей, и так приятно думать, что христианские боги любят тебя так же, как любили бы отец и мать. К тому же мне надоело бояться смерти, а Христос обещает всем, кто крестится и будет хорошим, счастливую жизнь так, где смерти уже не будет.
• Только тем, кто крестится? Ну а как же наши родные? Наши предки, которые уже умерли и никогда не смогут креститься. Христиане учат, что они обречены на пытки в аду, но я не хочу верить в это!
• Но брат Томас говорит, что любой хороший человек будет стремиться душой к Христу, даже не зная этого, а значит, все хорошие люди рано или окажутся в раю, хотя некрещёным это труднее.
• Но если любой хороший человек окажется в раю, то зачем тогда креститься? — спросила Заря.
• Ну, вроде, если креститься, то туда можно попасть быстрее.
• Послушай, но ведь у нас тоже считается, что хорошим людям после смерти будет в стране Супая хорошо, разве нет?
• Ну, у нас об этом говорят разное, и так неуверенно… А брат Томас говорит о рае так убедительно!
• Поэтому ты думаешь, что это правда?
• Конечно, ведь Томас — очень хороший человек и не станет обманывать. К тому же так приятно жить с надеждой.

Заря не знала, что ответить на это. После известия о гибели Уайна, в то время, когда эта рана была ещё свежа, она нередко думала о том, что находится за порогом смерти, читала разные версии, но все они ориентировались на предания и в некоторых деталях противоречили друг другу. Были и те, кто говорил, что после смерти ничего нет, а почитание мёртвых нужно, прежде всего, живым. Про себя Заря решила этот вопрос так: что бы там ни было, от её предположений это никак зависеть не может, а значит, и думать на эту тему бесполезно. Но христиане были почему-то уверены, что загробная участь человека напрямую зависит от того, что он думает на этот счёт здесь.

• Знаешь, — сказала она, — я читала одну историю. Конкистадоры, прежде чем доплыть до нашей страны, бесчинствовали на островах Карибского Моря. И был один человек по имени Атуэй, который возглавил сопротивление, он храбро сражался, но потом его раненого всё же захватили в плен и казнили. А перед казнью священник предложил ему креститься, чтобы попасть в рай. Он тогда спросил, попадут ли туда христиане. «Не все, но лучшие из них», — ответил священник. Тогда Атуэй ответил, что не хотел бы попасть туда же, куда христиане, пусть даже самые лучшие. И вот я думаю — а что если крещение и вправду разделит нас с нашими предками? И мы никогда не встретимся с теми, кто спас нашу родину от поругания? Или вдруг мы попадём в рай, а там — те, кто их вешал и пытал? Пусть даже там они не смогут причинить нам вреда, но сама мысль о вечности в такой компании отвратительна.
• Такие негодяи в рай не попадут, — уверенно сказала Пушинка.
• А вдруг? Отец Андреас как-то сказал, что они даже самых страшных негодяев отмолить могут, если те — христиане.
• Но ведь негодяя могут простить и пустить в рай, только если он перестанет быть негодяем, — ответила Пушинка.

Заря поняла, что Пушинку не переубедить. Та слышала только то, что хотела слышать и не замечала противоречий. Кроме того, и самой Заре придётся притворно принять крещение, а это будет выглядеть несколько странно, если она до этого будет сильно сомневаться вслух. Вот только за Пушинку ей было тревожно, хотя она и представить себе тогда не могла, какие последствия будет иметь это крещение и для неё, и для Пушинки, и для многих других людей.

Но ещё больше её огорошил Ветерок. Он тоже довольно часто появлялся на проповедях. Улучив минуту, Заря решила поговорить с ним об этом:

• Ветерок, ты часто ходишь на проповеди. Ты что, надумал креститься? — спросила она прямо.
• Да, я всё больше и больше склоняюсь к этой мысли, — ответил Ветерок тоже прямо.
• Ветерок, я понимаю — неграмотные тумбесские обыватели… но ты, ты проходил критику христианства, там же объясняли, сколь ужасные вещи написаны в Библии.
• Так, как мы разоблачаем Библию, можно разоблачить всё, что угодно. Наши амаута просто издеваются над этой Великой Книгой, а сами мы разве многим лучше?
• Ты говоришь так, как будто Библия — нечто высокое и чистое, — сказала Заря, фыркнув.
• Да, именно так. Высокое и чистое.
• Но ведь там написаны ужасные вещи! Может, кое-что можно было бы простить тёмным и необразованным людям, но, например, вероломное нападение в нарушение мирного договора считалось дурным делом у всех народов во все времена, а Библия это оправдывает.
• Я спрашивал про это у монахов. Оказывается, что конкистадоры действовали не по указке церкви, а нередко в разногласиях с ней. Часто Церковь их пыталась одёрнуть, но не всегда получалось. Кортес и Писарро не являются для Церкви святыми.
• Я понимаю, что про Кортеса и Писарро в Библии ничего не сказано, Библия куда древнее, но вот там есть история девицы Дины — её братья, якобы праведники, напали и перебили тех, с кем до того только что заключили мирный договор. Думаю, что они оправдывали себя тем, что отомстить в открытую у них сил не было. Но всё-таки это мерзко. Или уж мстить, или уж мириться, а вонзить нож под видом примирения — что может быть гаже и подлее?
• Не помню такой истории.
• А ты хоть Библию читал?
• Читал — Новый Завет. Это мощно. И то, что иные позволяют себе над этим смеяться — это неправильно. И там не ничего дурного.
• Но ведь христиане почитают священным как Новый, так и Ветхий Завет. А как быть с тем, что в Ветхом Завете сам их бог приказывает уничтожать целые города со всеми жителями, включая даже грудных младенцев? И христиане должны верить в это! Я слышала, что христиане объясняют это так, что если бы эти самые города с жителями не были уничтожены, то потом не смог родиться Христос, но если их бог так могуч, то почему он не мог сделать всего, что нужно, без таких мерзостей?
• Не уверен, что там всё так, как ты говоришь. Я от Ветхого Завета читал только начало.
• Ну и в начале тоже всякое есть. Например, из-за того что один из сыновей Ноя был непочтителен с отцом, всех его потомков обрекли на рабство у потомков его братьев. Христиане это понимают так, что либо люди одного сословия созданы для работы на других, то ли что мы и негры созданы для работы на белых господ. И та, и другая трактовка отвратительны!
• Но можно это так и не понимать!
• А как ты это прикажешь понимать?
• Ну, что там речь идёт только о необходимости уважения к родителям.
• Однако если эти самые родители — враги богу, то их можно не только не уважать, но даже и убить! — усмехнулась Заря. — Думаю, что у тебя с твоим отцом как раз тот случай…
• Заря, если критиковать так, как критикуешь ты, то наше государство тоже можно изобразить абсолютным злом. У нас инки имеют привилегии, из своих распределителей получают много больше, чем все остальные. У нас сыновья обязаны доносить на отцов, недонёсшие члены семей изменников родины подвергаются наказанию.

Заря знала об этом законе, но, в отличие от убийства грудных младенцев, не видела в этом ничего несправедливого. Взрослые члены семьи изменника, если знают и не доносят — соучастники. А если изменник или просто вор получает со своего преступления материальную выгоду — то и они пользуются материальными последствиями преступления. Так пусть же и отвечают. Но Ветерок, похоже, рассуждал не вполне так.

• Но ведь у нас же никто не приказывает убивать грудных младенцев, даже если они дети преступника! — ответила Заря. — Или ты и в самом деле не видишь разницы между твоим отцом и действиями инквизиторов?
• Знаешь, Заря, хватит на сегодня. Я не хочу сейчас это обсуждать, — сказал Ветерок и ушёл. Заря только плечами пожала. Потом, подумав немного, всерьёз забеспокоилась. До того ей казалось невероятным, чтобы многие тумбесцы поддались проповеди — слишком много дурного для жителей Тавантисуйю было связано с христианством ещё со школьных лет. Однако произошло то, чего она не ожидала: монахи раз за разом смогли сначала убедить, что христиане могут быть и хорошими людьми, а потом — что христианство именно хорошему и учит. Объяснить, как же люди, сызмальства обучаемые в церкви хорошему, могут быть такими отморозками, логически было не вполне возможно, но многих привлекала не логика, а обаяние проповедников.

У самой Зари мысль о крещении, пусть даже и притворном, вызывала отвращение. Ей вспоминались знакомые с детства страницы истории, где всем пленникам христиан предлагают крещение, и как герои гордо отказываются от него. В глубине души она сама надеялась этой неприятной процедуры избежать, но вскоре вопрос встал перед ней напрямую.

После одной из проповедей Томас, у которого она, похоже, вызывала симпатию, сам окликнул её и спросил:

• Заря, я вижу, что с интересом слушаешь весть о Христе, но желания креститься не выказываешь. Мне кажется, что тебя мучает какой-то вопрос, который ты не решаешься задать вслух. Может быть, ты боишься задать этот вопрос при всех — что же, я готов поговорить с тобой наедине. Хочешь — пойдём со мной в келью?

Заря подчинилась, и, оставшись с ним наедине, сказала:

• Да Томас, есть вопрос, который меня мучает. Тот, кого крестят, должен отречься от языческой скверны. А что есть эта самая скверна? Должен ли крещаемый отречься от своего народа?
• Нет, не должен. Он должен стараться привести свой народ ко Христу. Прежде всего — личным примером. Видя дурных христиан, ваши предки в ужасе бежали от нашей веры как от чумы, но увидев добродетельных — они к ней потянутся. Я уверен, что все или почти все из тех, кто примет крещение, со временем станут лучше, и их соседи и знакомые не смогут этого не заметить.
• Скажи, а как же Великая Война и верность нашему государству?
• Конечно, для вас это всё сложно. Если бы мы изначально пришли с мирной проповедью! Но, увы, прошлого не изменишь, — брат Томас вздохнул. — Знаешь, я много думал о вашей стране. Даже… беседовал об этом с Кипу втайне от Андреаса. Мне хотелось уточнить некоторые вопросы касательно вашей истории. Знаешь, и я пришёл к выводу, что вашу страну хранит Бог. А раз так — значит, не зря же он это делает, значит, есть у него относительно вашей страны какой-то особый замысел.
• Я не понимаю, — ответила Заря.
• Видишь ли, мы, христиане, смотрим на историю так — она плод сотрудничества Бога и Человека. Бог дал человеку возможность проявить свою свободную волю, но при этом не пускает всё на самотёк, кому-то из людей помогает, а кому-то — мешает. Причём люди могут этого и не знать. Если бы Бог не хотел, то вашего государства бы и на свете не было бы. Оно бы и дня не простояло, и пало бы под первыми ударами конкистадоров.
• То есть христианский Бог всё-таки хочет, чтобы Тавантисуйю существовала?
• Да, это так. Другой вопрос — зачем он этого хочет? Общеизвестно, что Господь попускал существование тиранов, дабы дать возможность прославиться мученикам. Отправляясь в вашу страну, я думал о Тавантисуйю именно так, Андреас же так думает до сих пор — но теперь мне кажется, что дело обстоит куда сложнее. Я знаю, что у вас в стране одним из особо почитаемых правителей является Великий Манко, на чьё правление пришлись два восстания против завоевателей и Великая Война. Так вот, я узнал, что между восстаниями его пытались убить, и ему только чудом удалось спастись. Так вот, мне, как христианину, очевидно, что за этим спасением стоял Сам Господь Бог, ибо если бы Манко тогда не спасся, то некому было бы возглавить позже восстание, которое увенчалось победой. Восстание, благодаря которому ваша страна до сих пор существует. Многие богословы недоумевают — почему Господь попустил язычникам одолеть христиан? Я тоже раньше недоумевал, а теперь, кажется, понял — Господь не хотел, чтобы ваш народ был покорён силой, ибо навязанное крещение куда больше способствовало бы в вас развитию пороков, нежели добродетелей. Зависимое положение развило бы в вас угодливость и льстивость. Господь не хотел этого, и потому решил, что лучше, если вы креститесь пусть позже (ведь что для Предвечного Бога несколько десятилетий?), но добровольно. Жаль только, что Кипу мне в этом убедить не удалось. А теперь не знаю — удастся ли мне его хотя бы ещё раз увидеть… — Томас вздохнул. — Бедный юноша, я молюсь за него.
• А что говорил Кипу?
• Да что-то странное. Я его не совсем понял. Вроде бы, если народ угнетают, то он стремится восстать. И что Великие Люди, даже правители, не свободны в своих действиях, а действуют сообразно с обстановкой. И что когда угнетённый народ поднимает восстание, то вожди непременно находятся, не было бы Манко, был бы кто-то другой, а Манко тем и велик, что действовал, выполняя волю народа. Мысль Кипу поразила меня так, что я её даже записал. Да, я сейчас зачитаю тебе точную цитату. «История подобна реке — ни один человек не может заставить реку пойти вспять. Однако он может прорыть для неё то русло, которое ему нужно для того, чтобы избежать разрушительных наводнений и оросить свои поля. Правитель должен быть достаточно умён и образован, чтобы осознавать потребность перемен, и провести их наиболее безболезненно. При неразумном государственном устройстве это невозможно, и потому перемены происходят в родовых муках войн и восстаний, которые могут привести к новому, хоть и ценой больших жертв, а могут — к упадку и гибели».
• Кипу повторил слова древних, — робко сказала Заря, и тут же спохватилась: разве можно ей, играющей роль простой посудомойки, показывать свою образованность? Но Томас не особенно обратил на это промашку внимание и продолжил:
• Да, я знаю, что мудрецы вашего народа много думали над своей историей, однако Кипу так и не смог мне ответить на вопрос: что было бы, если бы Манко был убит в период между восстаниями? Точнее, он говорил, что когда народ восстаёт, то вожди находятся всегда, и даже если бы не было Манко, то рано или поздно другой вождь встал бы во главе восстания и сбросил бы завоевателей в океан, хотя вероятно, это бы обернулось много большей кровью. На это я возразил ему, сказав, что многие восстания были подавлены из-за того, что у них не было достаточно мудрых вождей или потому что вожди гибли в самый неподходящий момент. А жить или не жить любому из смертных, в том числе и правителю, определяет в конечном итоге Воля Божия. А даруя тому или иному народу такого или иного правителя, Бог определяет его судьбу.
• А нам говорят, что у большинства народов правители дурные, — сказала Заря, — значит, Бог любит нас больше многих других народов? Даже больше, чем многих христиан?
• Господь желает блага для всех своих созданий, — ответил Томас, — как бы мы могли жить, если бы Он нас не любил? Но Он, видимо, не может дать народу хорошего правителя, если этого хорошего правителя неоткуда взять… Странно, Церковь многие века учит людей добру, а хороших людей, особенно среди знати, всё равно получается так мало… У вас их почему-то гораздо больше. Но если бы вы были христианами — каких высот вы бы могли достичь тогда! Не бойся креститься — это не должно отвращать тебя от всего доброго и прекрасного, что есть в твоей стране, наоборот, ты со временем поймёшь, что это во многом плод Любви Господней к вашей стране.
• Скажи, а ты не видел Кипу с тех пор, как… как с ним случилось несчастье?
• Увы, я не вхож в его дом. А выйти он не может.
• Но я думаю, что если ты скажешь, что пришёл навестить его ненадолго — тебя пустят.
• Да, наверное. И даже если откажут, что ж… переживу. Знаешь, я вдруг понял, что до сих пор не решался сделать это не из страха перед Старым Ягуаром, а из страха перед Андреасом, который был и Кипу на ножах, и даже несчастье Кипу его не умягчило. Помни, что мы, христиане, порой и сами ведём себя не лучшим образом, но креститься нужно не во имя меня или Андреаса, а во имя Господа.
• Я поняла тебя, Томас.

После этого Заря решила, что, во-первых, Томас точно не виноват в покушении на Кипу, а во-вторых, уже с относительно лёгким сердцем была готова креститься.

Под крещение был выбран определённый торжественный день, всего новокрещаемых около нескольких десятков человек. Андреас настоял, чтобы это происходило на глазах у всего города, дабы все язычники видели — христиан не так уж мало и они — сила. Из этого Заря сделала вывод, что такие люди, принадлежность к христианству которых Андреас боялся бы раскрыть, публично креститься не будут.

Заря внимательно следила за происходящим. Крестились в основном простые люди, воины и рыбаки, из амаута был только Ветерок. Сначала должны были креститься женщины, а потом — мужчины. Стоя в шеренге женщин, Заря чувствовала себя неуютно, в том числе и из-за того, что стоявшая тут же Морская Пена бросала время от времени на неё презрительные взгляды. Её первой покрестили под именем Марина, не особенно спрашивая о грехах. Заре даже показалось, что Андреас лебезит перед нею, примерно так, как в странах, где есть свобода торговли, продавцы лебезят перед богатыми покупателями. Заря читала про такое в книгах.

Следующей была Пушинка, которая получила в крещении имя Маргарита. К ней тоже не было особых вопросов. Заря старалась запомнить все даваемые имена, так как Андреас настаивал, чтобы новоиспечённые христиане обращались друг к другу по ним даже в быту.

И вот, наконец, очередь дошла и до Зари. Вдохнув побольше воздуха, девушка сказала, что верует во Христа и принимает святое крещение во оставление грехов. Томас уже был готов совершить над ней обряд, но Андреас сказал:

• Погоди, брат. Ты говоришь, что оставляешь грехи, но когда ты стояла в очереди, я видел на твоём лице печать раздражения и уныния. Исповедуй тот грех, который тебя так тяготит, без этого я не могу совершить над тобой священный обряд. Сними этот камень со своей души.

На какой-то момент Заря испугалась, несмотря на то, что исповедь должна была происходить на ухо. Но она быстро нашлась, что при помощи чего можно оправдаться

• Хорошо, — ответила девушка, — я признаюсь в том, что меня так гнетёт. Отче, все мы, новокрещаемые, должны стать братьями и сёстрами во Христе. А братья и сёстры не должны задаваться друг перед другом. Отчего же Марина бросала на меня презрительные взгляды? Неужели то, что я бедна, она — богата, может быть поводом для презрения!
• Думай о своих грехах, а не о чужих, — наставительно ответил отец Андреас, и запомни, даже если кто-то из христиан будет дурно к тебе относиться, ты как истинная дочь Христа обязана будешь прощать его, чтобы это не помешало твоему пути к Богу.
• Я поняла, отче, — сказала Заря и смиренно склонила голову. Как во сне над ней зазвучали слова: «Крещается раба божия Мария…»

Потом она наблюдала, как крестят мужчин. Её позабавило, что Эспада был окрещён Хуаном — значит, теперь его можно даже в глаза «Дон-Жуаном» звать? Остальных из новокрещаемых Заря знала только шапочно, ведь моряки ходили на проповеди нечасто, большую часть времени проводя в рейдах.

Ветерок был крещён одним из последних и получил имя Максимилиан.

Через несколько дней между Зарёй и Ветерком произошёл следующий разговор. Заря возвращалась со складов, куда относила список заказанных продуктов, и как раз проходила мимо уаки со свечами, когда случайно увидела Ветерка. Уже темнело, и на улицах было безлюдно. Обрадовавшись, что их никто не видит и никто не подслушает, девушка окликнула его.

• Ветерок! — позвала она.
• Пожалуйста, не называй меня по этому имени, — ответил тот хмуро, — я же теперь Максимилиан.
• Всегда и для всех? — удивлённо спросила Заря, — ну ладно я, я испанский знаю, а другим каково тебя так называть? Ведь они язык сломают. А отцу тебя тоже теперь нужно Максимилианом называть?
• Можно сократить до Макса. С отцом я бы предпочёл больше не общаться. Так будет лучше для нас обоих. Ни я его ни в чём не могу переубедить, ни он меня.
• Значит, ты отрекаешься от родного отца?
• Можно сказать и так.
• Как тебе не стыдно, Макс!
• А тебе не стыдно, Заря? Не стыдно креститься притворно?
• А перед кем мне должно быть стыдно? Перед теми, кто их на кострах сжигал? — Заря указала на уаку.
• Перед Христом!
• А что такое — Христос? Каждый под этим понимает разное. Даже Томас и Андреас — разное. Для Томаса бог — это всё доброе, что есть на свете, а для Андреаса бог — это всевластие Церкви. Перед каким из богов мне должно быть стыдно? Ведь я согласилась работать у Инти во имя Первого против Второго!
• Заря, ты же знаешь, что обманывать нехорошо.
• Опять же — перед кем?
• Перед Христом.
• То, что говорил и делал Христос, было много веков назад, и вопроса о разумном государственном устройстве он не затрагивал. Что касается обмана, то — вот они, — Заря опять показала на уаку, — порой лгали врагам. Можешь считать, что Христос бы их осудил, но я так не думаю. Они ведь отдавали свои жизни за других, как он и учил.
• Заря, неужели ты и в самом деле не понимаешь…
• Это ты — не понимаешь. Я понимаю, ради кого старается твой отец, ради чего на всё это пошла я, но ты… ради кого ты мучил своего отца? Неужели ради отца Андреаса?
• Ради правды и честности.
• А ради кого твоя правда и честность?
• Ради Христа.
• То есть ради собственной душевной чистоты и правоты?
• Нет. Ради тех людей, которым мой отец несёт угрозу. Он считает себя правым, дав себе право решать кто прав, а кто виноват, но… ты знаешь, что я про это думаю.
• Ветерок, значит, ты будешь выдавать его людей христианам? Может, с меня начнёшь?
• Если люди Инти будут планировать убийства христиан, то да. Впрочем, не бойся, тебя я не выдам, ведь ты не собираешься никого убивать.
• И на том спасибо! — мрачно отрезала Заря.
• Заря, ты пойми, я не имел в виду, что собираюсь кого-то выдать. Да я из людей моего отца почти не знаю никого, но… я имел в виду, что если бы о таком узнал, то был бы на стороне христиан.

Заря ничего не ответила, а Ветерок юркнул в дом.

Заря забыла, а точнее не успела записать этот диалог в отчёт для Инти, потому что случилось неожиданное — брат Томас заболел и слёг. Заря, не особо смыслившая в медицине, не знала, как определить его болезнь, но судя по тому, что больше никто не заразился, она едва ли была заразной. Поскольку у Андреаса было слишком много дел в только что созданной христианской общине, чтобы ухаживать за Томасом, то Заря напросилась в сиделки. Тем более что тут уже никак не могло идти речи о нарушении постов — Томаса так тошнило, что он поневоле должен был оставаться на хлебе и воде. Но благодаря этому она на некоторое время могла беспрепятственно подслушивать разговоры монахов, которые они вели на испанском, и один из этих разговоров показался ей крайне важным.

Бледный и измождённый тошнотой Томас лежал на своём ложе и попросил Зарю позвать Андреаса для серьёзного разговора. Когда тот пришёл, Томас обратился к нему:

