Лориана Рава. Тучи над страною Солнца. Глава 2. Дневник

Запись первая

Итак, я решил начать вести дневник. Наверное, надо объяснить, почему я это сделал. Монах Ортис посоветовал мне поглубже проникнуть в свою душу, чтобы понять, какова она и насколько на самом деле нуждается в спасении. Перед этим у нас был долгий разговор. Ортис пожаловался мне, что их возможность передвигаться по стране очень ограничивают, и потому они не могут донести свою проповедь до многих мест. Я объяснил, что это продиктовано прежде всего заботой об их безопасности, так как обиды, нанесённые нам христианами, ещё слишком свежи в памяти народа, и потому мы не можем позволить миссионерам передвигаться без охраны. На это он спросил, есть ли какие-либо обиды у меня лично. Я его поначалу не понял, сказал, что хотя и был тогда ребёнком, но хорошо помню обращённые в руины города и сожжённые поля. Он ответил, что спрашивает меня именно о личной обиде, то есть о такой, которая касалась бы меня непосредственно. Конечно, мне и самому, хотя я был маленьким ребёнком, досталось посидеть в ошейнике на цепи, но я не понимаю, почему надо выделять именно личные обиды.

Он что-то долго говорил о своем боге, о том, что относительно каждого человека он имеет свой замысел, и если он допускает зло, то не просто так, а чтобы тот через муки заглянул в себя, в свою душу. Ведь в душе у каждого человека немало зла и грязи, и чтобы очиститься от них, надо сначала понять это. Я сказал, что этого не понимаю. Есть хорошие люди, есть дурные. Дурные люди совершают дурные поступки, а хорошие их совершить не могут. Не пойму, что значат слова о первородном грехе, которым, якобы, испорчены все души и моя в том числе. Однако Ортис сказал мне, что это оттого, что я просто не приглядывался к своей душе как следует, и потому мне всё кажется таким простым, а вот если я пригляжусь, то увижу их правоту, а лучший способ приглядеться к ней — это вести дневник, куда ежедневно записывать свои мысли и чувства.

Запись вторая

Ортис много мне рассказывал сегодня о жизни и обычаях белых людей. Меня поразило, как много они молятся и ходят в церковь, а также то, как часто им приходится рассказывать о своих грехах. Получается, что они чуть ли не каждый день грешат, но зато очень много молятся. Монахи сказали, что я тоже должен много молиться, и тратить на это по несколько часов в день:

• Но где же я возьму на это время? — спросил я.
• Такой вопрос естественен для простолюдина, который из-за проклятия, наложенного на наших прародителей, обязан работать в поте лица своего, но ты, будучи сыном законного монарха, разве не можешь себе этого позволить?

Я его поначалу не понял, но оказывается, в их землях принцы большую часть жизни проводят в праздности, и они думали, что у нас также. Теперь понятно, почему у христиан столь дурное управление, ведь тот, кто свою юность провёл в праздности, не сможет потом управлять хорошо. Они не понимали, что хоть я и сын Первого Инки, но за неусердие по службе меня могут наказать так же, как и любого другого, да и без наказаний относиться к своим обязанностям небрежно мне просто совесть не позволяет.

Запись третья

Мы долго спорили с Ортисом о семейных вопросах. Он случайно узнал, что у меня две жены, сказал, что это ужасный грех, и что если я хочу спасти свою душу, то должен отказаться от одной из них. Я сказал, что у христиан тоже бывает по несколько жён. Он объяснил мне, что это не так. Христианин, оказывается, должен иметь только одну жену и хранить ей верность, но поскольку люди поражены первородным грехом, обычно они это не соблюдают, и потому церковь в милосердии своём их прощает. Но почему христианину простительно предаваться любви с развратной женщиной, в том числе за деньги, или брать женщин силой, но при этом непростительно иметь нескольких жён, я так и не понял. Кое в чём он, похоже, прав. Мы, наверное, зря отступили от заветов Манко Капака, говорившего, что у человека должна быть только одна жена, порой это действительно вызывает проблемы, но что сделано, то сделано, и отказаться теперь от одной из своих жён с моей стороны было бы уже нечестно. Меня ужасает то, что христиане могут бросить женщину и прижитых от неё детей на произвол судьбы, нисколько не волнуясь о том, что из тех могут вырасти озлобленные на весь мир преступники.

Ортис согласился с моими доводами, однако сказал, что христианский идеал много выше того, что они делают на практике. Не понимаю, какой толк от идеала, который никто не собирается воплощать в жизнь. Или им кажется, что достаточно иметь его в душе, и он тогда сам собой воплотится на земле? Они, впрочем, привычны к тому, что надо ждать долго, не одно поколение, ведь их Христос обещал вернуться 15 столетий назад, но до сих пор не вернулся. Ясно одно, раз он не возвращается, то причины у него к этому должны быть уважительные.

Прочитав последнюю фразу, Заря не могла понять, всерьёз это было написано или с иронией.

Запись четвёртая

Сегодня я впервые сам прочитал Евангелие, переведённое на наш язык Ортисом. Это совсем не то, что слушать о Христе в его пересказах. Я поражён красотой и благородством этого учения. Заповеди, данные христианам, схожи с нашими, однако требуют от человека гораздо большего. Я также отчасти понял слова Ортиса про грязь, которой поражён каждый смертный. Рядом с Христом лучшие из людей кажутся тусклыми, как медь рядом с золотом. После чтения этой книги в сердце пробуждается жажда стать лучше и чище. Не пойму, как люди, с детства воспитанные на столь чудесном примере, могут при этом быть такими подлыми и жестокими. Но есть один момент, который для меня сложен. Надо прощать своих врагов, а значит, я должен простить тех, кто держал нас с отцом на цепи, кто обесчестил мою мать и сестру, но я этого не вполне понимаю. Конечно, когда твои враги или уже мертвы, или у тебя нет возможности встретить их по какой-то другой причине, то думать о мести глупо, но ведь простить — это ведь не просто не мстить. Ортис говорит, что нужно полюбить своего врага вопреки тому злу, которое он тебе причинил. Но как можно любить тех, кто способен посадить человека на цепь, а потом, пользуясь его беззащитностью, бить и оскорблять его? И как бы не было мерзко поступить так со взрослым мужчиной, вдвойне более мерзко поступить так с малышом, которым был я тогда. Даже если бы так поступили не со мной лично, а с кем-то другим, я бы не смог простить этого, ведь я знаю, что, делая это, мои палачи не испытывали и толики раскаяния, хотя, казалось бы, имея перед собой пример Христа, христиане должны были бы испытывать к жестокости ещё большее отвращение, чем мы. Ортис сказал, что я пойму это со временем, и заметил, что уж по крайней мере насильников я понять должен, ибо страсть ведома каждому мужчине, и иные под её влиянием становятся сродни сумасшедшим, которые не осознают, что творят. Я ответил, что дело тут не в страсти, ибо те, кто совершил это злодейство, прекрасно понимали, что творили, и делали это как раз для того, чтобы как можно сильнее оскорбить и унизить нас.

Но, несмотря на все эти вопросы, повторю, что Евангелием я очарован. Ортис посоветовал мне креститься. Когда он пояснил мне суть этого обряда, я вспомнил, что уже был крещён в детстве. Но я помнил лишь о том, как мне лили воду на голову, а имя, которое мне дали, я не помню. Ортис сказал, что нужно посмотреть по архивам запись об этом событии, чтобы Церковь могла молиться за меня, так как, не зная данного мне при крещении имени, она этого не может. Я не очень понимаю, зачем за меня надо молиться, ну да ладно, вреда от этого, очевидно, не будет.

Запись пятая

Ортису кто-то шепнул, что я не просто один из сыновей Первого Инки, но и наиболее вероятный его наследник. Ортис сказал мне, что когда я стану Первым Инкой, я, как христианин, буду обязан крестить весь свой народ и искоренить языческие обычаи. Ортис понимает, что на такие вещи народ не пойдёт добровольно, и советует мне применить силу! Я попытался объяснить, что не могу обещать этого сделать. Во-первых, я хоть и уважаю Христа, но я не могу признать все обычаи нашего народа дурными и вредными, к тому же простые люди всё равно не поймут, если им запретят всё то, к чему они привыкли. Если бы я попробовал ввести такой запрет силой, то они бы восстали, и пролилось бы море невинной крови. Не думаю, что Христос одобрил бы это. Ведь он сам перенёс столько боли и страданий, да и насильно никого не обращал. Но Ортис не Христос…

Запись шестая

Я прочёл Евангелие от корки до корки. Там вовсе не написано ничего про Римского Папу. Почему же тогда христиане уверяли Атауальпу, что все правители должны подчиняться Папе и платить ему дань? Я попросил Ортиса указать мне это место точно, но он не смог. Я понял, что могу быть христианином, при том что Ортис для меня не авторитет. Я не могу понять Ортиса. Он, вроде бы, человек умный, и в то же время всерьёз верит, что мы, язычники, представляем для христиан серьёзную угрозу, якобы можем на них напасть и так далее. Неужели он не понимает, что даже если бы мы очень хотели напасть на них, наши скудные силы этого не позволят? Нам бы от их нападения суметь отбиться. Но нет, все логические доводы почему-то на него не действуют. Может, подойти к вопросу с другой стороны? Пошутить над ним?

Запись седьмая

Мне думается, я зря стал шутить над Ортисом. Когда он в очередной раз стал уговаривать меня признаться, что все восстания в колониях — наших рук дело, вместе того чтобы бесплодно спорить, я, пытаясь изобразить самое серьёзное выражение на лице, стал ему поддакивать, говоря, что да, мы проникли там в каждое поместье и стоит только моему отцу приказать, как все мужчины возьмутся за копья и сбросят христиан в море. По-моему, очевидно, что это шутка, ибо если бы мы могли это сделать, то сделали бы это давно. Но Ортис, при всём своём уме и образованности, шуток почему-то не понимает, и на этот раз воспринял всё всерьёз, и даже не на шутку испугался за свою жизнь. С большим трудом мне потом удалось убедить его, что я просто шутил. Он сказал, что я поступил нехорошо, ибо смеяться — грех. Я не понимаю этого. В Евангелии я нигде такого не нашёл, но если это правда, то… что же мне теперь, всю оставшуюся жизнь не смеяться? Правда, Ортис сказал, что этот грех простителен мирянам, только для монахов существует строгий запрет. Но что значит простительный грех? Меня с детства приучили к тому, что если что-то нехорошо, то этого делать нельзя, и никаких оговорок. Христиане же нередко делают вещи, которые сами считают дурными, этого я понять не могу. Может, всё дело в том, что Христос требовал слишком многого? Ведь, к примеру, даже если не мстить врагам своим, не гневаться на них всё равно невозможно, ведь наша власть над нашими чувствами меньше, чем над поступками. Кажется, это и есть та самая поражённость первородным грехом, о которой говорят христиане. Но я всегда считал гнев в ответ на зло естественной вещью, неужели я неправ? Не представляю, как можно жить иначе…

Запись восьмая

Христиане требуют, чтобы им позволили устроить диспут с нашими амаута. Я, конечно, изначально чувствовал, что они на этом обожгутся, но раз они так хотят, то что поделаешь. Даже ребёнку лучше дать один раз обжечься, чем всё время следить, чтобы он не сунул руки в огонь.

Беда христиан в одной вещи — им кажется, что если они знают про Евангелие, то они и про всё остальное знают больше и лучше других. Но в Евангелии нет ни математики, ни науки о правильном государственном устройстве, на которой основано наше государство. Да и как вообще прожить без знаний? Именно для этого и нужны амаута, но Ортис не хочет понимать этого и предпочёл бы, чтобы я, став Первым Инкой, их бы в лучшем случае разогнал. Удивительно, но даже образованные христиане упорно не понимают некоторых вещей. У меня всё-таки теплилась слабая надежда, что наши амаута что-то сумеют им объяснить…

Диспут, как и следовало ожидать, окончился для христиан весьма плачевно. Когда наши амаута стали их экзаменовать по поводу знаний, те показали своё полное невежество в математике, а наши знания о государственном устройстве объявили грехом. Маркос договорился до того, что праведнику, чтобы быть праведником, никакие знания вообще не нужны, а даже и вредны. Тогда наши амаута стали над ним смеяться, говоря, что тогда тот может жить не в доме, для строительства которого нужны знания, а в пещере, и носить не одежду из ткани, а из шкур и т. д. Ну и вообще их здорово обсмеяли, правда, главную шутку приберегли напоследок. Монахи ведь заявили, что урожай зависит исключительно от молитв к Господу. Один из молодых амаута спросил, достаточно ли этих молитв, чтобы починить плотину, и в ответ Маркос сказал, что если Господь захочет, то не только прольёт дождь на поля безо всяких плотин, но и море заставит отступить, дабы его верные сыны могли пройти посуху. «Знайте же, что без воли Господа никого не замочит ни единая капля!» — патетически закончил он. Не знаю, что на этот счёт думал Ортис, но вслух он не возражал. В ответ он услышал только смех, а некоторые молодые амаута стали о чём-то между собой сговариваться. Потом один из них подошёл ко мне, и спросил, можно ли наглядно доказать монахам, что они не правы. Я согласился, но ещё не знал, что они затеяли. Ортис стал спрашивать, почему они не верят в силу молитв, и получил ответ, что бесполезно молиться о том, о чём люди могут позаботиться и сами, обращение к богам нужно делать только в самом крайнем случае.