• Андреас, брат, я очень хочу поговорить с тобой! Ты знаешь, я болен и не ведаю, чем кончится моя болезнь. Может быть, Господь заберёт меня к себе, но прежде, чем это случится, я должен высказать мысли, которые мучают меня неотступно. Воистину, иные болезни посылаются нам Господом в назидание, ибо за это время я успел окончательно понять многое.
• Я готов выслушать тебя, брат Томас.
• Я много думал о людях этой страны. Как они не похожи на жителей других стран! Сытые, чистые… И как они боятся нас! И ведь не зря, что самое обидное. Пойми, они всем обязаны мудрому устройству своего государства, а мы собираемся его разрушить, чтобы только обратить его жителей в христианство! Но имеем ли мы на это такое безусловное право? Одобрит ли это Господь?
• Господь ради спасения человеческого рода пожертвовал даже своим Единственным Сыном. Значит, если надо чем-то пожертвовать для установления христианства, то в этом не должно быть сомнений.
• В общем случае ты прав, но… насколько разрушать их государство действительно необходимо?
• Ты сам знаешь, что хотя Первый Инка разрешил нам проповедь, но сам он не желает креститься и крестить свой народ. Он никогда не позволит нам запретить языческие обряды, разрушить университеты колдовства и сжечь самых упрямых из жрецов. Добровольно крестятся немногие, значит, чтобы спасти эту страну, нужно применить насилие, а инки нам этого не позволят.
• Однако действительно ли нам нужно обращать индейцев силой?
• Да, это необходимо. Конечно, с точки зрения приземлённого гуманизма это может показаться жестоким, однако мы не должны забывать о Небесной Истине. Многие из тех, кто был крещён против воли, благодарит нас на небесах за избавление от адских мук. А те, кому дьявол всё же помог победить, теперь проклинают свою судьбу в адском пламени.
• Я знаком со всеми этими аргументами, однако червь сомнения всё равно грызёт меня. Ведь наша задача состоит не в том, чтобы люди кое-что услышали о Христе, а в том, чтобы приняли Его в своё сердце. Но может ли это сделать человек, крестящийся из страха перед костром?
• Может, хотя и не сразу. Ведь за всех своих чад Церковь молится, и как бы ни были велики их грехи, у них всегда остаётся шанс. Вот взять того же Атауальпу. Если бы не христиане, разве этот тиран, к тому же запятнавший себя братоубийством, имел бы хоть какой-то шанс на спасение, если бы не крестился под угрозой костра? И Церковь с тех пор молится за раба божьего Хуана, и эти молитвы не могут пропасть даром, они помогают ему в Чистилище.
• Этот пример — один из самых неудачных. Конечно, за Атауальпой, как и почти за любым монархом, было много грехов, но христиане поступили с ним просто как разбойники. Вероломно захватили в плен, поставили выбор «Кошелёк или жизнь», чтобы в конце концов отнять и то, и другое. Как ни крути, а это было подло. Но я сейчас не конкретно об Атауальпе, а о многих и многих простых индейцах, крещёных насильно. Подумай, ведь если христиане приходят с оружием в руках, кто покоряется им первыми? Самые подлые и трусливые. А честные, смелые и стойкие сражаются до последнего и гибнут на наших кострах. Получается, что мы уничтожаем лучшую часть народа, и ставим остальным в пример худшую, а потом ещё удивляемся упадку нравов!
• Однако уже дети тех, кто погибнет в бою, будут крещены и спасены.
• Ты думаешь, что дети будут охотно внимать проповедям тех, кто убил их отцов и обесчестил их матерей? Кто обрёк их на голод и нищету? А ведь сироты будут вынуждены не только нищенствовать, но и воровать! Девушки от голода станут торговать собой… К этому ли мы должны стремиться?
• Бог в великой милости Своей не оставит тех, кто обратится к нему.
• Но ведь ты знаешь, что во всех христианских странах сироты просят на улицах милостыню! А здесь нет этого! Мы не должны стремиться сделать эту страну такой же, как другие. Христианство не должно насаждаться ценой голода и нищеты.
• Но если только через голод и нищету Господь может спасти её?
• Скажи, а ты сам когда-нибудь был голодным и нищим, чтобы говорить о благотворности этого?
• Брат Томас, я знаю, что ты простого происхождения, а я — дворянин, но нелепо объяснять этим наши расхождения во взглядах. Я исхожу не из своего опыта, а из коллективного опыта Самой Церкви. Чтобы судить о душеспасительности или губительности чего бы то ни было, вовсе не обязательно испытывать это самому. Никто из нас не был на кресте, но все мы знаем, тем не менее, что без Распятия спасение было бы невозможно. Точно так же Господь попускает и нищету, и пытки, и насилие над женщинами. Всё это служит инструментом спасения душ. По поводу всего этого лучше всего сказано у Святого Августина, тут мне даже добавить нечего.
• Брат Андреас, хотя ты и старше меня, и в миссии главный, но тут я не могу с тобой согласиться. Я был маленьким мальчиком, когда умер мой отец и моя семья оказалась без средств к существованию. Моя сестра пошла на панель, заразилась и сгнила там, а сам я поначалу просил милостыню, а потом начал воровать. Я бы и дальше, наверное, покатился бы кривой дорожке, мог бы дойти до разбоя и убийств, если бы меня не подобрал и не усыновил священник. Он и помог мне принять свет Христовой Веры. Он говорил мне, что нищета — плод недостаточной веры нашего народа, ибо если бы сердца людей были наполнены ею, то всем бы нуждающимся обязательно помогали бы в беде. Он говорил также, что прежде чем обращать свой взор на языческие страны, не мешало бы навести порядок у себя дома.
• Пример твоей судьбы как раз показывает, что Бог не оставляет своих чад.
• Но сколь многие, оказавшись в моём положении, погибли и душой, и телом? Нет, государство инков, где всех детей кормят досыта и обучают полезному для жизни ремеслу, устроено куда более гуманно и мудро. А почему собственно мы, христиане, не можем поступить подобным же образом? Ведь если мы это сделаем, то жители Тавантисуйю поймут, что им не нужно отказываться от своего мудрого государственного устройства, и принять Христову Веру им будет гораздо легче.
• Тебе кажется, что жители Тавантисуйю добродетельнее нас, но это лишь обманчивая видимость. Пусть они не убивают и не воруют, но их сердца ослеплены гордыней. Вор и убийца, при всей своей порочности, куда ближе к Богу, чем они, ибо он может покаяться, а они — нет.
• Что-то я не заметил, чтобы они были здесь сильно поражены гордыней.
• Не заметил?! Но разве ты не видишь, что здесь жители даже походкой и взглядом отличаются от жителей других стран! А их речи! Даже из уст простолюдина порой можно услышать, как он с гордостью говорит: «Я много посеял, я много собрал или я наловил много рыбы». Они действительно верят, что сами, без помощи Господа, создают своими руками все богатства! Но самое гнездо гордыни — их амаута. Ты знаешь, чем они занимаются в своих запретных городах?
• Предаются оргиям?
• Если бы! В конце концов, все мы знаем, что и наши епископы предаются оргиям, но нашу веру это не подрывает. Нет, всё гораздо хуже. Через что пали Адам и Ева? Через знание, опасное для людского ума. Кто чаще других уклоняется в ереси? Крестьяне? Нет, люди, имеющие дело со знанием. При том, что большинство из них всё-таки понимает, что сомнение в святых догматах и общение с демонами может погубить душу, да и инквизиция тоже не дремлет. А что творится здесь у них? Даже страшно представить себе…
• Но здешние амаута не могут сомневаться в святых догматах, ведь нельзя же усомниться в том, во что не веришь. Да и насчёт общения с демонами… многие ли язычники античности с ними общались? Ведь ни Платон, ни Аристотель, ни их ученики ничем таким не занимались.
• Даже те, кто не общается с демонами, воображают, что их знания делают их равными богам, то есть подвержены самому страшному пороку, какой только может быть.
• Конечно, плохо, если человек возгордится своими знаниями, но возгордиться можно чем угодно, например, своей силой или красотой. Но ведь никто не предлагает калечить и уродовать сильных и красивых! Пусть в постижении природы амаута ушли немного дальше нас, но сами по себе знания не опасны для веры.
• Когда человек силён или красив, ему ещё можно растолковать, что это не навсегда, ибо со временем все старятся, и сила, и красота увядают. А когда человек гордится своим умом, он думает, что его ум и его душа — одно и то же, и потому ему труднее смириться. Но это — даже не главная беда. Скажи, в каких науках они превосходят нас?
• Их лекари могут склеивать разбитые черепа и делать некоторые другие вещи, которые наши делать не умеют. У них также есть наука о влиянии питания и климата на здоровье. Они очень искусны в математических расчётах, а также имеют особую науку о телесной природе воды, благодаря которой они могут строить свои оросительные системы и снабжать водой города. Наукой, причём одной из важнейших, они считают также свои знания об общественном устройстве. Но я не вижу в этом ничего такого, что противоречило бы христианской вере.
• Ты не всё знаешь. Мне удалось, не спрашивай, каким способом, узнать то, что они скрывают. Там, в запретных городах, создаются страшные машины, способные переносить людей по воздуху, и машины, способные жечь врагов огнём. Не иначе как демоны нашёптывают им средства, как победить нас в грядущей войне! Когда этим машины будут готовы, орды тавантисуйцев обрушатся на христианский мир и уничтожат его! Уничтожат церкви, убьют священников и установят свои безбожные сатанинские порядки. Может, при них и в самом деле все дети будут сыты, вымыты, одеты, и обучены грамоте, но смолкнет звон церковных колоколов и проповедь Слова Божьего. Живительный свет Евангелия не будет доходить до душ. Это будет уже прологом к Царству Антихриста.
• Но почему ты решил, что они нападут на христианский мир?
• Потому что они считают свою науку о разумном устройстве общества Истиной, а свой образ жизни — самым праведным. Прежде они весьма активно присоединяли к своей стране новые земли, насаждая там свой образ жизни, а теперь только относительная слабость их сдерживает.
• Но почему мы обязательно должны воевать? Ведь можно же договориться о мире.
• О временном мире мы и сейчас договариваемся, но в будущем нас всё равно ждёт решающая битва. Мы или они! Когда-то мы приплыли к ним на кораблях, а теперь они точно также могут прилететь к нам на крыльях. Нет, впереди Армагеддон, Последняя Битва!
• Битва… ты с такой лёгкостью произносишь это слово. Но ведь оно означает, что будет литься кровь! Тут у меня был один случай. Я зашёл в парк и увидел двух играющих в куклы девочек. Пока они не замечали меня, они спокойно играли, но когда увидели, то вскочили, прижали к груди кукол и стали смотреть на меня с нескрываемым ужасом. Здешние дети до сих пор уверены, что христианин может просто так взять и убить их. Я слышал, что даже мальчики у них всегда обозначают, играя в войну, врага словом «конкистадор». И я не могу поставить им это в вину, потому что… если бы действительно была война, и на моём месте оказался бы наш солдат… ведь он бы мог тоже запросто их убить или изнасиловать. На захваченных территориях мы ведём себя как бешеные псы! Раньше я считал это следствием греховной человеческой природы, но теперь я знаю, что воины инков так с мирным населением не поступают! Значит, и мы могли бы вести себя иначе, но просто не хотим!
• Воины инков так ведут себя, потому что горды своей добродетелью. Хотя такая добродетель стоит пред Господом неизмеримо меньше, чем раскаяние преступника, ибо воистину небеса больше радуются раскаявшемуся грешнику, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии.
• Ты смотришь на это с точки зрения спасения души, и даже по-своему прав. Но только если взглянуть на это с точки зрения мирных жителей, то для них сохранить свои жизни, избежать грабежа и насилия — безусловное благо, даже если воины не обижают их из гордости. Да и не сказать, чтобы они как-то очень сильно гордились этим, они ведь считают не обижать мирное население чем-то нормальным, а не сверхтрудным подвигом.
• Инки нарочно ведут такую политику, чтобы расположить к себе население покорённых областей. Однако я не верю, что они будут столь же снисходительны к белому населению Европы. Нет, они будут не более снисходительны к нам, чем мы к ним. Ведь расположить к себе наш народ для них нет смысла и пытаться. К тому же, что нам с того, что они пощадят женщин и детей, если при этом будут разрушены все церкви?
• Слушай, почему ты решил, что они могут захватить Европу? Сами они, кажется, не мечтают о большем, кроме как отбиться от нас, ведь нас, христиан, в несколько раз больше.
• Но ведь до прихода белых людей они активно расширяли своё государство, да и сейчас они рассматривают коренное население вице-королевств как потенциальных союзников в борьбе с нами. Все восстания в них — это рук дело инков.
• Ты уверен? Низведя людей до положения скотины, мы сами неизбежно провоцируем восстания. Нам так удобно — объяснять всё кознями инков. Но не было бы их — восстания случались бы всё равно.
• Возможно, что и так, но почти в каждом восстании виден их след, хотя это становится ясно далеко не сразу. Едет на ослике по горам вроде бы купчик, торгует вроде бы за прибыль, а потом в тех же самых местах вдруг склады с оружием обнаруживаются. И выясняется, что купчик — вовсе не купчик, а человек инков, а торговлей он занимался лишь для прикрытия, а на самом деле плёл сети заговора. Вот эти люди очень опасны, потому что по крепости духа они порой не уступают мученикам первых веков христианства. (Конечно, мои слова могут показаться кощунственными, но нельзя забывать, что дьявол — лишь обезьяна Господа!). Я как-то присутствовал на допросе одного такого — его пытали самыми различными способами, и воду через воронку в горло заливали, и кипящим маслом и серой обливали, и даже жену и детей на его глазах пытали и казнили — не сказал ничего, вот дьявольское упрямство!
• Андреас, неужели ты мог смотреть на такое? Я бы не выдержал. И что же хотели от этого несчастного?
• Чтобы он назвал имена своих сообщников.
• Чтобы с ними проделали то же самое?! Мужество этого человека должно вызывать у нас, по крайней мере, уважение. Послушай, неужели ты оправдываешь то, что с ним сделали?
• Но это дьявольски опасный враг.
• Но ведь Христос завещал нас любить даже наших врагов, к тому же мы сами виноваты, что эти люди стали нам врагами. Если бы мы вели себя иначе, то этот человек мог бы стать одним из лучших христиан. После встречи со Старым Ягуаром я стал гораздо лучше понимать этих людей… Бартоломе де Лас Касас¹ был прав, когда говорил, что мы не имели никакого права покорять эти земли, а они имели полное право сражаться против нас с оружием в руках.
• Бартоломе де Лас Касас хоть и был посвящён в духовный сан, но происходил из семьи марранов, и, возможно, поэтому так и не понял некоторых важных вещей в христианстве. Мы не знаем ничего о посмертной участи тех, кто принял крещение, руководствуясь страхом, но мы можем быть уверены, что те, кто сражался против нас с оружием в руках, горят теперь в преисподней!
• Но разве может спастись тот, кто стал предателем, пусть даже предателем в пользу христиан? Ведь крещение из страха — это само по себе малодушие, за которое новоиспечённый христианин не может не корить себя. А мы к тому же вынуждаем их на исповеди к выдаче своих братьев в руки палачей! Ведь этим мы не спасаем, а губим души!
• Брат Томас, может быть, ты считаешь, что и те, кто пытает язычников, в том числе и с целью спасти их души, рискуют собственным спасением?
• Но ведь отнюдь не всегда целью палача является спасение души допрашиваемого, обычно из них пытались вытянуть тайну золота. И ведь если несчастный ни про какое золото был ни сном, ни духом, то ведь он никак не мог это доказать! Да и даже пытка с целью добиться раскаяния… ведь если несчастный умирает под ней молча, разве его палач не является виновником его окончательной гибели?
• Но ведь до самой смерти у грешника оставалась свобода выбора — раскаяться или умереть молча.
• Но ведь если причиной раскаяния была трусость, а причиной нераскаяния — мужество, то получается, что человек, мужественно перенёсший пытки, парадоксальным образом ближе ко Христу, чем крестящийся предатель. Мы знаем, что Бог справедлив и милосерд. Почему мы так уверены, что он способен за мужество отправить на вечные муки? Может быть, наоборот, он отправляет в геенну огненную их палачей?
• У Церкви есть список святых, а святые — это те люди, в спасении которых Церковь уверена. И среди этого списка есть те, кто не только словом, но и делом боролся с язычеством, кто карал язычников и был убит ими за это. Мы знаем, что эти люди в раю, но нелепо было бы предположить, что рядом с ними и те, кто убил их. Нет, ясно же, что язычники горят в аду.
• Я сам рассуждал схожим образом, пока не познакомился с этими людьми поближе и не смог взглянуть на всё это их глазами. Ну, представь себе обыкновенного индейца, который мирно живёт в своём айлью, обрабатывает землю и вовсе не думает о том, чтобы воевать с христианами. И вдруг христиане приплывают из-за океана, входят в его деревню, отбирают пищу, которую он выращивал для себя, обрекая его на жизнь впроголодь, оскорбляют, обзывая «грязной тварью», он видит казни своих соплеменников, видит, что красивейших из женщин племени завоеватели превратили в своих подстилок… Он не может не возненавидеть тех, кто с ним так обращается!
• Христианин в такой ситуации должен стараться простить обиды. В конце концов, ни оскорбления, ни жизнь впроголодь не мешают спасению души.
• А то, что женщин обрекают на вынужденный разврат?
• Для язычниц потеря целомудрия не так уж страшна.
• Да?! Как ты можешь судить об этом? Хотя местные женщины одеваются и ведут себя, с нашей точки зрения, несколько вызывающе, они очень целомудренны. Они очень редко теряют невинность до свадьбы или изменяют своим мужьям, а проституток у них нет вообще. Нет, потерять свою чистоту здесь считают большой бедой, едва ли не большей, чем у нас. А также местные жители очень сострадательны. Вот ты смотрел на мучения человека, и спокойно об этом рассказываешь, а они, если видели такое, сколько бы лет ни прошло, будут вспоминать это с болью и гневом! Старый Ягуар рассказывал мне, как в селении, где он нашёл приют, у всех на глазах запытали старейшину, вся вина которого была только в том, что он спрятал книги своей страны, не желая отдавать их на сожжение. И он был одним из тех, кто поклялся отомстить за него, а это значило — убить сделавшего это священника! А потом, после смерти, этого священника объявили святым… Скажи мне, Андреас, если бы была твоя воля, ты бы отправил за это Старого Ягуара на костёр? Я не могу без содрогания представить себе, что его живьём пожирает пламя, а если крестить эту страну насильно, то это значит, обречь на костёр множество таких, как он!
• Не думай, что я считаю сожжение лучшим вариантом, людей, конечно, лучше переубеждать, но ведь сам понимаешь, что переубедить можно не всех. А что делать с теми, кого не переубедишь? К ним, так или иначе, приходится применять силу. Подумай, что двигало Старым Ягуаром? Месть, гнев, непрощение… Разве это христианские чувства? Да, для язычников это всё может казаться благородным, но на то они и язычники. Послушай, а при каких обстоятельствах ты с ним говорил?
• Я был у него дома. Я решил, что мне следует посетить Кипу. Ведь само Евангелие велит нам посещать больных ближних.
• Однако ещё апостолы завещали нам избегать еретиков.
• Кипу не еретик, а язычник.
• Убеждённый язычник.
• Убеждённого порой проще переубедить, чем того, кто ни холоден и ни горяч. Посетив его, я хотел показать ему пример христианского милосердия к врагам.
• Ну и как, подействовало на него? Понял он, что голову ему разбили не просто так, а это знак Небес?
• Не могу судить. Я понял, что для них заботиться друг о друге более привычно, чем для нас, и потому слова Христа о любви к ближнему не воспринимаются ими как откровение. А к своему несчастью Кипу относится стоически, он не видит в себе вины, за которую его следовало бы так наказывать. Да и со своей точки зрения он и в самом деле ни в чём не виноват.
• Ты рассуждаешь почти как еретик Абеляр. Он утверждал, что не грешили ни философы-язычники, жившие до Христа, ни даже гонители Христа, если они искренне считали его лжепророком. Но Церковь осудила эти взгляды и заставила его самого отречься от них.
• Нет, я не разделяю этих взглядов, я лишь подчёркиваю, что Кипу не может рассматривать своё несчастье как заслуженное наказание. Пусть он неправ, но к беспомощному калеке нужно быть, прежде всего, милосердным. Ведь тогда он даже ложку до рта донести не мог! Да и говорил он с трудом, поэтому я больше беседовал с его дедом. Знаешь, мы ведь оба, перед тем, как отправиться сюда, читали записки Святого Диего Перуанского, и не знаю как ты, а я поражался тому, как легко ему оказалось обратить туземцев в истинную веру, с какой радостью они приняли освобождение от власти кровавого тирана, и меня вдвойне поражало, что всего через несколько дней после отправки последнего отчёта он был убит язычниками, и никто из местных христиан не вступился за него. Только после того, как я поговорил со Старым Ягуаром, мне всё это предстало с другой стороны. Он сказал мне: «Ты говоришь, что милосердие составляет сущность вашей веры? И что жестокими у вас бывают только отдельные изверги? Но я слишком хорошо помню, каково нам было под властью христиан. Когда я, лишившись всех родных, чудом выживший, выбрался из города, я нашёл приют в доме старейшины одной из окрестных деревень. Поскольку большинство мужчин были в армии, местные жители не могли оказать сопротивления завоевателям, и потому те заняли деревню без проблем. Вместе с белыми был священник, отец Диего, который первым делом сжёг деревенского учителя, и все книги, которые были у него в доме, после чего произнёс проповедь, в которой сказал, что всем, кто не крестится и не отдаст все находящиеся в доме книги на сожжение, тоже будет уготован костёр, а всё имущество будет отобрано, то есть родные их будут обречены на голод и лишения. Вот почему все они согласились креститься, хотя это было страшно и противно. Старейшина потом потихоньку говорил своим односельчанам: «Братья мои, будет мало толку, если мы просто откажемся креститься и дадим себя уничтожить, лучше примем притворное крещение, но в душе сохраним верность нашей Родине и изыщем способы тайно вредить врагам. Я уверен, что они не так сильны, как нам кажется, со временем наши войска вернутся, а наше крещение Манко простит нам, ведь и ему самому приходилось идти на унизительные соглашения с белыми, но прогнал же он их потом, в конце концов! А значит, и ещё раз прогонит!».
• Значит, Старый Ягуар к тому же крещёный? Тогда он тем более обречён на вечную погибель. Для таких, как он, даже лимб закрыт.
• Но ведь в своём крещении он виновен едва ли больше, чем обесчещенная девушка в потере целомудрия. К тому же отец Диего сделал всё, чтобы его паства возненавидела христианскую веру. Заставляя учиться ей под страхом пыток, он наполнил сердца людей ненавистью и презрением к ней. При этом белые люди относились к местному населению пренебрежительно, считая их за низших существ, и по малейшей прихоти могли их избить и даже убить. Старый Ягуар рассказывал, что полюбил дочь старейшины, и она отвечала ему взаимностью. Её родители были не против этого брака, разве что обстановка тогда была не для свадеб. Но однажды испанцы надругались над ней, специально сделав это на глазах её отца и матери. Старейшина спрашивал: «За что вы с нами так?». «Чтобы ты помнил, что ты перед нам никто!» — издевательски ответили вояки. И Старый Ягуар прекрасно знал, что потом этот грех негодяям отпустят в церкви, это же не так страшно, как непочтительный взгляд со стороны туземца в сторону белых!
• Пойми, тут дело не столько в христианстве, сколько в разных расах. Люди вопреки Воле Господа привыкли считать представителей своей расы достойными жить, а другой — недостойными. Скажи, разве Старый Ягуар стал бы церемониться с белыми женщинами или детьми?
• Белых женщин он никогда не видел, но он не отрёкся от своей опозоренной невесты даже после того, как стало ясно, что она беременна, и через некоторое время родился мальчик-метис, который потом стал отцом Кипу. Несмотря на свою ненависть к белым, Старый Ягуар принял этого ребёнка и сумел полюбить его как родного сына. Мало кто из нас, христиан, способен на такой подвиг! И, тем не менее, он был один из тех, кто убил Святого Диего Перуанского. Перед этим тот как раз успел обнаружить по доносу книги в доме старейшины и запытал его на глазах у всего селения, а его мёртвое тело бросил в огонь, многие поклялись мстить, ибо они очень любили и уважали своего старейшину, и сердца их не смогли смириться с такой жестокостью и несправедливостью, и сочли, что настала пора мести, и начали с того, что убили священника и сожгли церковь, — брат Томас вздохнул, — а потом мы объявили отца Диего святым, нисколько не задумываясь о том, что местные жители считали его палачом… Да, можно говорить, что месть дурное чувство, однако их месть была прямым порождением любви к их угнетённым и поруганным ближним. Можем ли мы осуждать их за это? Старый Ягуар спросил меня потом прямо: «Скажи мне, после того как ты узнал обо мне всё это, ты, если бы у тебя была власть, отправил бы на костёр мои старые кости? Хватило бы у тебя уверенности в своей правоте, чтобы сделать это? Я ведь, несмотря на старость, ещё очень хочу жить…». Я не знал, как ему ответить. Да, лично я никогда бы не поднял на него руку, но если начнётся война, то другие… другие могут отправить его на костёр за то, что он сжёг церковь и убил священника, забывая при этом, что для него это было отнюдь не воплощением Христа и Христовой истины, а местом, где благословляют на унижения и палачества. Ведь, сурово обличая язычников, отец Диего не находил ни слова осуждения для христианских грабителей и насильников! Как же индейцы могли после этого уважать его и прислушиваться к христианским проповедям? И ведь индейцы меньше всего были виноваты в сложившейся ситуации… После этого я долго молился, чтобы Господь вразумил меня насчёт загробной участи этих людей, и мне был ниспослан сон, в котором я получил ответ на терзавшие меня вопросы. Поначалу я, как будто со стороны, увидел битву между христианами и тавантисуйцами, а потом увидел рай, в котором души убитых тавантисуйцев принимают ангелы. То, что это ангелы, я мог понять лишь по орлиным крыльям у них за спиной, но сами они выглядели как индейцы, и воинов принимали как братьев. Их враги кричали издали какие-то проклятья, но уже ничего не могли изменить, ибо их с неумолимостью поглотила бездна, а тавантисуйцев благословил восседавший на троне владыка. Поначалу он выглядел как инкский правитель, и когда я оказался перед ним, я растерялся, ибо мог ли я, христианин, да ещё служитель Божий, поклониться языческому божеству? Видя моё замешательство, владыка махнул рукой, и вдруг мы очутились с ним наедине. «Не признаёшь меня в таком облике?» — насмешливо спросил он и вдруг преобразился. Была вспышка яркого света, я поневоле опустил глаза, а когда поднял их, то увидел Христа, таким, каким его изображают наши художники. «Так привычнее?» — спросил он с улыбкой, и потом добавил — «Тавантисуйцы, спасая свою землю от грабежа и разорения, отдавали свои жизни за своих ближних. Разве было бы справедливо наказывать их за это? А конкистадоры, хоть и называли себя христианами, вторглись в чужую страну ради разбоя и грабежа. Разве было бы справедливо награждать их за такое? Разве было бы справедливо наказывать тавантисуйцев за презрение к той церкви, которая давно уже стала «солью несолёною»? Помнишь притчу о двух сыновьях, первый из которых обещался выполнить волю отца, но не сделал этого, а второй поначалу отказался, но потом сделал? Так вот, это вы и тавантисуйцы. Вы не любите своих ближних, ибо не считаете своим долго заботиться о них, а тавантисуйцы заботятся. Так что теперь вам в пору у них учиться, а не им у вас!» Потрясённый, я проснулся.

На это отец Андреас ответил наставительно:

• Не всякому духу нужно верить, ведь и сатана порой способен прикинуться ангелом света. Открою тебе, что нашему настоятелю тоже было видение. Будто бы в жителей христианских стран вселились бесы, и они ломают и жгут церкви, убивают служителей господа, топчут изображения святых… Это охватит Европу, точно чума, и зараза её пойдёт отсюда. Чтобы не случилось этих бедствий, мы должны уничтожить врага в зародыше. Ещё в дни моей юности, когда стали восстанавливать торговлю с язычниками, было предсказание, что из Тавантисуйю прибудет посольство, и самый юный из прибывших будет воплощением Антихриста. Я отлично помню это посольство и юношу, почти мальчика, которого мы должны были опасаться… А ведь на вид он был совершенно безобиден, даже где-то по-детски наивен, во всяком случае, в вопросах веры…
• И ты… что ты с ним сделал? Убил его?
• Не всё так просто. Ты знаешь, христианин без необходимости не должен проливать кровь, и к тому же убийство одного из послов было нежелательно для Короны… Я поступил хитрее — опозорил его перед всем двором, а за такой промах его на родине должна была ждать смертная казнь. Однако он каким-то чудом избежал её, может быть, потому, что в его жилах течёт королевская кровь… Но раз он остался жив, это значит, что в Тавантисуйю у нас есть опасный враг, которого надо уничтожить, хотя бы для этого пришлось бы уничтожить всю эту страну до последнего человека! Спасение Церкви стоит такой цены!
• Меня прошибает холодный пот от твоих слов. Мне даже страшно подумать, что ты сделал тогда с несчастным юношей.
• Всего-то напоил его как следует, а потом не давал отлучиться. В конце концов он обмочился прямо на пиру. Он сам не сдержался, а я тут не при чём.
• Порой я думаю, не вселился ли в тебя сам Сатана… Неужели сострадание к ближнему настолько чуждо тебе, что чужой позор и мучения тебя могут радовать? Ведь ближние для нас и враги, и язычники… Немудрено, что после таких унижений несчастный возненавидел христиан и стал нашим врагом!
• Что он будет нашим врагом, было предопределено ещё заранее. Или ты сомневаешься в знаке, поданном нам небесами?
• Но почему я получил один знак, а наш настоятель — другой? Значит, один из них был ложный?
• Разумеется. Тебя пытался сбить с пути истинного Сатана.
• А почему именно меня, а не его? По какому признаку можно определить, было ли то или иное видение истинным или ложным?
• Его видение согласуется с преданиями Церкви, а твоё — в корне им противоречит.
• Да, противоречит… но ведь ещё Фома Аквинский говорил, что «для разума аргумент от авторитета — наислабейший». Да и предания отбирали люди вроде нас, они могли ошибаться, и ошибка одного вела к ошибкам других… неужели и впрямь наша церковь уже стала «солью несолёною»? Как же теперь быть…
• Бог не мог допустить такого.
• Но ведь нам наша традиция кажется бесспорной во многом потому, что мы привыкли к ней. А у людей непривычных она вызывает множество недоумённых вопросов, за время проповеди я уже успел убедиться в этом. Я поехал сюда, потому что был уверен, что индейцев без крещения ждут адские муки, и мой долг — спасти хотя бы некоторых из них. Но если это не так, то наша проповедь во многом теряет смысл, ведь душой большинство из них чище христиан.
• Из церковной истории ты должен знать ответ на это, а если забыл, то я напомню тебе. Некогда был спор между Пелагием² и Святым Августином³. Пелагий говорил, что добродетельный язычник тоже спасётся, и вообще он не хуже христианина, а Августин говорил то, что позже стало Учением Церкви: «Вне Церкви не спасения», «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец». Если на секунду предположить, что прав был Пелагий, а Августин ошибался, то выводы, которые из этого следуют, поистине ужасающи. Ведь тогда получается, что мы зря жгли на кострах еретиков и язычников, зря лили кровь в Крестовых Походах, зря принимали монашеские обеты… Раз достаточно просто быть добродетельными… Нет, Господь не мог попустить, чтобы столько жертв было принесено зря! Не мог!
• Но ведь Господь попускает и зло, и ошибки. Сколько жертв было принесено язычниками в Мексике! И мы ведь не сомневаемся, что это было напрасно, но может быть, и мы от них не так уж далеко ушли?
• Не смей сравнивать нас с этими сатанистами!
• Я запутался. Раньше я надеялся, что есть авторитет, способный разрешить мои сомнения, но теперь я понял, что среди людей такого нет. А Бог… его ведь нужно ещё и понять. Увы, даже люди, которые меня и старше, и опытнее, не всегда мудрее.
• Знай, что ради веры я отказался от личного счастья, ради веры я убивал и пытал людей, и теперь я не отступлю. Нравится тебе или нет, но я найду этого юношу и покончу с ним!
• Но как ты его найдёшь, ведь столько лет прошло, теперь это не юноша, а взрослый мужчина. Едва ли ты даже узнаешь его в лицо при встрече!
• Господь укажет мне на него! Раз его нет в Тумбесе, то искать его следует в Куско. Под предлогом проповеди мы должны проникнуть туда, причём не просто в город, но в дома знатных сановников. Мне необходимо узнать расстановку сил во власти. Кого можно склонить на нашу сторону, а с кем придётся вести беспощадную борьбу. Кто настолько опасен, что его лучше ликвидировать….
• Андреас, я бессилен переубедить тебя, но если я узнаю, что ты хочешь лишить жизнь того или иного индейца, я постараюсь предупредить его.
• Даже если он погряз в язычестве по уши?
• Даже если погряз. Убивать нельзя…
• А может, просто донесёшь на меня властям? Чтобы люди Инти мне кишки вырвали?
• Не надо, я чту заповедь Господа «не убий»! Но до сих пор я думал, что у меня в этой далёкой стране есть друг, но теперь я убедился, что одинок… Я буду молиться, чтобы Господь образумил тебя и уберёг от греха.
• Я тоже буду молиться за тебя, Томас.

После этого разговора Заря долго не спала, ещё и ещё раз прокручивая в памяти всё важное, что сказали друг другу монахи. Как жаль, что нельзя записать! Память у неё хорошая, во многом из-за неё на такую работу и выбрали, но всё-таки она боялась забыть что-то важное. Как только Томасу перестала быть нужна сиделка, Заря вернулась к работе в столовой и написала для Инти отчёт. В тот же день ей было велено под покровом ночи явиться к Инти во дворец. Оказывается, узнав о странной болезни монаха, Инти опять тайно приехал в Тумбес, опасаясь, во-первых, что монаха могли отравить с целью провокации войны, а во-вторых, даже если его болезнь имела и естественные причины, его смерть могла быть использована врагами Тавантисуйю. Заря постаралась передать разговор монахов наиболее полно и точно, стараясь не упустить даже мельчайших подробностей. Всё это вызвало у Инти заметное беспокойство:

• Итак, большая удача, что ты всё это услышала. Очень многие в Куско склонялись к тому, чтобы разрешить монахам посетить столицу, любопытно им, видите ли… Титу Куси тоже было любопытно, известно, чем это закончилось… Но ничего, после того как я им передам рассуждения этого проклятого Андреаса, мне будет просто уговорить не подпускать его к столице и на пушечный выстрел. Томаса пустить будет можно, после того как разрыв между ними случится окончательно, а это лишь вопрос времени. Конечно, может случится, что Андреас, чтобы избежать внешнего разрыва, может попробовать от своего собрата избавиться, так что следить за ними нужно в оба, но всё-таки он вряд ли решится на такой риск, слишком осторожен, понял, что у нас тут внезапная смерть кого бы то ни было без внимания не останется. Сквернее всего другое — Андреас откуда-то знает то, что он знать не должен. Знает больше, чем он сказал… Насколько больше, вот что важно.
• Я не понимаю, — сказала Заря, — что он такого особенного знает?
• А его слова про машины и демонов?
• Я думала, это обычные бредни, ведь никакие демоны нашим амаута не помогают.
• Конечно, никаких демонов нет, но машины, способные летать, и машины, способные испепелять скоро у нас будут. Правда, насчёт полётов в Европу он преувеличил, хорошо, если мы сможем перелетать из конца в конец своей страны.
• Но это… это разве возможно?
• Нашим предкам казалось невозможным стрелять огнём. Они думали, что только боги могут обладать громами, но теперь это нехитрое искусство доступно каждому воину. А насколько ускорилось сообщение между городами, когда наши курьеры стали ездить на лошадях? Тех самых лошадях, которые когда-то внушали ужас нашим предкам. Так что со временем и полёт может стать обыденностью, если только христиане нам дело не испортят.