Потом на обратном пути молодые амаута перекрыли ручей, монахи рискнули пойти по сухому дну, и их тотчас же накрыла волна, пущенная с плотины. Молодые амаута со смехом выскочили их своего укрытия и сказали: «Воля божия». Я тоже смеялся, до того потешно выглядели мокрые монахи, грозившие язычникам адским пламенем, потом Маркос сказал, что если я не прекращу своего смеха и не накажу тех, кто дерзнул их так оскорбить, то меня тоже после смерти поджарят. Но я не мог сдержаться, до того всё это было забавно. Однако смех смехом, но теперь я сожалею об этом поступке. Кажется, монахи на меня теперь в обиде, тем более они думают, что я заранее знал о том, что затеяли молодые амаута, тем более что я их не наказал. Ну не мог же я сделать этого после того, как неосмотрительно согласился на шутку и потом так открыто смеялся!

На следующий день у нас опять был с Ортисом неприятный разговор. Поначалу он долго увещевал меня на тему греховности содеянного, и я в ответ попросил у него прощения, ибо и сам чувствую, что шутка зашла слишком далеко. На это Ортис ответил, что прощает меня, однако говорит, что, будучи христианином, я должен буду очень сильно изменить свою жизнь, и подробно описал, что именно я, по его мнению, должен сделать. Пока я не избран Первым Инкой, я, конечно, не могу запретить и уничтожить «университеты колдовства», он это понимает, но, будучи христианином, я не должен участвовать в языческих церемониях. Я ответил, что простой человек может пропустить церемонию и остаться в день поклонения предкам дома, но если это сделаю я, то решат, что я отрёкся от моего народа, а на это я пойти не могу. Ортис понял или сделал вид, что понял, однако сказал, что после каждой такой церемонии я должен проводить время в сердечном сокрушении, отмаливая свой грех. Этого я понять не могу. Если что-то дурно, то я не должен делать этого, но наши обычаи я дурными не считаю. Конечно, Ортис считает иначе, но какой смысл делать что-то, а потом в этом раскаиваться? Когда человек делает что-то в случае, когда у него нет другого выхода, он не может быть виноват! К тому же мне совсем не хочется провести свою жизнь в сердечных угрызениях. Ортис говорит, что в противном случае за поклонение идолам меня ждёт вечная мука в аду, ведь христианин, не раскаявшийся в своих грехах, обречён на это. Тогда я сказал, что лучше не буду христианином, ведь отречься от своих предков — всё равно что наизнанку вывернуться. На это Ортис сказал, что уже поздно, я стал христианином уже в тот момент, когда меня крестили. Но как же так?! Ведь со мной это проделали ещё ребёнком, моей воли не спрашивали, и тем более никто не предупредил меня о столь страшных последствиях, да и мог ли я тогда что-то понять, ведь я даже имя, данное мне при крещении, забыл. (Кстати, теперь я знаю, что меня назвали тогда Диего, и теперь Церковь молится за меня)

Потом Ортис велел перечитать те места в Евангелии, где говорится об аде. Я внимательно прочёл притчу о богаче и Лазаре. Да, конечно, участь богача ужасна, но всё-таки в ад он попал не за поклонение идолам, а за то, что не делился своим богатством с бедными, пировал в то время, пока те бедствовали. Но в нашей стране нет нищих и голодных. Я сказал Ортису, что если и виновен в глазах Христа, то меньше, чем короли христианских стран, которые допускают, чтобы в их землях были голод и нищета. На это Ортис сказал, что меня одолела гордыня! Но при чём здесь гордыня, если я сказал правду? Короче, мы поссорились. Это несколько неприятно, но я не вижу за собой никакой вины, ведь я не могу поступить иначе и пойти на подлость по отношению к своим предкам.

Запись девятая

Давно не вёл дневник, было как-то некогда. С монахами напрямую не общался, но приглядываю за ними вполглаза. Они тем временем успели проповедать своё слово народу. Поначалу многие проявляли к этому интерес, но теперь, когда первое любопытство прошло, даже многие из тех, кто крестился, честят миссионеров последними словами. Те в ответ угрожают им адскими муками. Что ж, даже если я после смерти и попаду в ад, то окажусь там не один, а в компании многих соотечественников, так что вполне возможно, что вместе мы сумеем оттуда выбраться. Ортис, правда, говорил ещё, что меня ждут страшные кары ещё на земле и, похоже, накаркал. Я серьёзно простыл, и теперь меня мучает кашель. Я, конечно, терплю его, наши лекари стараются мне помочь, но я знаю, что могу и не выздороветь, тем более что у меня начинает болеть в груди, а это очень дурной признак. Оттого я и шучу на тему адских мук, что умирать совсем не хочется.

Запись десятая

Монах Ортис написал мне, что хочет примириться со мной, ибо для него дошли слухи, что я тяжко болен. Всё-таки он человечней Маркоса, произнёсшего насчёт моей болезни довольно злорадную проповедь. Ортис просит меня позволить ему сделать мне визит, добавив к тому же, что он кое-что понимает в медицине и поэтому, может быть, сумеет мне помочь. Что ж, я согласен. Я тоже не вижу смысла держать друг на друга зла.

Запись одиннадцатая

Сегодня у меня был Ортис и мы с ним долго беседовали. Я спросил его, разделяет ли он мнение своего собрата Маркоса, что болезнь послана мне в наказание за грех язычества. Он ответил, что точно узнать, зачем послана та или иная болезнь, сказать нельзя, ибо болеют даже святые. Однако то, что мой предок Инти не способен помочь мне, говорит о бессилии языческих богов. Я ответил, что тогда болезни христиан говорят о бессилии христианского бога. Он посоветовал мне обратиться с покаянной молитвой ко Христу. Помолиться я ему, конечно, могу, но каяться, не чувствуя себя виноватым, я считаю глупым и неуместным. Ортис же выразил надежду, что со временем я это пойму, сам же обещал дать мне снадобье, которое должно облегчить мои страдания. Надеюсь, оно мне поможет, но даже если я выздоровею совершенно, едва ли это меня убедит в истинности христианской веры, ведь и сам Ортис согласился, что способность изготовлять снадобья зависит от знаний лекаря, а не от того, каким богам он молится.

Это была последняя запись в дневнике. Далее уже другим автором сообщались подробности о смерти Титу Куси и о суде на его убийцами. Выяснилось, что Ортис действовал в сговоре с братом Маркосом, и действовали они не по своей инициативе, а согласно инструкции, полученной перед началом миссии. Инструкция заключалась в том, чтобы вычислить среди сыновей Манко наиболее вероятного наследника престола и постараться обратить его в христианство с тем, чтобы он, заняв место своего отца, обратил свой народ в христианскую веру силой. Если же наследник будет упорствовать в язычестве, то надо будет найти кого-нибудь посговорчивее, а от строптивого язычника избавиться. Смерть больного Титу Куси не должна была вызвать особых подозрений, но монахи не рассчитали одного — несчастный Титу Куси не умер сразу, его могучее тело сопротивлялось действию яда больше суток, и на смертном одре он указал на своих убийц. Монахов настигла заслуженная кара, а практически все обращённые ими, узнав об их преступлении, публично отреклись от христианства.

Много книг прочитала Заря за свою жизнь, но мало какая производила на неё такое впечатление, как эта. Для неё не было внове то сочетание ума и наивности, которым были неизбежно пропитаны все старые книги. Ведь предки, не знавшие, просто не могшие знать того, о чём потомки узнавали в школе, неизбежно выглядели наивными в глазах последующих поколений. Хотя Титу Куси отвечал за контакты с христианским миром и по должности был обязан стараться узнать о христианах как можно больше, он неизбежно знал о них меньше, чем образованные современники Зари. Не знал Титу Куси и о том, с какой жестокостью, на порядок превосходящей жестокость Первого Вторжения, будут христиане обращаться с язычниками во время Великой Войны. Не знал он и того, что рассказал ей потом Инти. Оказывается, у христиан есть два способа обращать людей в свою веру — «насильственный» и «добровольный». «Насильственный» обозначал прямое завоевание, «добровольным» же считался тот случай, когда проповедники обращают в свою веру правителя страны, а тот уже сам заставляет креститься свой народ. Кровь при этом тоже, естественно, льётся, ведь не всех же запугаешь одними угрозами, однако потом всё равно считается, что народ принял христианскую веру добровольно. Если бы Титу Куси знал об этом, он наверняка бы догадался, что столь настойчивое стремление обратить его в христианство вызвано отнюдь не желанием спасти лично его душу от адских мук, но намерением обратить его в своё покорное орудие. Когда же он напрямую отказался навязывать христианство силой, он, сам того не ведая, подписал себе смертный приговор. Впрочем, даже если бы он не стал пить злосчастное снадобье и монахов бы не казнили за отравление, тот или иной предлог к войне рано или поздно был бы найден. Как объяснил Заре Инти, в душах монахов парадоксальнейшим образом вместе с подлостью уживалась готовность пожертвовать собой. Видимо, они и в самом деле верили, что за такой поступок их ждёт награда на небесах.

Теперь Заря понимала, со сколь опасными противниками ей придётся иметь дело. И рассчитывать ей придётся по большей части на себя, на свой ум и сообразительность. Пусть первое время Инти будет в Тумбесе, а потом она время от времени будет присылать ему отчёты и попросить у него совета, но в критической ситуации всё равно надо будет решать быстро и действовать самой.

В дороге читать было невозможно из-за тряски, поэтому Заря и Инти в основном беседовали. На второй день путешествия Заря сказала:

• Я всё-таки не понимаю, на что рассчитывают заговорщики. Ведь у нас не Европа, где наследование трона определяется исключительно родством, а достоинства или недостатки претендента на престол не имеют никакого значения. Ведь у нас выбирают достойнейшего из сынов Солнца. И даже если среди них найдётся негодяй, который убьёт законного Первого Инку, то кто же признает достойнейшим убийцу? Мне кажется, что многие предпочли бы умереть, нежели признать своим правителем такого негодяя.
• Ты права и неправа одновременно. Во-первых, чтобы убийцу не признали достойнейшим, нужно точно знать, что именно этот человек — убийца. А ведь это не так-то просто доказать, скорее всего тот, ради кого они это всё затевают, будет формально с ними не связан. А во-вторых, насчёт умереть, но не признать. Конечно, лично я предпочту умереть в бою, но не подчиниться убийцам, да и вряд ли они рассчитывают меня приручить, но у меня в этом плане положение несколько легче, чем у многих — я воин, меня голыми руками не возьмёшь, у меня есть люди, которые верят мне и пойдут за мной хоть на смерть. А вот взять какого-нибудь гражданского чиновника — конечно, в юности он, как и все, проходил боевую подготовку, но ведь это было давно, и с тех пор он не тренировался, и потому воин из него никудышный. Да и к тому же врагам очень легко ему пригрозить — или ты подчиняешься нам, или теряешь своё положение, а очень мало кто готов в одночасье стать никем. Конечно, если должность выборная, с неё так просто не снимешь, но ведь можно угрожать кое-чем посерьёзнее. Я нисколько не сомневаюсь, что наши враги ради своих целей будут пытать, убивать, брать в заложники родственников… очень мало кто способен не сломаться под всем этим. И даже из несломавшихся далеко не все смогут оказать сопротивление. Впрочем, не надо думать, что враг будет обязательно действовать голым насилием. Клевета — оружие едва ли не более мощное. Когда Горный Лев пытался захватить власть, среди его сторонников были как те, кто понимал всю подноготную, так и честные люди, которые искренне поверили его клевете и были слепым орудием в его руках.
• Бедные! Но почему они так легко ему поверили?
• Есть люди, которые верят всему, что говорится с убедительным выражением лица. Скоро ты убедишься в этом на практике. Однако историю Горного Льва я должен рассказать тебе подробно. Итак, ты знаешь, что Горный Поток был бесплоден и лучшие лекари были бессильны излечить его от этого. Поэтому даже когда он был крепок и полон сил, всё равно он подумывал о преемнике и внимательно присматривался к племянникам и сыновьям племянников. Тогда многие рассматривали Горного Льва как самого возможного из преемников. Умный, талантливый, яркий оратор, он тогда на многих производил впечатление, но Горный Поток не хотел делать его своим преемником, ибо уже тогда разглядел в нём черты честолюбца и авантюриста. Ведь кто такой авантюрист? Тот, кто не чувствует ответственности за свои поступки перед кем бы то ни было. Отдать такому человеку в руки страну — это вернейший способ загубить её. Авантюристы нередко весьма обаятельны, но тем опасны вдвойне. Горного Льва тогда считали великим воином, но на чём держалась тогда его слава? Его военные успехи были основаны на двух вещах — на ораторском таланте и жестоких карах над провинившимися. Конечно, проступки нельзя оставлять безнаказанными, но тут важно не перегнуть палку, а у него под раздачу порой и невинные попадали. Он ведь был не из тех, кто способен признавать собственные промахи, всегда их на других переваливал. Виновен у него всегда кто угодно, только не он. Потом он в своём поражении даже весь народ Тавантисуйю обвинил, не оценили его, видите ли, такого замечательного! И ещё Горный Лев даже тогда проявлял склонность ко лжи. Конечно, он не делал это столь нагло и открыто, как он стал это делать потом, но всё равно, как только он понял, что Асеро ему соперник, он стал распускать исподтишка про него грязные слухи. Пользуясь тем, что Асеро провёл свои детские годы в глухом селе, и только в 11 лет открылось его высокое происхождение, и потому непосредственных свидетелей его детских лет в столице не было, Горный Лев через своих сторонников пустил слух, будто бы его мать была сослана в село своим отцом Манко за распутное поведение, а сам он в детстве плохо учился и обижал других детей, а чтобы скрыть это, якобы приказал нашей службе убить учителя, который учил его в детские годы, ещё придумал кучу всякой грязи… Хоть Горный Лев теперь мёртв, но запущенные им слухи до сих пор гуляют по Тавантисуйю, и тебе не раз придётся с ними сталкиваться, но чтобы они не вызывали у тебя сомнений, я расскажу тебе, как всё было на самом деле.

Заря сидела и как заворожённая слушала:

• Во время Великой Войны испанцы разорили обитель дев Солнца, в которой воспитывалась будущая мать Асеро, бывшая тогда ещё молоденькой девочкой. Разумеется, враги совершили там свои обычные непотребства. Несчастной после удалось сбежать, но она решила, что после того как над ней прилюдно надругались несколько мерзавцев, жить не стоит, и попыталась утопиться в горном озере. По счастью, её спасли местные жители. Они приютили её, обогрели, накормили и убедили её в том, что жить, не смотря на позор, всё-таки стоит. Многие догадывались, что она непростого происхождения, но она скрыла, что она дочь самого Манко. Уже после войны она вышла замуж за местного сапожника, который потом стал старейшиной. Она долго не могла дать жизнь ребёнку, пока уже на склоне лет у неё не родился мальчик, которого решили назвать Асеро. Ему дали это имя в надежде придать ему стальную крепость, и эти надежды оправдались. Мальчик рос здоровым, сильным и умным. Его успехи в школе привели к тому, что учитель стал советовать его родителям отправить ребёнка на продолжение обучения. Мать была скорее «за», но отец — резко против, так как ему хотелось, чтобы мальчик унаследовал его профессию. Сам мальчик не знал, как быть: с одной стороны, ему хотелось учиться, но с другой — не хотелось огорчать своего отца, которого он очень любил. Судьба, однако, распорядилась по-своему: по району прокатилась эпидемия оспы, которая унесла жизнь его отца, а сам Асеро остался на всю жизнь изукрашен рябинами. Вскоре после эпидемии район посетил сам Горный Поток, расспросил жителей об их проблемах, и учитель рассказал ему о талантливом мальчике, дальнейшему обучению которого препятствовал отец. Горный Поток пожелал встретиться с мальчиком и его привели. Инка сказал: «Похвально, что ты так уважал желание отца, но интересы государства всё-таки важнее, ведь необходимо, чтобы все талантливые люди учились. Однако теперь, когда твой отец умер, ты в любом случае можешь поехать учиться в столицу беспрепятственно». Мальчик смутился и ответил: «Однако теперь, когда отец умер, если я уеду учиться, моя мать останется одна, и некому будет позаботиться о ней». «Законы нашей страны обеспечивают заботу о вдовах, однако я понимаю тебя — тебе не хочется оставлять её одну. Что ж, можешь взять её с собой в Куско, там наверняка для неё найдётся место кухарки». Когда его мать привели, брат тут же узнал сестру, и укорил её, что она так долго пряталась и не давала о себе знать, ведь многие женщины в те времена были обесчещены при схожих обстоятельствах, однако это не повод прятаться от родных. Потом он забрал её и мальчика в Куско. Асеро тогда было 11 лет. Я довольно смутно помню его в то время, я ведь на 5 лет старше, а для детей эта разница существенна, но Асеро рассказывал, что Горный Поток любил его как собственного сына, да и мальчик к нему привязался как к отцу. А потом, как ты знаешь, были войны у северных и южных границ, где пали многие из потомков Манко, а прославившиеся в боях Асеро и Горный Лев стали считаться наиболее вероятными преемниками. Знаешь, во время этих войн был разорён родной айлью Асеро, и почти все его родственники со стороны отца погибли. И учитель, благодаря которому открылась тайна происхождения Асеро — тоже. Так что свидетелей его детства и вправду почти не осталось, но наша служба тут не при чём — это всё сделали каньяри. Случилась также и ещё одна беда: несмотря на все усилия нашей службы, на Горного Потока произошло покушение, в результате которого он был ранен стрелой. Увы, лекари не сразу поняли, что она отравленная. Да, им удалось спасти ему жизнь, но прежнее здоровье так и не вернулось к нему. Через полгода его хватил удар, потом ещё один… Конечно, всё мы, и особенно Асеро, надеялись на лучшее, но ему-то было ясно, что конец близок.

Заря слушала затаив дыхание.

• Вопрос о преемнике встал со всей остротой. Как только Асеро вернулся с войны, Горный Поток сделал его своим заместителем, чтобы посмотреть, насколько он годится на место Первого Инки. Хотя Асеро поначалу возражал, говоря, что мало понимает в делах гражданских, но Горный Поток объяснил ему, что тут ему могут помочь опытные советники, а со временем он опыта наберётся, главное — что он человек ответственный. Асеро оправдал его надежды. Чтобы облегчить Асеро избрание, тот заключил символический брак с его матерью, и впредь его стали считать сыном Горного Потока официально. Некоторое время была заминка с тем, что Асеро не хотел ни на ком жениться, а неженатого едва ли избрали бы Первым Инкой, но потом и эта проблема была разрешена. Горный Лев пустил потом слух, будто бы даже его брак был специально подстроен нашей службой, чтобы сохранить на него таким образом влияние, но это не так: конечно, наличие жены из потомков Манко увеличивало его шансы быть избранным, да вот только Асеро согласен был на ради долга на многое, но только не на брак с нелюбимой женщиной — он ведь до 11 лет прожил среди простого народа, и потому представление, что жена должна быть только одна и только желанная, иначе будет не жизнь, а мучение, засело в него крепко. Конечно, Горный Поток торопил его с этим делом, а когда Горного Потока хватил удар, между ними был следующий разговор. Горный Поток сказал: «Ты должен жениться на какой-нибудь из девиц крови Солнца, на ком именно — выбор за тобой, но торопись, мне осталось не больше года». Асеро заплакал и стал уверять, что всё не так плохо, но Первый Инка был непреклонен: «Твои слёзы и уверения не продлят моих дней, ты видишь, я уже стал беспомощным калекой, не способным подняться со своего ложа. Нужно во что бы то ни стало, чтобы Первым Инкой избрали тебя, а для этого ты должен доказать свою способность быть мужем и отцом». Он говорил это во многом потому, что знал — видя его бездетность, многие побоятся опять избрать бесплодного. Но уже в тот момент Асеро собирался жениться на моей сестре, и лишь некоторые обстоятельства этому мешали. Но вскоре Асеро всё-таки женился, и его жена понесла, и тогда Горный Поток сказал ему: «Сын мой, теперь я окончательно уверен, что тебя выберут согласно моему завещанию. Вот оно, готово. Помнишь, сын мой, ты говорил, что так любишь меня, что выполнишь любую мою просьбу? Так вот моя последняя мольба — дай мне яду». Асеро от неожиданности не смог ничего ответить, а Горный Поток продолжил: «Пойми, каково жить, когда даже своё имя кажется насмешкой? Когда-то я действительно был подобен бурлящему и пенящемуся потоку в горах, но теперь моё русло преградили камни, и поток превратился в загнивающее болото. И они, эти камни, навсегда. Тебя изберут Первым Инкой вместо меня, а я упокоюсь навеки». Асеро ответил: «Нет, отец, я люблю тебя и не могу стать твоим убийцей. Я верю, что со временем тебе станет легче, и ты встанешь. Только надо оградить тебя от всех забот». Он тут же вышел от него и со слезами рассказал всё это мне, говоря, что дать яду у него рука не поднимется. Не знаю, верил ли он в то, что Горного Потока можно хоть частично исцелить, но и я, даже зная, что всё безнадёжно, дать яду всё равно не смог бы. На поле боя такие просьбы ещё можно выполнить, а в мирной жизни нет. Асеро, однако, распорядился, чтобы визиты к Горному Потоку были ограничены одним в день, и чтобы длились они не больше времени жевания листьев коки. Горный Поток был страшно разгневан, и продиктовал своей первой жене письмо, в котором обвинял Асеро в грубости и тиранстве, говоря, что такой человек, как он, не может быть его преемником, и то, прежнее завещание отменяется. Асеро на это не обиделся, сказав: «Это говорит не мой отец, а его недуг», однако ограничение на визиты отменил. Однако когда другие кандидаты в возможные преемники попытались воспользоваться ситуацией, они получили ещё более нелицеприятные характеристики. Потом Горный Поток примирился с Асеро, однако он внезапно умер, так и не успев написать последнего завещания, а та бумага, точнее, её копия, попала в руки Горному Льву. Он попытался воспользоваться этим документом в своей борьбе против Асеро. Правда, тогда он не рисковал ещё говорить, что Горный Поток своё последнее завещание хотел написать в его пользу и что Асеро якобы отравил его с целью не допустить этого. Такое он только за границей стал втирать. Но, несмотря на всё это Асеро избрали Первым Инкой, однако Горный Лев не смирился с этим и попытался устроить переворот. Асеро тогда чуть не погиб, но, по счастью, всё обошлось относительно благополучно. Я имею в виду, что крови пролилось немного, меньше, чем могло бы. Горного Льва судили, и хотя Асеро настаивал на смертном приговоре, большинство предпочло ограничиться изгнанием. Одни жалели его, вспоминая его прошлые заслуги, другие считали, что начинать новое правление с такой казни неразумным, третьи сочли, что изгнание почти равно казни, так как изгнанник не сможет больше причинить вреда, однако все они жестоко ошибались. Впоследствии Горный Лев написал, что «кровавый тиран» потопил восстание в крови, но это неправда. Конечно, в бою кровь проливали, но потом, с учётом того, что главного зачинщика решено было пощадить, было бы нелепо казнить простых исполнителей, вина которых заведомо меньше. Поэтому всем, сдавшимся добровольно и почти всем взятым в плен, была сохранена жизнь. Казнили только тех, кто особенно отличился, не просто подняв руку на сторонников Асеро, а посягнув на беззащитных членов их семей. Ведь, согласно плану сторонников Горного Льва, всех наиболее опасных людей предполагалось взять в постелях в их собственных домах, а значит, рядом не могло не быть женщин и детей, и находились те, кто угрожал им с целью запугать их мужей и отцов. Горный Лев потом от такого на суде сам открещивался, говоря, что он такого не приказывал, однако потом писал о казнённых за это как о невинных жертвах. Те же, кто так не отличился, поплатились ссылкой, а большинство раскаявшихся было вообще помиловано. Многие из них говорили, что Горный Лев их попросту обманул — в каких-то случаях это так и было, однако многие из них лишь изобразили раскаяние, а на самом деле хотели всё переиграть, убив Асеро и вручив власть своему кумиру. Пусть во время попытки переворота сторонники Горного Льва могли не знать, сколько их на самом деле, но уж потом-то, когда обнаружилось, что их на самом деле ничтожная горстка, они не могли не понимать, что даже если они убьют Асеро и его наиболее верных соратников, Горному Льву не удержаться у власти без помощи извне, а это значит, что они были готовы отдать нашу страну на поругание испанцам! Нормальному человеку не понять этих сволочей — ведь это всё равно что продать в рабство собственную мать! И, тем не менее, они есть, они живут среди нас и время от времени убивают…

Заря слушала его затаив дыхание. После того, что она услышала в первый день знакомства с Инти, ничто, казалось, не должно было её удивлять, к тому же она прочла немало летописей, где сохранились следы ещё более жестоких страстей, и она всегда знала, что даже и там, на самом верху, находятся тоже люди, а не некие полубоги, но всё-таки и ей было странно слышать, что Асеро и Горный Поток могли так сильно не ладить между собой. До этого дня она знала лишь официальную версию, согласно которой всё произошло согласно традиции — отец выбирал достойнейшего из своих сыновей, и, умирая, обращался к нему с предсмертным словом: «сын ты мой любимый, час пришёл расстаться, все труды-заботы на тебя ложатся», а сын, соответственно, клялся отцу беречь родную страну и заботиться о её процветании. Что Горный Поток за отсутствием сыновей выбрал в качестве преемника племянника — сути традиции не противоречило, но вот их ссора в привычную картину мира как-то не вписывалась, о подобных вещах никогда не рассказывали.