Инти ненадолго замолк, а Заря смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами. Тогда он продолжил:

• Вот что, это тайна, в которую даже в Куско посвящены немногие, даже не все из тех, кто носит льяуту, в Тумбесе же об этом не должен был знать никто, включая наместника, поэтому кто и как узнал об этом, тебе желательно выяснить, а для этого ты должна знать всё, — отхлебнув сока из кружки, он продолжил:
• Несколько лет назад среди тех, кто проектирует плотины, был один очень энергичный и талантливый человек по имени Иеро. Ещё в школе он был одним из лучших учеников, да и потом он славился своими проектами, ибо часто брался за самые сложные задачи, а потом с блеском их решал. Но самой большой мечтой его с детства было создать машину, при помощи которой люди могли бы парить в небе как птицы. Он создавал модели, и они вполне себе летали, но чтобы создать полноценный аппарат, ему нужно было много парусины, а её ему неоткуда было взять. Он сперва по-честному попросил, но вот только в тот момент её для парусов не хватало, и потому ему не стали выделять столь ценный материал для «забавы». Правда, у него был шанс получить нужное попозже, но он не хотел ждать, и потому пошёл на преступление, украв нужный ему материал. Кража вскрылась, Иеро судили и приговорили к золотым рудникам. Тебе сейчас сложно представить, что это был за процесс… одно дело − судить взяточника, который крал из личной корысти, но тут пред судом был человек, которого до того знали с самой лучшей стороны, и который пользовался уважением в глазах всех, кто его знал. Для них это был страшный удар. Никто не мог и представить себе, что Иеро, всегда такой требовательный и строгий, способен на кражу. Ведь тогда его уже прозвали Иеро Капак, хотя он был и не из знати (дословно «Железный правитель» или «железный король»). Но, увы, даже самые достойные люди оступаются, если ставят свои интересы выше интересов государства. Все-таки, как ни чужды корысти были его мотивы, а кража остаётся кражей, и если за неё не наказывать, то воровать начнут и по менее извинительным поводам. Ещё наши предки поняли, что кража в одном месте неизбежно означает недостачу в другом. Конечно, будь у нас этой самой парусины вдоволь, то ему бы выдали её без проблем, но, увы, мы слишком далеки от изобилия, чтобы позволить себе не рассчитанные заранее траты. Итак, опозоренного Иеро отправили на золотые рудники. Казалось бы, этим и должно было всё кончиться, но Иеро не смирился со своей судьбой и, хорошенько поразмыслив, написал самому Первому Инке. Он не оправдывался, не отрицал своей вины, однако доказывал, что создание крыльев может быть очень полезно для нашего государства, ведь тогда сообщение между разными частями страны убыстрится настолько, что донести любое известие из любой точки страны в столицу будет делом нескольких часов. Асеро внимательно прочитал это письмо и понял его важность. Конечно, формально отменить судимость даже Первый Инка не вправе, но всё-таки было решено дать Иеро возможность воплотить его мечту в жизнь. Его освободили от рудников и поселили под охраной в одном из запретных городов, о существовании которых в горах знают главным образом лишь местные жители. Ему дали все необходимые материалы и помощников, позволили даже его жене и сыну переселиться к нему. Бедняга был счастлив до небес. Я лично видел эту встречу. Его жена решила по столь торжественному случаю нарядиться как можно лучше и даже надела на руку золотой браслет, и в этом была её ошибка. Он был безумно счастлив увидеть её, но когда заметил на руке браслет, весь переменился в лице и дрожащим голосом сказал: «Сними его, спрячь, умоляю. Я теперь знаю, как добывают это растреклятое золото. Слишком оно тяжело достаётся, чтобы тратить его на такие глупости». Иногда я понимаю Ветерка, считающего, что наши законы слишком суровы, хотя заключённые из простого народа, отбыв свой срок, обычно не испытывают такого ужаса, только для тех, кто к труду руками не привык, всё это кажется сплошным кошмаром. Итак, сейчас Иеро живёт там и пытается создать искусственную птицу, он уже создал модель, способную поднять его сына-подростка, и катапульту к ней, но пока не достиг того, чтобы могли летать взрослые люди. Запретный город тщательно охраняют не столько из опасений, что Иеро сбежит (он сбегать и не думает, вполне доволен своей участью), сколько из тех соображений, что про этот город прознают христиане и постараются уничтожить его и его обитателей.
• Но зачем им уничтожать город? Неужели только из суеверного страха перед крыльями?
• Тут дело не в суеверии церковников. Вообще-то они люди прагматичные и могли бы разрешить летать, если бы крылья появились в Европе. Но это невозможно. Серебряную Птицу можно запустить только с катапульты, а значит, чтобы наладить сообщение по воздуху, необходимо покрыть страну сетью таких катапульт. Даже зная все секреты, они у себя такого не сделают по той же причине, по которой они не могут сделать себе водопровод. При их безответственности и воровстве все средства, выделенные на сколько-нибудь крупный проект, неизбежно теряются и разворовываются. А вот уничтожить запретный город, чтобы мы не смогли обрести сообщение по воздуху, они вполне могут. Если они узнают его точное расположение, мы должны будем перенести его куда-то вглубь страны, чтобы они не могли пересечь Анды со стороны Амазонии. Но дело это очень дорогое и хлопотное, согласия на перемещение, скорее всего, не дадут, если не будет точно известно, что христиане знают всё… а если они ещё и про зеркала прознали, то дело совсем скверно.
• Но ведь у христиан тоже есть зеркала! — удивилась Заря.
• Да, есть, и потому они поначалу не догадывались, для чего нам так нужен секрет их изготовления. Они думают, что перед ними только прихорашиваться можно или украшать ими стены, но один наш амаута додумался до куда более интересного их применения. Давным-давно, когда предки нынешних европейцев не были христианами, был у них один очень известный амаута, искусный в вычислениях. Так вот, когда его город осаждали враги, он создал из зеркал такую конструкцию, чтобы обращать солнечный свет в огонь и жечь их корабли. Правда, судьба его печальна, враги всё же ворвались в его родной город, убили его, и с его смертью были утрачены многие знания, в том числе и секрет этих конструкций. Однако когда один наш амаута прочитал эту историю, он примерно понял, как такие штуки должны выглядеть, и создал из имевшихся в наличии медных пластин образец… Когда у нас будут делать свои зеркала, можно будет защитить ими побережье, и вообще куда меньше использовать дрова, чем мы делали это до сих пор, а то у нас были серьёзные опасения, что леса могут закончиться лет через 50…. Так вот, уже через несколько месяцев зеркалами будет оснащено всё Побережье. В мирное время их будут использовать как печки в кузницах и для тому подобных нужд, но… если бы белые люди напали, ничего не зная про эти зеркала, то это был бы сюрприз… Ещё перед Великой Войной один белый негодяй цинично сравнивал наше беззащитное побережье с девичьей юбкой, которую ничего не стоит задрать, но теперь они обнаружат там шипы… Но раз они знают про эти шипы заранее, то примут меры, и это будет не столь действенно. Хотел бы я посмотреть на того негодяя, который всё разболтал, ведь это может обойтись в тысячи жизней!
• Но может, Андреас не знает про зеркала, а под машинами, сжигающими всё огнём, имел в виду просто плод чьих-то фантазий? Они же про нас совсем порой ерунду выдумывают.
• Хорошо, если так, однако мой опыт говорит об обратном. Если Андреас заикался об этом, то это, скорее всего, говорит об утечке… Может, конечно, ещё не всё пропало, если Андреас не вынесет эту тайну из города, но надежды на это немного…

Инти замолк, а Заря с грустью подумала о том, что у неё шипов под юбкой не оказалось. Пусть теперь уже всё зажило, и никаких последствий не наступило, но всё-таки мысль, что она больше не девушка, неприятно саднила. Впрочем, как-то стыдно было страдать на эту тему рядом с Инти, который в своей жизни хлебнул горя и унижений никак не меньше её, а скорее всего, гораздо больше.

• А кто в городе мог знать про зеркала? — спросила она.
• Формально — никто. Даже наместнику об этом должны были сообщить только через месяц, но… могли сболтнуть и гораздо раньше. Без злого умысла, просто по небрежности. И также по небрежности могли проболтаться о крыльях… Но наместника проще всего подозревать, потому что я убеждён, что он — враг, но ведь сказать мог и кто-то другой! Нужно проверять всех из тех, кто посвящён, не имеют ли они родственников или близких друзей в Тумбесе… муторно, но другого пути нет, если только тебе не улыбнётся удача.
• А Ветерок может знать?
• Он мог подслушать обрывки разговоров, но важные детали он знать не должен, если только не лазал по моим документам в тайне от меня. Я очень надеюсь, что до такого он ещё не дошёл, или я буду вынужден… нет, об этом думать пока рано.

Заря ничего не ответила, только смотрела на Инти с ужасом и состраданием. Она слишком хорошо понимала, что он не договорил. Если виновник разглашения тайны Ветерок, то его придётся отдать под суд, который приговорит юношу к золотым рудникам, а то и к смерти. И на Инти преступление сына ляжет несмываемым позором… Потом она всё же решилась сказать:

• Инти, вскоре после крещения Ветерок говорил мне, что… если твои люди будут причинять христианам вред, то он их выдаст… Он многих знает?
• Раньше знал многих, да только те, кого он знал, ныне на дне морском. Знает он тебя, и, пожалуй, Картофелину. Да и не собираюсь я никоим образом на христиан воздействовать насилием или даже запугиванием. В отличие от Ветерка, я ещё не лишился рассудка. Тут и без того один неверный шаг может иметь очень страшные последствия.
• Инти, что ты думаешь делать со всем этим в дальнейшем?
• Если честно, я ещё не знаю. Ведь это зависит от дальнейших событий. Если честно, то я не предполагал, что столько тумбесцев крестится. Конечно, если бы отец Андреас показал бы перед ними свой истинный облик так же, как он показал его в том разговоре, то многие бы отпали от веры. Я уверен, что это произойдёт рано или поздно, но очень надеюсь, что это случится до того, как прольётся кровь… Вот что, рутинную работу по проверкам могут сделать и мои подчинённые, а сам я не буду в такое опасное время отдаляться от Тумбеса. Чтобы не спугнуть врагов, я буду не в самом Тумбесе, а в том доме, где я познакомил тебя с Ветерком. Там я могу жить открыто, пусть Куйн думает, что я другими делами занят, а не им, тем более что там тоже нужно сделать кое-что по мелочи… Но знай, что я рядом.

Заре было приятно это слышать. Потом она спросила:

• Инти, а ты не считаешь нужным отправить Ветерка куда-нибудь подальше из Тумбеса? Чтобы он не причинил вреда себе и другим?
• С одной стороны, это было бы разумно, но с другой — добровольно он теперь не захочет, отцовской властью я не могу это сделать, он взрослый, а арестовывать его вроде бы не за что. Нет, пусть он лучше будет тут и узнает истинное лицо своих кумиров-христиан, а то так и будет всю жизнь думать, что я режу невинных овечек.

Вскоре Заря убедилась, что Инти прав. Внешне всё в Тумбесе продолжало оставаться спокойным, но каким-то шестым чувством Заря ощущала, что обстановка постепенно накаляется. Это было похоже на постепенно наступающую духоту перед грозой. Один случайно подслушанный разговор убедил девушку, что она не ошибается в своих предчувствиях.

Заря, как обычно, мыла посуду в столовой и услышала доносившийся со двора разговор. Звучал голос Картофелины:

• Ну, как ваш внучек, лучше ему?

Другой женский голос ответил:

• Да потихоньку. Кормим его по-прежнему с ложечки, но уже хоть сам ненадолго садиться стал. И книжки просит, чтобы ему давали хоть ненадолго, да мы побаиваемся, чтобы он голову не перетрудил.

Выглянув на мгновение в окно, Заря увидела, что в гости к Картофелине зашла Ракушка. То, что она, похоже, именно целенаправленно сюда направлялась, а не случайно мимо проходила, можно было понять по рукоделию в её руках. В Тавантисуйю женщины, если хотели поболтать друг с другом, старались делать это за работой. Ракушка продолжила:

• Знаешь, Картофелина, а говорят, что у тебя в столовой некоторые девушки крестились. Правда это?
• Правда.
• А по другому они вести себя не стали? Непочтительность к старшим не проявляют?
• Да нет…
• Ну, может оттого, что это девушки… А так многие жалуются: если юноша принял христианство, то жди беды. Он и дерзким становится, и заносчивым. На свою родню сверху вниз сразу смотрит… Нашу-то семью эта зараза миновала, мой-то ни за что бы никому из наших детей или внуков креститься не позволил бы, но вот у других… Ты знаешь, поскольку моего мужа считают одним из самых мудрых и знающих людей, то многие нередко приходят к нему по этому вопросу за советом, а один уж прямо попросил: поговори, мол, с моим сыном, раз меня о ни во что не ставит, то уж такого уважаемого старейшину уж точно послушать должен.
• И что?
• И ничего. Понимаешь, если кто-то стал христианином, то он уже начинает оценивать других людей в первую очередь с точки зрения, христиане те или нет… И если другой не христианин, то все его заслуги и добродетели в глазах христианина ничего не значат. Так мне сам Ягуар сказал.
• То есть как это — ничего не значат?
• Ну, ты понимаешь, он ведь привык, что его уважают. Да и до недавнего времени не было таких, кто бы его оскорбить осмелился. Первым только Эспада решился… после того как ему отказала Жемчужина.
• То есть та драка случилась из-за этого?
• Конечно. Знаешь, дети смешанных кровей, они ведь обычно красивые получаются. Как будто в награду за пережитый позор… Вот Эспада и приударил за ней. Да только у Жемчужины уже был другой жених, да и не было бы… нам такой родственник, как Эспада, без надобности. Вот Эспада и устроил скандал, мстя за отказ.
• Ясно.
• Кстати, Эспада теперь тоже христианин, и теперь он чувствует себя в полном праве быть наглым и задирать людей. А попробуешь его на место поставить, так он начинает вопить, что его не любят за веру. Хотя и вправду, за что любить эту веру, если мы, согласно их учению, лишь «хворост для костра»!
• Да ты что! — ахнула Картофелина.
• Да, вот так этот юноша и сказал моему мужу. Неважно, мол, что ты в молодости был храбрым воином, и спас нашу родину, неважно мол, что ты всю жизнь честно трудился, неважно, что воспитал множество детей и внуков… мол, пока ты не покрестишься, да в своей прошедшей жизни не раскаешься, гореть тебе в адском пламени, да и всё! — Ракушка всхлипнула, — Да в чём моему мужу каяться-то! Что он в жизни не так сделал?!
• Не, у меня с моими девушками таких проблем, по счастью, нет, — ответила Картофелина, — да и с родным сыном тоже. Крепись, подруга. Крепись, как под пятой у врага крепились. Верю, настигнет христиан гнев Великого Инти. Ему там всё известно, он покарает нечестивцев, — внешне это выглядело так, будто Картофелина говорит о боге Солнца, но Заря, да видимо и Ракушка, понимали, о ком на самом деле идёт речь.
• Скорее бы, — прошептала старушка, — а то от христиан одни огорчения.

В этот день Инти очередной раз пытался собраться с мыслями, но сегодня это ему плохо удавалось. Пару дней назад пропал Якорь, и поиски не давали никаких результатов. Собирался, мол, купаться и не вернулся. Конечно, с его стороны было очень неосторожно ходить куда бы то ни было в одиночестве, но такой уж у Якоря характер. Инти предлагал ему жить под охраной, но тот заявил, что под стражей и без того уже насиделся. Впрочем, Инти тогда не особенно настаивал, решив, что в нынешних обстоятельствах для Куйна убрать Якоря — по сути, публично расписаться в собственной причастности ко всей этой истории, а Куйн, по расчётам Инти, слишком осторожен для этого. Или ему уже нечего терять? Понял, что Инти его подозревает, и потому пошёл ва-банк?

Как бы то ни было, тянуть больше было нельзя, нужно было во что бы то ни стало найти способ обезвредить наместника. В Центре планировали установить в Тумбесе «Зеркала», а при наместнике-предателе делать этого было никак нельзя. Малейшее промедление будет стоить много жизней.

Порой Инти хотелось уже просто приказать арестовать наместника и обыскать подробно его дом. Авось там нашлись бы неопровержимые доказательства его измены, но… кухарка и без того обыскивала дом в поисках подозрительного, один раз она даже рискнула провести туда под видом своего ухажёра специально подосланного архитектора, но даже он не смог обнаружить тайного подземного хода и сомневался в его существовании. Дело в том, что спальня находилась на втором этаже, а внизу под ним тоже было помещение-подсобка, и никаких следов люка на потолке найти не удалось. Правда, пол и потолок там с таким рисунком, что щель проглядеть можно, но маловероятно. Так что слишком велик был риск, что доказательств измены Куйна при обыске не обнаружится (много ли дал обыск у тех же монахов?), то негодяй выйдет сухим из воды, а самому Инти это может стоить должности, ибо в таком случае даже сам Асеро не смог его защитить.

Оставалось слишком много загадок. Какая связь между монахами и покушением? По логике вещей, она должна быть, но Инти казалось невероятным, чтобы Андреас был настолько неосмотрителен, чтобы в первый же день самому напрямую ввязаться в убийство. Может, он тогда зря обыском у монахов пренебрёг? Но обыск у миссионеров в первый же день после прибытия с неизбежностью означал дипломатический скандал, из Испании и от Святого Престола пошли бы всякие бумаги на тему «как вы могли даже подумать о наших миссионерах дурное», которые имели бы внутри Тавантисуйю неизвестные последствия, так как, скорее всего, инкам бы едва ли удалось ограничиться словесным извинениями, за такое могли даже самим Инти пожертвовать, сняв его с должности. Лично для себя Инти уже даже не боялся и позора, ни ссылки, но знал, что в нынешних обстоятельствах его отставка может стоить жизни Асеро, а значит, под угрозой может оказаться и само существование Тавантисуйю. Нет, так рисковать Инти не имел никакого морального права. Нужно действовать аккуратно, но за что можно подцепить Куйна, Инти не мог понять.

Уже давным-давно Инти вдоль и поперёк изучил всю информацию о Куйне, которую мог добыть по официальным и неофициальным каналам. Большую часть жизни он был мелким чиновником, ничем особенно не выделяющийся. Никаких особых талантов не показывал, разве что усердие проявлял временами, не столько из преданности делу, сколько из надежды «пробиться». Ему просто повезло. Повезло, что прежний наместник Тумбеса лишился сыновей, и династия, по преданию даже имевшая в своём родословии морских богов, пресеклась. Повезло, что рядом не оказалось людей, способных сработаться со стариком-наместником. У Инти всегда были прохладные отношения с тестем, после смерти его дочери особенно, да и норов у старика был крутой, а с возрастом у него всё более и более выпирала одна до крайности неприятная черта: в случае любой беды ему обязательно был нужен виноватый в непосредственной близости от себя. Конечно, при управлении городским хозяйством упорный поиск виноватых в любой аварии был скорее во благо, но во что это может вылиться, если настоящих виноватых не было по близости, Инти уже мог убедиться на своей шкуре. Особенно это усилилось у старика после смерти его дочери, точнее, после тех событий, которые этому сопутствовали. Внезапная смерть ничем вроде бы особенно не болевшей беременной женщины сама по себе не могла не потрясти, но это было ещё не всё горе, обрушившееся на старика. Отец счёл необходимым снарядить дочь в последний путь по первому разряду, её нарядили в самые лучшие одежды, руки унизали перстнями и браслетами, волосы украсили множеством золотых заколок. Инти это было не совсем по душе, ведь при жизни Морская Волна была скромна в украшениях и нарядах, слишком тесно в её памяти это было связано с унижением и позором. Впрочем, мёртвой ей было уже всё равно, а спорить со стариком-отцом, находившем в похоронных хлопотах хоть какое-то утешение, Инти тогда не хотелось, хотя у него и было смутное предчувствие, что сокровища до добра не доведут.

Увы, предчувствие не обмануло Инти. Из-за сокровищ тогда и в самом деле случилась беда — вскоре обнаружилось, что могила разграблена, все дорогие наряды и украшения, и даже само тело покойницы исчезли. Это несчастье тогда взбудоражило весь Тумбес — подобное святотатство в глазах его жителей выглядело едва ли не хуже, чем убийство или изнасилование. Разумеется, грабителей искали, и было установлено, что пропала одна из рыбацких шхун, а также несколько рыбаков сомнительной репутации. Видно, решили бежать за границу и там продать драгоценности. Найти их уже не представлялось возможным. Мерзкая и до крайности неприятная история. «Бедная моя дочь, и в могиле тебя не оставляют в покое, и мёртвой к тебе под юбку лазают!» — причитал несчастный отец. А потом он разобиделся на Инти за то, что тот просто не мог поймать и покарать злодеев, нанёсших подобное оскорбление чести их рода! «Ты, мол, никогда её не любил!» — бросил он в сердцах зятю. После этого отношения между тестем и зятем настолько заморозились, что даже нужную по службе информацию Инти с большим трудом из наместника доставал. Именно тогда Куйн и стал юпанаки, а потом, после внезапной смерти старика от сердечного приступа, и был избран наместником. Наверное, только серый и неприметный человек, готовый теперь самые несправедливые нападки и оскорбления, и мог ужиться со стариком.

Ни в каких подозрительных связях Куйн вроде бы замешан не был. Некоторые зацепки могла дать его личная жизнь, но Инти уже изучил её вдоль и поперёк. В дни юности у Куйна была, разумеется, только одна жена, и лишь после её смерти Куйн принялся за многожёнство, решив, очевидно, нагуляться перед старостью, так как желающих стать женой наместника всегда в достатке. Но одна из его молодых жён умерла от родов, с другой он расстался около месяца назад, и разговор с ней ничего не дал. Бабёнка интересовалась тряпками и прочей ерундой и заревновала, что у невестки больше платьев, чем у неё. Из-за этого у них с супругом приключилась ссора, которая закончилась высылкой женщины из города обратно к родителям (к слову, и ребёнка покойной супруги тоже отправили к её родителям на воспитание). Получается, что ныне Куйн был холост — для человека в его положении это было несколько несвойственно. Правда, на этот счёт экс-супруга сказала следующее: «Я подозреваю, что у него кто-то есть. Не такой Куйн человек, чтобы лишать себя просто так плотских радостей. Кто такая — я не знаю, хотя мне и любопытно до смерти. Иные его в связи с Морской Пеной подозревают — да не похоже вроде». Но если у Куйна есть любовница, то что мешает ему сделать её законной женой? Если бы речь шла, к примеру, об Эспаде, ещё понятно, что тайная любовница могла просто не хотеть менять имеющего более высокое положение супруга на Эспаду, который хоть и командовал кораблём, но мог в любой момент быть понижен в должности за дурное поведение. Но Куйн, для внешнего наблюдателя, сидел в кресле наместника довольно прочно. Нет, похоже, у Куйна был или роман с Морской Пеной (а брак со снохой тумбесцы бы осудили), или он настолько боится, что через бабу раскроются его изменнические планы, что решил так не рисковать. Однако раньше- то он в браки вступал охотно! Значит, его изменническая деятельность как-то сильно активизировалась, и готовится что-то. Тем более надо перехватить его руку с ножом, пока она не вонзилась в чьё-нибудь сердце… Но как? Инти не знал этого. Но как раз во время таких раздумий к нему приехал один из воинов наместника и попросил у него разговора наедине:

• Меня зовут Морской Ёж, — ответил стражник, — и у меня есть серьёзные основания подозревать нашего наместника в измене.
• Вот как? Расскажи подробнее, что именно тебе известно.
• Сомнения у меня закрались после того, как попытались убить Кипу. Поначалу я просто недоумевал — будь я на месте Куйна, я бы первым делом арестовал бы христиан и обыскал бы их дома. А Куйн приказал это делать только через день, да и то после того, как на него надавили… Я был один из тех, кто производил обыск у монахов. И сразу нашёл там немало подозрительных деталей. Во-первых, одежда монахов была свежепостиранной. А ведь белые люди месяцами не моются и одежду очень редко стирают, потому от них обычно такой запах… трудно привыкнуть. Мне отец-моряк рассказывал. Правда, тут, чтобы народ не разбегался, монахи вынуждены быть чистоплотными, но всё-таки подозрительно это. А потом я нашёл у монахов некоторые подозрительные предметы. Один из них — мешочек с драгоценными украшениями. Сделаны они были явно у нас в Куско, а не у христиан, по стилю видно. Да и носить такое могут только те, у кого льяуту… В общем, непонятно, откуда это у монахов. Я спросил у Томаса, так тот поначалу помялся, а потом сказал, что пожертвование, а от кого мол — не ведает, это Андреасу жертвовали. Андреас — тот вообще отвечать на вопрос отказался. А потом я ещё более подозрительный предмет нашёл. Письменный прибор, какие у нас делают, а у европейцев они по-другому выглядят. Тоже спросил, откуда мол, и те же ответы получил. А на приборе том ещё и гравировочка была интересная — в виде книги…
• То есть ты подозреваешь, что этот прибор у Кипу при покушении похитили?
• Да.
• Допустим, — сказал Инти, — Правда, в деле он не упоминался никаким боком, но это понять можно. Когда близкий человек при смерти, думать о каком-то письменном приборе не с руки как-то… Так что родственники могли и забыть, а сам Кипу и до удара по голове славился рассеянностью. А наместник, значит, не обратил на это никакого внимания?
• Сказал, что всё в порядке, что он знает жертвователей, и вообще беспокоиться не о чём. Я ему тогда поверил, но в протоколе обыска, который я по ходу дела вёл, про всё это должно было быть упомянуто.
• Странно, — ответил Инти, — всего через несколько дней после этих событий я приехал в Тумбес, протоколы обыска смотрел внимательно, там ничего такого не было. Значит, имелся факт подмены протокола. Дело достаточно серьёзное, чтобы отстранить наместника от должности, хотя бы на время расследования. Но почему ты вспомнил об этом только сейчас?
• Потому что тогда я поверил наместнику и даже всерьёз считал виноватым Якоря. Я суда над ним не видел, потому не знал, что думать о его виновности. Но тут недавно случай произошёл… Наместник прогнал старую кухарку, а взял новую, молодую симпатичную девушку. Короче, понравилась она мне, и захотел я с ней поближе познакомиться, да всё повода найти не мог. А однажды привезли в дом наместника шевелящийся мешок, будто бы ламу на кухню. Ну и я решил к кухарке подкатить, дай, мол, попробовать хотя бы кусочек… Ведь если только попробовать, это ведь не воровство… Попросил я, а кухарка сказала, что никакой ламы не видела, и вообще я что-то путаю. Ну а я подумал, что ведь там не ламу, а человека тайком могли притащить… Вон пропал тот же Якорь, говорят, утонул, а кто его знает… Может, его в плену там держат?
• Вот что, надо бы поговорить с этой кухаркой, поехали в Тумбес. А заодно и с теми, кто протокол с тобой заверял. Как думаешь, они могут добровольно подтвердить факт подделки?
• Не знаю. После того, как я уверился в измене наместника, я не знаю, кому можно верить. Однако даже если не согласились бы, один твой вид, Инти, способен заставить многих обмочиться от страха.
• Конечно, я могу запугать, но было бы много лучше, если бы они говорили правду не из страха, а по совести. Давай лучше сделаем так: ты сначала поговоришь с ними, а потом в зависимости от того, как они настроены, и будем действовать. А пока не будем терять времени, прямо сейчас и отправимся в Тумбес говорить с этой кухаркой. Я буду в шлеме, меня никто не должен узнать.

Морской Ёж согласился. Однако поговорить в тот день им удалось только с кухаркой, которую, кстати, они нашли не у наместника, а в столовой. Девушка сказала им, что у наместника работать не желает ни за что. Причину этого она долго не хотела говорить, но потом всё-таки со стыдом созналась. Оказывается, наместник вздумал к ней приставать: «Пожалей меня, говорит, я уже давно не спал с женщиной, а для мужчины это очень тяжело. Хоть и жаль мне его, но я — девушка честная, невинность должна для мужа сохранять». Что никаких лам не было, она подтвердила, но так как в доме наместника была недолго, то ничего такого особенного заметить не успела. Что касается остальных, то застать их дома до часа, когда положено ложиться спать, представлялось затруднительным, так что Инти решил отложить это дело до вечера, а пока посмотреть отчёт Зари, который она успела ему передать в столовой. Также после народного собрания он думал зайти сначала к Старому Ягуару и посоветоваться насчёт возможности того, как лучше провести отстранение Куйна от власти.

Однако неожиданные обстоятельства опрокинули все эти планы, ибо в городе произошло одно незначительное событие, которое послужило толчком для других, более громких, подобно тому, как один упавший с горы камешек способен дать начало огромной лавине. Жемчужина, внучка Старого Ягуара, была помолвлена с одним юношей, который вскоре после помолвки крестился и стал истовым христианином. Поначалу это никак не повлияло на отношения влюблённых, но юноша рассказал о своих матримониальных планах отцу Андреасу и спросил совета, как уговорить жену-язычницу при готовке пищи учитывать посты. На это отец Андреас ответил, что ему не следует вступать в брак до тех пор, пока та не примет крещения. Девушка же, знавшая, как к этому может отнестись её дед, категорически отказывалась. Тогда монах потребовал, чтобы юноша порвал с невестой и раскаялся в том, что собирался на ней жениться, ибо для христианина связывать себя узами брака с язычницей — большой грех. Для пущей убедительности отец Андреас зачитывал отрывки из автобиографии Святого Августина. Хотя юноша и любил свою невесту, но под давлением такого авторитета он подчинился. Ситуация осложнялась ещё и тем, что Жемчужина успела от него забеременеть, и ему теперь до конца жизни придётся отмаливать этот грех.

Несчастная девушка рассказала о своей беде деду, и тот крепко призадумался. Конечно, внебрачного ребёнка в любом случае надо будет родить и выкормить, как-нибудь они справятся, но такая судьба внучки не могла деда не огорчить. И ведь, казалось бы, как всё хорошо было! Молодые люди знали друг друга с детства, были, что называется, не разлей вода, и вдруг такой сюрприз! И причём ладно бы жених изменил с другой, но расстаться с любимой ради веры! Старый Ягуар решил переговорить с юношей в надежде, что тот сможет изменить своё решение. Неужели из-за какого-то дурацкого распятого бога можно отказаться от той, которую любишь? В глазах Старого Ягуара всё это было похоже на сумасшествие.

Однако когда старик пришёл к юноше с уговорами, тот ответил довольно резко, что между ним и его невестой всё кончено. Конечно, порвать с любимой было для него тяжёлым шагом, от мысли о вечном безбрачии во искуплении греха и одиночестве в груди было так холодно, что хотелось выть подобно голодному псу, не раз ему хотелось прийти к любимой и со слезами умолять о прощении, но для этого нужно было отречься от Христа, во имя которого юноша был крещён, и потому он считал своим долгом крепиться. Но Старый Ягуар не понимал той бури, которая творилась в душе юноши, и потому его резкость показалась ему направленной на него лично. Преодолевая обиду, старик сказал как можно мягче:

• Послушай, я же помню тебя ребёнком, помню, как ты играл с моими внуками, а моя жена угощала вас лепёшками. Что случилось с тобой? Неужели из-за чужой веры твои соплеменники стали чужими для тебя?
• Старик, что ты хочешь сказать мне? Чтобы я оставил Христа ради женщины? Знай, что отныне я христианин и буду внимать лишь словам Христовым. Он велел мне оставить блуд, и я оставлю его. Ничто и никто в мире не поколеблет меня. Да, я виноват в том, что соблазнил девушку до свадьбы, но ещё более буду виноват, если буду и дальше блудить с язычницей.
• Блудить? Но почему ты не можешь взять её в жёны?
• Брак без венчания не одобряется Господом, и потому это блуд.
• Вот как?! — старик опешил, — значит, мы все, получается, блудим? Вся страна?
• Когда оба супруга язычники, это более простительно, но христианину жить с язычницей нельзя, этим я предам Христа.
• Значит, теперь ты будешь делать только то, что велит этот самый Христос? А если он велит сжечь меня на костре, тоже послушаешься?
• Христос заповедовал не убивать зря и обращать язычников кротостью, но вы, язычники, не должны вводить нас во грех, иначе мы, христиане, будем вынуждены быть с вами суровы.
• Суровы? Значит, вы уже взяли себе право судить нас?! Послушай, мой мальчик, ты знаешь, в юности своей я воевал… воевал за то, чтобы христиане никогда не смогли судить нас, ибо по такому суду мы уже виновны заранее, виновны уже тем, что живём по нашим обычаям.

Юноша, видимо, чувствовал, что старик прав, но признать его правоту вслух для него было невозможно. В гневе он вскричал:

• Поговорили и хватит! Я больше не буду слушать тебя! Прочь, не соблазняй меня, грязный язычник! Отойди от меня, Сатана!
• Ну вот, ты уже и оскорблять меня начал. Скоро договоришься до того, что меня нужно сжечь на костре. Как жаль, что я уже не тот, что в молодости, но пусть моя старость сделала меня беззащитным, не думай, что такие вещи вам, христианам, будут сходить с рук!

После этого разговора старик крепко задумался. Ненависть к белым людям, в мирные годы подугасшая до простой неприязни, жила в нём всегда, но тут он столкнулся с чем-то новеньким. Конечно, во время Великой Войны были случаи предательства, но те предатели были ещё и до совершения своего чёрного дела были обычно людьми с гнильцой, ибо двигала ими корысть или трусость. Такие порой и ныне корабли захватывают, а их команду в рабство продают. Его не удивляло, что христианином мог стать такой человек, как Эспада или легкомысленная красотка Морская Пена, также больно саднило, что легкомысленный и непутёвый сын соседа тоже крестился, чтобы хамить родителям, но тут христианином стал простой паренёк, выросший у него на глазах, и не похоже, чтобы из корысти. Что же это за страшная вещь такая — христианство? Неужели оно способно на ровном месте свести человека с ума? Ясно одно: Первый Инка совершил ошибку, позволив христианам проповедовать в Тумбесе. Но что же делать теперь? Из-за приказа Первого Инки христиан нельзя тронуть и пальцем. Хотя… христиан ведь тоже обязали не оскорблять жителей Тавантисуйю, а разве они исполняют это? А что если… если просто заставить их признаться в этом при народе? Признаться, что крещение — это не просто так, что крещёный на самом деле должен разорвать со своими соплеменниками, включая ближайших родственников? Что его вера вынуждает его отрекаться от всех обязательств перед ними? Если это удастся, то тогда их можно будет отправить на суд к Первому Инке, и как бы он ни решил их судьбу, проповедовать в Тумбесе и где-либо ещё в пределах Тавантисуйю они не будут. Ну а оставшиеся без пастырей новообращённые со временем исцелятся от своего безумия.

Этим же вечером перед народным собранием Старый Ягуар произнёс такую речь:

• Братья мои, вот уже полгода христиане проповедуют среди нас, и некоторые из наших детей обратились в их веру. Все вы помните, что христианам было приказано не оскорблять наши святыни, и прилюдно они не делают этого, однако они делают гораздо худшее — учат наших детей отрекаться от нас! Недавно я слышал от одного из новообращённых, что я «грязный язычник», то есть новообращённые христиане должны брезговать мной! И не только мной, а всеми остальными тоже! Братья мои, можно ли спокойно стерпеть это оскорбление? Сегодня они обзывают нас, а завтра ещё и на кострах жечь начнут. Я требую суда над монахами. Пусть они признаются, что оскорбляли нас, и пусть их судит Первый Инка!