• Скажи, — обратилась она к Инти, — почему… почему во избежание клеветы нельзя было сразу рассказать народу всю правду? Почему такие вещи надо скрывать?

Инти печально улыбнулся:

• Наивная девочка… А многие бы эту самую правду поняли? Ты знаешь, хотя мы не осуждаем самоубийц подобно христианам, но всё-таки это считается слабостью и не вызывает уважения. Но Горный Поток… тем, кто никогда не хворал всерьёз, трудно представить, каково ему пришлось. Мне случалось оправляться от довольно тяжёлых ран, и долго лежать при этом, но я хотя бы знал, что это не навсегда, я потом встану… А вот если так — всю оставшуюся жизнь? Боюсь, что и я тогда запросил бы яду. Но и Асеро понять можно — ведь дать другому яду очень трудно, а если это не кто-нибудь, а близкий тебе человек — почти невозможно. Но людям, которые не сталкивались с подобным, понять это очень сложно, а многие и не хотят понимать, судя обо всём легковесно. Находятся люди, которые жестоки к другим безо всяких на то причин, даже выгоды вроде с этого никакой не имеют, и для них такая ситуация — лишний повод посмаковать чужую беду, — Инти грустно вздохнул, кажется, подумав при этом о чём-то своём. — Да, таких немного, но иногда они всё же находятся. Поэтому лучше, если о таких вещах знает как можно меньше людей.
• Скажи, а эти негодяи, они много человек потом убили?
• Точное число неизвестно. Ведь ряд убийств был замаскирован под несчастный случай, а потому про некоторых людей точно нельзя сказать, были они убиты или просто погибли.
• А всё-таки много или мало?
• Ну что значит «много»? Дело ведь не в точном количестве жертв, а в том, что у нас убийства если случаются, то почти исключительно по таким мотивам. Когда будешь общаться в Тумбесе с христианами, имей в виду, что вот этого им не понять.
• То есть как?
• Понимаешь, ведь в христианских странах царят воровство и разбой. Многие не понимаю, что значит «царят». А значит это, что они не просто есть, а встречаются настолько часто, что на протяжении жизни почти каждый с ними сталкивается. Ну и в большинстве случаев там убивают не потому, что убийца имел что-то лично против жертвы, а именно с целью грабежа. Для них там убийства — почти обыденность. Ну а у нас каждый такой случай — гром среди ясного неба. Даже я, хотя иметь дело с такими случаями — моя работа, всё равно не могу не ужасаться этому.
• Но, по крайней мере, ты можешь утешать себя тем, что способен защитить себя и своих родных. Ты ведь можешь почувствовать приближение беды заранее?
• Если бы… Одним из самых страшных ударов для меня было убийство моего отца. Его медленно убивали два года, но никто не знал этого! А если бы я сразу догадался, что дело нечисто! Но, увы, я мог лишь с жалостью смотреть, как мой отец, который меня даже юношей мог поднять на руках, просто на глазах увядал, теряя силы… Когда я уезжал в Амазонию, он уже с трудом ходил, тяжело дышал. Если бы я знал, что его лекарь, вместо того чтобы лечить, медленно травит его! Уезжая, я чувствовал, что уже не застану его в живых, и не ошибся… Когда я вернулся из Амазонии, мне сообщили, что мой отец умер, его зам попал под камнепад, а мой начальник теперь Колючая Ягода. Последнее было для меня очень неприятным сюрпризом (правда, о Колючей Ягоде я тогда не знал ничего конкретно плохого, но знал, что он меня недолюбливает, считая меня «папиным любимчиком»), но делать было нечего. Кроме того, ты знаешь, что наша борьба в Амазонии закончилась поражением, и по приезде в Куско Асеро предупредил меня, что очень многие склонны винить в этом поражении меня. Колючая Ягода потребовал, чтобы я предоставил ему отчёт в кратчайшие сроки. Я конечно, и сам понимал, что с такими делами нечего тянуть, но всё-таки я вернулся смертельно уставшим и нуждался в отдыхе, кроме того, мне хотелось поскорее воссоединиться со своей семьёй, а моя жена и дети находились в тот момент в Тумбесе в доме её отца. Я бы предпочёл уехать к ним и писать отчёт уже там, тем более что срочности тут не было никакой, всё равно всё проиграно, но Колючая Ягода был непреклонен. Мне тогда показалось, что он просто хочет по-мелкому мне досадить. Я не знал, что всё гораздо хуже.

Вздохнув, Инти продолжил:

• Хотя я не суеверен, но помню, что когда я переступил порог своего дома под Куско, мной овладело мрачное предчувствие. Хотя, может, это только от того, что у меня там не осталось родных. Про отца ты знаешь, моя мать умерла за несколько лет до этого (думаю, что это изначально и подкосило моего отца), никого из моих братьев к этому моменту тоже уже не было в живых, сёстры замужем… За домом приглядывала разве что кухарка, которая последние месяцы жизни моего отца была и его сиделкой, и всё. Я расспросил её о подробностях смерти моего отца, но оказалось, что он умер во сне. Потом я принялся за отчёт, работал над ним напряжённо два дня, а на третий понял, что устал настолько, что даже кока не проясняла ум. Кухарка посоветовала мне съездить в горы и отдохнуть, я последовал её совету, и это едва не стоило мне жизни, потому что я чуть не попал под камнепад. Я возвращался домой в сумерках, и совсем недалеко от дома увидел метнувшийся от меня в кусты тёмный человеческий силуэт. Я был озадачен этим. Знаешь, в те времена, когда я ещё не был во главе спецслужб, моя личность ещё не вызывала ни у кого такого ужаса как теперь, да и незнакомые люди меня в лицо не узнавали. Случайные прохожие в это время суток маловероятны, да и какой смысл бояться меня, ведь мы же не в христианских странах, где все видят друг в друге разбойников. Даже белому человеку там приходится опасаться, ведь вздумай даже белый господин так прогуляться в одиночку на своей родине, неизбежно рисковал бы попасть в руки разбойников, которые хоть и не могут обратить его в рабство, но могут отнять и одежду и лошадь, и хорошо если оставят в живых, вынудив возвращаться домой голым и босым. Но здесь, на Родине, где нет оснований опасаться грабежа и насилия, кто и почему будет бояться других людей? У меня даже мелькнула мысль, что это мог быть не живой человек, а призрак. Ведь ходят же легенды, будто покойник может утащить на тот свет своих родных… Камнепад… Но мой отец не мог хотеть этого! Он ведь хотел, чтобы я продолжил его дело, а для этого я должен жить. Да и не хотел бы он, чтобы моя жена осталась вдовою, а дети — сиротами… Помню, что кухарка принесла мне ужин, но я был слишком взволнован этими мыслями, что даже не притронулся к нему. Потом ко мне в кабинет поскреблась собака моего отца, я впустил её, и дал ей кусок мяса с тарелки, она с аппетитом его съела, но через небольшой промежуток времени взглянула на меня грустными глазами, завыла и издохла. Я стоял потрясённый и с трудом осознавал, что на её месте должен был быть я. Потом, опомнившись, я побежал за кухаркой, привёл её в кабинет, указал на труп собаки и сказал ей: «Она съела мясо, которое ты приготовила мне на ужин. Признайся, зачем ты хотела лишить меня жизни? Я ведь не сделал тебе ничего плохого». Она залилась слезами и призналась во всём. Оказывается, люди Колючей Ягоды похитили её сына и теперь грозятся расправиться с ним, если она не отравит меня. Однако первые дни у неё всё-таки рука не поднималась подсыпать мне яду, но этим утром к ней явился их человек и сказал, что дают ей последний шанс — я не должен дожить до следующего восхода Солнца. Поэтому она посоветовала мне отправиться в горы, а потом подсыпала в ужин яду. Если и это не сработает, ночью мне во сне перережут горло. «Дура!» — говорю я ей, — «Неужели ты не понимаешь, что тебя саму после этого тоже прикончат как лишнюю свидетельницу? Твой единственный шанс — это помочь мне — тогда я постараюсь спасти и тебя и сына. Убийца будет один?» «Один» «Тем лучше. С одним убийцей я легко справлюсь. Только ты поможешь мне заманить его в ловушку. Скажешь ему, что задание выполнила, и поведёшь смотреть на мой труп, а я его буду ждать в засаде». Я хотел не просто убить его, а предварительно допросить. Скорее всего, против меня послали не самого сильного воина, раз он всё дело на женщину переваливал, а сам даже сонного зарезать боялся, так что прижать его к стенке будет несложно.
• Ужас какой! — вырвалось у Зари.
• Да нет, чего уж тут ужасного? Я скорее ощутил что-то похожее на охотничий азарт. Теперь, зная всю подноготную, я не был больше заложником обстоятельств. К тому же заглянуть в глаза своему несостоявшемуся убийце — это по-своему завораживает, примерно как глядеть в водопад, низвергающийся на дно пропасти. Если тебе когда-нибудь случится испытать такое, ты поймёшь. Всё прошло, как было задумано. Я прижал негодяя к стенке и с удивлением обнаружил, что это лекарь, лечивший моего отца. Он мне сам признался, что отравил его по приказу Колючей Ягоды, которому нужно было во что бы то ни стало завладеть Службой Безопасности нашего государства, ибо без этого убрать опасных для них людей и тем самым помочь Горному Льву устроить переворот. Я был в чёрном списке людей, которые должны были быть уничтожены. Помню, какое негодование меня тогда захлестнуло. Как было горько осознавать, что если бы не этот негодяй, мой отец, наверное, был бы до сих пор жив. «Почему ты сделал это? Чем я и мой отец провинились перед тобой?» — спросил я. Тот сердито сплюнул: «Мне противен этот горец с рожей, изуродованной оспой. Кто он такой?! Сын сапожника, рос и воспитывался среди простолюдинов. Да к дворцу надо с колыбели привыкать! Видно же, что рядом с природными аристократами он ничтожество! А твой отец был одним из тех, кто ему дорогу к власти расчистил, предварительно на своей дочке женив! Да и ты тоже… все же знают, что вы с Асеро друзья-приятели, чего мне тебя жалеть!». Я был поражён тому, сколь ничтожный повод способен вызвать такую ненависть. Я бы ещё понял, если бы его родственник от моего отца пострадал как-то! Но нет, он был просто из тех помешанных на происхождении людей, которые всегда недолюбливают тех, кто выдвинулся из низов. Ведь Асеро ни умом, ни образованием не уступает тем, кто воспитывался во дворце с пелёнок, а смелостью даже превосходит многих из них. Но только наследственные аристократы порой считают добродетелями не смелость и неприхотливость, необходимые для воина, а наоборот, капризность и изнеженность. Такие обычно мало чего добиваются в жизни, и, несмотря на высокое происхождение, вынуждены прозябать на самых скромных должностях, ибо и там еле справляются со своими обязанностями. Но виноваты всегда не они, виноват кто-то другой! Тогда я этого всего ещё толком не осознавал, только ужасался тому, по сколь ничтожным поводам иные готовы пролить море крови. Ведь наверняка злодеи не ограничились бы мной, а добрались бы до жены, детей, сестёр, племянников и племянниц… чем они хуже маленького сына кухарки? Помню, у меня тогда было очень сильное желание убить негодяя, но я сдержал себя, понимая, что он мне может пригодиться как ценный свидетель, ведь главным моим врагом был Колючая Ягода, мой непосредственный начальник. Если бы я явился перед носящими льяуту с чисто словесными обвинениями против него — меня бы самого обвинили в том, что я хочу его свалить из карьерных соображений.
• Но ведь Первый Инка… разве он не поверил бы тебе?
• Он-то, разумеется, поверил бы. Но ведь я должен был убедить не одного его, а большинство из носящих льяуту. Понимаешь, власть Первого Инки не так велика, как многие думают. Да, он может принять решение в критической ситуации, но что касается распределения высоких постов, то он тут имеет прав не больше остальных. Кстати, когда Служба Безопасности оказалась обезглавленной, он был против того, чтобы назначать Колючую Ягоду во главе службы безопасности, но к нему не прислушались.
• Но почему?
• Потому что взамен он мог предложить только меня, а было неизвестно, когда я вернусь из Амазонии, и вернусь ли живым вообще. Кроме того, уже тогда становилось ясно, что Амазония близится к провалу, и многие считали виноватым в этом меня. Я помню, как оставив связанного негодяя под охраной кухарки, стрелой помчался к Асеро. По счастью, будучи его шурином, я мог проходить к нему беспрепятственно. Мы вдвоём обсудили, что теперь делать. Поскольку Колючую Ягоду голыми руками не возьмёшь, то до поры до времени нужно было делать вид, что мы ничего не знаем, а самим стараться работать на опережение и попутно выискивать железные доказательства его вины. Обсудили, кому в наших условиях можно доверять, а кому нельзя. Решили сделать вид, что я был отравлен, но не умер, и якобы даже не понял, отчего это, списав на болезнь. Несостоявшийся убийца был спрятан надёжно, а больше меня выдать было некому. В результате Колючая Ягода всё же вернул кухарке мальчика, но через некоторое время он попытался убрать их обоих, так что пришлось их тоже надёжно прятать. О подробностях этой борьбы я мог бы месяц рассказывать, ну а результат ты видишь: я жив, а значит — мы победили. Только этот год меня состарил лет на десять и… помнишь, ты сказала, что наше ремесло сродни торговле, а я назвал его торговлей со смертью? Сравнение было бы точным, если бы мы заранее всегда знали, какую цену нам придётся заплатить, чем пожертвовать ради победы… За ту победу я заплатил жизнью той, которую любил.
• А если бы знал, ты бы…
• Нет, я поступил бы точно также. Ведь и в случае поражения она была бы обречена. Нет, я сожалею о другом…. Видишь ли, у нас, тех, кто носит льяуту, положено иметь несколько жён. Точнее, мы имеем на это право, но мы не обязаны… и потому не все этим правом пользуются. Однако если какой-либо инка живёт только с одной женой, это значит, что у них такая любовь, о какой в книгах пишут. Это было очевидно для всех, в том числе и для Колючей Ягоды. И я, чтобы обезопасить жену и детей, пошёл на такую хитрость — приехал к ней в Тумбес, рассказал ей всё, и мы вдвоём потом публично разыграли ссору, после чего расстались. Вскоре я женился ещё на двух женщинах.
• Они знали всю подноготную?
• Да, знали. Видишь ли, тогда я был ещё молод, но уже знаменит, и потому многие женщины были бы счастливы стать моими жёнами, и сами порой предлагали себя, так что выбор у меня был. И я знал, что потом всё равно не смогу расстаться с матерями моих детей, ведь если бы я вступил только в фиктивный брак, это было бы заметно. А так я объявлял всем, что с моей первой женой мы в ссоре. Потом, когда всё кончилось, я вернулся в Тумбес за своей первой женой, но её отец уговорил меня некоторое время отдохнуть там, и я послушался, а потом я уже не мог забрать её, потому что… это уже могло было быть опасно для неё и для нашего будущего малыша. Мне пришлось опять покинуть ее, обещая вернуться так скоро как смогу, но когда я приехал в Тумбес в следующий раз, я уже застал её мёртвой. Нет, её не убили враги, но её слабое сердце слишком устало от всего этого, и она умерла во сне как раз накануне. Если бы я знал, что ей осталось жить так мало и что мне всё равно не дано её спасти, то мы бы провели эти годы вместе. Но увы, мы не знали будущего. И что сделано, то сделано.

Инти замолк. Заря тоже молчала, не зная, что ответить на столь откровенный рассказ. Потом она подумала, что Инти рассказал о последнем, в некотором роде как бы извиняясь перед ней, ведь как ни крути, а если бы ни он, Уайн бы не погиб, и Заря бы не лишилась личного счастья, Инти наверняка себя в этом виноватым чувствует. Но что сделано, то сделано.

Потом Инти добавил:

• Эту ночь мы проведём не в гостинице. Мы уже подъезжаем к Тумбесу, и ночевать будем в специально предназначенной для встреч квартире, а в гостинице нас может узнать кто-нибудь из людей наместника. К тому же я должен познакомить тебя с моим сыном Ветерком. Через него ты будешь держать со мной связь. Сегодня мы вместе поужинаем, а за ужином поговорим.

Ветерок оказался юношей лет пятнадцати, на вид довольно симпатичным, однако несколько хмурым. Казалось, приезд отца его не радовал. Заря не могла понять почему. Едва ли они поссорились, иначе бы Инти предупредил бы её. Может быть, Инти своим приездом, сам того не желая, нарушил какие-то планы юноши? Она ещё не знала, что отношения между отцом и сыном и без ссор не были такими уж близкими, однако подобная хмурость тоже озадачила Инти, который из-за этого не сразу решился преступить к делу, рассчитывая, что Ветерок сам расскажет причину своего неудовольствия. Но тот ничего не говорил, и некоторое время ели в молчании. Потом Инти спросил прямо.

• Ладно, Ветерок, выкладывай, что у тебя случилось. Я же вижу, что ты не духе.
• Я в порядке. А с чего ты взял, что у меня тут что-то случилось?
• Я же вижу, что ты хмур и моему приезду явно не рад. Так что выкладывай, не тяни. Всё равно ведь узнаю, если что-то серьёзное.
• Видишь ли, я подумываю о том, чтобы переехать учиться в другое место. Всё равно куда, лишь бы туда, где никто не знает, что я твой сын. В городе до сих пор обсуждают подробности чилийского дела, а на меня косятся как на сына палача… Очень многие осуждают тебя, и во многом они правы.
• Осуждают меня?! Но за что? Я лишь вскрыл то, что творили эти воры, и их постигла заслуженная кара в соответствии с законом.
• Конечно, эти люди виноваты, я не возражаю, но всё-таки они только крали, а не убивали, а ты… ты сделал так, чтобы их убили.
• А что я должен был делать, по-твоему? Закрыть глаза на их преступления, что ли? Ты знаешь, как нашей стране нужен хлопок, сколько трудов стоило оросить пустыню, а эти негодяи, пользуясь своими высокими постами, утаивали часть урожая, мухлюя с отчётностью. И всё, чтобы тайком предаваться роскоши. Знаешь, до чего дошёл их главный? У него в пустыне была запрятана золотая карета! Он приезжал туда время от времени на обычной, а потом ездил по пустыне на золотой! К чему щадить такого негодяя?
• Конечно, воровать дурно, но этот человек лишь глуп и тщеславен, но он всё-таки никого не убил. К тому же в его преступлении не только его вина, но и вина всей нашей системы, ведь у нас нельзя приобрести золотую карету законно!
• Гм… Это твоё личное мнение, или у вас тут так многие говорят?
• Говорят… не все, конечно, но говорят.
• Вижу, что в Тумбесе стали заглядываться на заграницу. Мол, если у них можно иметь золотые кареты, то почему у нас нельзя? Но ведь за границей любой владелец золотой кареты — убийца! Ведь, чтобы он разъезжал в ней, крестьяне подвластных ему земель вынуждены недоедать, а значит, у их жён недостаточно молока, чтобы вскормить своих детей, а те, ослабленные недокормом, часто умирают от болезней. Каждая такая карета — не меньше десятка загубленных детей! Когда при тебе кто-то будет сожалеть о золотых каретах, то можешь объяснить ему это.
• Но у нас не умирают с голоду.
• Если все чиновники будут воровать так, как воровали эти — то будут умирать! — отрезал Инти, — к тому же неужели ты настолько наивен, что думаешь, будто негодяй с золочёной каретой мог быть доволен тем, что вынужден кататься на ней лишь по пустыне, а не по городу? Нет, такому нужно выставлять своё богатство напоказ, а это возможно лишь в случае изменения порядков в Тавантисуйю. Доказательств его связи с заговором против Первого Инки мы не нашли, но переворот он поддержал бы одним из первых.

Ветерок мрачно вздохнул:

• Ты во многом прав, отец, но мне всё-таки отвратительна мысль, что ради нашего государства людей, пусть даже очень плохих, приходится убивать.
• Ничего не поделаешь, сынок. Думаешь, мне это нравится? Но я понимаю, что иначе нельзя. К этому просто надо привыкнуть, а ты, в силу своей юности, ещё пока не успел. Помнится, в твои годы меня тоже несколько смущало то, чем занимается мой отец, меня тоже мучили похожие сомнения. Но потому, когда я столкнулся с врагами лицом к лицу и едва не погиб, я стал смотреть на это дело по-другому.
• Может, ты просто потом очерствел сердцем, отец?
• Нет, сынок, как раз нет. В дни моей юности, ещё до последней войны с каньяри, были те, кто их несколько идеализировал, думая, что трения между нами вызваны исключительно политикой инков, считая её чересчур жёсткой. Но когда я попал к ним в плен, и они пытали меня, делая это медленно и со вкусом, я понял, что дело не в том, что с ними поступили в своё время слишком жестоко, а в самом подходе к чужеземцу как низшему существу, с которым можно так поступать. Они же не знали, чей я сын. И не будет прочного мира, пока они от этого не излечатся. Я понял, что если не вести борьбу с такими злодеями, то их жертвами станут многие и многие несчастные, и чтобы спокойно согласиться на это, надо и впрямь иметь очень чёрствое сердце. Ты понимаешь это, Ветерок?

Ветерок ничего не ответил, но взгляд его при этом был направлен куда-то в сторону. Видимо, в глубине души он не принимал объяснений своего отца. Тот продолжил:

• Я понимаю, что ты не хотел бы в дальнейшем заниматься тем, чем занимаюсь я, и не собираюсь тебя неволить, понимаю, что это бесполезно. Скорее всего, ты станешь амаута, однако, на мой взгляд, для амаута тоже необходимо понимать такие вещи. Пойми, у тебя нет причин стыдиться меня. Возможно, потом я смогу удовлетворить твою просьбу о переезде, однако сейчас ты мне нужен здесь. Так сложилось, что только через тебя я могу держать связь.
• А действительно только через меня?
• К сожалению, да. Переписка отца с сыном, сколь бы частой она ни была, не вызовет у наместника никаких подозрений, её он, скорее всего, даже вскрывать не прикажет, а вот переписка с кем-то другим неизбежно засветит его.
• Мне кажется, ты зря подозреваешь наместника. Делать ему больше нечего, кроме как интересоваться чужой перепиской, а, кроме того, у тебя есть спецпочта, про которую он ничего не знает.
• Ветерок, ну я же объяснял тебе уже не раз — к спецпочте нельзя прибегать часто, она лишь для самых крайних случаев. Потому что если ей пользоваться часто, наместник про неё почти неизбежно пронюхает. Ты и в самом деле считаешь, что я зря его подозреваю? Да я бы первым был счастлив убедиться, что зря, но, похоже, всё-таки нет. Неужели ты отказываешься быть моим связным?
• Ладно, отец. Убедить меня ты не убедил, конечно, но связь через меня поддерживать можешь.
• Ну, вот и ладно. Ты знаешь, что скоро в город прибудут христиане. Я поручил Заре следить за ними, а отчёты она будет передавать через тебя. Конечно, тебе и самому неплохо за ними последить, но я понимаю, что ты учишься и тебе некогда, к тому же тебе всё равно недостаёт наблюдательности. Но если с Зарёй вдруг что-то случится, или вообще в городе случится что-то из ряда вон, то ты обязан сообщить со всеми известными тебе подробностями.
• Если случится что-то из ряда вон, то ты и без меня всё узнаешь. Об этом непременно напишут в газетах.
• Во-первых, в газеты вся информация поступает с заметной задержкой, а о несчастном случае, к примеру, там вообще едва ли напишут. К тому же там будет много умолчаний и искажений, а ты всё-таки умеешь передавать информацию более-менее точно.
• Я не думаю, что может случиться что-то серьёзное. Христиане едут сюда проповедовать, а не убивать.
• Хорошо, если так, но печальный урок, за который твой прадед заплатил жизнью, нельзя забывать.
• Ну, это когда было.
• Ты юн, и потому тебе времена прадеда кажутся далёкими, ведь ты и деда едва ли помнишь. А я очень хорошо помню, как отец рассказывал мне о том, как внезапно кончилось его детство, когда он сначала стал сиротою, а потом пришлось пережить Великую Войну. Да и что изменилось с тех времён? Христиане что тогда, что сейчас мечтают уничтожить нашу страну, а Великая Война может повториться.
• Не знаю, отец. Мне, если честно, не нравится, что их собираются принять так враждебно. Наши амаута ведут себя как ухари, готовые подраться. Конечно, поединки будут словесные, но всё же…
• Расскажи об этом подробнее.
• Да нечего тут особо рассказывать. Сначала было на эту тему много разговоров на «Критике христианства», потом наши учителя между собой совещались, кого бы послать на диспут с христианами. Выбрали Кипу.
• Его? Но ведь ему же только 17!
• А это они нарочно. Мол, для христиан более унизительно будет потерпеть поражение от юноши, нежели от старца.
• Ну, если они в нём уверены, то тогда они правы.
• А мне не нравится, что христиан хотят унизить. Ведь если мы правы, то доказать свою правоту можно и без этого.
• Смотря перед кем. Для простых тумбесцев будет убедительнее, если наш амаута не просто поставит христиан в тупик, но высмеет их. К тому же я достаточно хорошо знаю христиан, чтобы быть уверенным — они всё равно первыми полезут в драку, уж чем-чем, а избытком вежливости они не отличаются.

Ветерок поморщился, но опять ничего не ответил.