Мнения людей на площади разделились. Были те, кто безусловно поддерживал Старого Ягуара и даже был готов пойти ещё дальше, плюнув на указ, но были и те, кто не без оснований опасался последствий. В самом деле, арестовать их, не причинив им вреда, для людей, разгорячённых страстями, было нереально. Любая же обида, причинённая монахам, могла обернуться для все страны самым печальным образом.

Сами новообращённые христиане не участвовали в собрании, так как отец Андреас запретил им ходить на них, мотивируя это тем, что христианам много полезнее тратить время на молитвы. Как человек по-своему неглупый, он понимал, что влияние над своей паствой ему удастся сохранить только в том случае, если он выключит её из жизни языческого общества. В противном случае новообращённые после окончания краткого периода неофитства неизбежно охладеют в вере и вернутся обратно в язычество. Но так случилось, что мимо собрания проходил бывший жених Жемчужины. Услышав жаркие споры на повышенных тонах, юноша решил, что монахам, да и остальным христианам, грозит страшная опасность, и побежал, чтобы их предупредить. Однако дома он застал только Томаса, по словам которого Андреас ушёл для душеспасительной беседы к одному христианину. К кому именно, Томас не знал, но и оставить в беде собрата не мог, поэтому они с юношей решили обежать всех христиан с целью его найти. В результате весть о том, что против христиан готовят погром (а именно так это было воспринято теми, кто услышал об этом из вторых или третьих рук) распространилась быстротой пожара, и дошла до дворца наместника, где, надо сказать, как раз и находился отец Андреас.

Ещё неизвестно, как бы обернулось дело, будь Куйн немного похладнокровнее. В конце концов, у него в руках находились властные рычаги, и можно было хотя бы попытаться их применить, однако Куйн струсил и запаниковал. Многие годы над ним точно Дамоклов меч висел страх разоблачения, и он в испуге решил, что этот день настал, а значит, оставалось только бегство, к которому он уже много лет был внутренне готов. Само собой разумеется, что бежать из Тумбеса можно было только морем, а для этого нужно было захватить корабль. Технически после ликвидации людей Инти это не представляло особого труда, у него на этот случай была прочная связь с капитаном Эспадой, который мог легко с помощью лояльной ему части команды подавить недовольных, но тут был один неудобный для Куйна момент. Будучи человеком трусливым, он не хотел принимать участие в битве, да и к тому же сесть на корабль среди бела дня для него значило неизбежно привлечь всеобщее внимание. Необходимо было, чтобы корабль приплыл за ним после, и он бы сел на него тайно ночью. А Куйн понимал при этом, что капитан Эспада хоть и был настроен к нему дружелюбно, но резона ради него рисковать не имел никакого. Что ему могло помешать после победы не возвращаться за Куйном? Эту проблему можно было бы решить при помощи отца Андреаса, в котором беглецы очень нуждались в качестве человека, который мог бы представить их в Испании в качестве преследуемых христиан, что давало им множество льгот. О побеге Куйн не раз говорил с отцом Андреасом, однако тот считал, что Куйн зря паникует, опасность не велика, нельзя отступать, пока есть шансы на успех, и он должен попробовать проникнуть в Куско. Именно об этом они и беседовали с Куйном в тот вечер. Конечно, отец Андреас тоже не был самоубийцей и иметь возможность сбежать, если дело примет скверный оборот, тоже был не прочь. Да и от Куйна даже в Испании могла быть кое-какая польза. Хотя в Испании было множество эмигрантов, но крупных чиновников среди них не встречалось, а они, обладая множеством бесценной информации о нюансах устройства государственной машины Тавантисуйю, немало мог помочь Церкви в борьбе с нею. Вот почему план побега оказался тут же готов, и даже его выполнение не нужно было откладывать. Куйн кликнул Эспаду, предававшегося в этот момент любви с Морской Пеной, и тот отправился провоцировать ссору среди команды и захват корабля, тем более что он после ужина должен был так и так выйти в море. Сам Андреас, поразмыслив, остался у Куйна, так как в случае поражения Эспады его бы ждал смертный приговор, а в противном случае даже при самом скверном раскладе оставалась возможность выкрутиться.

Для Андреаса был ещё один скользкий момент. Он понимал, что брат Томас не должен знать о том, что корабль для бегства предполагается захватить, во всяком случае, не должен был знать об этом заранее. Андреас понимал, что Томас слишком благороден и чист душой, чтобы одобрить вероломное нападение на ни в чём не повинных язычников с последующей продаже их в рабство. Правда, если он узнает об этом постфактум, он едва ли что сможет сделать, можно будет упирать на то обстоятельство, что продать пленника в рабство всё-таки более гуманно, чем убить его, можно будет изобразить дело так, что язычники напали первые… Но если узнает заранее, то, скорее всего, он так или иначе попробует предупредить язычников. Несмотря на все старания Андреаса, христиан на корабле было в несколько раз меньше чем язычников, и только при внезапном нападении у них был шанс на победу.

Вообще, Андреас предпочёл бы избавиться от Томаса, ведь после его откровений в болезни стало ясно, насколько тот опасен для его планов, однако лучше всего это было сделать руками язычников, ведь если вскроется, что Андреас тут замешан, тому несдобровать и перед церковным начальством. А вот если Томас падёт жертвой язычников, то у Церкви будет дополнительный повод призывать к крестовому походу против Тавантисуйю.

На площади тем временем страсти накалялись. На квартальном собрании изначально было мало народу, но потом, услышав какую интересную тему тут подняли, туда стали подходить как пропустившие, так и народ с других кварталов. Потом кто-то высказал идею пойти к дворцу наместника, тем более что перейти в другой конец площади было совсем не трудно. Наместник же, ни жив ни мёртв от страха, тем временем уже напряжённо ждал ночи, а немногие слуги-воины, знавшие всю подноготную, потихоньку паковали вещи. Когда возбуждённый народ окружил дворец и потребовал от наместника выйти, Куйн в страхе послал одного из воинов, чтобы тот сказал, будто Куйна нет дома. Однако когда несчастный пролепетал это, кто-то из толпы крикнул: «Врёшь! Я, идя сюда, сам видел Куйна в окне!». Ещё кто-то крикнул: «Будем стоять здесь до тех пор, пока он не выйдет!» Старый Ягуар сказал: «Он обязан выходить по требованию народа, мы же не христиане какие-нибудь, у которых власть от Бога и потому на народ плевать может. Если не выйдет — он больше не наместник». Люди ещё кричали что-то, а Инти подошёл к Старому Ягуару и отвёл его в сторону, чтобы поговорить:

• Слушай, старик, ты круто взялся за дело. Мне нравится. Если народ сам свергнет Куйна, то я не могу лучшего и желать. Хотя, конечно, важно не переборщить, для суда и следствия он мне живым нужен.
• Я и сам себе удивляюсь, Инти. Даже и не думал, что решусь ему угрожать. Но так меня сильно христиане оскорбили, что война вспомнилась. Тогда ведь не боялся идти в бой, и сейчас бояться негоже.
• А что ты собрался делать, если за час наместник не выйдет? Если он там отсидится, а народ тем временем устанет и разойдётся? Ведь Куйн потом не простит тебе такого оскорбления, твоя жизнь, твоя семья и даже твоя честь может оказаться под угрозой.
• Да, это так. Настало время применить пластину. Да вот только… только ведь я должен явиться с ней к воинам наместника в казармы и приказать им арестовать его. А если… если они даже пластине не подчинятся? Я ведь тогда на весь город осрамлюсь.
• Я уверен, что подчинятся. Ведь у тебя немалый авторитет, и красноречием ты обладаешь. Хотя, может, и в самом деле тебе для надёжности лучше пойти не одному, а с кем-нибудь?
• А ты, Инти?
• Я не хочу, чтобы говорили, будто я это всё организовал. Я слишком хорошо знаю, как в народе перевирают историю моего брака с Морской Волной. Слишком многие предубеждены против меня.
• Хорошо, я тогда поговорю с Броненосцем, — сказал Старый Ягуар и отправился вылавливать его из толпы, которая тем временем уже утратила часть своего пыла. Уже никто ничего громко не выкрикивал, люди уже просто стояли кучками и обсуждали сложившееся положение. Иные пытались даже найти оправдание поведению Куйна, кто-то считал, что его и в самом деле нет дома, а были даже и такие, кто считал его не обязанным выходить к ним, ведь собрание не общегородское. Затем Старый Ягуар вернулся вместе в Броненосцем, который выглядел неважно. Он был бледен и у него дрожали руки.
• Умоляю, не надо брать дворец штурмом, — сказал он. — Я боюсь, что в заложниках у него мой племянник.
• Ты уверен, что Якорь там? — спросил Инти.
• Я ни в чём не уверен. Мне никто не говорил этого прямо, но ведь… если ты знаешь всё, Инти, то ты не можешь не понимать…
• Ты думаешь, что Куйн может убить его с отчаянья?

Броненосец не успел ответить, потому что в этот момент неожиданно для всех раздался выстрел. Оказывается, кто-то из особенно нетерпеливых мальчишек, раззадоренных тем, что наместник их, похоже, боится, попытались залезть в окно, но никто из них никто никак не ожидал, что там изнутри кто-то может подойти и выстрелить в упор. Инти увидел, что десятилетний мальчик лежит мертвый на мостовой, из груди его капала кровь, а рядом заголосила его мать.

• Никогда не думал, что он дойдёт до этого, — прошептал Старый Ягуар.
• Вот теперь уже без штурма не обойдётся, — мрачно сказал Инти, — кто бы что ни думал. Спешите, поднимайте воинов, пока они там из дворца не перестреляли всех!

И уже громко крикнул:

• А вы отойдите на расстояние дальше выстрела, но не расходитесь, или Куйн сбежит!

И тут у Инти внутри похолодело… сбежит… а что ему сейчас-то мешает? Или он ошибся, предположив подземный ход? Ведь если он всё-таки есть, то зачем тогда стрелять из окна? Почему нельзя было удрать по-тихому? Ведь это был бы для Куйна идеальный выход — смотаться из дворца, а потом объявиться и сказать, что его дома не было. Не виноват ни в чём. И стрелять-то зачем?!

А может, Куйну что-то мешает уйти. Но что? Жадность мешает оставить во дворце ценные вещи? Едва ли, своя жизнь дороже ковров и тому подобного барахла. Или он ждёт темноты? А может, жжёт в камине документы? Но зачем их жечь, если можно с собой захватить и уничтожить в более спокойной обстановке? Нет. Нет… тут явно что-то другое, да сейчас даже не важно что. Важно, что Куйн сейчас опасен, как загнанный раненый хищник, и именно обычная осторожность изменила ему. Он почему-то не может бежать, а значит, с отчаянья способен на много большее, чем пристрелить десятилетнего мальчишку!

Толпа тем временем хоть и не сразу, но отодвинулась от дома Куйна, опасливо косясь на него, как на ядовитую змею.

Жаль, что ни Инти, ни кто-либо другой на площади не знал, что на самом деле происходило внутри дворца наместника. Когда Андреас, увидев лезущего в окно мальчишку, схватил ружьё и выстрелил в него, входивший в этом момент в комнату наместник упал на колени и заголосил:

• Что ты наделал, ты же погубил всех нас!
• А что особенного? — ответил Андреас, — ты до завтрашнего дня ещё власть, а они — народ, разве власти не имею права стрелять в бунтовщиков из народа?
• Если кто в их глазах бунтовщик — это я, — ответил Куйн, — я же должен выходить по первому их требованию, но я не могу… А теперь, когда ты пролил кровь, они отсюда точно не уйдут. А подземный ход оказался заблокирован. Даже мои воины оказались неспособны его открыть все вместе. Нам конец!
• Почему же? — пожал плечами Андреас.— К ночи они разойдутся.
• После твоего выстрела — уже нет! Смерть за смерть, кровь за кровь — так теперь думают они. Не спорь, я их знаю лучше тебя!
• Пусть так, но Господь защитит нас! — упрямо ответил Андреас.
• Господь… я так верил ему, но он всё же оказался слабее наших богов. Андреас, умоляю, выслушай меня… там, у порога, притаилась моя смерть, а когда она так близко, то нет смысла лгать… Боги Тавантисуйю суровы и не прощают, я знаю… если украл, убил, безвинно лишил кого-то доброго имени — не жди от них пощады. Я с юности боялся их, а потом узнал о вашем боге, который может простить всё, хоть предательство, хоть убийство. И узнал, что ваш бог сильнее Тавантисуйских, те только у нас, а ваш — по всей земле. И даже от тавантисуйских защитить может, если стать его адептом… Он ведь сильнее всех остальных богов, вместе взятых! А я… я всегда был мелким чиновником без талантов, даже место юпанаки получил совсем случайно… Я понимал, что для карьеры нужно не просто усердие, но и способность убирать соперников, но я боялся богов… а когда стал христианином, перестал бояться! Я надеялся, что к ним в руки не попаду уже, власть их кончится, или я окажусь на чужой земле… тщетно! Скоро я окажусь перед их лицом, и мне придётся взглянуть в глаза тем, кого я убил! — наместник немного перевёл дух и продолжил:
• В юности я просто мечтал стать наместником. Мечтал жить в двухэтажном дворце, наслаждаться изысканными яствами и напитками, ходить всегда в нарядной одежде, иметь несколько жён… Но когда я достиг всего этого, все мои наслаждения отравлял страх разоблачения. Ведь если хоть кто-то узнает, как я достиг этого — мне конец, меня ждёт смерть! Этот страх долгие годы так мучил меня, что если бы не был христианином, я бы или сошёл с ума, или сам бы пошёл с повинной. Как я мечтал сбежать! Не суждено…
• Мужайся, сыне, — ответил отец Андреас, — если всякий раз, когда ты убивал, ты делал то в интересах христианства, то это даже не грех, мне его и отпускать не нужно. Ради Христа лить кровь не просто не грешно, это ещё и зачтётся в чистилище.
• Увы, я туда не попаду, так как обречён умереть здесь.
• Христианину не важно, где умереть, главное — положиться на Христа.
• Так разве я ради Христа убивал! Нет, ради дорогих нарядов, и яств, ради двухэтажного дворца!
• Помни, что Христос любит нас! Если надо — будем за него мучениками! — сказал Андреас наставительно.
• Мучениками?! То есть дать себя замучить людям Инти! Нет, никогда, я уже сделал свой выбор, — вскричал Куйн. Только сейчас Андреас заметил, что в руках у его собеседника была зажата небольшая склянка. Он схватил её и выпил залпом, и тотчас же его глаза начали стекленеть.
• Помолись за меня! — прохрипел Куйн умирая.
• Господь да простит твою слабость, — сказал Андреас, перекрестив его. Потом он подошёл к окну, и увидел, что немногие их оставшихся во дворце воинов выходили, подняв руки вверх. Шансов избежать плена у него не оставалось никаких….

Обо всех этих событиях Заря даже не подозревала. Этим утром она заметила, что Пушинка работает вся в слезах, хотя и пытается всячески это скрыть. Когда Заря поинтересовалась причиной этого, Пушинка ответила, что она не знает теперь, как жить и что делать, потому что с женихом, похоже, придётся расстаться. «Заря, я знаю, что ты пережила смерть своего жениха, но тут даже хуже, ведь хотя он будет жив, будет в том же городе, но мы никогда-никогда не будем вместе!». «Послушай, может, ещё можно что-то исправить» «Нет, нельзя» «Он женится на другой?» «Нет», «Он разлюбил тебя?» «Нет, в том-то и дело, что нет!». «А что же случилось?» «Он… то есть я… ну это очень долго объяснить» «Давай вечером вместо собрания погуляем по берегу моря, и ты расскажешь, что между вами такого произошло».

Вечером они, как договорились, вышли за городские ворота, и там Пушинка поведала о своей беде. Когда она крестилась, её жених не возражал, и она была почти уверена, что со временем удастся обратить и его, ведь не так уж мало моряков приняли христианство. Но в этот раз, вернувшись из рейда, он стал жаловаться на христиан, говоря, что из-за разности вер у них теперь стали нередко вспыхивать ссоры, порой доходило и до драк. Беда в том, что христиане не могут спокойно относиться к тому, что язычники выполняют свои обряды, начинают смеяться, задирать язычников, а потом начинаются споры на тему кто лучше, а кто хуже. Маленький Гром с нетерпением ждёт того для, когда закончится срок его службы и можно будет стать рыбаком. Поскольку корень всех зол он видел в христианстве, то и от своей невесты он хотел бы, чтобы она от христианства отказалась. Отец Андреас несколько дней назад сказал девушке, чтобы она не смела выходить замуж за язычника, потому что это равносильно отречению от Христа.

• Скажи мне, Заря, — спросила Пушинка, — а если бы твой жених был жив и не пожелал бы креститься, ты бы что выбрала? Его или Христа?

Заря пришла в некоторое замешательство, а потом выдала ответ, частично похожий на правду:

• Знаешь, если бы мой жених был жив, я бы вряд ли приняла бы христианство, прежде всего потому, что не оказалась бы в Тумбесе, да и потом… Я знаю, меня бы так не тянуло на это, если бы я не была одинокой.
• А мне бы ты что посоветовала?
• Не знаю. А ты только с отцом Андреасом говорила на эту тему?
• Да.
• Может, лучше ещё поговорить с братом Томасом?
• А какая разница, с кем из монахов говорить?
• Знаешь, когда я ухаживала за Томасом во время его болезни, я поняла, что у них с Андреасом по многим вопросам очень разные мнения.
• Да? Но почему? Ведь они оба христиане, а христианское учение содержит ответы на все вопросы. И когда они проповедуют нам, они ссылаются на него.
• Думаешь, всегда они говорят именно как христиане, а не просто как люди? Ведь если бы это было так, то между ними не было бы разногласий. А как люди они очень разные. Брат Томас много мягче и добрее.
• Однако Андреас много старше и опытнее, — возразила Пушинка.
• Многим кажется, что если человек старше, то он умнее, но это не всегда так, — ответила Заря.

Они некоторое время молча шли по берегу, слушали шум прибоя и вглядывались в морскую даль. Потом Заря, глядя на набегающие на берег волны, вспомнила слова одной из услышанных здесь песен, где волна и берег сравнивались с влюблёнными, обнимающимися перед долгой разлукой, и спросила:

• Послушай, а ссоры на корабле точно случаются из-за христианства? Или может, это лишь предлог? Раньше они ссорились?
• Сложно сказать. Маленький Гром уверяет, что раньше таких ссор не было, хотя и до этого было как-то… недружно. Может, и в самом деле причина в капитане. У Эспады очень сложный характер, а уж после того, как его по жалобе Старого Ягуара высекли, так вообще… Некоторые думают, что он специально в пику старейшине и крестился даже. Да и до того… Ведь ему 30 лет, а он не женат, и даже не думает. Сам он говорит, что в своё время не женился из-за несчастной любви, но скорее — из-за его скверного характера. Когда он не в духе, он рад прикопаться к какой-нибудь ерунде, при этом у него есть любимчики, которым он такую же ерунду спускает. Знаешь, после того как он оскорбил Старого Ягуара и получил за это плёткой, некоторые матросы написали наместнику письмо с просьбой сменить им капитана, но тот не только не сделал этого, но и показал это письмо Эспаде, и тех, кто его написал, он стал просто таки травить, а бедный Маленький Гром был одним из них.
• А как Эспада его травил?
• Наказал за чужую вину. Я даже говорила об этом с отцом Андреасом, сказав, что Эспада не настоящий христианин, ведь христианин должен стараться быть смиренным, а он высокомерен. Мне хотелось, чтобы он как-то воздействовал на Эспаду, чтобы Маленькому Грому и другим было полегче, но… но отец Андреас ответил, что я должна думать не о чужих грехах, а о спасении собственной души. Я, конечно, об этом думаю, но почему мне нельзя даже заикаться о том, чтобы Эспада не обижал людей зря? Пусть даже я никогда не стану женой Маленького Грома, но ведь можно, чтобы Эспада его не мучил!
• Послушай, тебе нужно обязательно поговорить с братом Томасом. И не только тебе, но и Маленькому Грому наверное… Пусть он поймёт, что дело в капитане… а что до того, можно ли христианам и язычникам жениться между собой — не знаю. Я, правда, и до этого слышала, что нельзя, но как же тогда жить?! Ведь не ты же одна такая?
• Не одна…
• Послушай, Пушинка, если вы любите друг друга, то все препятствия преодолимы. Ты должна его увидеть как можно скорее. И всё будет хорошо.
• Правда? — переспросила Пушинка, не в силах поверить своему счастью. На глазах её всё ещё блестели слёзы, но теперь она улыбалась.
• Правда, — ответила Заря.

Пушинка развеселилась, стала смеяться и вслух мечтать о будущем замужестве, и Заря даже пожалела, что так перестаралась с утешениями. Конечно, надо было дать ей понять, что выход из этой ситуации возможен, но Пушинка по легкомыслию поняла так, что все проблемы уже решены, а значит, скорее всего, не будет их решать. Как бы потактичнее дать ей понять, что это ещё не так? Или, может, Пушинка в силу своего характера такова, что долгое горе ей необходимо уравновесить весельем? Ведь не зря же её так назвали — Пушинка… А значит, приступ легкомыслия пройдёт сам собой, и нарочно её охлаждать ни к чему?

Потом девушки искупались, оказалось что Пушинка, в отличие от Зари, не умеет плавать, потому могла только плескаться у берега. То, что Заря отваживалась заплывать довольно далеко в море, вызывало у неё даже некоторый испуг. Затем они некоторое время обсыхали в лучах закатного солнца, набрали корзинку живущих в приливной зоне моллюсков, чтобы потом у себя в комнате сварить их над камином и полакомиться ими перед сном. Когда девушки совсем было собрались уходить, Пушинка, у которой было очень острое зрение, вдруг приметила корабль на горизонте. Корабль довольно быстро приближался к берегу. Девушки смотрели на него в недоумении: почему это корабль вздумал приставать здесь, а не в порту?

• Ой, смотри, это же «Верный страж», корабль, на котором плавает Маленький Гром! — вдруг вскричала Пушинка.
• А что он здесь делает? — спросила Заря, — Ты же говорила, что они только сегодня вечером в море должны выйти.
• Да, странно, но значит, у них какая-то поломка.
• Но почему они тогда пристают здесь, а не в городском порту?
• Ну, может, здесь ближе… А давай поднимемся к ним и спросим? Мы можем, меня на корабле многие знают.
• Пушинка, а вдруг корабль захвачен пиратами? — испуганно спросила Заря.
• Тогда бы над ним не было нашего флага, — уверенно ответила Пушинка. Затем они увидели, что от корабля отделилась шлюпка, в которой было двое людей, причалила к берегу, и один из них, похоже, гонец, вышел и скрылся за прибрежными скалами, видимо, решив идти не вдоль берега, а по дороге. Девушки решили приблизиться к шлюпке, сочтя, что один человек, оставшийся там, едва ли представляет для них угрозу. Точнее, так про себя думала Заря, а Пушинка, выросшая в мире, где не принято бояться «своих», едва ли вообще думала о какой бы то ни было опасности. Когда они приблизились достаточно, чтобы даже в сумерках можно было различить людей, Пушинка воскликнула радостно:
• Ой, смотри, это же Косой Парус, давай спросим у него, в чём дело.

Не слушая дальнейших возражений, Пушинка побежала к шлюпке, таща Зарю за руку. Ей только и оставалось, что подчиниться.

• Косой Парус, здравствуй! А почему вы здесь?
• Сломалось у нас кое-что, — ответил он. От взгляда Зари не ускользнуло, что Косой Парус не очень-то рад их видеть. Пушинка же, не чуя подвоха, продолжала задавать вопросы.
• Сломалось? Значит, вам нужна помощь?
• Да, но мы уже гонца в город послали. А вы что тут в такой поздний час, девоньки?
• Да вот, задержались на прогулке. Придётся тайком в город пробираться. А Маленький Гром здесь?
• А где же ему ещё быть?
• Тогда можно перевести нас на корабль, мне очень надо поговорить с ним.
• А может, лучше не надо? — как-то неохотно-беспомощно ответил Косой Парус
• Почему? Он что, настолько на меня сердится, что не хочет меня видеть? — спросила Пушинка.
• Ага, сердится, — ответил Косой Парус, обрадованный подсказкой.
• Но это значит, что ему очень плохо. Тем более я должна его утешить. Я уверена — мы помиримся.
• Пушинка, послушай, он сейчас сидит наказанный в трюме, они повздорили с Эспадой на почве религии, так что тебе его всё равно увидеть не получится.
• И что же, Маленького Грома наказали за то, что он — язычник? — спросила Заря
• Ну, можно сказать и так, — ответил Косой Парус, — Эспада объявил, что теперь все, и язычники, и христиане должны будут молиться христианскому богу, так как он верит, что всех язычников со временем удастся обратить, так как христианские обряды им обязательно должны понравиться. А Маленький Гром ответил, что никогда не будет делать этого. «Я понял, что молиться чужим богам — сродни измене», — заявил он. Ну и нашлись те, кто его поддержал. Только Эспада всех их упёк в трюм на три дня.
• Но ведь это нечестно, несправедливо, — ответила Пушинка, — но хоть бы он был и в трюме, я всё равно хочу его видеть.
• Эспада тебе не даст, — ответил Косой Парус.
• Может быть, но… отвези нас на корабль, а дальше посмотрим.
• Я вас предупредил, девоньки, но если у вас будут неприятности, то пеняйте на себя, — ответил Косой Парус, с неохотой подчиняясь. И от этой неохоты на сердце у Зари было тревожно — ей было очевидно, что Косой Парус им сказал далеко не всё.

И в самом деле, Косой Парус сказал им далеко не всю правду. Кое-чего он и сам не знал. Не знал, например, что Эспада не просто так в христианском рвении хотел всех оцерковить, но уже давно вынашивал этот план — под предлогом религии устроит конфликт, чтобы можно было под шумок расправиться с недовольными, а своих сторонников повязать кровью, которой и в самом деле пролилось достаточно, чтобы залить ею всю палубу. Он хладнокровно рассчитал, что эта кровь заставит победителей порвать с Тавантисуйю и бежать за границу, но только для столь долгого плаванья нужны были большие запасы пресной воды, чем находилось на корабле, поэтому перед дорогой они должны были ещё раз пристать к берегу. И даже не всем из своих матросов он сказал, что к ним должны будут присоединиться монахи и бывший наместник. Косой Парус умолчал о кровопролитии на борту «Верного Стража» и старался не думать о том, что оставленные в живых пленники по замыслу Эспады должны быть проданы в рабство. Собственно, из покорности к Эспаде он и стал христианином, так как привык жить, приспосабливаясь к обстоятельствам, слушаться вышестоящих, и именно по этой причине оказался на стороне капитана Эспады, думая, что капитану стоит подчиняться даже тогда, когда тот не вполне прав. В конце концов, и к самому Эспаде можно было предъявить претензии — зачем он в этот раз тайком взял на борт Морскую Пену, чужую жену? Вроде христианство в этом плане куда строже, чем даже мораль язычников, но попробуй возрази Эспаде! Везя девушек на борт, Косой Парус искренне надеялся, что Эспада просто накричит на них и велит убираться прочь, но всё получилось иначе.

Как только девушки оказались на палубе, Пушинка обратилась к капитану:

• Эспада, скажи мне, где Маленький Гром. Я хочу его видеть.
• Нельзя, он занемог, — мрачно ответил Эспада.
• Занемог? А почему тогда Косой Парус сказал, что ты посадил его в наказание в трюм?

Пока происходил этот диалог, Заря заметила, что на палубе корабля стоит ни кто иная, как Морская Пена. Та тоже заметила её и закричала:

• Эспада, хватай их! Ветерок сказал мне, что Заря — шпионка Инти. А раз Пушинка с ней, то, значит, и она тоже!
• Пушинка не виновата, — вскричала Заря, — она с Инти не связана!

Увы, её никто не слушал, да и сама она понимала бесполезность своих слов. Виновата, не виновата, а раз дело приняло такой оборот, то достанется им обеим. «Бежим», — шепнула она Пушинке, — «С борта и вплавь, это пираты». «Эспада — пират?» — удивлённо спросила она, — «Но я плавать не умею, ты знаешь!». Да и бежать было уже поздно — девушек уже окружили со всех сторон.

• А что мы будем с ними делать? — спросили окружившие, неловко переминаясь с ноги на ногу. Пусть сегодня они пролили кровь своих братьев, но сделать что-то с беззащитными девушками им было ещё трудно — это значило перейти ещё один Рубикон.
• Раз они — агенты Инти, то их надо допросить, — сказал Эспада.
• О чём ты хочешь допросить их, милый? — спросила Морская Пена.
• Хочу узнать, действительно ли Пушинка — агент Инти? Если да, то её надо будет убить, если нет — можно будет продать в рабство, за такую красотку можно неплохие деньги выручить.
• Ты прав, милый, — ответила Морская Пена, и крикнула матросам — свяжите и их и в трюм!

Те ещё мялись.

• Всё-таки это как-то… не по-людски, — сказал Косой Парус.
• Да?! — гневно ответил Эспада, — А шпионить за нами — по-людски?
• Но ведь… может Пушинка и не шпионка.
• А где была твоя совесть, когда ты проливал кровь своих братьев? — гневно крикнул Эспада, — Вот что — отрезаны нам пути назад, и если кто-то в городе узнает о том, что мы сделали — нас ждёт смерть. А если мы отпустим этих девиц — они непременно донесут. Так что поступить с ними нужно как с врагами — поэтому допрос и пытки! Ну, так хватайте их, я приказываю!

После нескольких минут безнадёжной борьбы девушек схватили и связали. Косой Парус, смотревший на это со стороны, виновато отвернулся. Заря понимала, что теперь им, скорее всего, предстоит, но за себя даже не беспокоилась. Если уж ей суждено быть растерзанной — пусть так. Заря знала, что во время Великой Войны пойманных женщин-партизанок враги точно так же враги пытали и насиловали, но те умирали под пытками, так никого и не выдав. Да, она им враг, а смерть за Родину — её выбор. Она принесла присягу — значит, умрёт как воин. И никакое надругательство над её женским естеством тут ничего не изменит. Было жалко Пушинку — она ведь так и не знает, из-за чего они попали в эту беду, и когда её продадут в рабство, она так и не будет знать, за что с ней так поступили. И ещё Заря подумала, что её жених может быть наверняка убит, или и вправду сидит в трюме связанный. И ещё было больно от предательства Ветерка. Она простила ему тогда, что попала в беду из-за его нерешительности относительно Джона Бека, но рассказать кому бы то ни было, что он работает на Инти — прямое предательство, пусть Ветерок и не думал, что это кончится для неё столь печально.

Тем временем Зарю уже потащили в трюм. Теперь, когда прежний барьер уже был сломан, тащившие её матросы не стеснялись довольно бесцеремонно прикасаться к тем местам, которые для мужчины, если он не муж и не возлюбленный, должны находиться под запретом. Краем глаза она заметила, что Пушинку тоже тащат в трюм, но в другое отделение.

Заря оказалась в маленьком помещении прямо у основания мачты. Её прямо к ней и привязали. Те, кто это сделал, тотчас же удалились, перед ней остались Эспада и Морская Пена. Эспада сказал:

• Вот что Заря, думаю, что ты понимаешь, что мы тут не шутим, и что ты должна умереть. Но если хочешь, чтобы это произошло без особых мук, ты расскажешь нам всё.
• Что — всё? — спросила она.
• Не строй из себя дурочку. Ветерок рассказал нам, что ты специально следила за христианами по заданию Инти и доносила на них. И ведь ты была для Инти даже ближе родного сына. Значит, ты была его любовницей, да? Отвечай?!
• Какая теперь разница? — обречённо ответила Заря. — Скажу я «нет» или «да», вы всё равно будете думать, что была.
• Умеешь выворачиваться! — сказал Эспада и нанёс ей пощёчину, — но как бы то ни было, Инти рассказывал тебе то, чего не знал Ветерок. Сейчас мы из тебя всё это вытрясем! — похоже, Эспада и сам толком не знал, что именно он хочет из неё вытрясти, иначе задавал бы вопросы конкретнее. Тем не менее он продолжал — Чтобы сделать это, я не остановлюсь не перед чем. Я бы приказал тебя изнасиловать, но для такой бесчестной твари, как ты, это не будет серьёзной угрозой, однако знай, что тебя ждут такие муки, по сравнению с которыми изнасилование покажется тебе лаской. Итак, отвечай, кого именно из христиан Инти подозревает в измене?

Заря молчала.

• Ну, отвечай же! Что Инти знает о планах христиан?

Заря не проронила ни звука.

• Ладно, я сама буду пытать её, — сказала Морская Пена. — Я уверена, что именно из-за этой твари у нас всё пошло наперекосяк. Если бы не люди Инти, христиан бы ещё долго не трогали. Нужно приготовить кипящее масло, но это дело долгое, и пока займёмся второй.

Эспада и Морская Пена ушли, и на некоторое время Заря осталась одна, но она могла слышать, как за стеной Пушинка уверяла своих палачей, что ничего не знает ни про Инти, ни про то, что Заря на него работает, и умоляла её пощадить.

• Похоже на правду, — сказала Морская Пена, — что ж, мы сохраним тебе жизнь, только вот мальчики с тобой позабавятся, ведь им нужно развлечься после тяжёлого дня. Им приходилось столько убивать и захватывать в плен… Не так ли, Косой Парус?
• Послушай, я вовсе не собираюсь её насиловать, это уж слишком.
• Слишком? — с издёвкой спросила Морская Пена. — Как будто не знаешь, что в рабстве её всё равно превратят в подстилку. Где была твоя щепетильность, когда ты помогал связать Маленького Грома?
• Скажите, что с ним?! Он жив?! — вскричала Пушинка.
• Жив, хотя и сидит за стеной раненый и связанный, — ответила Морская Пена с издёвкой в голосе, — Радуйся, что вас с ним ждёт одна и та же участь.

Вдруг до Зари дошло, зачем Морской Пене это нужно, чтобы не только она, но и Пушинка, ненавидеть которую у них вроде нет никаких оснований, оказалась растерзанной и растоптанной. В мире христиан клятвы не прочны, их можно легко нарушить, и потому только совместное преступление может связать их прочными узами. Захват корабля — это, конечно, совместное преступление, но, похоже, тут кто участвовал, а кто — просто в сторонке стоял, и те ещё могли бы надеяться на помилование. А вот надругаться совместно над беззащитной и ни в чём не повинной девушкой — это навсегда скрепит их кровью (Заря, наверное, не подходит для этих целей потому, что в их глазах «виновата»). После такого преступления вернуться к нормальным людям даже с повинной, даже с готовностью пойти на золотые рудники, невозможно. Потому что насильник перестаёт быть человеком. Не зря в их государстве насильников всегда казнили. Но пока какой-то барьер, хрупкий, точно пузыри на воде, как будто удерживал их от этого. Но пузырь рано или поздно лопается.

Тем временем Морская Пена вернулась с кипящим маслом в руках. За ней последовал Косой Парус с факелом.

• Ну? — издевательски спросила она, — будешь говорить? Давай уж с самого начала — как давно работаешь на Инти?
• А Ветерка вы тоже заставили говорить под пыткой? — спросила Заря.
• Ха-ха-ха, — ответила Морская Пена, — для этого дурня пытка не понадобилась. Он сам, беспокоясь за нас, выложил всё наместнику.
• Где он?
• Где дуракам место! Ну что, будешь говорить?
• Что — говорить? Ветерок уже рассказал вам всё. Инти мне вообще говорил очень мало, не знаю, с чего Ветерок взял, что его отец со мной откровенничал…
• Лжёшь! Ты была глазами и ушами Инти в Тумбесе, он говорил, за кем тебе следить. Да и какой смысл тебе теперь отпираться?

«Да, какой смысл?» — спросила себя Заря. Ветерок, похоже, выдал всё с потрохами. А может, и не всё выдал. Кто знает, какой обрывок информации окажется важным для этих негодяев и… может привести к гибели других людей. А ещё она думала об Уайне. Если она умрёт не сломленной, и где-то там существует загробная жизнь, у них, погибших при схожих обстоятельствах, будет больше шансов встретиться после смерти, и во всяком случае, ей будет не стыдно взглянуть ему в глаза.

• Ну, отвечай, отвечай, чего молчишь? — кричала Морская Пена.
• Я лучше умру, чем буду помогать вам в чём-либо, — ответила Заря, — да и вы всё равно меня убьёте, так сделайте это поскорее!
• Да, убьём, но торопиться нам некуда, — ответила Морская Пена, и, зачерпнув ложечкой горячего масла, брызнула на Зарю. Заре показалось, что её мучительница целится в лицо и глаза, и зажмурилась, впрочем, капли попали на шею, и потекли по груди и спине расплавленными ручейками. Заря поморщилась, но, стиснув зубы, сдавила крик.
• Ах вот ты какая! — крикнула с досадой Морская Пена. — Ну ничего, сейчас тебе куда хуже будет, — и вылила немного масла за платье. Заря по-прежнему терпела молча, стараясь думать о Тупаке Амару и всех героях, так же, как и она, подвергшихся пыткам, но это помогало лишь частично.
• Послушай, я не могу на это смотреть, — сказал Косой Парус, — убейте её, если так надо, но только не пытайте.
• Это же шпионка!
• Морская Пена, пойми, может, ты и родилась вот так, из скалы, из моря, но я… я рождён женщиной, вскормлен материнскими сосцами, и потому не могу смотреть как…
• А может, ты знаешь другой способ её разговорить? — прошипела Морская Пена.
• Не знаю, но может… дать ей ещё раз время подумать?
• Может и дать, — неожиданно согласилась Морская Пена, — ладно, попробуй уговорить её, а я пока выпью и перекушу. Если не получится — продолжим потеху.

Морская Пена ушла, Заря и Косой Парус остались наедине.

• Может, скажешь им всё, всё равно ведь выпытают, — неуверенно начал Косой Парус, а то смотреть на тебя больно.

Заря в ответ молчала.

• Не хотел я вас сюда везти, да твоя подруга настояла, а теперь погибаете вы обе…
• Косой Парус, почему… ради чего вы, христиане, это сделали?
• Мы, христиане, не можем жить под тиранией, а значит, нужно бежать из этой страны. А сделать это можно было, лишь захватив корабль. Да, из-за этого нам пришлось поднять руку на своих братьев, связать их, даже пролить их кровь, — Косой Парус говорил не столько Заре, сколько уже рассуждал вслух. Ещё вчера он не думал ни о чём подобном, но, подчинившись Эспаде, он должен был как-то себя оправдать в собственных глазах. Глядя на свои ладони, он сказал,— да, на этих руках кровь моих братьев. А ведь, по сути, они не были ни в чём виноваты, просто были верны присяге.
• А вы — клятвопреступники, — сказала Заря.
• Эспада говорит, что раз мы не перед христианским богом клялись, а перед идолами, то крещение нас от этой клятвы освободило.
• Клянутся и перед лицом своих братьев, — ответила Заря, — или братья тоже идолы?
• Не знаю, я не Эспада, это он умный, а я в теологии не могу разобраться. Да, может и не стоило всего этого делать, но раз уж мы решили бежать, то дороги назад у нас теперь нет. Скажешь, что мы поступили не совсем хорошо — да я и сам понимаю это.

На некоторое время воцарилось молчание.

• Послушай, если они тебя совсем замучают, я не смогу тебе помочь, а если ты им всё расскажешь, я попробую дать тебе возможность ночью в темноте спрыгнуть с корабля, и ты доплывёшь до берега.
• Ты сам себя обманываешь, Косой Парус, — ответила Заря, — да и к чему мне жить, если я предам свою Родину?
• А что такое «родина»? Жирующий тиран Асеро? Его подручный — кровожадный Инти? Уж отец Андреас открыл нам на этот счёт глаза…
• Не оправдывайся, Косой Парус. Как будто ты не знаешь, что Родина — много больше, чем её правители. Родина — это все твои братья, в том числе и те, которые сидят связанные в трюме и ждут продажи в рабство.
• Я и сам не рад, но у нас два варианта — или сохранить им жизнь таким способом, или отправить их прямиком в адское пекло. Страшно подумать, но вся наша страна, все её жители, за очень немногими исключениями, обречены кипеть в огненной лаве. Вот на тебя несколько капель масла упало, а и то ты крик едва сдержала, а представь, что тебе так обожгли всё тело? И только христианство — единственное лекарство от этого. Боже, я с ужасом думаю, что те, кого я убил сегодня утром, теперь там вот так мучаются! Грехи наши тяжкие…

Заря молчала, думая об Уайне. Нет, он не может гореть в аду, это было бы слишком несправедливо! Потом она подумала о Ветерке — узнает ли он когда-нибудь, что вот из-за его глупости она погибла и так мучилась перед смертью. Она знала одно — если бы по её вине, ну пусть даже по простой оплошности с кем-нибудь случилась подобная беда, она бы не смогла жить. Но Ветерок… слова Инти о том, что Заря обесчещена, он воспринял между делом, огорчился вроде бы, но не настолько… видно, не считал себя в этом виноватым… А потом Заря с грустью подумала о том, каково Инти будет узнать о предательстве собственного сына. Как знать, не убьёт ли его такое известие? Да нет, Инти переживёт, в конце концов, у него есть старший сын и дочери, хотя, конечно, ему не позавидуешь.

Вернулась Морская Пена.

• Ну что, договорились до чего-нибудь? Нет? Так я и знала. Тогда продолжим развлечение. Жаль, зрителей нет. Даже Эспада, хоть и сам может пытать за милую душу, почему-то морщится, если это делает женщина.
• Меня тоже смущает, — сказал Косой Парус, — женщина должна давать жизнь, а не отнимать.
• Глупости. Все мы созданы для удовольствий.
• А тебе нравится пытать?
• Да как сказать… Пушинку мне даже жаль чуток, но эту тварь я ненавижу. На вид скромница, а спуталась с самим Инти. Удачно ты раздвинула ножки, милочка, круче свои прелести только самому Первому Инке предложить, ну да там конкуренток побольше будет. Ничего, сейчас ты вообще пожалеешь, что природа тебя плотью наделила! — сказав это, Морская Пена вылила на Зарю ещё плошку. Раскалённое масло уже ручейками текло по груди и животу, струились по ногам, затекали в промежность… Морская Пена наблюдала за этим со злорадным удовлетворением. В этот момент она напоминала Заре злых духов, живущих, по некоторым преданиям, в жерлах вулканов. Наверное, те тоже так ликуют, когда видят, что вызванная ими лава и грязевые потоки сносят созданное природой и людьми. Не выдержав страшной боли, Заря всё-таки закричала, и потеряла сознание.

Когда она очнулась, она по-прежнему была привязана к мачте, но перед Морской Пеной стоял брат Томас.

• Что ты делаешь! — в ужасе кричал он, — Марина, христианке не подобает делать такого.
• А монаху не подобает на это смотреть, — ответила Морская Пена. — Как будто я не знаю, что христиане пытают своих врагов.
• Но за что ты её так?
• Она доносила на нас Инти.
• Если это так, то это, конечно, страшное преступление, но даже и к врагам мы должны быть милосердны. Но, Марина, я не могу поверить, что она оказалась способна на такое. Наверняка здесь какая-то ошибка.
• Никакой ошибки здесь нет. Если хочешь, можешь сам поговорить с ней.
• Мария, умоляю, скажи, что это неправда, — испуганно сказал брат Томас, — ведь ты не могла…
• Сначала скажи мне, одобряешь ли ты то, что сделали они?
• А что они сделали?
• Захватили корабль, одних при этом убив, а других — связали и собираются продать в рабство. Мы с Пушинкой случайно попали сюда, и вот… а над ней собираются надругаться и потом её тоже продадут в рабство. А Пушинка ведь ничем перед ними не виновата, Морская Пена и сама признаёт это… — Заря забыла, что перед священником лучше упоминать христианские имена, проклятая боль не давала ей сосредоточиться на подобных мелочах, да это было уже и не важно.
• Мария, я только что выбрался из города, где случились беспорядки. Богом клянусь, я ничего не знал об этом! Марина, это правда?

Морская Пена презрительно хмыкнула:

• Не ты ли в своих проповедях говорил, что народ имеет право бороться против тирании, в том числе и с оружием в руках. А также все знают, что христиане могут обратить пленных врагов в рабство и насилуют женщин побеждённых. Так что же в этом такого?
• Да, христиане порой так делают, но это не значит, что они должны делать так. Разве ты не понимаешь, что делая так, они… они не правы, и пытая Марию, даже если она виновата, ты тоже не права?
• А она — права?
• Вот что, позволь я поговорю с Марией наедине. Я что-то ничего не понимаю.
• Хорошо, я позволяю, но с одним условием — ты не будешь развязывать её, и вообще облегчать ей пытку. Я приду — проверю. И говорить ты будешь с ней не более получаса.
• Хорошо, я согласен.

Томас и Заря остались в трюме одни. Хотя монах не имел права развязывать девушку, но всё же он, движимый состраданием, взял чашку с водой и поднёс к её губам. Заря, которую помимо боли в связанных членах и ожогов мучила ещё и жажда, отхлебнула с наслаждением.

• Спасибо, — сказал она.
• Мария, дитя моё, скажи, неужели ты… неужели ты могла на самом деле предать нас? Неужели ты доносила на нас Инти?
• Брат Томас, ответь мне сначала на один вопрос: скажи, почему христиане принесли нам столько зла? Ведь все эти люди, которые пытали меня, а теперь глумятся над Пушинкой… ведь они христиане, обращённые вами с отцом Андреасом. Ну, пусть я виновата в ваших глазах, но Пушинка тут совсем не при чём. И тем не менее они не пощадят её.
• Не может быть! — охнул брат Томас, но точно в подтверждение слов Зари до них донёсся женский крик, и безо всяких пояснений брату Томасу было теперь ясно — так не кричат от радости, а только от боли.
• Томас, поверь, и её, и ещё всех взятых в плен язычников хотят продать в рабство. Может быть, ты не знаешь, но раньше, когда вся команда этого корабля была язычниками, все они считались братьями друг другу. Да, и между братьями случаются ссоры, но до сколько-нибудь серьёзного дело никогда не доходило, оно просто не могло дойти! А когда часть команды осталась язычниками, а часть приняла христианство, то между братьями возникла трещина. Полезли наверх старые трения, обиды… И вот пролилась кровь! А теперь те из язычников, что не погибли в бою, сидят связанные и ждут, когда их продадут в рабство! Да, молодые здоровые смуглокожие невольники сейчас дороги, и чтобы у христиан были деньги, то жизнь язычников должна быть загублена… — Заря всхлипнула. — А ведь всех этих бед не случилось бы, если бы не христианская проповедь.
• Да, я понимаю, что всё это ужасно. Мне жаль и тебя, и Пушинку, и пленных матросов-язычников… Я сам не знаю, отчего так получается. Я хотел учить людей только добру, делать их лучше… Но почему-то, даже став христианами, они стали не лучше, а хуже… Я не знаю, отчего так происходит.
• А я знаю. Пойми, когда все были язычниками, все были братьями, все были равны. А потом пришли вы, и стали убеждать людей, что стоит стать христианином, как становишься много выше других людей, потому что ты лучше их, они — грешники, обречённые после смерти на страшные муки, а ты «соль земли», «свет миру». А раз они такие плохие, то чего с ними церемониться? Ведь это — грешники, и наказание им либо на пользу, либо их всё равно ждут адские муки. А если сам Бог считает справедливым подвергнуть их пыткам, то и христианин по отношению к ним может всё: лишить чести и Родины, пытать и убивать… Вот потому христиане и подняли руку на тех, кого ещё недавно считали своими братьями, в ком больше не видели равных себе…
• Mea culpa, mea maxima culpa, — только вымолвил брат Томас.
• Ты не понимал, что так может быть? — спросила Заря.
• Только сейчас ты раскрыла мне глаза. Гордыня пожирает нас как раковая опухоль, и мы ещё и заражаем ею других… О Боже! Простишь ли ты нас когда-нибудь!
• Ты понял это только сейчас, а инки боялись этого, когда всё ещё только задумывалось. Скажи, разве пытаясь предотвратить это, они были неправы?
• Инки, погоди… но ведь сами они… Ведь они у вас тоже считаются выше и лучше остальных. Разве им самим у вас не позволено всё?
• Стать инкой — это отнюдь не то же самое, что стать христианином, ведь у нас никто не говорит, что всех остальных на том свете ждут пытки — Заря попыталась слабо улыбнуться, но это у неё не очень получилось. — Да, они считаются лучшими и достойнейшими представителями своего народа, но и народ никто при этом не приравнивает к пыли и сору под ногами. Скорее, отношения инков и остальных напоминают отношения старших и младших братьев. Ведь любой инка подчиняется тому же самому закону, по которому живёт и простой народ, никто не считает, что ему позволено всё, наоборот, спрос с него гораздо выше, чем с других, ведь он может запросто лишиться своего высокого звания.
• Мне трудно поверить тебе, я видел наместника Куйна…
• Куйн не инка, а изменник. Да, я действительно была подослана инками, приняла крещение притворно, следила за вами… Но я делала это не из корысти, а потому, что люблю свою страну, хотела спасти её от бед, ибо моему сердцу дорог тот дух любви и братства, на котором она стоит…. и который хочет разрушить ваша вера, ради которой вы можете губить невинные человеческие жизни… Ты считаешь, что я заслуживаю за это смерти?
• Нет, не считаю… я запутался, Заря, очень сильно запутался.
• Томас, ты знаешь, меня убьют, запытают… Вряд ли ты спасёшь меня, Томас, но спаси хотя бы Пушинку и остальных… Ведь христиане доверяют тебе как своему, могут выпустить в город, и ты расскажешь всё тому, кому я попрошу. Тогда всех рабов освободят, а тех, кто сделал с ними это, постигнет заслуженная кара. Томас, ведь ты… ты не считаешь, что надо помогать своим единоверцам даже тогда, когда они совершают преступления?
• Да, хорошо, я сделаю это. К кому я должен пойти?
• Помнишь ту уаку со свечами? Напротив неё находится дом Инти. Ты его ни с чем не спутаешь, это — единственный там дом, у которого есть второй этаж. Ты должен обратиться к самому Инти, он сейчас там.
• Обратиться к этому человеку?! Но я слышал о нём столько ужасного… Иные даже говорят, что это сам дьявол во плоти. Конечно, это не так, дьявол не может жить среди людей, но ведь он обесчестил сотни девушек и женщин на глазах их отцов и мужей. Так изощрённо он мстил врагам.
• Ложь. Я знаю Инти. Рядом с ним женщина, даже если это жена или дочь врага, может быть совершенно спокойна за свою честь. Но некогда больше спорить. Умоляю, или ты расскажешь ему всё, или погибнут ни в чём не повинные люди! А тебя он не тронет…
• Я не знаю, как верить тебе. Идти к этому дьяволу… Неужели ты хочешь меня погубить? Сама умрёшь, и меня за собой в могилу утащишь? Хотя… даже если и так! Я очень виноват перед вами и заслужил всё это.

Монах покинул девушку, и та так и осталась стоять привязанной к мачте. Потом Заря плохо помнила дальнейшее. Кажется, ещё раз или два приходила Морская Пена, опять поливала маслом и угрожала. Время от времени она впадала в полузабытьё, и на это время враги оставляли её. Видно, хотя они и не собирались щадить её, но явно собирались продлить себе удовольствие. Потом она смутно помнила, как на ней разрезали верёвки и вынесли на палубу, над которой уже зажглись звёзды, и услышала чей-то голос, очевидно лекаря:

• Девушке, конечно, здорово досталось, но площадь ожогов не очень большая, так что должна выжить.
• А привести её в чувство можно?
• Лучше пусть побудет в забытьи, отдохнёт от боли.

Усилием воли Заря приподнялась на локте:

• Накройте меня, мне стыдно и холодно, — сказала она, и в то же мгновение её накрыли плащом. — Скажите, Пушинка жива?
• Жива, только не в себе, ответит Инти. — Бьётся в истерике, плачет, не хочет жить после того, что с ней сделали. За ней надёжно следят, но опасаются недоглядеть.
• Инти, у неё есть жених по имени Маленький Гром. Он должен быть среди пленников. Если он не погиб, то… они должны встретиться и помириться. Они поссорились из-за того, что Пушинка крестилась, а Маленький Гром — язычник. Но теперь, после всего что случилось, они могут помириться. Если Маленький Гром будет любить Пушинку, даже несмотря на случившееся несчастье, то она будет спасена, если же нет…
• Я всё понял, Заря. Можешь ни о чём не беспокоиться, обо всём позаботятся.
• Скажи, а Ветерок где?
• Пропал куда-то, а он был на корабле?
• Нет, не видела. Я его уже несколько дней не видела, да только… только Эспада и Морская Пена знают, где он. Они использовали его как-то, вызнали и него что-то важное, а потом…
• Ладно, допрошу этих негодяев. А ты теперь можешь отдыхать и ни о чём не беспокоиться.
• А что с Томасом?
• Жив, здоров, но находится под стражей, так как иначе есть основания опасаться за его безопасность. Горожане после случившегося очень разозлены. Дело дошло-таки до смещения наместника. Точнее, даже до его гибели.
• Даже так?
• Народ собрался у дворца наместника и стал требовать, чтобы наместник вышел для серьёзного разговора. Кто-то де видел, что они во дворце. Куйн струсил, поначалу, видимо, хотел отсидеться, но потом кто-то из окна пальнул в мальчишку, решившего залезть внутрь. Потом к дворцу пришли войска, Куйн, загнанный в угол, покончил с собой, приняв яд, а его немногочисленные сторонники покинули, выйдя оттуда демонстративно подняв руки. Силой пришлось захватывать лишь Андреаса. Который, кажется, несколько тронулся умом, так как одержим идеей убийства язычников. «Господи, ну почему мне удалось убить только одного язычника!» — кричит он время от времени. Однако из-за всей этой кутерьмы Томас нашёл меня не сразу, мог бы и не найти, если бы его не схватили и ко мне не привели.

На следующий день Инти сидел в своём дворце и писал для Куско отчёт о смещении и гибели наместника. Несмотря на кажущуюся победу, Инти был мрачен. Частично причиной этого была бессонная ночь, но куда больше его огорчал тот факт, что Куйна не удалось поймать живым, а это очень сильно уменьшало шанс на раскрытие всего заговора, ведь, скорее всего, Морская Пена и Эспада были лишь мелкими сошками, о заговоре почти ничего не знали и хотели не столько изменить порядки в Тавантисуйю, сколько удрать к христианам и жить там припеваючи, а разговорить фанатика Андреаса почти нереально, да и едва ли он знал в лицо кого-то из заговорщиков кроме Куйна. Конечно, обыск дворца Куйна, которым сейчас занимались его люди, может что-то дать, но едва ли многое. Инти не без оснований полагал, что заговорщики, всё хранившие в такой секретности, вряд ли многое поверяли бумаге, а что поверяли, едва ли хранили во дворце.

Вдруг дверь в запретную часть дома открылась, и на пороге появились воины, ведшие под конвоем сына наместника, про которого в суматохе все как-то забыли. «Его нашли в одной из дальних комнат дворца», — объяснил предводитель отряда, — «лежал связанный и с кляпом во рту. Объяснений никаких не дал».

Выглядел бывший юпанаки, мягко говоря, неважно. От внимательного взгляда Инти не могло укрыться, что юноша едва стоит на ногах. К тому же его нарядная туника была разорвана в нескольких местах, а на её подоле выделялось мокрое пятно, во многом из-за которого юноша и смотрел так смущённо. На локтях были видны вмятины от верёвок. Под глазами у бывшего юпанаки были видны мешки, а веки припухли от слёз. Вообще, весь его вид не мог не вызвать жалости.

• Я не мог говорить, — тихо промолвил юноша, — у меня язык затёк от кляпа. Отец велел схватить меня, связать и оставил так. У меня ломило всё тело, я страдал от голода, жажды и ужаса, что так и умру, всеми забытый. Воины, которые нашли меня, спасли меня от этой страшной участи, и что бы ни ждало меня впереди, это вряд ли будет хуже того, что было. Да, я знаю, что виноват, и что меня, скорее всего, ждут золотые рудники, но это всё равно много лучше, чем сидеть связанным и пускать под себя лужу, точно младенец.
• И долго ты так просидел?
• Не знаю. Я потерял счёт времени, к тому же в комнате, куда меня бросили, не было окон, и я не знаю, темнело ли на улице. Наверное, прошло где-то около суток, но может быть, больше или меньше. Я молю об одном — дайте мне сейчас посмотреть в глаза моему отцу, я хочу знать, стыдится ли он хоть немного того, что сделал со мной.
• Это невозможно, — ответил Инти, — твой отец мёртв.
• Мёртв?! Вы убили его?
• Нет, убивать преступника до суда для нас смысла нет. Он сам предпочёл покончить с собой, чтобы избежать ареста.
• Даже не знаю, стоит ли горевать мне из-за этого. Да, он мой отец, он вскормил и воспитал меня, но он же и погубил меня, спутавшись с врагами Родины, и из-за этого я оказался брошен в дальней комнате без пищи и воды. Из-за него меня провели по городу под конвоем, да ещё в мокрых штанах! Хорошо, что когда всё кончится, меня отправят далеко отсюда, я люблю свой город, но мне невыносимо стыдно смотреть теперь в глаза его жителям! — бывший юпанаки закрыл лицо руками и заплакал.

Инти с сожалением подумал, что если этот юноша был серьёзно вовлечён в заговор, то золотыми рудниками дело может не ограничиться. Лично ему отнимать жизнь у этого пусть слабого и запутавшегося, но вроде бы неплохого человека совсем не хотелось, но судил потом преступников не он. Юноша чем-то напомнил ему младшего сына. Кто знает, может быть, когда-нибудь точно также будут допрашивать и пропавшего Ветерка, если он только жив.

Вслух он сказал воинам:

• Ладно, оставьте нас наедине. Как видите, этот несчастный угрозы не представляет, во всяком случае для меня.
• Может, прислать секретаря для записи допроса? — спросил предводитель воинов.
• Не нужно, буду вести протокол сам.

Когда дверь за воинами затворилась, Инти сказал, обращаясь к арестованному:

• Садись напротив, у меня есть чай с лепёшками, и рассказывай, как докатился до жизни такой.

Приготовив перо и тетрадь, и предложив юноше чай и лепёшки, Инти добавил:

• Конечно, переодеть мне тебя не во что, потому что всё имущество наместника арестовано.
• Ничего, потерплю, — ответил юноша, откусывая лепёшку. — В конце концов, я заслужил этот позор.
• Это хорошо, что ты осознаёшь свою вину, значит, сейчас расскажешь всё откровенно.
• Расскажу. Пока я сидел связанным, я пересмотрел свою прошедшую жизнь и понял, что сам во многом виноват. Я хотел быть честным человеком, никому не желал зла, и если бы мой отец был простого рода, я бы прожил скромную и честную жизнь, а так… так я навеки опозорен из-за собственной слабости. Я попал в паутину, потому что вовремя не сделал того, что должен был… Пожалуй, первая моя ошибка была сделана мной во время моей учёбы в Куско.
• Так, погоди, а почему ты отправился учиться в Куско, хотя мог бы и здесь?
• Так отец решил. Счёл, что я там могу полезными знакомствами обзавестись, а тут он со своими талантами только уже за сорок достиг должности юпанаки, и всё потому, что нужных знакомств не имел. Ему было очень важно, чтобы я карьеру сделал лучше, чем он.
• Так, понятно.
• В Куско я встретил Морскую Пену и воспылал к ней страстью. Теперь я понял, что она специально окрутила меня, когда мой отец стал наместником Тумбеса, а значит, я и сам со временем могу стать наместником, и моя жена будет жить в роскоши, но тогда я думал, что она любит меня, ну хоть чуть-чуть… Так я женился на ней и после окончания учёбы приехал в Тумбес. Меня он собирался сделать своим замом и, чтобы сохранить это место для меня, полгода обходился без помощника.
• Говоришь, полгода… а что стало с прежним замом?
• Насколько я знаю, попался на воровстве. До того как меня связали, я в этом не сомневался, но теперь не знаю…
• Ладно, это мы потом проверим. Рассказывай дальше.
• Вскоре после моего приезда отец вызвал меня на откровенный разговор. Я заметил, что он очень изменился, став наместником, в нём появилась какая-то важность, даже надменность, и непонятная мне осторожность. Начал он издалека, стал расспрашивать о моём студенческом прошлом в Куско, интересуясь больше тем, как большинство моих сотоварищей по учёбе настроены к Первому Инке. Я сказал правду, ответив, что хотя среди них почти нет таких горячих поклонников Асеро, какие встречаются среди простого народа, но и горячих противников нет, во всяком случае, я таких не знал. Большинство просто не интересовалось политикой, не считая, что что-либо вдруг может всерьёз измениться. Добавил я также, что простой народ обожает Асеро. Тогда мой отец спросил меня: «А как бы простой народ отреагировал, если бы Асеро вдруг случайно подавился косточкой за завтраком?» Я ответил: «Наш народ, без сомнения, оплакивал бы своего любимого правителя, но против смерти нет лекарств». «Вот именно», — ответил он. — «Кто бы ни умер, народ поплачет, но затем смирится и забудет, а потом также будет обожать нового». Тут я понял, на что он намекает, и испуганно спросил напрямую: «Неужели ты хочешь его убить, отец?» «Даже если бы и хотел, я не могу сделать этого. Я просто рассматриваю возможный вариант… Но что тебе судьба Асеро, ведь ты не очень-то его любишь?» «Мне отвратительна мысль об убийстве» «Для тебя, значит, отвратительна? А для Асеро — нет. Ведь это он приказал убить Горного Льва» «Пусть даже это так, я не хочу лезть в эти дела. Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом» «Значит, тебя не волнует, что власть над нами принадлежит убийце? Ну, хорошо, сын. Скажи, ты любишь родной город?» «Конечно, отец» «А хотел бы ты увидеть его в руинах?» «Разумеется, нет». «Я тоже, сынок. И, тем не менее, это может случиться, если дело дойдёт до войны с христианами. А оно дойдёт, потому что упрямец Асеро не желает идти с ними даже на малейший компромисс. Он-то в любом случае уже просто отсидится в Куско. Ему плевать, что в результате его упрямства наш город будет разрушен, и все наши труды погибнут! Асеро — вояка, где уж ему ценить мирный труд. Поэтому я хотел бы, чтобы его сменил другой правитель, более гибкий и прагматичный, способный пойти на компромисс с христианами. Ну, хотят они, чтобы мы крестились и платили дань Папе — нужно пойти на это, ведь это куда лучше, чем гибель». «Но отец, такие речи пахнут изменой!» «Да, подпевалы Асеро назовут это изменой, однако у меня есть свой разум. Все эти «ляжем костьми», «погибнем в бою», «враг получит лишь пыль нашей земли, обагрённую кровью» подходят больше для мальчиков, а не для серьёзных мужчин. Если мне скажут: выбирай — или ты останешься жив, но будешь служить испанцам, или будешь казнён после страшных пыток, я выберу первое, так как меня вовсе не приводит в восторг мысль о выдернутых костях и размозжённых суставах» «Я думал, что у меня отец — мужчина, а не слизняк!» «Да, легко строить из себя мужчину, когда тебе ничто не грозит! А вот когда раскалённые щипцы палача сожмут твою плоть, и тебя пронзит сводящая с ума боль, вот тут бы я на тебя посмотрел!» Затем он отвёл взгляд куда-то в сторону и стал говорить, как будто вспоминая что-то: «Да, боль, сводящая с ума. А страшнее этой боли мысль, что твоя жизнь кончена, что всё… ласки женщин, изысканные яства и напитки, дорогие наряды… всё это в прошлом, этого больше не будет, а впереди только боль и смерть»
• Ты полагаешь, что твоего отца пытали, и из-за этого он стал предателем?
• Может быть, но я точно не знаю. Поскольку пыток он боялся панически, его могла запугать даже словесная угроза. Или… или он видел, как пытают кого-то другого.
• Ладно, а что было потом?
• Я сказал, что не хотел бы быть сыном изменника. Я теперь понимаю, что это наивно, но мне казалось, что это у него только мысли, а от мыслей можно постараться отговорить. Кроме того, пока войны нет, он действительно не мог привести свои страшные мысли в исполнение, а я надеялся, что войны не случится, и этого и не произойдёт.
• К сожалению, война всегда приходит неожиданно. Ведь ты наверняка слышал о том, что во время Великой Войны Тумбес был взят в том числе и благодаря измене? Конечно, дело здесь тёмное, большинство свидетелей до конца войны не дожило, и их свидетельства дошли до нас через третьи руки, но всё же лично мне эта версия кажется достаточно убедительной.
• Да, конечно, я слышал об этом. Однако мне очень не хотелось доносить на родного отца. Я знаю, что таков закон, но… тогда этот закон казался мне бесчеловечным. А в конце того разговора отец ещё добавил: «Ну что, теперь донесёшь на меня, сынок?». Я опустил глаза, ничего не ответив, потому что понял, что никогда не смогу этого сделать.