Неловкую паузу прервал гонец, явившийся с каким-то срочным донесением. Инти вышел, и Заря осталась с Ветерком наедине. Ужин был давно съеден, и чтобы хоть чем-то занять себя, Заря глядела на свечу. Заговорить первой она не решалась. Потом Ветерок спросил:

• Скажи мне, зачем ты согласилась работать у моего отца?

Немного ошарашенная таким вопросом Заря ответила с некоторой запинкой:

• Ну, он сказал, что это всё очень важно и нужно. И кто-то же должен это делать!
• Нужно, должен… отец просто обожает эти слова. А если нет? Если это не нужно, и мы не должны этого делать?
• Почему не должны? Я же не собираюсь причинять христианам никакого вреда, и если они не замыслили дурного, то им ничего не грозит. Ветерок, а почему… почему ты так относишься к своему отцу? Из-за того, что он руководит Службой Безопасности нашего государства?
• Из-за этого, но не только. У него были сложные отношения с моей матерью, она и умерла во многом по его вине. Хотя он уверяет меня, что они очень любили друг друга, но я ему не вполне верю.
• А что говорила про это твоя мать?
• Ничего. Когда она умерла, я был ещё маленький.
• Ты помнишь, чтобы он дурно обращался с ней?
• Нет, такого не было. Я вообще мало помню их вместе. Отец объяснял это долгом, говорил, что вынужден так поступать, но… не знаю.
• Но почему ты не веришь своему отцу?
• Понимаешь, я не то, чтобы не верю… По-своему он любил её, но она не была счастлива.
• Она… любила кого-то другого?
• Нет, насколько я знаю, никого другого она не любила. Она не была счастлива по другой причине.
• По-твоему, Инти был в этом виноват?
• Не знаю, может быть.
• Ветерок, у моих родителей тоже были сложные отношения, счастливых в браке людей вообще мало, но мне кажется, у тебя нет причин так относиться к своему отцу.
• Знаешь, у моей матери было слабое сердце, она умерла, потому что много волновалась из-за моего отца, а он до сих пор не понимает этого.
• Знаешь, если бы у меня был муж, и он был бы вынужден рисковать жизнью ради спасения нашей страны, я бы тоже очень за него волновалась, но не винила бы его в этом. Наоборот, я бы гордилась им.
• А ты считаешь, что это справедливо?
• Что именно?
• Ну, что он заставлял бы тебя переживать за него. Разве ты могла бы быть счастлива с тем, кто постоянно рискует жизнью, и тем самым заставляет тебя страдать?
• Но Ветерок, это ведь у многих так. Я знаю, у вас в Тумбесе многие жители — моряки, и каждый раз, выходя в море, они тоже рискуют стать жертвой бури или пиратов. Пастухи тоже рискуют, ведь им порой приходится оборонять своё стадо от хищников, да и любой, кто уходит в горы, может попасть там под камнепад. Конечно, есть и те, кто не рискует, но я не стала бы требовать от мужа, чтобы у него было обязательно спокойное занятие. К тому же, если наступает война, все здоровые мужчины становятся войнами, и даже самый тихий амаута вынужден сменить циркуль и линейку на доспех и шпагу. И позор ему, если он этого не сделает. А твой отец… он ведь всё время на невидимой войне. Скажи, а если бы… если бы он был просто воином и ушёл на войну, ты бы тоже его осуждал?
• Не знаю. Дело ведь не только в риске. Я должен быть уверен, что война, которую он ведёт, справедливая и неизбежная.
• А сейчас ты в этом не уверен?
• Не знаю. Но мне кажется, что мою мать волновал не только и не столько риск, сколько другое — всегда ли хорошо то, что делает мой отец? Ведь при работе в спецслужбах приходится идти и на обман, и на другие сомнительные вещи. Мой отец считает, что ради нашего государства всё это оправданно, но…
• Но тебе приятнее быть чистым и не нести в своей душе груза ответственности за выбор из нескольких зол?
• Понимаешь, Заря, если приходится выбирать из зол, что мы до этого где-то сбились с дороги и зашли в тупик.
• Бывает, что и так, но ведь не обязательно. Может, просто так сложились обстоятельства.
• Ты уверена?
• Да… видишь ли, нам, девушкам, очень часто приходится совершать выбор, последствия которого потом уже не исправишь. Я, будучи Девой Солнца, часто видела, как другие девушки не знали, на что решиться. Остаться на всю жизнь девами, посвятить себя служению науке и жить радостями познания и достичь в этом высот, или отказаться от всего этого, став жёнами и матерями, посвятить всю жизнь рождению и выращиванию детей. Один выбор — никогда не познать счастья взаимной любви и того таинства, когда в твоём теле зарождается новая жизнь, другой — отказаться от радости познания. И тот, и другой выбор может повлечь за собой счастье или несчастье всей жизни. И очень трудно не ошибиться.
• А как выбирала ты, Заря? — спросил Ветерок.
• У меня такого выбора не было — я не дождалась того, кого любила. Вместо того чтобы жениться на мне, он ушёл выполнять задание, которое дал ему Инти, и не вернулся. Но я не виню его. Он был прав, поступая так.
• А выйти замуж за кого-то другого?
• Во-первых, мне не хотелось. А во-вторых, после оспы меня бы уже вряд ли кто взял.
• А я вот решил стать амаута по другой причине. Если уж не повезло родиться в знатной семье, то перед тобой три дороги — военная карьера, административная или учёная. Я выбрал последнее, потому что не хотел управлять другими людьми, не хотел бороться за место под солнцем, не хотел, чтобы из-за моих ошибок ломались чьи-то судьбы. Да вот только и среди амаута нет мира, кипят страсти, хотя они, конечно, с кинжалами друг за другом не бегают, но довести до сердечного приступа могут, сам видел. Есть ли лекарство от всего этого?

Теперь Заря поняла Ветерка. Всей душой тот стремился к сердечной чистоте, не только для себя, для всех, но не знал, как этого достичь, и очень мучился от этого, а также и от того, что другие не так стремятся к этому, а либо, как его отец, считают отступления от идеала в каких-то случаях допустимыми, либо вообще живут, не задумываясь обо всём этом. Зарю в его годы тоже мучили подобные вопросы, потом она сравнительно успокоилась, поняв, что из того, что другие люди так всем этим не озабочены, никак не следует их аморальность, на большинство людей в случае чего положиться всё равно можно. Когда она поняла это, всё это перестало так мучительно ранить её. Но объяснять это Ветерку она сейчас не стала, всё равно он не поймёт это со слов, поймёт только со временем. Заря теперь испытывала к нему симпатию сродни той, которую испытывают к младшим братьям — любовь к ним не просто родственное чувство, слишком они напоминают тебе тебя самого, только помоложе.

Перед сном Инти сказал Заре:

• Знаешь, хотя я велел тебе держать связь через Ветерка, но на всякий случай дам тебе и возможность воспользоваться спецпочтой, если с ним что-то случится.
• Да, я всё поняла. А его и в самом деле некем заменить?
• К сожалению да. Я же рассказывал тебе про тумбесские дела. Да, Ветерка в острой форме мучают сомнения, наверное, он должен через это пройти, — помолчав, Инти добавил, — знаешь, это похоже на оспу. Либо умрёшь, либо выздоровеешь, и больше она тебе не страшна.
• А лекарства от этой оспы нет?
• Разве что столкнуться с врагом лицом к лицу… со мной такое было, но… я всё-таки не хотел бы, чтобы это случилось с Ветерком, и уж точно не стал бы такое устраивать специально.

Инти продолжил, как будто оправдываясь:

• Конечно, на сердце у меня неспокойно, но я всё-таки уверен — специально сдавать кому-то моих людей Ветерок не будет. У него в голове много дури, но он не подлец. Да и ничего особенно секретного без шифра всё равно не идёт, а шифра Ветерок не знает.
• Он говорил, что обижен на тебя из-за его матери.
• Плохо, что так. Пойми, я ни в чём не виноват перед ней, и много раз говорил ему это, но он почему-то предпочитает в этом вопросе больше верить словам моих недоброжелателей, нежели моим.
• Но почему?
• Потому что он воспитывался в Тумбесе, вдали от меня, и здесь ему наговорили про меня немало дурного. Конечно, он не всему верит, но осадочек-то остаётся. Ладно, давай я тебе объясню про спецпочту.

Заря крепко-накрепко запомнила, под какой камень напротив какого дома нужно положить сообщение, в глубине души надеясь, что это ей никогда не понадобится.

На следующий день Заря была уже в Тумбесе. Инти высадил её недалеко от города, в который она вошла уже пешком, так как надо было пройти через городские ворота, предъявив необходимые документы. Потом надо было дойти до столовой, и найти там Картофелину, предъявить ей бумагу, данную Инти, после чего её временно должны принять посудомойкой. Всё прошло гладко. Хотя она в первый раз была в Тумбесе, но город был построен по плану, и потому заблудиться в нём было сложно. Да и ориентация на море тоже помогала.

Когда Заря переступила порог столовой, она сразу поняла, что попала сюда не в самый удачный момент. Высокая грузная женщина (видимо, сама Картофелина), отчитывала за что-то девушку лет на пять моложе Зари. Девушка выглядела очень испуганной и расстроенной. Причин ссоры по обрывочным репликам Заря не могла понять, в чём именно провинилась девушка, но Заре стало страшно от того, что придётся, пусть даже недолго, работать под началом столь суровой тётки. Впрочем, и у них наставницы порой не менее суровы были, так что привыкнуть можно. «Суровая тётка» тем временем сделала передышку в отчитке, подняла взгляд, и увидела Зарю.

• Тебе что? — спросила она.
• Меня прислали сюда, я новенькая, — сказала Заря дрожащим голосом и протянула записку, написанную рукой Инти. Та проглядела записку, и сказала:
• Значит так, Заря. Будешь у нас работать. Сегодня обустраивайся, с завтрашнего дня приступаешь. Сегодня после ужина обязательно зайдёшь ко мне. А сейчас тебе кто-нибудь из девушек объяснит, где у нас что, — Картофелина (Заря уже поняла, что это она), оглядела зал, видимо, оценивая, кто из её подопечных менее занят. Тут её взгляд упал на всё ещё стоявшую перед ней девушку, только что подвергнутую жестокому распеканию. В глазах у той всё ещё стояли слёзы.
• Пушинка, ведь это твоя соседка позавчера вышла замуж? И ты теперь одна в комнате?
• Да… — дрожащим голосом ответила Пушинка.
• Ну, значит к тебе новенькую и подселим. Проводи её до места.

Пушинка подчинилась. Из столовой они вышли в коридор, который через некоторое время свернул за угол, и остановились около одной из четырёх одинаковых дверей.

• Вот здесь мы живём, — сказала Пушинка, — там в конце уборная и умывальня. Она открыла дверь и пригласила Зарю войти.
• Послушай, а Картофелина часто такая сердитая бывает? — спросила Заря, с облегчением складывая свои пожитки на кровать.
• Нет, обычно нет. Просто сегодня я в самом деле провинилась. Я суп испортила. Теперь у неё из-за меня могут быть неприятности за порчу продуктов, вот она и недовольна.
• А испортила — случайно?
• Если бы случайно… Если бы я старым и проверенным способом всё делала, ничего бы не случилось, но мне часто надоедает рутина, хочется попробовать что-то новенькое, и из-за этого может получиться вот так.
• А что, совсем несъедобно вышло?
• Нет, ну съесть можно, и на другой суп продуктов всё равно нет, но жалобы будут неизбежно. А ты как к нам попала?
• Была Девой Солнца, взяла как-то одну редкую книгу, она пропала, вот меня и выгнали из обители. Пришлось податься в кухарки, решила, что лучше всего в Тумбес. А ты?
• А я — сирота. Родители умерли, а надо же где-то жить. У нас большинство девушек так. Живут и работают здесь, пока не удаётся замуж выйти. Я, наверное, через полгода тоже выйду.
• А я уже стара для этого, — и, желая уйти от неприятной темы, добавила, — а сколько вас тут всего?
• Четверо. С тобой будет пять.
• А комнаты рассчитаны на восемь.
• Да, вдруг нас больше станет. А ты хорошо умеешь готовить?
• Не очень.
• Значит, сначала будешь посудомойкой. Плюс по ходу дела учиться.
• Хорошо.
• Знаешь, Заря, Картофелина не злая, но у нас многие в городе её боятся. Раньше она служила кухаркой у покойного главы Службы Безопасности государства, и некоторые её до сих пор в связях со службой безопасности подозревают.
• Ну, даже если и так, что мне её бояться? — ответила Заря, — Я же не шпионка и не заговорщица.
• А у нас многие Службы Безопасности боятся. Бывает, что всё тихо и спокойно, а потом — хлоп! Кого-нибудь арестовывают, и судят как изменника.
• А ты думаешь, что судят невинных?
• Не знаю. Сложно всё это понять. Как-то трудно поверить, что вот человек, известный в городе, живший рядом с нами вдруг окажется изменником… Поэтому многие предпочитают думать, что люди Инти людей просто так арестовывают. Ну, чтобы галочка в отчёте была, чтобы показать, что они не даром свои пайки едят.