Юноша перевёл дух и продолжил:

• В дальнейшем он больше не заводил разговоров на эти темы, я просто выполнял обязанности юпанаки, и на первый взгляд в этом не было ничего подозрительного. Только меня порой смущало, что работы оказывалось слишком много. Учёба в Куско, которую тоже не назовёшь лёгкой, теперь казалась мне просто отдыхом по сравнению с этим. Но когда я осторожно намекнул своему отцу, что мне тяжело не спать ночами, он ответил, что я просто лентяй и слабак, и что другие выдерживают и большую нагрузку, и что он в мои годы ещё не так вкалывал. Не знаю, правда ли это, потому что при мне он постоянно жаловался на здоровье и потому взвалил основной груз обязанностей на меня. Потом из-за этого у меня случилась размолвка с женой, — юноша залился пунцовой краской, — мне очень стыдно в этом признаться, но по вечерам я падал на ложе и сразу засыпал. Я не мог… у меня не хватало сил быть ей мужем. Конечно, она была недовольна, и я пытался преодолеть свою слабость при помощи усиленных доз коки, но только позорился перед ней. Она смеялась надо мной, — на глазах у юноши выступили слёзы. — Зато она очень сблизилась с моим отцом. Он уверял, что любит её как дочь, дарил ей наряды и благовония из христианских стран, которые ему привозили знакомые капитаны, в общем, она была его любимицей. Я сам не предавал этому значения, ведь нелепо же ревновать не к кому-нибудь, а к родному отцу, но теперь я не знаю…
• Ты думаешь, между ними была любовная связь?
• Может быть, но я не уверен. Скорее всего, у них были отношения другого рода. От нашей кухарки я слышал, что пока я разъезжал с поручениями, в доме гостили капитан Эспада с некоторыми своими матросами, и она видела, как он целовал и обнимал Морскую Пену.
• И что ты сделал?
• Я тогда решил, что это — злостная клевета. Незадолго до этого моя жена очень сильно поругалась с нашей кухаркой. Она стала придираться к еде, а та в ответ заметила, что очень многие знатные женщины, даже такие, как жена Первого Инки или покойная супруга Инти, предпочитали и предпочитают готовить себе сами, и предложила ей тоже этому поучиться. Та в ответ пригрозилась прогнать её. Я тогда ещё боготворил свою жену, искал ей тысячи оправданий и потому не поверил. В результате кухарку прогнали.
• Понятно. Но как же ты убедился, что на твою жену не возводят напраслины?
• Однажды мне стало плохо прямо во время инспектирования водопровода, я упал в обморок от переутомления, и мне пришлось вернуться домой ещё днём, когда меня там никто не ждал. Из последних сил я пробрался в спальню и… обнаружил там Морскую Пену и Эспаду в таком виде, что даже слепец понял бы, что к чему. Будь я здоров, я, наверное, устроил бы… ну драку не драку, но серьёзный разговор, а так я мог только беспомощно смотреть. Эспада невозмутимо оделся и спросил у Морской Пены: «Ну и что будем делать с этим жалким заморышем? Может его того… насадить на вертел?» «С ума сошёл? А труп потом куда девать? Ничего, Куйн с ним сам разберётся». После этого они, демонстративно целуясь, ушли, а я рухнул на кровать и сознание меня покинуло.
• Очнувшись на следующее утро, я почувствовал себя гораздо лучше. Поразмыслив, я решил, что самым разумным для меня будет расстаться с женой. Если бы дело ограничивалось только изменой, я, пожалуй, ещё мог бы простить её, но поскольку она была настолько равнодушна ко мне, что только мысль о сложностях с трупом удерживала её от убийства, то… Увы, с утра её дома не было, зато там был мой отец, который сказал, что знает о том, что произошло у нас вчера и что я должен смириться со своим позором и, по крайней мере на людях, делать вид, будто ничего не случилось. «Если не хочешь, можешь не спать с этой шлюшкой», — сказал он. — «Но весь город должен думать, что она по-прежнему твоя жена. Не спрашивай, зачем это нужно». Я был поражён. Неужели для моего родного отца может быть что-то такое, чему в жертву он готов принести даже мою честь! Я категорически отказался, сказав, что если она ему так нужна, пусть хоть сам на ней женится, но меня от такого позора избавит. Тогда он позвал воинов и велел связать меня, пообещав, что поговорит со мной «когда я поумнею». Воины схватили меня, хотя я пытался сопротивляться, и бросили меня связанным в одной из комнат, — юноша печально вздохнул, — остальное ты знаешь. Скажи мне, Инти, сколько лет мне придётся отработать на золотых рудниках за свою глупость?
• Ну, на этот вопрос я не смогу тебе ответить, я не судья. Главное, что ты сам понял, насколько справедлив закон, согласно которому любой, кто узнает об измене, должен доносить, несмотря на сколь угодно близкое родство. Ведь отец, когда предаёт свою страну, предаёт и своих детей, лишая их будущего. Хотя никто не может сказать, какое из предательств может оказаться роковым, но ведь каждая измена — это попытка погубить нашу страну, уничтожить её, стереть с карты… И Куйн тут, похоже, здорово постарался, — Инти вздохнул. — Знаешь, ведь он убивал моих людей. А если бы ты донёс на него тогда, то они были бы сейчас живы…
• Значит, их кровь и на моих руках? — с ужасом спросил юноша. — Но я не знал… и я не хотел, не хотел ничьих смертей!
• Да, я понимаю, что не хотел. Не видел, что твой отец у тебя под носом творит… Ладно, можешь считать, что они на войне погибли… как воины. Хотя и воинам тоже очень хочется жить. Я вижу, что ты человек совестливый, и если бы я решал твою судьбу, то я бы тебя даже на рудники не посылал, ссылкой бы ограничился. Ведь ты слабый и щуплый, рудников можешь и не выдержать, но этот вопрос окончательно буду решать не я.
• Ничего, я заслужил. Должен же я как-то искупить свою вину перед родиной. Тем более что после работы у моего отца мне рудники, скорее всего, отдыхом покажутся.
• Вот что, ответь мне ещё на один вопрос. С одной стороны, ты говоришь, что работы у тебя было сверхмного, а с другой — твой отец полгода управлял городом без юпанаки. Как же он справлялся?

Юноша махнул рукой.

• Да вообще-то неважно, потом многое из накопившегося пришлось разгребать. Долго бы он так не протянул. Нашу статистику и наших ревизоров не обманешь.
• А про судьбу прежнего юпанаки что-нибудь знаешь? Что именно он украл?
• Кроме того, что его звали Слоистый Кварц, и что за воровство он отправлен на золотые рудники, я ничего не знаю. Отец никогда не говорил о нём. Другие… иногда хвалили, говорили, что был добросовестный, и недоумевали, что его на воровство толкнуло, — юноша усмехнулся. — Может, на золотых рудниках его встречу и узнаю.
• Посмотрим, может, встретишь его гораздо раньше. Также скажи, когда Морская Пена приняла христианство, как это на вас повлияло? Она уговаривала тебя сделать то же самое?
• Нет, не уговаривала. Я вообще в это дело не вникал, смотрел на него как на своеобразное развлечение для неё. Не помню, чтобы она молилась дома, или пыталась соблюдать посты.
• Ясно. Как я и предполагал, у неё это было лишь для виду.

Беседа со Слоистым Кварцем состоялась через несколько дней. Как и в тот раз, Инти предпочёл обойтись без секретаря и записывал всё сам. Хотя все, кто помнил прежнего юпанаки, описывали его как полного сил мужчину, перед взором главы Службы Безопасности сидел сгорбленный, дряхлый старик, так что впору было сомневаться, что доставили именно того, кого нужно.

• Как твоём имя? — спросил Инти.
• Глупый Вор, — ответил старик.
• Но ведь когда ты был юпанаки, у тебя было другое имя? Кажется, Слоистый Кварц?
• Да, прежде было, да сплыло, а теперь меня зовут именно так.
• Послушай, но ведь история, которая с тобой случилась, она действительно глупая. Твоё положение по службе было таково, что ты ни в чём не нуждался, и ты честно служил нашему государству много лет, а потом вдруг украл сущую мелочь, сам признался в этом и пошёл за это на рудники. Всё-таки, может, ты объяснишь мне, зачем ты на самом деле это сделал?
• Я боюсь. Моя жизнь кончена, но они могут расправиться над моими родными.
• Не бойся, твоим родным ничего не грозит. Если ты имеешь основания считать, что кто-то может угрожать их жизням, то их будут охранять.
• И среди охраны окажутся убийцы. Они всемогущи, они везде… — старик говорил, и его голос дрожал.
• Вот что, я вижу, что они тебя запугали. Но поверь, что мне ты можешь доверить свою жизнь и жизнь своих родных без опаски. Если ты имеешь в виду Куйна, то он мёртв. Только расскажи мне, кто такие «они» и чем они тебя запугали.
• Значит, Куйн мёртв? Ладно, тогда я поведаю то, о чём молчал много лет. Конечно, «они» — это Куйн со своими людьми, но не только. Я так понимаю, что в заговоре, где он состоит, есть два слоя. Верхний — это такие люди, как наместник, занимающие высокие посты в государстве и потому способные в нужный момент его парализовать, а низший слой — это исполнители, делающие всю чёрную работу. Я так понял, что исполнителей набирают из тех людей, которыми движет ненависть к Тавантисуйю. Это или потомки тех, кто пострадал ещё до прихода испанцев во время присоединения их земель, или потомки тех, кто служил испанцам и был за это наказан, или люди, которые хотели бы заняться частной торговлей, и потому их раздражают наши законы, которые запрещают это.
• Откуда ты всё это узнал?
• Однажды мне по службе потребовалось зайти к наместнику в неурочное время. Так как я был юпанаки, я имел право входить в его дворец в любое время суток. Я не обнаружил его в спальне, хотя это была ночь, и почти весь дом был погружён во тьму, но в одной из дальних комнат шло что-то похожее на совещание. Я очень удивился, и поскольку дверь была приоткрыта, подошёл и прислушался. По разговору я понял, что приехали очень высокопоставленные персоны, Куйн перед ними всячески лебезил. Он представлял им своих воинов, и говорил, почему каждый из них ненавидит Тавантисуйю лютой ненавистью, и готов ради этой ненависти на всё… Высших он низшим не представлял, только объяснял, какие высокие посты эти люди занимают и каким могуществом обладают. Поняв, какую страшную тайну я ненароком узнал, я страшно перепугался — ведь если они меня обнаружат, то наверняка убьют. Я попытался отступить, уйдя незаметно, но всё-таки невольно выдал себя скрипом половицы, войны-исполнители погнались за мной, и привели, точнее, притащили к наместнику. Я поначалу пытался сделать вид, что ничего не видел, но я плохой актёр, и потому убедить их мне не удалось. Поначалу они хотели убить меня, но наместник отговорил их от этого, так как даже если бы они надёжно спрятали труп, сам факт моего исчезновения возбудил бы в городе различные кривотолки. Стать одним из них я тоже отказался, поэтому наместник сказал мне, что если мне дороги жизни моих родных, то я должен взять на себя обвинение в краже и пойти на золотые рудники.
• Почему ты согласился на это?
• Поначалу я отверг его предложение с негодованием. Хотя до того меня сутки продержали взаперти, и я уже был изрядно измучен голодом, жаждой и страхом, я ещё не потерял мужества. Тогда наместник приказал жечь меня раскалёнными щипцами. Вот, до сих пор остались следы, — старик скинул тунику и штаны, и взору Инти предстало страшное зрелище. Грудь, живот и бёдра несчастного до сих пор хранили следы ожогов. Инти невольно побледнел.
• Когда со мной делали это, наместник приговаривал, что меня ему жаль, но себя жаль ещё больше. Я гордо ответил, что не нуждаюсь в его жалости, и что вытерплю боль и умру, как подобает мужчине. Но потом… потом всё стало бессмысленно. Тот человек, которым я был раньше, всё равно умер. То что осталось — лишь жалкая пародия на меня прежнего. Я же понимал, что после того, что со мной сделали, меня всё равно ничего хорошего в жизни не ждёт. Зачем семье жалкий и бессильный старик, который уже не может быть мужем и отцом? Кроме того, они угрожали моим родным…
• Да, я понимаю, что тебя запугали и сломали пытками. Но ведь ты — умный человек, и мог бы потом сообразить, что так же поступить с твоими родными они бы не рискнули, потому что тогда, скорее всего, их бы накрыли.
• Если их люди даже в суде и у тебя…
• Насчёт судей я сомневаюсь, ведь недаром по нашим законам судей специально вызывают из другого места, и предсказать заранее, которого именно судью пришлют, невозможно. Так что насчёт того, что судья обязательно окажется его человеком, Куйн никак не мог быть уверен. Но даже если бы он и не врал, всё равно, публично рассказав о заговоре и пытках, ты бы просто припёр их к стенке, тем более что доказательства всегда при тебе. Почему ты этого не сделал?

Старик покачал головой.

• Я боялся. Конечно, я должен был так поступить, но так легко говорить тому, в чьих жилах течёт кровь Солнца, враг может только убить тебя, но никогда не решится пытать.
• Глупости. Случалось, и меня пытали. Это война, и война жестокая. Ты на ней струсил, но наказание своё уже отбыл. Теперь ты можешь вернуться к своим родным.
• Как я вернусь? Я ведь осуждён судом.
• Но теперь дела всех, кто пострадал от Куйна, будут пересматриваться. А у меня есть в таких случая право и до суда вернуть человека домой. При условии, что он и сам требует пересмотра дела.
• Ну, пересматривайте дело, если хотите. Я старик, и мне уже всё равно как доживать.
• То есть как это — всё равно? А твои родные?
• Да нужен я им, — старик только рукой махнул, — они ведь от меня, как положено, отреклись.
• Они отреклись от вора, а ты же не вор. Когда узнают правду, они будут рады тебя простить. В конце концов, ты и за них страдал.
• Я ведь больше не тот, кого они любили и знали. Они помнят меня ещё полным сил мужчиной, я ведь сыновей-подростков на руках таскал, а теперь я старик и калека. Зачем я им?
• Все мы рано или поздно становимся стариками и калеками, однако наши родные не отрекаются от нас из-за этого. Вот что, Слоистый Кварц, ты просто боишься взглянуть в глаза себе прежнему. Но преодолей этот страх, попробуй… хуже тебе уже не будет, а лучше… кто знает. Но ты точно ничего не потеряешь.

Через несколько дней Инти встретил Слоистого Кварца на улице.

• Спасибо тебе, Инти, — сказал тот, — мои младшие жёны, правда, не стали меня дожидаться и теперь замужем за другими, но моя первая жена, оказывается, все эти годы в тайне ждала меня и, встретив, была без ума от радости. До сих пор не понимаю, как может женщина любить того, кто уже не мужчина, но она приняла меня так, точно я не из ссылки, а с войны героем вернулся. «Я всегда знала, что ты не вор», — говорила она. И сыновья… простили меня. Конечно, это позор, что я тогда сломался, но они меня просто поняли… Спасибо тебе ещё раз, и пусть боги помогут тебе найти наших врагов.

Инти только улыбнулся в ответ. Из официальных донесений он уже знал, что при пересмотре дела удалось вывести на чистую воду пару мелких мерзавчиков, работавших на Куйна. Знавших, что человека сажают не за то, в чём он виноват, но, тем не менее, нарочно закрывавших на это глаза.

Заря медленно поправлялась. Поскольку её, можно сказать, раскрыли, то прятать свою причастность к Службе Безопасности не было смысла, оттого она отлёживалась у Инти дома.

В постоянном уходе она не нуждалась, просто нужно было время, чтобы раны зажили. Чтобы поменьше беспокоить девушку, Инти поселил её наверху, в той самой комнате, где находился портрет его покойной жены. Может быть, он сделал это даже с некоторым умыслом — теперь, когда Заря знала, что пережила эта женщина, ей было бы стыдно и неловко отчаиваться и раскисать в её присутствии.

Ожоги довольно скоро стали подживать, тем более что Заря смазывала их специальным снадобьем, но всё-таки неловкое движение или случайное прикосновение причиняли боль. Заря не думала о будущем — об этом можно будет подумать потом, когда она выздоровеет. Первое время она вообще ни о чём не думала, просто отсыпалась.

Она знала, что пленники освобождены, Пушинка жива, хотя тоже отлёживается, и с женихом она вроде бы помирилась. Знала также, что негодяев судят, но в подробности вникать не хотела — не было на это сил. Но однажды Инти пришёл ещё более измождённым и осунувшимся, чем обычно:

• Что случилось? Кого-то ещё убили?
• Ветерка нашли, — ответил Инти.
• Где?
• В подземельях под дворцом наместника. До этого я понять не мог — у Куйна, по моим предположениям, должен был быть подземный ход, однако он предпочёл покончить с собой, но не бежать. Отчего? Я терялся в догадках. Потом мои люди тщательнейшим образом обыскали его спальню и всё-таки нашли очертания крышки и рычаг, замаскированный в стене. Кстати, механизм довольно хитрый, я и не знал, что такие бывают. Там открываются сразу два люка, наверху и на потолке, да ещё и лестница выдвигается. Но только мы рычаг дёргали-дёргали и хоть бы хны. Предположили, что заклинило. Но ошиблись. Оказывается, Куйн попутно использовал помещение под ним в качестве подземной тюрьмы, и у него там было в тот момент не пусто. Кроме Ветерка, там ещё и Якорь оказался. Люди наместника его схватили и держали в качестве заложника, видно, Куйн и впрямь собирался с его дядюшкой поторговаться, но ждал чего-то. Косвенным образом Броненосцу дали понять, что его племянник жив и тот может его спасти, но никаких конкретных условий ему не выдвигали. Может быть, Куйн ждал моей смерти… пока я возле Тумбеса был, на меня тут очередное покушение было, но, как видишь, всё обошлось. Короче, Якорь взял да перетёр верёвки на руках, а потом запер подземный ход изнутри. А потом со связанными ногами прополз по подземному ходу. Когда вылез, жалко смотреть было. Но там нашли его добрые люди, помощь оказали, да и мне всё донесли. Так что я Ветерка в подземельях нашёл.
• И как он?
• Несколько дней без пищи и воды, конечно, не красят, но телесно Ветерок вроде бы в порядке. Однако… его будут судить.
• За то, что он выдал меня?
• Да, но и не только. Сама понимаешь, то, что он натворил, оно не может оставаться безнаказанным.

Внутри у Зари всё похолодело.

• Его могут казнить? — спросила она.
• Да, могут.
• И ты… ничего не сможешь сделать?
• Я не имею на это права. Чем он лучше любого другого? Да и он, по сути, от меня отрёкся.
• Прямо тебе в глаза? — спросила Заря безнадёжно.
• Напрямую он этих слов не говорил. Но он знал, что выдавать наших людей нельзя, но поставил безопасность христиан выше безопасности наших людей, а что это, как не переход на сторону врага? Причём переход добровольный. Ведь он же не под пыткой сломался даже. А когда я сказал ему, что тебя пытали кипящим маслом, он в лице переменился, но своей вины не признал. Не из гордости не признал даже, а… ну сама понимаешь…
• А что-нибудь он сказал?
• Он сказал: «Господи, я так хотел, чтобы никто никого никогда не пытал и не убивал, да только вот что-то не получается».
• Он обратился к христианскому богу?
• Да, но это даже мелочь на фоне всего остального. Помнишь, я рассказывал тебе про Иеро Капака и его опытах по созданию искусственных птиц. Так вот, Ветерок, похоже, рассказал христианам, где это находится.
• Но как он узнал место?!
• Он лазил по моим документам тайком от меня. Да, я не давал ему ключи, но, оказывается, он снял слепок с замочной скважины, и по этому слепку ему сделали ключ. Я знал, что в голове у него каша, но всё-таки надеялся, что у меня честный сын… следующим шагом было бы только зарезать меня во сне! А самое ужасное, что он при этом считает себя правым.
• Он сейчас под стражей?
• Разумеется.
• Инти, я бы очень хотела посмотреть ему в глаза. Мои раны уже слегка поджили, и я думаю, что смогу дойти. Это далеко?
• Откровенно говоря, я и сам хотел бы, чтобы он посмотрел на тебя. Лучше, когда преступник увидит последствия своих действий. Другое дело, что ты могла не хотеть этого, и была бы в своём праве. Но раз ты сама этого хочешь, то можно привести его сюда. Я буду вести допрос в твоём присутствии.
• Ты будешь допрашивать собственного сына?
• Да, буду. Конечно, это не совсем по правилам, но допрашивать его ещё кому-то тоже нельзя. Да и знают все, что я ему спуску давать не буду.
• И казнить его тоже будешь?
• В глубине души я надеюсь, что дело закончится для него только каторгой. Но приговор буду выносить не я. Если казнят, так казнят. В конце концов, я тоже заслужил, как минимум, выговора, что не смог предотвратить беду. Надо было его ещё после той истории с Джоном Беком к ответственности привлечь. Или выслать его отсюда куда подальше.

Этим же вечером сына Инти привели к нему в дом под конвоем. Воины, приведшие Ветерка, сразу же удалились, взглянув на Инти с каким-то печальным пониманием. Юноша был хмур и бледен. Он глядел на своего отца исподлобья, и в этом взгляде не было ни отчаянья, ни даже ненависти, а скорее мрачное осуждение. И не следа раскаяния.

• Ну что? — спросил Инти, — ты ведь уже знаешь, что Зарю пытали, поливая её раскалённым маслом. И что эта беда с ней случилось лишь потому, что ты раскрыл её!
• Я счёл своим долгом предупредить христиан, что Заря работает на тебя, и потому рассказал об этом отцу Андреасу. Я не виноват, что так всё вышло.
• То есть не думал, что христиане могут оказаться палачами, убийцами и насильниками? Но теперь, когда ты это знаешь, чем ты можешь оправдать себя?
• Пытали её не монахи, а тумбесцы. А как тебе то, что люди, выросшие в нашем мудром государстве, оказались способны на такое? Разве это не свидетельствует против нашего государства?
• Ветерок, где логика? Почему среди миллионов тавантисуйцев только тем, кто принял христианство, приходит в голову обращать в рабство своих братьев, пытать и насиловать своих сестёр? Впрочем, я убедился, что спорить с тобой бесполезно, тем более что раз ты от меня отрёкся, то считай, что я больше не отец тебе, а следователь, ну а ты преступник.

Сказав это, Инти сел за стол, взял тетрадь и демонстративно обмакнул перо в чернила. Ветерок сказал, гордо глядя на отца:

• Да, я преступник, потому что преступил ваши законы. Но я не совершил ничего такого, что пятнало бы мою совесть. Я не крал, не убивал и не насиловал.
• Итак, подследственный Ветерок, ты признаёшь, что выдал врагам секретную информацию? Прежде всего, перечисли всё, что ты им рассказал.
• Отец, если ты хочешь это знать, то спроси у них.
• Перед следствием так не отвечают, Ветерок.
• Отец, прекрати шутить.
• А здесь никто и не шутит. Каторга или даже казнь тебя ждут вполне всерьёз.
• Тогда я всерьёз заявляю, что никакая информация не должна быть секретной. Люди имеют право знать всё, что им нужно или интересно.
• Подследственный, твоя оценка необходимости держать информацию в секрете в данном случае не важна. Отвечай, что ты им рассказал относительно проекта «Крылья».
• Хорошо, я признаюсь во всём. Вскоре после крещения я впервые исповедался отцу Андреасу и признался ему, чей я сын. Как христианина, меня беспокоил вопрос, не грешил ли я, помогая Службе Безопасности.
• То есть ты нарушил служебную тайну по собственной инициативе?
• Я не считаю это нарушением. Священник обязан хранить тайну исповеди, — возразил Ветерок. — Так вот, он сказал мне, что я совершу большой грех, если, пользуясь своим положением, не буду спасать жизни невинных людей. Он рассказал, что ему стало известно о проекте «крылья». Что твоя служба, Инти, специально состряпала против гениального изобретателя ложное обвинение, чтобы засадить его в тюрьму, и он бы там под страхом смерти делал бы для инков крылья. Если он не справится с заданием, то будет казнён.
• И ты поверил во всю эту чушь? История с Джоном Беком ничему тебя не научила?
• Отец Андреас − не Джон Бек. Я согласился помочь. Для этого я снял слепок с замочной скважины, по которому мне сделали ключ. И я, порывшись в документах, нашёл точное расположение запретного города, в котором под стражей содержится Иеро, и передал точно всё отцу Андреасу. Иеро грозит опасность, и я попытался его спасти.

До этого момента Инти терпеливо записывал, но тут он отбросил перо и схватился за голову руками.

• Ветерок! Да ты сам, хотя бы, веришь в то, что говоришь?! Неужели ты веришь, что я способен состряпать улики против невинного человека?! Что я способен приговорить его к смерти за простую неудачу?!
• Ради блага родины ты считаешь допустимым всё, отец, — жестко ответил Ветерок.
• Да, теперь Иеро грозит серьёзная опасность. Город придётся переносить, а это много труда, средств и сил. А если мы не успеем, то даже страшно подумать, что может произойти. Ветерок, почему ты опять с лёгкостью поверил истории, рассказанной шиворот-навыворот?! Я не клеветал на Иеро, наоборот, хлопотал, чтобы его в связи с его талантами освободили с каторги, куда он попал за реальное преступление, чтобы ему обеспечили все условия для работы, и даже в случае неудачи его никто не собирался казнить! А ты, ты…

В этот момент в дверь настойчиво постучали. Это оказался гонец с донесением, меченным алой каймой. Инти вскрыл его немедля, некоторое время читал его постепенно бледнея, а потом мертвенным голосом произнёс:

• То, чего я боялся больше всего, случилось. Запретный город уничтожен, большинство его обитателей убито, Иеро и некоторые другие пропали без вести. Может быть, их трупы просто сбросили со скалы, а может быть, они стали пленниками христиан. Ветерок, теперь-то ты хоть понял, что наделал?! Ты же обрёк несчастных на смерть и пытки!
• Я хотел лишь спасти его, отец.
• И погубил. Даже если бы ему не удалось улучшить серебряную птицу, жизнь и свобода ему были бы гарантированы, а теперь… теперь погибло всё…

Инти протянул письмо Заре, и та сама прочитала злосчастное донесение. Враги подошли к запретном городу неожиданно. Судя по всему, они прошли через Амазонию, так как ни с севера, ни с юга пройти незамеченными им было почти невозможно. Сначала они окружили город осадой и дали осаждённым день на раздумья, предложив сдаться на милость победителя. В этом случае всем, кроме инков, обещали сохранить жизнь. В случае отказа сдаться город обещали захватить штурмом, при этом перебить всех мужчин и обесчестить, захватив в рабство, всех женщин. Осаждённые, чтобы выиграть время и усыпить бдительность врага, согласились подумать, но, конечно, сдаваться никто не собирался.

Заря подумала, что вообще-то со стороны осаждавших было несколько странно рассчитывать на добровольную сдачу. Или они и вправду полагали, что тавантисуйцы или настолько трусливы и бесчестны, или настолько ненавидят своих командиров, что способны выдать их на верную смерть? Или что командиры — самоубийцы и согласятся умереть сами? При этом самоубийцы настолько наивные, чтобы поверить, будто после их смерти их попавшим в плен жёнам и дочерям сохранят честь и не станут обращать их в рабство? Об одном они, впрочем, точно не подумали — вопреки осаде можно всё равно послать гонца в Куско на искусственной птице. Сын Иеро под покровом темноты вылетел из города. Из Куско послали воинов так быстро, как это возможно, но всё-таки опоздали… Город был уже взят, большинство обитателей перебито, некоторые, в том числе и Иеро, пропали без вести. За негодяями была организована погоня, но все понимают, что в горах, если хорошо знать тропы, то можно уйти бесследно, а судя по тому, как легко они нашли запретный город, у них был проводник из местных, которого добыли либо подкупом, либо, что более вероятно — угрозами.

Инти некоторое время безмолвно сидел, обхватив лицо руками. Потом сказал:

• Для тебя, Ветерок, всё это лишь пустой звук, ты не знал людей, живших в Запретном Городе, а я плечом к плечу с некоторыми из них сражался в Амазонии. Да, выбрались тогда из кровавой каши, а погибли здесь, на родной земле, вместе с семьями… Твоя казнь, Ветерок, теперь неизбежна, да и если бы даже тебя помиловали, разве ты бы смог жить после такого?
• Ну, казните меня, — хмуро сказал Ветерок, — я признался во всём, в чём мог. Зла этим людям я не желал.
• Погодите! — вскричала Заря, — ведь с момента крещения Ветерка и до того, как Запретный Город был разрушен, прошло около двух месяцев. Даже если предположить, что Андреас тут же на одном из наших кораблей послал гонца к своим, и те направили вооружённый отряд через Амазонию, то за два месяца они никак не могли успеть! Значит, Ветерок не виноват, это произошло независимо…
• А ведь действительно, — сказал Инти, — что-то от горя мне стал изменять разум. Возможен, правда, ещё один вариант — у Андреаса есть некий канал связи внутри страны. Тогда они могли успеть… Надо разобраться до конца, а потом уж суд и казнь. Однако измена Ветерка останется изменой. Ладно, Ветерок, да и все остальные преступники, поедут под конвоем в Куско, а на сегодня довольно.