Заря смолчала, не зная, что ответить. В дверь вдруг заглянула Картофелина:

• Пушинка, до ужина ещё час, вот список того, что нужно заказать на складе, сходи туда, а заодно и Заре покажи, где это у нас.
• Хорошо, — ответила Пушинка.

Когда они вышли на задний двор, Пушинка указала Заре на хлев.

• Вот тут живут наши хрюшки. Мы их кормим отходами от столовой. Куйн приказал нам держать их вместо морских свинок, мол, от них мяса куда больше. Хотя некоторые думают, что это из-за его имени, — Пушинка фыркнула (Куйн переводится как «морская свинка»), — я к ним привыкла, хотя многие их боятся.
• Боятся? Почему?
• Говорят, в христианских странах они ходят по улицам и едят детей. Но у нас они по-любому сытые и в загоне. К ним привыкаешь, даже жалко становится, когда их приходится закалывать. Ну, на это действие можно не смотреть.

Заря посмотрела на свинок, разгуливающих внутри загона. Живьём этих животных она видела в первый раз, хотя, конечно, в заграничных книгах об этих животных упоминали, впрочем, обычно, в качестве ругательств.

• А некоторые не любят их за то, что по легенде их в юности пас сам Писарро, — сказала Заря, — Ну от него по-любому вреда было больше, чем от всех свинок вместе взятых.

Потом Пушинка провела её по улицам города, по ходу называя здания. Заря пыталась запомнить, но не была уверена, что это хорошо получится с первого раза. Ничего, время у неё ещё есть.

На складе они сделали дела довольно быстро, и поскольку до ужина оставалось ещё немного времени, то Пушинка предложила Заре ещё немного погулять по Главной Площади. Пушинка показала ей на дворец наместника и сказала:

• Очень многие из девушек мечтают туда устроиться кухарками. Почётно, да и работы меньше. Но говорят, что у невестки Куйна Морской Пены очень капризный вкус, так что нынешней кухарке едва ли позавидуешь.
• А Морская Пена известна в городе?
• А то как же. На весь город славится своими нарядами. Те, кто плавает за границу и хотят подмазать наместнику, стараются прислать покрасивее платья для его невестки.
• А ты откуда знаешь?
• Моряки так говорят.

Площадь плавно переходила в набережную, дойдя до которой, девушки невольно остановились, потому что Заря, впервые увидев море вблизи, замерла в восхищении. То самое море, о котором она столько читала в книгах. У пристани стояли суда с белыми парусами, такие, которые она прежде видела лишь на гравюрах или в виде детских игрушек. Но в первую очередь её поразили не они, а сама морская гладь, её вид, запах… Солёные брызги завораживали и пьянили её. Жаль, что сейчас зима (зимние температуры около 12-14 градусов) и купаться холодно, но потом, когда станет теплее, можно будет войти в эту гладь и слиться с ней, что казалось ей невыразимым блаженством, сродни тому, что иногда бывает во сне.

• Какие же вы в Тумбесе счастливые, — сказала она Пушинке, — видите эту красоту каждый день.
• Счастливые? — удивилась та, — а меня вид моря скорее пугает.
• Пугает? Но почему?
• Потому что оттуда могут показаться чужие корабли, из них высадятся враги, и разграбят и сожгут весь город. Старики ещё помнят, как началась Великая Война. Наши корабли не были в боевой готовности, и враги расправились с ними меньше чем за день. А потом враги осадили город, и хотя наши люди героически сопротивлялись, всё равно ворвались сюда, сожгли и разграбили, а большую часть его жителей убили. Кто-то погиб в бою, но многие погибли в огне или медленно и мучительно умирали среди руин от голода и ран.
• Но ведь теперь нашу границу охраняет много больше сторожевых кораблей, и разве враг сможет проникнуть через них незаметно?
• А ты думаешь, что сторожевые корабли — это надёжно? Нет, конечно, они могут защитить город от небольшой эскадры, но… в случае большой войны они обречены. И даже в случае с небольшой эскадрой, тот корабль, что встретит её первым, может погибнуть в неравном бою… Так говорил мой жених, а он служит на одном из таких кораблей, — Пушинка вздохнула, — каждый раз, когда я провожаю его в море, я дрожу от мысли, что, может быть, вижу его в последний раз.

Заря ничего не ответила. Хотя ей и хотелось в ответ рассказать Пушинке об Уайне, но она не сделала этого, так как рассказать всю правду не могла, а говорить частичную правду ей в этот момент почему-то не хотелось. До столовой они дошли молча.

После ужина Пушинка показала Заре, где комната Картофелины, и девушка не без дрожи, как когда-то в кабинет, постучалась туда. Картофелина тут же впустила ее, и Заря опять увидела Инти. Одет он был как обычный воин, в панцирь из стёганого хлопка, представлявший собой простую рубаху до колен. Такие панцири были ещё до испанцев, правда, если раньше у простых воинов и командиров они несколько различались, то теперь этого не было. Во время Великой Войны, когда любой захваченный в плен инка был обречён на жестокие пытки и смерть, все знаки различия стали делать такими, чтобы от них в случае риска попадания в плен можно было легко избавиться. Правда, от привычки прокалывать уши при посвящении в инки и носить потом золотые серьги отказывались далеко не все. Но стоило Инти или любому другому инке надеть шлем, и его нельзя было отличить от обычных воинов, которых было не так уже мало в Тумбесе. Потом Заря узнала, что Инти именно так предпочитал ходить по городу инкогнито.

• Ну как, уже осмотрелась? — спросила он её.
• Да.
• Мне пришлось поселить её в комнату с соседкой, — сказала Картофелина, — понимаю, что для неё это не лучший вариант, но одиночных комнат не предусмотрено, а Пушинка — девушка простодушная и едва ли что заподозрит.
• Понятно, — ответил Инти, — тем более что это должно быть ненадолго. Через несколько дней должен прибыть испанский корабль с миссионерами. Сначала будет торжественный приём, а потом тебе, Заря, надо будет помочь им обустроиться. И при этом обязательно предложить себя в качестве кухарки.
• А за несколько дней я сумею научиться хорошо готовить?
• Мы уж обсудили этот вопрос с Картофелиной. Видишь ли, монахи должны соблюдать посты, то есть не есть молочные продукты, мясо и рыбу. Да и вне постов им особенно чревоугодничать не положено. Так что хорошо готовить тебе не нужно, достаточно варить картошку или каши, печь кукурузные лепёшки и готовить овощи. Ты умеешь всё это делать?
• В общем да. Я и рыбу даже могу поджарить.
• Ну, значит смело можешь напрашиваться. А на следующий день пришлёшь отчёт, как всё прошло. Тебе уж показали город?
• Да. Я даже знаю, где твой дом.
• Ну, туда тебе заходить не следует. Только в случае самой крайней нужды. А где университет знаешь?
• Да.
• Перед ним парк, где часто между занятиями гуляют студенты. На следующий день, примерно во время окончания занятий, ты должна будешь передать отчёт Ветерку. Ждать его надо будет на главной аллее, третья скамейка слева от входа. Хорошо запомнила.
• Да.
• Отлично. Шифрованное письмо ты у меня в дороге хорошо освоила. Отчёт вложишь вот в это — и Инти вручил Заре мешок, в котором угадывалось нечто четырёхугольное.
• Что это? — спросила Заря.
• Книга. Если кто будет спрашивать, скажешь, что брала её у Ветерка и хочешь вернуть.
• А сама книга очень секретная? Если моя соседка по комнате её увидит — ничего?
• Да ничего. Это «Диаманте». Конечно, немного странно, чтобы этим интересовалась простая посудомойка, но для бывшей Девы Солнца подобная книга вполне ожидаема.
• Инти, а ты… ещё долго пробудешь в Тумбесе.
• По крайней мере, до прибытия миссионеров, а то, возможно, и некоторое время после. Но встречаться нас в этот приезд больше не следует, — Инти посмотрел на неё как-то устало. — Пойми, Заря, у меня будет очень много дел. Сам Первый Инка прибудет в Тумбес встречать миссионеров, и я должен обеспечить его безопасность.
• Много чести для них, — сказала Картофелина, — что, без этого было никак нельзя?
• Увы, не я решал этот вопрос, — ответил Инти, — со мной даже не особо советовались. Куйн написал в Куско, что, мол, миссионеры могут разобидеться, если встретит их кто-нибудь рангом пониже Первого Инки. Наши дипломаты согласились, да и Асеро любопытно на христиан посмотреть, да и в Тумбесе он давно не был.
• Ты его осуждаешь? — спросила Картофелина,
• Я его понимаю, да только теперь уж моя забота — обеспечить, чтобы его любопытство не стоило ему жизни. Сдаётся мне, что Куйн его не просто так сюда зовёт.

Прошло несколько дней, за которые ничего нового особенно не происходило. Заря постепенно осваивалась, знакомилась с другими девушками. Все они оказались очень славными, и Заре было неловко лгать перед ними про пропавшую книгу, но потом эту тему уже перестали обсуждать, так как никто не считал Зарю особенно виноватой. Да и вскоре все переключились на другую интересную тему — в город должен был приехать Сам Первый Инка. Многими в городе это воспринималось как некий приближающийся праздник, с тех пор как Первый Инка в последний раз посещал Тумбес, прошло уже восемь лет, и те девушки, с которыми работала Заря, были тогда ещё детьми.

Столовая, в которой Заря работала, входом для посетителей выходила на Главную Площадь. Там обычно питались моряки, вернувшиеся из рейда, а также все те, кто по тем или иным причинам должен был посетить Тумбес на некоторое время и не имел здесь родственников, у которых мог бы остановиться.

С другой стороны Главной Площади, очень близко к пристани, располагался дом, а точнее дворец наместника. Около него круглосуточно стояла охрана. Как потом узнала Заря, многие старые тумбесцы осуждали Куйна за то, что он велел себе построить дворец так близко к пристани, ведь в случае войны до него могли долететь снаряды с бортов вражеских кораблей, однако этому легко находилось оправдание — что, мол, свободной земли в городе не так уж чтобы и много. Да и в случае войны наместник во дворце находиться не обязан.

На Главной Площади обычно проводились народные собрания, как квартальные, так и общегородские, а также разные торжественные церемонии. Само собой разумеется, встреча Первого Инки с тумбесцами должна была происходить там же.

В тот день, когда сам Первый Инка должен был говорить с народом, девушек из столовой отпустили пораньше (Картофелина делала так всякий раз в случае важных мероприятий, так как пусть потом будет чуть тяжелее отмывать присохшую грязь, но куда хуже было, что «исключённая» с досады может разбить что-нибудь из посуды).

Заря вышла из столовой вместе с Пушинкой, с которой она уже успела подружиться, но вскоре в толпе они расстались. Пушинка случайно увидела своего жениха, Маленького Грома, который как раз сегодня вернулся с рейда, и Заря не стала им мешать, решив походить по площади одна и послушать разговоры горожан.

После пары кругов, сделанных сквозь ещё довольно редкую толпу, Заря вдруг увидела Ветерка. Он стоял рядом с каким-то другим юношей, при виде которого сердце у Зари дрогнуло от неожиданности. Юноша очень походил на Уайна, особенно со спины… Правда, когда тот повернулся к ней лицом, наваждение рассеялось, и Заря смогла повнимательнее присмотреться к незнакомцу. Волосы волнистые, одежда не европейская, обычная туника, да и кожа чуть светловатая. Значит, не модник, завивающий волосы специально, а просто смешанных кровей. Люди с примесью крови белых завоевателей встречались в Тавантисуйю не так уж редко. Может быть он, как и Уайн, внук пленника, но скорее всего, его бабушка стала жертвой насилия.

Юноши, увлечённые своим разговором, не заметили Зарю, при этом толпа на площади была негустой, народ медленно прогуливался туда и сюда, и без труда приблизившись к ним, Заря услышала, о чём они так увлечённо беседуют.