Ветерка опять увели под стражей.

Брат Томас сидел под стражей. На собственно плохое обращение он пожаловаться не мог. Благодаря окошку под потолком в камере было не так уж душно, не было блох, клопов и крыс, кормили его тоже сносно, угрожать ему тоже никто не угрожал. Вообще, его не трогали, как будто забыли (на самом деле у Инти в первые дни до него просто не доходили руки). Но, тем не менее, Томасу было очень несладко. Как лютые тигры, его мучили страх, неизвестность и одиночество.

Томас не мог понять, что произошло. Из обрывков разговоров стражников он услышал, что Куйн мёртв, а Андреас арестован. Воображение рисовало Томасу Инти, убивающего наместника, и прочие ужасы, которые ждали теперь христиан. Никто не будет их жалеть теперь…

А ещё он пытался понять, где же совершил ошибку. Тот разговор с Зарёй не мог просто так изгладиться у него из памяти. Как понимали его проповедь новообращаемые христиане? В первую очередь, они усваивали, что христиане лучше нехристиан. Чем лучше? Не тем, что христиане стремятся к добродетели больше остальных, этого ведь нет, а самим фактом, что они христиане. А это «мы лучше» и есть начало гордыни, самого страшного из грехов. Как же проповедовать, чтобы избежать его? Неужели никак? А как же Христос?

И вдруг Томаса осенило — ведь во времена Христа многие обращались, видя пример такого человека. Ведь в первые века христиане не на словах, а на деле были лучше окружающих язычников. Тогда почти все члены церкви были святыми, становились мучениками… И, разумеется, у тех, кого они обращали, не возникало и мысли о пролитии крови, о пиратстве… Значит, проповедующий христианин должен быть таким, чтобы ему самому мысль о насилии была чужда. А если проповедуют такие, как Андреас, то всё это ведёт к беде, и нельзя оправдаться тем, что «паства прочтёт Евангелие, а там другое написано». Проповедник для формирования веры важнее Евангелия!

Томас понял, что должен как-то исправить эту ошибку. Выступить с проповедями, осуждающими насилие и рабство. Объяснить то, что только что понял… Но как теперь сделать это, он заперт! И проповедовать остаётся только полу и стенам!

Потом, наконец, его повели через город на допрос к самому Инти. Привели в тот самый дворец, и Инти велел конвойным отойти, сказав, что сам будет вести протокол допроса. Брат Томас был ни жив, ни мёртв от страха.

• А после допроса — казнь? — спросил он.
• Казнят у нас только после суда. Хотя, конечно, порой и самосуды случаются, как с Джоном Беком. Но не бойся, ничего такого ты, кажется, не натворил.
• А зачем же тогда допрос?
• Так надо. Ведь ты же столько времени с Андреасом под одной крышей прожил, а он виновен в пролитии крови. Убил ни в чём не повинного мальчишку на площади.
• Не может быть!
• Скажи это матери мальчика.
• Наверное, он что-то спутал, какая-то ошибка…
• Да какая ошибка? Конечно, он мог принять мальчишку за воина, но что пролить кровь для Андреаса дело плёвое, можно было понять и задолго до этого. Он же сам тебе признался, что ради Христа убивал и пытал людей. Или будешь отрицать?
• Увы, это правда. Но откуда ты знаешь это?
• А как ты думаешь? — Инти хитро прищурился.
• Заря… она доносила тебе?
• Рассказать о таком было её долгом.
• Но подслушивать нехорошо.
• Тем не менее, ваш бог регулярно всё прослушивает и проглядывает. Следит даже за выполнением супружеских обязанностей. И при этом он совершенен и безгрешен. Но к делу. Ответь, как давно Куйн стал христианином?
• Я не знаю этого.
• Его крестил Андреас?
• Не знаю.
• Хорошо, когда ты узнал, что Куйн — христианин? Можешь говорить всё без утайки, Куйн ведь всё равно теперь мёртв.
• Кажется, незадолго до крещения всех новообращённых. Андреас сказал, что даже теперь не все из христиан могут в открытую исповедовать свою веру, и потому их он должен посещать на дому.
• Итак, ты утверждаешь, что наряду с теми, кто крестился публично, в Тумбесе были и есть ещё и те, кто свою причастность к христианству скрывал?

Томас понял, что проговорился. Отпираться стало бесполезно. Грустно он ответил:

• Ты сам это знаешь это не хуже меня, Инти. Знаешь, что в твоей стране есть тайные христиане, и что время от времени твои люди хватают их и нагими поджаривают на вертелах!
• Кто тебе сказал такую чушь? Андреас, который сам убивал и пытал, и потому просто уже не может без обвинений в зверствах, чтобы хотя бы самому себе доказать, что это делают все, а уж ради Христа в этом нет ничего страшного.
• Значит, Андреас мне… лгал?
• А ты как думал?
• А если бы Куйн принял бы христианство открыто, что бы с ним было?
• Как ты знаешь, с Титу Куси Юпанки из-за этого не было ничего. Окрещён он был, правда, ещё ребёнком, но одно время он искренне считал себя христианином. Правда, это было ещё до Великой Войны. А вот после неё христианство стало прочно ассоциироваться с сожжением книг и их владельцев. Я думаю, провозгласи Куйн себя христианином открыто, то он бы лишился бы поста наместника и всего, что с этим связано, то есть возможности жить в роскоши. Этого он, конечно, терять не хотел.
• Но почему наместнику нельзя быть христианином? Это запрещено законом?
• В законах это никак не обговаривается. Но тогда бы он неизбежно потерял бы популярность среди горожан, и рано или поздно встал бы вопрос о его смещении.
• Зачем ты убил Куйна, Инти! — вскричал Томас. — Зачем было отнимать у него жизнь?
• Я не убивал его, — покачал головой Инти, — как жаль, что ты мне не доверяешь. Куйн покончил с собой сам, опасаясь ареста.
• Не может быть! Для христианина это грех!
• Ну, убивать тоже грех, но ведь убиваете же.
• Но ведь это значит, что он окончательно погубил свою душу!
• Ну, значит погубил. Лучше скажи, много ты общался с наместником, и что про него знаешь?
• Очень мало. С ним беседовал в основном Андреас. Я думал, что Куйн рискует всем ради веры, и потому считал его искренним христианином. А если бы Куйн что-то подарил Церкви, и это бы вскрылось, ему бы за это что грозило?
• Ничего. Дарить никаким законом не запрещено. Другое дело, если бы подарили краденое, и вы бы знали об этом… А Куйн дарил что-то тайно?
• Не знаю. Андреас никогда не говорил, от кого получал подарки.
• Ну, хорошо. Тебе знакомы эти украшения? — Инти достал мешочек с драгоценностями и раскрыл его, показывая Томасу.
• Да, это было пожертвование. Его вручили Андреасу. Кто — не знаю.
• Когда?

Томас молчал, не зная, стоит ли отвечать.

• Не помню… — прошептал он наконец.
• Послушай, не ври. Хоть ты и белый человек, но выходит это у тебя хуже, чем у иных тавантисуйцев. Хочешь, я сам скажу, когда ты впервые увидел этот мешочек? На второй день после прибытия.
• Откуда ты узнал это? Про эти сокровища не могла знать даже Заря.
• Да, она не знала. Но я знаю, откуда это золото — Андреас украл его из спальни Первого Инки. Андреас проник туда с целью убить его, но обнаружил лишь одеяло, свёрнутое валиком, что его немало раздосадовало. Но не настолько, чтобы пренебречь лежащим на столе золотом! А вот это, — Инти показал письменный прибор, — появилось у вас в доме на следующее утро после попытки убить Кипу. Юный амаута опознал свою вещь. Когда Андреас разбил юноше голову, он счёл того уже обречённым, ведь в ваших землях такие раны не лечат, и попытался раздеть несчастного, но негодяя спугнули. А потом он вернулся домой, и на следующее утро велел тебе заняться стиркой. Но, даже отстирывая кровь с его плаща, ты был готов поверить во всё, что угодно, только не в то, что твой старший наставник — убийца! Как младший, ты должен был прислуживать ему, готовить и стирать, и будь благодарен судьбе, что Андреас не втянул тебя в свои грязные делишки и не овладел тобой как женщиной!
• А он мог?!
• Когда Кипу в его присутствии опознал свой письменный прибор, Андреас, поняв, что его изобличили, в гневе стал кричать по-испански, что жалеет лишь об одном. Что только голову юноше разбил, а надругаться над ним не успел. Он использовал при этом такие выражения, какие дословно повторить мне не позволяет стыдливость. Кипу залился краской стыда, а его отец, который помог ему прийти, ибо Кипу ещё трудно ходить без поддержки, накинулся на Андреаса с кулаками, и готов был растерзать его, если бы его не сдержали стражники.
• Погоди, если Андреас говорил по-испански, то вы уверены, что поняли его правильно? Мы, испанцы, ругаясь и угрожая, часто говорим, будто бы хотим надругаться, но на самом деле обычно не имеем этого в виду. Конечно, сквернословие — крайне скверная привычка, но я не могу поверить, чтобы Андреас мог….
• Знаешь, отец у Кипу — капитан корабля и часто плавает в христианские страны, так что касательно ругательств, принятых у вас, вполне осведомлён, но и он, и я поняли это в данном случае так, как я тебе сказал. Впрочем, если не можешь в это поверить — я не настаиваю. Хватит и того, что Андреас хотел убить ни в чём неповинного юношу, да и к тому же ограбил его.

Брат Томас вздохнул. Было ясно, что Инти говорит ему правду, во всяком случае, сам верит в то, что говорит. Но в то же время поверить, что Андреас оказался таким подлецом… это было слишком ужасно.

• Инти, я не знаю, как я могу поверить тебе. Сердце отказывается. Я… позволь мне самому поговорить с Андреасом наедине. Без этого я не смогут поверить тебе.
• Что ж, это можно. Тебе надо ещё подумать и собраться с мыслями, или это лучше сделать прямо сейчас?
• Прямо сейчас, — ответил Томас.
• Что ж, пошли, — сказал Инти, поднимаясь.

Брат Томас вошёл в камеру к Андреасу. Тот сидел, скрючившись в углу, и смотрел на прибывшего с ненавистью. Томас растерялся, не зная, как теперь лучше к Андреасу обратиться.

• Приветствую тебя, брат! — смущённо сказал он.
• Не смей называть меня братом, Иуда, — огрызнулся тот, — ты заложил всех христиан кровавому Инти! Гореть тебе за это в аду вечно!
• Андреас, не стоит так говорить… позволив христианам пойти на преступление, ты опозорил христианство в глаза тумбесцев. Что они теперь думают о Христе? Что он разрешает вероломно обращать собратьев в рабство?
• Мой долг был помочь христианам спастись.
• Но ведь пока они не подняли мятеж и не захватили судно, всё ещё было можно решить мирно. Старый Ягуар не хотел пролития крови. Послушай, Андреас, Инти говорил про тебя ужасные вещи, я должен знать — правда это или нет! Он говорил, будто бы ты проник в спальню Первого Инки чтобы убить его, и, хотя не смог этого сделать, но украл у него из спальни золотые украшения. И ещё, будто бы это ты разбил голову бедному Кипу, которого тоже пытался ограбить. Скажи, это правда?
• Да, — ответил мрачно Андреас.
• Значит, я всё это время делил кров с убийцей и вором, — ужаснулся Томас, — но как ты мог пойти на такое! Первый Инка не причинил тебе никакого вреда и разрешил проповедовать в этом городе. А Кипу всего лишь задавал тебе заковыристые вопросы. Ты же его… Андреас, ты… ты просто забыл о Христе.
• Нет, не забыл. Всё, что я делал — я делал ради него.
• Но ведь Христос кротко простил даже истязавшим его палачам! Неужели ты думаешь, что он может одобрить убийство невинных людей! Тот мальчик… ты осквернил себя даже детоубийством!
• Плохо ты знаешь Евангелие. Это не сентиментальные сказочки, это очень жесткая книга. Невинных нет, каждый человек грешен. И не простил Христос своих палачей. Прощать можно только тех, кто кается, а безбожники каяться не желают. Нравственное дело, достойное христианина — защищать свои святыни, если нужно — даже с оружием в руках.
• Андреас, опомнись… Разве они посягали на святыни?!
• Они — враги Церкви. Если ты не с Церковью Воинствующей, которая и равна Церкви Торжествующей, то ты и не со Христом! Ты ведь не к Господу нашему Христу взываешь в сердце своём, а к обыкновенному человеческому человеколюбию. Ты забыл, что бывает и убийство по Милости Божией, и такое убийство в глазах Господа куда выше, чем обычное человеческое человеколюбие. Ведь и святые убивали! Ты же знаешь, что ветхозаветный святой Илия однажды убил четыре тысячи языческих жрецов! Куда мне до него, раз я даже одного не смог убить до конца.
• Потом был Новый Завет, в котором Христос провозгласил, что Бог — он в каждом человеке! А значит, убивая человека, ты убиваешь и Бога в его лице.
• За убитого христианина ещё можно помолиться, но об обречённых на ад скорбеть бессмысленно.
• Андреас, пойми, говоря так, ты сам обрекаешь себя на ад. Да у тебя в душе ад!
• И это говорит мне человек, принявший язычество!
• Я не принимал язычество.
• В конфликте язычников и христиан ты изменил христианам.
• Потому что они были неправы. Людей нельзя обращать в рабство.
• У Авраама были рабы, но он — праведник.
• Праведник — не значит во всём прав!
• За свою веру я пойду в рай, а ты за свою — отправишься в адское пекло, грязная собака! Прочь, не желаю тебя больше видеть, предатель! Прочь!

И Андреас почти вытолкнул Томаса из камеры.

После бессонной ночи, последовавшей за этим разговором, брат Томас был бледен и растерян. Свидание с братом Андреасом убедило его, что все обвинения, выдвинутые Инти — правда. Оправдать поведение Андреаса Томас, естественно, не мог, но тот факт, что Андреас будет казнён, тоже приводил его в ужас. Конечно, по законам своей страны инки правы, но… При этом тот факт, что он и сам является пленником «кровавого Инти» и что его собственная жизнь тоже висит на волоске, его при этом волновало мало. Куда больше его мучил вопрос — как жить с этой страшной правдой? И как ему теперь относиться к Инти?

Неожиданно дверь камеры открылась, и на пороге возник тот самый «кровавый Инти», которого так боялись все христиане. Инти был на сей раз в хорошем настроении. Он улыбнулся брату Томасу и сказал:

• Приветствую тебя, христианин. Я хочу поговорить с тобой, а для этого не откажись разделить со мной трапезу.
• Опять допрос?
• На сей раз нет, я уже окончательно убедился, что о кровавых планах Андреаса ты не подозревал, а значит, ты невиновен. Но потолковать нам надо. Идём же со мной.
• Не смею отказать тебе, потомок Солнца, — ответил монах, повинуясь. Было ясно видно, что он боится подвоха.
• Неужели ты до сих пор меня боишься? Чудной человек! Оснований опасаться отца Андреаса у тебя было куда больше.
• Если я ни в чём не виноват, то почему не отпустить меня на свободу?
• Прежде всего, это опасно для тебя самого. Здесь ты хоть и под стражей, но никто тебя и пальцем не тронет, а если ты появишься без охраны в городе, то тебя могут растерзать возмущённые горожане. Для близких Кипу, Якоря, убитого мальчика и тех несчастных, что пострадали или погибли при захвате корабля, слова «христианин» и «убийца» стали значить одно и то же.

Монах ничего не ответил. Инти привёл его к столу, накрытому на двоих, но хотя монах ничего не ел с самого утра, аппетита он не чувствовал. Присев осторожно к столу, он больше из вежливости взял кукурузную лепёшку и стал её грызть.

• Ладно, приступим к делу, — сказал Инти, — сам понимаешь, что преступления Андреаса поставили нас в довольно сложное положение. Как я уже сказал, тебе придётся побыть под охраной до самого отъезда из страны, а проповедовать ты уже не сможешь.
• Я готов рисковать.
• Но зачем? Слушать-то тебя уже всё равно никто не будет. О событиях в Тумбесе неизбежно будет известно всей стране, хотя я постараюсь, чтобы о прямом участии монаха во всём этом в газетах не писали, но уж о подвигах покойного Куйна, тайного христианина, и об отречении большинства крещёных точно вся страна узнает.
• К сожалению, ты прав, Инти.
• Однако нас, инков, его преступления поставили в ещё более сложное положение. По нашим законам его следует казнить, но как только весть о казни служителя божьего дойдёт до Святого Престола, то против нас тотчас же организуют крестовый поход. Если бы мы, вопреки справедливости, отпустим его из Тавантисуйю, то он опять же может стать причиной смерти множества людей.
• Почему ты так уверен в этом?
• Во-первых, потому что он — негодяй, и для него чужая жизнь ничего не значит. Даже жизнь христианина, не говоря уж о язычниках. К тому же он обманом добрался до моих документов, и если его отпустить, он погубит многих людей. Да и войны в таком случае тоже едва ли удастся избежать.
• Значит, войны между христианами и Тавантисуйю не избежать? И нет никакого выхода?!
• Один выход есть, и он у тебя в руках. Когда ты отправишься на родину, ты должен солгать, что Андреас умер от болезни, тебе поверят, и к нам не будет никаких претензий.
• А если я откажусь?
• А какие у тебя причины отказываться?
• Мне не хотелось бы пятнать себя ложью.
• А запятнать себя кровью? Если ты не сделаешь этого, то христиане ворвутся в этот город, будут грабить и жечь, насиловать женщин и протыкать шпагами маленьких детей. И весь этот ужас будет на твоей совести. Ведь ты больше всего на свете не хочешь этого?
• Да, не хочу, но… если бы я попросил вас всё же оставить Андреаса в живых? Я не говорю про отпустить на свободу, ясно, что это невозможно, но только не убивайте, его! Пощадите! Разве вы, инки, не можете этого сделать?
• Вообще-то можем… Но зачем?
• Чтобы он мог раскаяться. Если он умрёт сейчас, то он обречён на ад.
• Но разве пожизненное заключение не более жестокая мера, чем смерть? А что до раскаяния, то я не верю, что этот человек на него способен. Его можно запугать и сломать, но невозможно объяснить ему, что убийство ни в чём не повинных людей — мерзость. К тому же, будучи живым, он может сбежать, и одной из его первых жертв будешь как раз ты.
• Но почему — я?
• Та внезапная болезнь, которая тебя охватила вскоре после первого крещения… ведь ты так и не нашёл причину недуга. Вряд ли я смогу это точно доказать, но… похоже, Андреас решил избавиться от тебя.
• Боже!
• Так что если тебе дорога твоя жизнь, ты в первую очередь должен желать ему смерти.
• Значит, он хотел меня убить… Но за что? Я же христианин!
• А разве он, будучи умным человеком, не мог не понять, что ты против убийств и прочих подлостей? Он ведь раскусил тебя куда раньше, чем ты его.
• Ты умеешь читать в наших душах, как в раскрытой книге, — ответил с уважением Томас, — хотя, будучи священником, я обязан уметь это делать лучше тебя. Но Андреаса я вовремя не раскусил. Да и ты… признаюсь честно — ты меня видишь насквозь, но при этом ты для меня остаёшься загадкой. Я слышал о тебе много дурного, но теперь я не верю в это. Про тебя говорили, что ты ужасно развратен, но вчера ты постыдился даже произнести вслух грязные слова Андреаса в отношении Кипу. Ты богат и знатен, но при этом не алчен и не корыстолюбив, ибо если бы испанский чиновник обнаружил бы мешочек с драгоценностями, он бы прикарманил бы их, никому не показывая. Мне кажется, Инти, душой ты чище многих христиан, однако Христа в своё сердце принять не желаешь. Почему?
• Гм… А по-твоему, любой честный человек должен стремиться стать христианином?
• Ну… да.
• Но ведь ты знаешь, сколько преступлений совершила Церковь и какой кровавый хвост за ней тянется? Да, ты христианин, с детства привык, что каковы бы ни были преступления священников, всё равно без христианской веры никуда, но мы здесь привыкли к иному. Ведь нам удалось организовать нашу жизнь лучше, чем в христианских странах.
• Об этом я судить не могу, я видел только Тумбес.
• Уверяю, что жизнь внутри страны не хуже, чем здесь, а кое в чём даже и получше. Тумбес — богатый город, однако развращающее влияние торговли тут всё-таки чувствуется. Впрочем, за оставшееся время я могу тебе показать и другие её части.
• Зачем тебе так утруждать себя, Инти?
• Ну, мне всё равно нужно будет уехать отсюда в Куско, так что мне не сложно взять тебя с собой. А тебе лучше посмотреть страну, чем тупо скучать под стражей. К тому же, я знаю, что у вас, европейцев, в обычае писать трактаты о землях, которые вы посетили. А ты — человек правдивый. И если до вашего мира дойдут хотя бы крупицы правды о нашей стране — это многого стоит. Тогда будет много меньше желающих воевать с нами.

Брат Томас взглянул в окно. Город выглядел вполне мирно. По улице прошла женщина с маленьким ребёнком, привязанным за спиной. «Христиане ворвутся в этот город, будут грабить и жечь, насиловать женщин и протыкать шпагами маленьких детей», — вспомнил Томас слова Инти. Нет, этого нельзя допустить…

• Хорошо, я напишу, что Андреас умер от лихорадки. Только… если Ватикан надумает прислать сюда других миссионеров, и они узнают от кого-нибудь правду — что тогда?
• Если это будут люди вроде тебя — тогда я уговорю их молчать. Если же вроде Андреаса — тогда в зависимости от обстоятельств. Но ты можешь постараться устроить дело так, чтобы нам не присылали миссионеров хотя бы в ближайшие несколько лет.
• Но как я могу это сделать? Ведь это от меня не зависит.
• Я понимаю. Однако ты можешь изложить дело так, что незнание наших обычаев тебе сильно мешало, и что на подготовку нужно потратить несколько лет. К твоему мнению не могут не прислушаться. А, кроме того, скорее всего, и подготовку поручат тебе, так что ты можешь влиять на многое. Подлых и опасных людей просто проваливать на экзаменах по подготовке, а честным и чистым рассказывать правду.
• Увы, я не думаю, что честных и чистых будет много, да и к тому же едва ли я буду решать, кто годен для миссии, а кто нет. А если к вам потом прибудут суперподготовленные миссионеры, вы не окажетесь против них бессильны?
• Нет. Как бы они ни были умны и хитры, а уговорить наш народ отдать нашу землю на поругание врагу они не смогут. Наша земля — наша мать.

В ответ монах лишь растерянно улыбнулся. А потом добавил:

• У меня есть одна небольшая просьба — прежде чем мы покинем Тумбес, я хотел бы увидеть Зарю. Можно?
• Можно. Но зачем тебе?
• Я хочу попросить у неё прощения. Я чувствую себя виноватым перед нею — ведь если бы не мы с Андреасом… если бы мы не прибыли в Тумбес, то ей не пришлось бы так рисковать собой. И выдерживать пытки… Скажи, она совсем оправилась после случившегося?
• Да, она жива и почти выздоровела. Можешь её увидеть прямо сейчас. Поднимись по этой лестнице.
• Спасибо тебе, Инти.

Замирая от непонятного трепета, брат Томас поднимался по лестнице, приготовился постучать, но… Заря сама распахнула перед ним дверь.

• Здесь не так уж плохо слышно, — сказала она, — так что я знаю, о чём вы говорили с Инти. И я очень рада тебя видеть, Томас.
• Прости меня, Заря. Ведь если бы я понял, что за негодяй Андреас хоть немного раньше, не случилось бы тех бед, какие случились.
• Ты ни в чём не виноват, Томас. Во всяком случае, передо мной. Наоборот, я благодарна тебе, что ты спас мне жизнь. И не только мне. Я же знаю, что ты думал об Инти тогда, но ты всё же решился к нему пойти.
• Заря, скажи мне, почему ты решилась пойти на столь трудное и опасное дело?

Девушка улыбнулась как-то устало:

• А ты, Томас? Почему ты не стал сидеть где-нибудь в тихой обители, писать богословские трактаты, а отправился миссионерствовать в чужие земли?
• Потому что счёл это более нужным для людей.
• Вот и я тоже сочла, что защита безопасности нашего государства куда важнее, чем тихое сидение над книгами в Обители Дев Солнца.

Они глядели друг на друга с пониманием, и чувствовали себя так, точно они на самом деле брат и сестра. Легкая усталость обволакивала их подобно невидимому покрывалу. Потом Томас решился спросить о самом главном для него:

• Заря, скажи мне… Теперь, когда ты уже не должна изображать христианку, ответь мне честно, что ты думаешь про нашу веру. Она тебе кажется ужасной?
• Томас, ты теперь знаешь, что я — Дева Солнца. И у нас всем образованным людям положено прослушать курс «Критики христианства». И прочесть разбор библии. А после этого очень трудно воспринимать ваше священное писание всерьёз, — Заря опять улыбнулась.
• Да, я слышал о некоем нечестивом жреце, который написал книгу, где насмеялся над священным писанием. Всё моё сердце возмущалось этому! Как можно быть столь нечестивым! Но теперь, я думаю, что у него наверняка были какие-то причины… Может быть, христиане чем-то сильно обидели его?
• Да, — ответила Заря, — христиане растерзали его невесту, объявив её ведьмой.
• Ужасно! — ответил Томас, — в который раз убеждаюсь, что мы во многом сами виноваты.
• Дело не в том, что христиане нанесли ему эту обиду. Он разобрал книгу, которую вы называете Ветхим Заветом, и показал, что многие, почти все из тех, кого вы зовёте «праведниками», совершали весьма дурные поступки. А значит, у вас, христиан, принято брать пример с дурных людей. В этом, помимо дурных законов, видимо, и причина ваших дурных нравов.
• А ты что думаешь про это?
• Я думаю, — вздохнула Заря и чуть-чуть задержалась с ответом, чтобы как можно более точно сформулировать мысль, — Я думаю, что для того, чтобы человек сознательно решился на дурной поступок, он сначала должен мысленно сделать его для себя допустимым. Если для кого-то что-то недопустимо, его порой даже самые страшные пытки не могут заставить сделать это. И вот если праведниками считают людей, совершавших дурное, кравших, обманывавших, истреблявших целые города… то это не могло не сказаться на вас, христианах… Томас, а разве тебе самому не было страшно читать Ветхий Завет?
• Когда я читал его, я был не тем, кем стал сейчас, — со вздохом ответил Томас, — я всё сказанное в этой книге принимал как должное. Были люди, которые говорили, что от Бога только Новый Завет, а Ветхий от Дьявола. Но ведь в Ветхом предвосхищают Мессию, то есть Христа… Да и Сам Христос говорил, что не отменить Ветхий Завет пришёл Он, но исполнить. Не знаю. Знаю, что от Христа я не могу отказаться. Но теперь я знаю, что большинство христиан очень далеки от Христа, а вы, тавантисуйцы, куда к нему ближе… И потому Сам Христос велит мне спасти вашу страну, которая должна показать христианам, к чему им на самом деле нужно стремиться.

Причин для хорошего настроения у Инти было две — во-первых, из Куско пришло письмо от Горного Ветра, что после тщательного разбора и проверок на тему «растраты средств» все его действия были признаны обоснованными, а значит, никаких претензий к нему нет. Некоторые из носящих льяуту считали, что за удачное выведение своего корабля из такого переплёта его даже наградить можно, но это не прошло большинством голосов. Зато его молодая жена получила официально все права жительницы Тавантисуйю, а это означает, что даже в случае вдовства она не оставалась без поддержки, а, кроме того, её дети считались такими же полноправными тавантисуйцами, как и все остальные. Родня тоже приняла её по большей части благосклонно.

Вторым благоприятным известием было то, что заговорщики никак пока себя не проявляли, хотя события в Тумбесе (поскольку о смерти Куйна сообщили в Газете, то о ней уже знала вся страна) могли спровоцировать попытку переворота. Но раз заговорщики не выступили, то, потеряв Тумбес, они будут некоторое время сидеть тихо. Другое дело, что и обнаружить их будет теперь сложнее.

Но как ни крути, а теперь Инти склонялся только к одному выводу — опять отправить группу в Испанию. Конечно, делать этого ему очень не хотелось, но нужды государства были куда важнее его личных желаний.

Он поговорил на эту тему с Зарёй, честно предупредив девушку о возможных опасностях, и та, поразмыслив, согласилась. Во-первых, пока над её страной висит такая угроза, она не чувствовала за собой морального права возвращаться в обитель с целью дожить свои дни в покое, переложив все риски и опасности, связанные со спасением страны, на чужие плечи. А, кроме того, она в глубине души лелеяла тайную надежду если уж не застать Уайна в живых и вытащить его их тюрьмы, то хотя бы узнать кое-что об его судьбе и отомстить тем, по чьему доносу он попал в застенки инквизиции. Кроме того, Инти пообещал девушке, что поедет она ни в коем случае не одна, ибо отправлять её одну означало бы обречь её на верную гибель.

Пока что Заря должна была готовиться к поездке, изучая все доступные материалы по эмигрантам из Тавантисуйю. Изучала истории жизни наиболее видных из них и их трактаты. Работа была не менее грязной и муторной, чем перевод дневника Джона Бека, но Заря уже начала привыкать. Читая книги, она пыталась представить себе людей, которые за всем этим стояли. Что ими двигало? Что стояло за их словами о ненависти к «Тирании» и любви к свободе? Что свободного они видели в обществе, где люди законом поделены на сословия и где власть монарха в отношении подданных не ограничивает никакой закон? Впрочем, после того, как она побывала в плену у пиратов, у неё уж точно не было никакого желания приписывать беглецам из Тавантисуйю какие-либо высокие идеалы. Те, кто поднимает руку на своих братьев — не люди. Точнее, перестают быть людьми, как только для них это становится возможным — поднять руку на брата. Но как это становится возможно?

Впрочем, отдыхать с книжками Заре долго не пришлось. На следующий день после отъезда Инти к ней явилась Картофелина и сказала:

• Заря, помоги мне! Вчера вечером я вытащила Пушинку из петли и боюсь, как бы она не полезла туда снова. Я не могу на неё повлиять никак.

Заря испытала не очень приятное чувство неловкости от того, что столько времени не думала о Пушинке, перед которой чувствовала себя несколько виноватой.

• Но почему она хочет покончить с собой? Ведь её жених жив, и они могут теперь воссоединиться! Или он отказался от неё? Как она вообще?
• С женихом она не виделась, ведь он ранен и находится в госпитале и потому не может прийти её навестить. Когда её вытащили из трюма корабля, она была в горячке. Не знаю уж, сколько мерзавцев успело над ней надругаться, но что многие женщины после такого в петлю лезут — это всем известно. Так что следить за ней приходится. И никакой работы — ей сейчас даже маленький ножик доверить нельзя.
• Вот как…
• Конечно, пока она в горячке была, за ней лекаря ухаживали, но как жар схлынул, так было решено, что в знакомой обстановке ей легче будет, и пришлось мне её принять. Если бы она не сиротой была, было бы легче, а я ей всё-таки не мать родная! Заря, умоляю, поговори с ней! Она должна понять, что жить стоит.
• Хорошо, — ответила Заря, — когда пойдём?
• Лучше прямо сейчас.

По дороге Заря вспоминала, каково ей было, когда Джон Бек лишил её невинности. Но ей было легче, так как и мерзавец был один, и в её постыдную тайну мало кто посвящён. Кроме того, перед ней не стоял вопрос, каково ей будет рассказать это будущему мужу, а самое главное, у неё было дело, которое кроме неё никто не мог выполнить. Теперь постфактум Заря поняла — хитрый Инти специально занял её переводом проклятого дневника. Нет, конечно, ему было нужно, чтобы дневник был переведён, но, щадя её чувства, Инти мог поручить это дело ну той же Радуге, ведь спешить не было нужды. Но Инти всё рассчитал правильно — узнав, каким мерзавцем был Джон Бек, она вылечилась от тоски через ненависть к нему. Не то, чтобы она специально разжигала в себе это чувство, она просто не подавляла его в себе, и ненависть придавала ей некоторую бодрость. Теперь она понимала, как важна была ненависть её предкам, воевавшим против белых, насколько она придавала им силы.

Да, Пушинке теперь тяжелее, чем ей. Примерно так же, как во время войны тем безоружным, которые волей случая попали на линию огня, тяжелее, чем воинам, для которых убивать и умирать было долгом. Заря опять вспомнила Инти : для него в четырнадцать лет все эти вопросы встали в полный рост, и тогда он сделал свой выбор — бороться со врагами всю оставшуюся жизнь. Сделал и тем самым обрёл душевное спокойствие. Но ведь Пушинка не Инти и не Заря, она едва ли так сможет!

Так думала Заря до тех пор, пока Картофелина не ввела её в комнату к Пушинке и не оставила их наедине. Девушка лежала на кровати, уткнувшись лицом в стенку, и как будто не замечала, что к ней кто-то пришёл. Заря даже испугалась на мгновение, что уже безнадёжно опоздала и видит перед собой труп. В испуге она тронула Пушинку за плечо. Та повернула голову и посмотрела на Зарю, которая невольно отшатнулась — перед ней была лишь бледная тень прежней Пушинки.

• Зачем ты пришла? — спросила Пушинка. — Ты хочешь меня допрашивать?
• Допрашивать? — Заря обалдела от неожиданности. — Зачем? Я хочу тебе помочь.
• Я не хочу видеть тебя. Я считала тебя подругой, а ты… ты, оказывается, из людей Инти! Это всё из-за тебя произошло!
• Пушинка, я понимаю, что ты не в себе, и потому не вполне понимаешь, что говоришь! Разве я или Инти виноваты в том, что христиане захватили корабль? Наоборот, если бы не Инти, нас бы не освободили! Чем он перед тобой виноват?
• А разве не он преследовал христиан? Так что они были вынуждены захватить корабль?
• Ты ещё скажи, что он заставил их над тобой надругаться. Разве до того, как мы попали на корабль, тебя или кого-то другого из христиан преследовали за веру?
• Нет, но Андреас говорил…
• Мало что он говорил! А ты знаешь, что Андреас — убийца? Что после этого стоят все его рассуждения о добродетели?
• Но ведь Андреас говорил не от себя! Он же проповедовал учение Христово! Заря, зачем ты меня обманула, дав ложную надежду? Мы никогда не сможем быть вместе с Маленьким Громом!
• Почему? Он отказался от тебя?
• Не знаю. Я просила, чтобы он пришёл, но он не торопится.
• Но ведь он ранен! Кто знает, насколько сильно. Может, он даже встать не может!
• Не знаю. Может, и вправду не может! Но дело не в этом, — Пушинка уселась на кровати, поджав ноги, и сказала медленно и печально, — я много думала о том, за что мне такое наказание — и поняла. Именно за это.
• За что за это?
• За то, что, будучи христианкой, хотела быть счастлива с язычником. Раз всё так обошлось, то значит… значит, Христос этого не одобряет. И не даст нам быть вместе всё равно. К чему тогда пытаться?
• Пушинка, я не понимаю тебя…
• Я просила их, умоляла меня пощадить. Говорила, что я христианка и что ни в чём не виновата, но ничто их не могло поколебать. Эспада сказал, что сделать это со мной должны все — и все подчинились. Правда, когда очередь дошла до Косого Паруса — он не смог. Тогда Эспада его заколол на глазах у остальных, и никто уже больше не колебался, даже если им жалко меня было, всё равно, ведь своя жизнь дороже… А потом я потеряла сознание и ничего не помню, потом только среди лекарей очнулась… Но ведь если с человеком случается большая беда, то ведь не просто так? Значит, это нужно? Ну, чтобы он принял христианство или, если уже принял, то лучше верил… Ведь я много лет прожила в язычестве — это ведь нужно искупить! И, даже став христианкой, я была слишком гордой, считала, что я правильно живу… а так думать нельзя, это грех… нужно всё время себя корить за грехи и быть к себе максимально строгой. Только вот… я поняла, что я не в силах так жить. И я просила Христа меня простить, что я с собой покончу, потому что не могу… Раньше я могла радоваться, быть счастливой… а теперь это уже невозможно. А всё время мучиться мочи нет!
• Но почему ты так уверена, что не сможешь больше быть счастливой?
• Понимаешь, в радости я становлюсь гордой, а это — грех! А за грехи — видишь как Господь наказывает? И ведь другие рядом страдают, а это всего ужаснее!
• А что такое, по-твоему, гордость?
• Ну, это… это когда я думаю, что я хорошая. Когда забываю о том, насколько несовершенна. Когда я собой довольна.
• То есть, по-твоему, жить надо в постоянных самообвинениях?
• Это не по-моему. Это из христианства следует. Ведь мы же грешники! И поэтому мы должны…
• Но перед кем должны? Перед христианским богом?
• Да, перед ним.
• Понимаешь, Пушинка. Вот что по твоей логике выходит — всемогущий, всеведущий и вселюбящий христианский бог смотрел, что с тобой творят и не вмешивался?! Считал, что тебе изнасилование на пользу? Да кто он сам после этого! Слов таких в нашем языке нет! Ясно одно — такому богу ты ничего не должна! Разве что дать ему по морде при встрече!
• Как ты смеешь оскорблять Христа?
• Я говорю о христианском боге то, что он заслужил! Пушинка, представь, ведь любой нормальный человек, если видит, что кого-то убивают, над кем-то издеваются, мучают… ведь он постарается вмешаться, защитить. Конечно, не всегда у всех есть на это силы, но если может, то вмешивается! А если не может — то сожалеет о своём бессилии!
• А наши боги, значит, бессильны?
• Наверное. Никто никогда не приписывал им всемогущество. Но поклоняться богу, который мог бы спасти, но предпочитает смотреть, как жертва мучается — это бессмысленно. Ведь такой бог всё равно никогда не поможет! А значит, плюнь ты на него!
• Как же плюнуть… я, крестясь, клятву дала!
• А ты дала, надеясь на что? Что бог тебя любить будет?
• Конечно… у меня тогда было чувство, будто я… будто я в детство вернулась, когда у меня были отец и мать, которые меня любили…
• Пушинка, но ведь, крестясь, ты рассчитывала, что бог тебя любить будет, а не на то, что он тебя отдаст на растерзание этим подонкам! Бог тебя, по сути, обманул! Значит, ты ему больше ничего не обязана!
• А если так, то зачем мне тогда жить? — сказала Пушинка, глядя куда-то в пространство. — Жизнь без Христа пуста и бесцельна…
• Опять ты проповедников повторяешь! Почему — бесцельна? А как же ты жила до проповедников? Ведь жила же, трудилась, любила, знала по жизни радости. А если бы не было проповедников — и дальше бы жила, вышла бы замуж за Маленького Грома, были бы у вас дети… Почему ты сейчас это отвергаешь?
• Я не знаю, нужна ли я ему после всего этого… Я же теперь не смогу принести ему в дар свою невинность!
• А если бы точно знала, что нужна? Что любит он тебя, несмотря на твою беду? В конце концов, почему ты думаешь, что ему невинность важнее всего? Ведь её, в конце концов, лишь раз в жизни на свадьбу дарят, а потом это уже не важно, разве что как воспоминание….
• А ты думаешь, он меня всё-таки любит?
• Не знаю. Хочешь, я узнаю? Только умоляю, не лезь в петлю хотя бы до того, как я принесу ответ! Хоть до вечера ты потерпеть можешь?
• Да делай что хочешь… — ответила Пушинка, глядя куда-то в пространство.

До этого Заря видела Маленького Грома лишь мельком, ведь ей не хотелось мешать ему и Пушинке наслаждаться временем, проводимым вдвоём. Теперь же предстояло не просто познакомиться, но очень серьёзно поговорить. В глубине души Заря несколько робела перед деликатностью задачи, кроме того, Заря не знала, как тот к ней отнесётся. Не исключено, что тот будет обвинять Зарю в случившемся несчастье, да и сама она чувствовала себя в некотором роде виноватой — теперь ей уже казалось почти очевидным, что, увидев корабль, надо было хватать Пушинку за руку и бежать в город за подмогой. Тогда беды бы не случилось. Но теперь уже поздно об этом думать. И медлить нельзя. Вопрос стоял о жизни Пушинки.

Госпиталь находился на окраине города, где Заря до этого была только пару раз, так что ей пришлось немного поплутать. Впрочем, среди прямых улиц заблудиться всерьёз было сложно, да и она знала, что госпиталь окружал парк с деревьями и несколькими скамейками.

Именно на одной из этих скамеек Заре сказали ждать Маленького Грома, который должен был выйти через несколько минут. С грустью Заря смотрела на кроны деревьев вокруг и думала про себя, что всё это обманчиво. Ведь и когда они гуляли с Пушинкой по берегу моря, мир вокруг казался таким тихим и безмятежным, и кто мог предугадать, что творится в этом момент на «Верном Страже», чьё название казалось теперь насмешкой. Может, и сейчас в здании рядом кто-то умирает в мучениях, только досюда не доносятся крики… Тут она увидела подходившего к ней Маленького Грома и в смущении встала:

• Я Заря. Маленький Гром, ты помнишь меня?
• Да, смутно. Ты, вроде, работала с Пушинкой в столовой, а потом… ведь это вы вдвоём решили так не вовремя взойти на корабль?
• Да, это я… — ответила Заря, испытав в глубине души величайшее облегчение. Значит, он не знает, что она — агент Инти, и считает её такой же жертвой, как и Пушинку. Что ж, и к лучшему. Значит, не будет обвинять её ни в чём, а ей не придётся оправдываться.
• Маленький Гром, я только что была у Пушинки, ей сейчас очень плохо. Она чуть в петлю не залезла. Только ты сможешь её спасти! Приди к ней, скажи, что любишь её, что женишься… И тогда она найдёт силы оправиться от случившегося, будет жить… А если ты сейчас отвернёшься от неё, она погибнет, а ты… ты никогда потом не сможешь простить себе этого, и тоже никогда не сможешь быть счастлив… Не губи ни её, ни себя!
• Но я теперь не могу жениться на ней, — ответил Маленький Гром, глядя себе под ноги.
• Неужели ты разлюбил её из-за случившейся с ней беды?!
• Нет, не разлюбил, не в этом дело… Но теперь я не смогу быть ей мужем…
• Не разлюбил, но всё равно брезгуешь ею? Тебе непременно чистенькую и невинную подавай! Не понимаю я этой вашей мужской брезгливости. Какая женщина отречётся от мужа только потому, что он тяжело ранен? Да и даже если опозорен… Если женщина уверена, что он оклеветан напрасно, что он на самом деле невиновен, то и с рудников его ждёт, и в ссылку с ним едет. А ты, значит, позора боишься? Что кто-то тебе твоей бедой тыкать будет? А вот Старый Ягуар не побоялся чужих осуждений. Женился на своей невесте после такого, и даже её сына усыновил. И кто осмеливался его упрекать? Разве что такие мерзавцы, как Эспада, который ещё смел хвастаться, что у него постыдных семейных тайн нет?! Да лучше бы он на свет не родился! — сказав это, Заря поняла, что слишком разгорячилась, и сменила тон с гневного на просящий. — Маленький Гром, пойми, неужели… неужели Пушинка в тебе ошибалась, и ты… ты в трудной ситуации оказался неспособен поступить как мужчина.
• Ты ничего не поняла, Заря. Не в этом дело. Ведь вы с Пушинкой христианки, а я не могу… теперь уже тем более не могу креститься. А она… она даже сейчас молится своему Христу.
• Неужели? Ты уверен?
• Я знаю это.
• Откуда? Ведь ты же не был у неё?
• Знаешь, несмотря на рану, я пытался… я очень хотел её увидеть. Я тайно пробрался к её окну, заглянул и увидел, что она молится. Не стоя, как у нас положено молиться, а на коленях, как это положено у христиан. Я немного послушал, и понял, что всё безнадёжно.
• А о чём она молилась?
• О том, чтобы это Христос её простил… не знаю уж за что, она же перед ним, вроде, ни в чём не виновата.
• Когда это было?
• Вчера на закате.
• А вскоре после этого Картофелина её вытащила из петли. Значит, она о прощении самоубийства молилась.
• Христианам нельзя убивать себя?
• Да, это единственное, что никогда не прощается.
• А то, что с ней сделали христиане, их бог может простить?
• Увы.
• Значит, их бог способен простить насильников, но не их жертву?
• Получается, что так.

В гневе Маленький Гром сжал кулаки.

• Заря, как ты можешь поклоняться такому богу?
• Я не поклоняюсь ему.
• Значит, ты ему не молишься?
• Нет. Я уже не христианка.
• Прости… И давно ты в нём разочаровалась?

Заря на секунду поколебалась, потом сообразила, что ответить, чтобы можно было рассказывать не выдумывая.

• Знаешь, когда Томас занемог, меня послали в дом монахов ухаживать за ним. И вот, однажды, когда Томас заснул, измученный болезнью, я спросила Андреаса напрямую: «Послушай, если бог всемогущ, и достаточно лишь твёрдой веры, чтобы исцелить любой недуг, то почему болеет Томас? Ведь Господь властен исцелить любой недуг в мгновение ока!» Андреас мне ответил, что существуют болезни ко славе божией. Я поначалу не поняла, но он мне объяснил это так. Оказывается, что христианский бог не просто так допускает различные беды. Ему не нравится, когда у человека всё хорошо, когда он ни в чём не нуждается, и ему не на что жаловаться. Потому что тогда человек мало думает о боге. Даже если он христианин и молится регулярно, то делает это скорее по привычке, а не оттого, что чувствует перед богом себя никем и ничем. Только в несчастье человек может понять, как он жалок и бессилен, и из глубины отчаянья способен молиться от всего сердца.
• Не может быть… — поражённо вымолвил Маленький Гром, — может, ты что-то неправильно поняла?
• Нет, Андреас объяснял всё очень долго и обстоятельно. Он говорил, что прочёл это в одной книге, которая называлась, кажется, «О божьем городе»… Святой Августин, который её написал, много говорил о земных бедствиях, ибо в те времена его город захватили и разорили враги. Многие видели причину этого бедствия в том, что большинство жителей незадолго до этого приняли христианство, но Святой Августин возражал, что город разоряли враги и до этого, а в том раз, хотя город и был разорён, враги-христиане не стали разрушать христианских храмов, а до того языческие разрушали. Он приводил это как пример того, что христианство хоть и слабо, но смягчает нравы, хоть при этом сам признавал, что враги обесчестили многих добродетельных женщин. И говорил, что господь позволил этому свершиться во многом потому, чтобы добродетельным это было на пользу, так как уменьшало их гордость…

Маленький Гром был потрясён:

• Не может быть… я раньше думал, что боги ничем не различаются, ну те, что у нас, покровительствуют нашему народу, тот бог, что у христиан — христианам. Ну, я даже допускал, что бог христиан могущественнее, так как христиан больше, но я и представить себе не мог, что христианскому богу недостаточно, чтобы ему просто поклонялись. Это бог, которому нужно, чтобы красивая и гордая девушка превратилась в кусок окровавленной плоти… Чтобы вопила в отчаянии… Пушинка не должна поклоняться такому богу, или она погибнет!
• Ты прав. Маленький Гром, я взяла с собой карандаш и бумагу, чтобы ты смог написать ей всё, что сочтёшь нужным. Если тебе важно, чтобы тайна касалась только вас двоих, то я клянусь тебе, что не буду читать это. Но только, пожалуйста, найди сейчас слова….

Маленький Гром ничего не отвечал, только мял случайно попавшую к нему в руки ветку.

• Хочешь, я отойду, и не буду тебе мешать сосредоточиться.
• Ладно, хорошо… Давай сюда бумагу.

Заря протянула бумагу и отошла на одну из дальних тропинок сада. Она глядела на здание госпиталя и думала, что очень может быть, именно в этот момент там кто-то помирает, ведь не всем же повезло, как Маленькому Грому, получить сравнительно лёгкую рану. Заря представила себе христианского бога, спокойно взирающего с небес на людские страдания, и её передёрнуло от этой мысли. Хоть бы уж этот бог не мешал людям жить, как они хотят, если уж не помогает. Но ведь сколько зла приходит в мир через его адептов, и он их прощает, не останавливает. Или не прощает? Но тогда почему в явной форме не сообщает им об этом? Что вообще в голове у пиратов творилось, когда они творили своё черное дело? Ведь Пушинку насиловать было не обязательно даже чисто с прагматической точки зрения — невинная она бы стоила по любому дороже, а от насилия могла бы вообще умереть, а мертвую не продашь. И всё-таки они пошли на это… неужели все были настолько пьяны? Едва ли… Маленький Гром окликнул её, прервав размышления.

• Готово, — сказал он, протянув свёрнутый листок. Заря взяла его и уже хотела было попрощаться, но тот продолжил. — Знаешь, Заря, я первое время не понимал, как стало возможно то, что случилось. Потом мне люди Инти объяснили, когда я дал им показания… Но тебе, поскольку ты не родилась в нашем городе, это едва ли будет понятно.
• Всё равно расскажи.
• Хорошо… знаешь ведь, что у нас тут два народа, чиму и кечуа. Так вот, нас с детства учат, что все народы должны жить дружно, и мы стараемся так жить, но есть такие люди, которым это не нравится. Ведь наши предки воевали друг с другом, и кечуа под руководством инков когда-то покорили Чимор… и есть люди, которых этот факт оскорблял. Едва ли кто признается в этом вслух, его мало кто поймёт, но есть такие, кто долгие годы таил обиду в душе. Ведь во время Великой Войны было и такие, что помогал завоевателям. Кто-то был просто шкурник, но были и те, которые так мстили инкам и кечуа за нанесённые их предкам обиды. Конечно, после войны их за это покарали, но иные из их потомков до сих пор мечтают о мести. Эспада и его любимцы были из таких, хотя тщательно это скрывали. А христианство лишь развязало им руки для вербовки сторонников… Так мне это объяснили люди Инти.
• Понятно…
• Я не знаю, стоит мне говорить Пушинке или нет, но после того, как над ней надругались, меня вывели из отсека с пленниками и показали её… Платье на ней было разорвано, она была вся в крови и без сознания. А рядом стояла Морская Пена и смеялась.
• За что она с ней так?
• Морская Пена всех женщин ненавидит. По крайней мере, молодых и красивых. И меня она тоже ненавидит, хотя я об этом до того дня не знал.
• А тебя-то за что? Ты ведь ей лично ничего плохого не сделал…
• Когда меня привели, Морская Пена, смеясь, показала на Пушинку, и сказала: «Смотри, Маленький Гром, во что превратилась твоя невеста!» «За что вы с ней так? Она же теперь умрёт…» «За то, что я ненавижу вас всех, чистеньких и порядочных! Я знаю, что вы, которые женятся один раз и на всю жизнь, как завещал Манко Капак, перешёптываетесь у меня за спиной, что я грязная шлюха! Хотя сами, поставь вас перед выбором, оказываетесь ещё теми сволочами. Знаешь, зачем я тебя позвала — хочу предложить тебе жизнь и свободу с одним условием: ты здесь сейчас прямо при мне надругаешься над своей невестой!» От гнусности такого предложения я онемел, а Морская Пена продолжала: «Ведь если ты это сделаешь, то тебе ничего не останется, как к нам присоединиться. И ты станешь одним из нас!» «Что, слишком много ваших мы всё-таки покрошили?» — не удержался я от подколки. «Много, но дело не в этом. Даже из тех, кто убивал, отнюдь не все хотели ругаться над Пушинкой, но я их заставила», — «я» она произнесла с каким-то упоением. — «Да, я! Хоть и через Эспаду. Мне нравится, когда люди переступают через порядочность, отсутствием которой мне в глаза любят колоть! Послушай, а почему ты не хочешь ею овладеть? Ведь она ничего не почувствует даже! Может, так и умрёт, не узнав? Послушай, неужели, будучи женихом и невестой, вы никогда не позволяли себе…» — и она плотоядно усмехнулась. Мне стало до того противно, что я был готов скорее дать себя на куски разрезать, чем выполнить то, что она хотела. Я как-то слышал легенду белых людей о царице, превращавшей людей в свиней, а свинью белые люди почитают символом всего подлого и грязного, но та, вроде, меняла лишь внешний облик, а эта — нутро. Она за отказ стать сволочью меня поджарить даже хотела. Этого даже Эспада не выдержал, сказав, что хватит, пусть меня уведут. И меня увели обратно. Но я теперь понимаю, за что с нами так поступили: ещё задолго до этого дня люди, которые приняли христианство, стали мысленно отделять себя от остальных, давая волю тому дурному, что в них было подавлено идеалами инков. Стоило только эти идеалы отринуть — и вылезло всё дурное. Может, это и больнее всего. Может, было бы не так обидно, если бы пришли белые люди и сделали то же самое… Что ещё от них ожидать. Но когда это сделали те, кто знали Пушинку как мою невесту, кому она не раз кивала и приветливо улыбалась, считая своими… а они оказались даже хуже чужих… — говоря это, Маленький Гром теребил в руках веточку, — может, это её и мучает больше всего, но она этого не понимает… Ладно, иди. И передай её ответ как можно быстрее.

Получив от Маленького Грома записку, Пушинка прореагировала весьма бурно:

• «Отрекись от Христа, и мы снова будем вместе!» — вот что он пишет! — в порыве чувств она бросила записку на пол, — Но разве я могу пойти на это?!
• А что для тебя Христос? — постаралась спросить Заря как можно спокойнее.
• Тот, кто после смерти будет нас любить и простит нам всё, что мы сделали не так. Я теперь понимаю, что слишком много я успела натворить за жизнь, чтобы я могла не нуждаться в прощении…
• Ты?! Но разве ты сама сделала что-нибудь плохое? Разве ты кого-то убила, что-то украла?
• Нет, но разве дело в этом? Я понимаю, сколько во мне нечистоты. Ты никогда не верила во Христа по-настоящему, тебя подослали шпионить, и ты… тебе не понять… — Пушинка отвернулась и устремила взор куда-то в пространство
• Да, я не верила во Христа, если ты имеешь в виду под верой отречение ради него от того, что я люблю. Но когда-то я его уважала, а теперь… вот если бы тебя всё-таки не успели вынуть из петли, то ты бы могла погибнуть, и тебя бы твой Христос отправил бы жариться на сковородке. Хотя знал бы, что поступила так именно потому, что тебе было очень плохо. Но наказал бы тебя, а не тех, кто тебя до такого состояния довёл. Вернее, их бы, может, наказал, тоже, но тебя всё равно на сковородку отправил… Разве может быть такой бог нам судьёй? Разве можно говорить о вине перед ним? Или, может, ты ещё перед кем-то себя чувствуешь виноватой?
• Дело даже не в том, что я лично в чём-то виновата, но… та война… ведь она затронула весь наш народ. Нас всегда учили, что те, кто воевал на стороне инков, были правы, а те, кто за христиан — нет. Но Андреас объяснил мне, что в любом конфликте всегда виноваты обе стороны. Значит, какая-то доля вины лежит и на тех, кто сражался за инков. Ведь на стороне христиан были многие из тех, кого инки обидели. Враги инков свою долю вины искупили поражением, а мы? Те, что от этого выиграли? Мы о своей вине не задумывались. И потому не расплатились… Мой позор — расплата за это.
• Но при чём здесь ты? Когда Великая Война была, ты и на свет-то не родилась!
• Да… и они тоже. Но… Андреас говорил мне, что когда человек причиняет другому зло, это оттого, что ему до этого кто-то другой причинил зло. А значит, уже поэтому причинившего зло надо прощать. Я должна простить надругавшихся надо мной, и не могу.
• Но какое пережитое зло способно оправдать этих злодеев?
• Многих чиморцев, служивших христианам во времена Великой Войны, потом казнили. А других, чью вину сочли меньшей, сослали. А я… ты ведь не знаешь, из-за чего я сиротой стала! Мой дед воевал за инков, а потом… потом, когда из ссылки вернулись те, чью вину в измене сочли не очень большой, то мой дед был страшно недоволен этим, особенно его один из прислужников врагов злил, которого мой дед считал виновным в том, что он некоторых выдавал. На самом деле, кто его знает, кто кого там выдал, только мой отец деду верил, и однажды… никто не знает, как там точно дело было, ибо это случилось на берегу ночью, когда сети проверяли. Мой отец говорил потом, что тот напал на него первый, хотя кто знает, ради благого дела он мог и солгать… Короче, они друг друга порезали так, что его враг умер, а мой отец, хоть и с трудом, но оправился. Суд оправдал его. Но только родные его врага отомстили нам, дав на праздник отравленный бочонок с чичей, из-за чего вымер почти весь мой род… Только моя мать тогда ещё кормила меня грудью, и потому не притронулась к чиче. Она умерла, когда мне было уже 12 лет, рассказав мне всю эту историю…

Пушинка вздохнула, и продолжила:

• До того, как я стала христианкой, я всегда была уверена, что мои родные были правы, и проклинала их убийц, но теперь… теперь я и в самом деле думаю, что нет до конца правых и виноватых. Месть — это дурно на самом деле. И любому человеку есть в чём каяться, если не за себя, то за предков.
• Но в чём виновата именно ты?
• В том, что оправдывала своих предков. В Евангелии сказано иначе: ни один на земле не хуже другого пред Богом, на всех светит солнце и льется дождь одинаково, потому что Господь повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. А, оценивая других, мы грешим.
• И что, за это надо наказывать надругательством над телом и душой?! Послушай, Пушинка, — Заря присела и приобняла её за плечи, — вот в этом как раз мерзость христианства. Дурной человек уверен, что ему простят всё — убийство, грабёж, любое изуверство, а совестливый человек, наоборот, уверен, что заслуживает жесточайших кар просто по сути ни за что! Ведь разве могу твои мысли и правоте твоих родных сравниться с насилиями и пытками? Это же даже глупо сравнивать!

Пушинка посмотрела на Зарю с сомнением.

• А ты сама на службе у Инти, разве никого не убивала и не пытала? — спросила она.
• Нет, никого.
• Конечно, — с иронией ответила Пушинка. — Ты всего-то солгала при крещении.
• Ну, если это грех, то как быть с теми, кого крестят насильно? Они грешат? Или всё-таки те, кто их принудил?
• Каждый должен думать о своих грехах.
• Ты опять лишь повторяешь чужие слова. Пушинка, пойми, я понимаю, что тебя на самом деле мучает! Ведь ты… ты же много раз заходила на борт «Верного Стража», Маленький Гром представлял тебя как свою невесту и ты… ведь тех, кто над тобой надругался, до того считала своими… а они оказались чужими, растоптали тебя…
• Да… я просила, умоляла меня пощадить… Напоминала им о тех днях, когда заносила им угощение…
• Понимаешь, в этом нет никакой твоей вины. Те, кто пошли на это, в какой-то момент решили порвать с Тавантисуйю, и не просто порвать, а счесть всех остальных — чужими. Я не знаю, чем они внутри себя оправдывали. Тем ли, что инки когда-то обидели чиморцев, или тем, что есть христиане сами по себе лучше язычников, и потому могут убивать их, обращать в рабство, да и вообще всячески глумиться. Но только это они сказали себе, что другие им не братья, и потому позволили себе вероломно напасть на тех, с кем прежде делили стол и кров… И не важно, чем они при этом себя оправдывали! Послушай, ты ведь теперь во многом сама себя мучаешь оттого, что вбила себе в голову — «надо простить!», и не можешь! Так и не прощай! Живи, зная, что они враги, а ты перед ними ни в чём не виновата и ничему не обязана.
• Ты рассуждаешь как язычница, Заря!
• Да, я язычница! Ведь надо мной тоже надругались, я пережила пытки и мучения, но себя за это не корю! Они виноваты, они — враги, а я ни перед кем каяться не должна! И ты — не должна! Они пытали и убивали, их вина! А ты имеешь полное право жить, воссоединишься с любимым, у вас будут дети… и со временем ты не то что про всё забудешь, но перестанешь вспоминать. Пушинка, пойми, тебе нужно, просто необходимо выбросить вон все эти мысли о вине и покаянии… просто чтобы с ума не сойти! Ты и так из-за этого чуть в петле не оказалась!
• А тебя разве тоже изнасиловали?
• Да. И потому я понимаю, каково тебе. Понимаю, что значит чувствовать себя растоптанной. Но если ты понимаешь, что сделать такое может только враг, последний мерзавец, которого ты прощать не обязана, то поверь, жить становится гораздо легче. Я потеряла невинность ещё раньше, меня Джон Бек наказал так за то, что я узнала о его мерзких планах. Мне тоже было очень тяжело, но потом, когда я поняла, какая на самом деле сволочь тот, кто это сделал, и отдалась ненависти, мне стало легче, а уж когда этого мерзавца повесили, у меня как будто камень с души свалился. И это правильно, когда мерзавца, которого уже нельзя назвать человеком, вешают на глазах у всех. Пушинка, я не понимаю, почему ты решила, что в петле должна быть ты, а не они, что их можно и нужно простить, а ты не пойми в чём виновата?!

Заря говорила страстно и несколько забылась, так как в ней самой опять поднялась пережитая боль и обида. Пушинка смотрела на неё с испугом:

• Заря, ты что несёшь! Или это работа у Инти сделала тебя такой жестокой? Христиане говорят, что надо всех прощать на всякий случай. Вдруг те, кто это сделал, сейчас раскаиваются?
• Едва ли. Скорее исходят ненавистью. В их глазах в первую очередь ты виновата, что они стали сволочами.
• А если… если я при этом буду неправа?
• Перед кем? Перед христианским богом? Он или поймёт, или сволочь.
• Ты сказала всё, что могла, — как-то медленно произнесла Пушинка, — а теперь, я прошу тебя, уйди.
• Хорошо, только ты не будешь в петлю лезть?
• Не буду. Я была неправа со всех сторон.
• Хорошо, тогда ухожу.

Больше Заря к Пушинке не приходила, так как чувствовала, что скорее навредит, чем поможет, а Картофелина сказала, что девушка пришла более-менее в норму, во всяком случае, на коленях не молилась и в петлю больше не лезла.