Ветерок говорил:

• Но согласись, Кипу, что всё-таки это неправильно. Вот ты говоришь, что государства, которые были прежде Тавантисуйю, были устроены неразумно, и потому погибли, раздираемые собственными противоречиями. Но в то же время и наше, якобы столь разумно устроенное, государство не лишено внутренних противоречий. Я вот не понимаю этого.
• Понимаешь, государство вообще не может быть без противоречий, оно потому и возникает, что эти противоречия появляются. Различие же состоит в том, что в разумно устроенном обществе противоречия не до крови, и со временем разрешаются, правда, потом возникают новые.
• Я не понимаю.
• Ну, внутри неразумно устроенного общества есть противоречия между теми, у кого есть богатства и теми, у кого их нет. И это противоречие до крови, потому что мирно его разрешить нельзя. У нас богатство не может принадлежать одному человеку, поэтому у нас нет нищеты и голода, так что наши противоречия доводить до крови не должны.
• Однако накануне вторжения испанцев у нас в стране разразилась междоусобная война.
• Понимаешь, наши предки совершили грубую ошибку, решив, что раз нет противоречий, доводящих до крови, то и вообще противоречий нет, и потому о них забыли, и вышел столь печальный результат. Чтобы избежать бедствий, противоречия необходимо учитывать, о них нельзя забывать. Есть противоречие между тем, кто правит, и тем, кем правят, есть противоречия между правителями разных частей страны, ибо они могут по разному видеть народное благо. Но самым главным противоречием было противоречие между самим разумным устройством общества и сознанием значительной части народа, в том числе и части инков, не дотягивавшем до нужного уровня. Отсюда и стремление тем или иным способом вернуться к торговле, и мнимые обиды, что одной из областей якобы достаётся из общего котла больше, чем другой, и стремление отделиться из-за этого. Всё это и послужило предпосылками к междоусобной войне, а амбиции Уаскара, которыми иные всё и объясняют, на самом деле были лишь поводом.
• То есть, если бы Уаскар, к примеру, умер бы в детстве, то нашёлся бы кто-то другой, чтобы захватить власть в обход закона и тем самым спровоцировал бы войну, скажем, Паулью?
• Конечно.
• А сейчас названные тобой противоречия есть?
• Разумеется. Они бы могли исчезнуть при условии, что каждый житель Тавантисуйю получал бы такое же образование, какое получаем мы, но для этого наша страна должна быть раз в семь богаче, чем она сейчас.
• То есть история может повториться? И опять найдётся негодяй вроде Уаскара? Но если у нас время от времени рождаются такие негодяи, то разве можно сказать, что наше государство устроено мудро и справедливо? Если всё время есть подобный риск?

Кипу ответил флегматично:

• Ну, понимаешь, есть риск и риск. Каждый корабль, даже самый крепкий и с самой лучшей командой, может не вернуться в порт, но это не повод не выходить в море. Даже самый прочный дом может обрушиться, но это не повод не строить дома и жить под открытым небом. Да, с нашим государством может случиться беда, но это не повод, сложив руки, ждать смерти.
• А я не говорю про «ждать смерти». Но неужели нельзя построить что-то более надёжное, что не рухнет?
• К сожалению, лучшей конструкции пока не придумано.
• Пока! Но ты всё же не исключаешь, что это возможно?
• Ну, после нашествия конкистадоров трудно уже исключать что бы то ни было. Мы ведь не знаем всех возможных вариантов, не знаем, что происходит в дальних уголках земли. Но до тех пор, пока с чем-то не столкнулись напрямую, мы не можем точно сказать, что это и как это выглядит. Хотя, конечно, столкновение с конкистадорами сильно подтолкнуло нашу теорию.
• И это при том, что мы считаем их государственное устройство неразумным?
• Одно другому не противоречит. К примеру, до столкновения с конкистадорами считалось, что более разумное государственное устройство даёт более высокий уровень развития техники, и потому разумное государство не может быть побеждено менее разумным, однако после столкновения с конкистадорами это пришлось пересмотреть.
• И прийти к выводу, что уровень развития государства и уровень развития техники никак не связаны?
• Нет, отчего же, они связаны, но только похитрее, чем думали наши предки. Неразумное государственное устройство, например, не позволяет создать крупные оросительные системы или чётко и отлажено работающую почту. Кроме того, у белых людей есть корабли, и у нас есть корабли. Но наши корабли надёжнее. Почему?
• Ну, всё-таки не так далеко мы продвинулись, — ответил Ветерок.
• Диаманте показал, что важны и природные условия, а без разумного государственного устройства мы были бы где-нибудь на уровне ацтеков и майя. Кроме того, вот взять корабли — у нас они теперь тоже есть, однако чем наши корабли от их кораблей отличаются?
• Не знаю, я ведь их корабли видел только на картинках.
• Но всё-таки даже по картинке ясно, что они другой формы, и по этой причине менее устойчивы. Кроме того, в наших больше внутренних перегородок, ну и ещё есть некоторые мелочи в пользу большей надёжности. Почему, казалось бы, такие элементарные мелочи белым людям не приходят в голову? А потому, что у нас важно, чтобы корабль служил как можно дольше, а у них — чтобы он принёс доход как можно быстрее, потому и экономят при строительстве, а форма — самая удобная для налогообложения.
• Но всё-таки наш низкий уровень развития до прихода белых людей должен настораживать. Мне кажется, что если бы наше государственное устройство было мудрым, наши войска были бы сильнее их во столько же раз, во сколько ружье сильнее, чем лук со стрелами.
• Но не забывай, что мы действительно обладаем рядом преимуществ по сравнению с белыми людьми. У христиан ведь нет ни государственных запасов на случай неурожая, ни водопровода, ни оросительных систем, но зато есть много преступников и нищих. Читать и писать они умеют далеко не все, из-за грязи и крыс у них бывают эпидемии.
• Эпидемии у нас тоже бывают, — возразил Ветерок.
• Да, с тех пор как они занесли нам свои болезни. Однако у нас, в отличие от них, против распространения заразы меры принимаются.
• Однако достаточно ли всего этого, чтобы так уверенно говорить о нашем превосходстве?
• Ну, конечно, это не значит, что нашу систему нельзя в принципе усовершенствовать. Например, иные предлагают принять такой закон, чтобы Первый Инкой могли избрать любого инку, а не только потомка Солнца. Но мало кто знает, что на самом деле по нашим законам, если среди сынов Солнца не окажется достойного, то избрать можно любого другого, однако таких случаев ещё не было. Не исключено, конечно, что когда-нибудь такое случится, ведь у нынешнего Первого Инки нет сыновей.

Ветерок ответил с сомнением:

• Знаешь, а мне кажется, что это мелочь. Лучше скажи другое — между инками и народом есть противоречие?
• Есть, хотя и не очень большое.
• Вот мне кажется, что в нём-то и соль. Можно ли от него избавиться?
• Деление на управляющих и управляемых для более-менее сложного общества неизбежно.
• А если найти способ это обойти?
• А ты знаешь такой способ?
• Нет, — ответил Ветерок, — но может быть там, за океаном, кто-нибудь что-нибудь и придумал? Ведь и среди белых людей есть умные люди.
• Есть, — ответил Кипу, — некоторые догадываются, что у них общество устроено неправильно, и что нужно по-другому. Самыми известными попытками предложить цельный проект переустройства были «Утопия» Томаса Мора, и «Город Солнца» Кампанеллы. Но самое забавное и одновременно печальное — их мечты оказываются на поверку хуже нашей реальности. У того же Мора, пожалуй, самого толкового из них, в Утопии возможно рабовладение. Ладно ещё обращение в рабство в наказание за преступления, но он и покупку людей за морем допускал! А в «Городе Солнца» слишком много глупой регламентации.
• А разве у нас её мало?
• По сравнению с «Городом Солнца» — мало. А причина такого пристрастия к регламентации — христиане так привыкли к вопиющему неравенству и произволу, что порой никакое лекарство не кажется им слишком чрезмерным. Хотя бывает, что иное лекарство оказывается хуже самой болезни.

Что сказал в ответ Ветерок, Заря уже не слышала, потому что именно в этот момент увидела Морскую Пену. Она была одета в европейское платье с обручами и даже небольшим декольте (то есть мода скорее не испанская, а французская), и волосы у неё были, как всегда, завиты. Она гордым взглядом окидывала толпу, и рядом с этой гордой красавицей её муж, довольно приятного вида молодой человек, казался ей даже не мужем, а слугой, до того приниженно и нелепо он выглядел. «А ведь если бы рядом не было Морской Пены, то он бы так не тушевался», — подумала Заря, — «ведь одет он вполне нормально, в тунику соответствующую его положению. Только рядом с европейским платьем это выглядит как-то жалко. Или дело в Морской Пене, что она всех стыдиться не пойми чего заставляет?». Кажется, Уайна Куйн (так звали юношу) и сам осознавал свою нелепость, во всяком случае, взгляд у него был не гордый, а застенчивый. Потом Заря увидела наместника Куйна. У него, в отличие от сына, взгляд был гордый, самоуверенный, можно сказать, даже надменный. И ещё… если бы Заря увидела такого персонажа на сцене, то у неё бы не возникло сомнений, что данный персонаж изображает отрицательного героя, «бюрократа», который в конце пьесы обязательно так или иначе наказывается, обычно лишением должности или насмешками. Даже было странно, что тумбесцы терпят над собой вот такого деятеля. «А может, я слишком предубеждена», — подумала про себя Заря, — «Инти наговорил про наместника кучу всего, и вот теперь я заранее вижу в нём злодея. Но для тех, кто всего этого не слышал, наместник негодяем, видимо, не кажется». В толпе Заря услышала шёпот:

• А наместник-то сегодня пришёл пешком, хотя обычно в карете разъезжает.
• Потому что от его дома недалеко, а какой идиот будет ради пяти шагов экипаж запрягать!
• Ну, раньше приказывал запрягать, это он перед Первым Инкой стесняется. Тот ведь верхом ездит, а этот разучился уже, хотя не намного старше.
• Да он вообще много чему разучился, как наместником стал. Старик Живучий ни чета ему был, самому Инти как-то пощёчину залепил.
• Да в этой истории прежний наместник как раз не на высоте был, — Заря обернулась, чтобы рассмотреть говорящего, и увидела, что это старик, судя по всему, старый рыбак, — это сейчас имя Инти всем страх внушает, а тогда он был ещё юноша, почти мальчишка. Он тогда глаз на дочку наместника положил и попросил её в жёны отдать. А тот вместо этого — пощёчину, да ещё и прилюдно. Как ни крути, а жестоко это всё-таки. Хоть Инти никому теперь и не симпатичен, а я порой думаю, что он как раз из-за того случая таким жестоким стал.
• Он ещё и тогда жестоким был, — сказал другой рыбак помоложе, — После пощёчины, говорят, ворвался в дом наместника, чуть ли не у него на глазах завладел его дочкой, а потом стал угрожать отцу, что если не отдаст её, то того осудят как преступника, ну и пришлось поневоле отступить.
• Да ладно тебе, я же видел, как всё было, — ответил старик, — К девице он тайком бегал, и дело у них там по взаимному согласию было, иначе она бы крик подняла. Но такого зятя старику и вправду не хотелось, так что юношу уже потом схватили, связали и хотели с ним расправиться. Я помню, как он лежал передо мной на вид ещё совсем мальчишка, связанный, с кляпом во рту, и старик хотел, чтобы я в него нож всадил— но я не смог…
• Отчего же?
• Так ведь жалко стало мальчишечку. До свадьбы каждый второй так безобразничает, что, всех резать за это?
• А кабы ты, старик, его тогда прикончил бы, то некому было бы на нас страх наводить, я как-то за границей был, так книжку одну там видел, и говорят, про него там правду пишут — так вот, это настоящий ужас.
• Не было бы Инти — другой бы ужас наводил. Должность это такая — ужас наводить.

Вмешался третий голос, однако Заря, стоявшая вполоборота, не могла разглядеть говорящего.

• Инти, Инти… Чимор полунезависим, и власть Инти здесь ограничена. А вот про Куйна ходят слухи, будто бы он своего предшественника отравил, чтобы должность получить. Старик ещё накануне был вполне бодр, а вдруг — раз! И помер.
• Да чего тут удивительного! У того после смерти дочери сердце было не в порядке, вот и помер однажды.
• Наговаривают это всё на Куйна, наговаривают, — судя по всему, голос принадлежал какой-то пожилой женщине, — всегда всё на всех наговаривают. Куйн у нас хороший наместник, только врагов у него много.

Впоследствии Заря не раз удивлялась логике простых тумбесцев. Свои симпатии и антипатии они никак не мотивировали, или мотивировали каким-то случайным образом. Почему многие предпочитали считать наместника хорошим человеком, а всё дурное, что о нём слышали — заведомой клеветой, а к Инти было ровно противоположное отношение? И даже в симпатиях и антипатиях они были не всегда последовательны. Один и тот же человек мог обожать Первого Инку, но с предубеждением относиться к Инти, при том что благосклонность Первого Инки к Инти не была ни для кого секретом. Как это ни парадоксально, но у многих преклонение перед Первым Инкой сочеталось с отношением к нему как к наивному младенцу, которого проще простого обвести вокруг пальца. Но в этот момент девушке никак не удалось дослушать разговор, потому что рядом с ней как из под земли выросла Морская Пена.

• Приветик! — сказала она, — ты давно в Тумбесе?
• Нет, только несколько дней назад приехала, — ответила Заря, — а как ты меня заметила?
• Да вот, стояла на возвышении рядом со своим мужем. Он теперь юпанаки Тумбеса, а как его папаша помрёт, так и его место займёт. Ловко я устроилась, а? Мой муж меня обожает, мне достаются лучшие наряды и самые сладкие блюда, которые не надо даже готовить самой, ведь у наместника есть кухарка. И вообще мне теперь все должны завидовать, — говоря это, Морская Пена как будто нарочно крутилась, чтобы продемонстрировать пышность своей юбки.
• Рада за тебя, — растерянно пробормотала Заря.
• Ну а ты? Как ты тут оказалась?
• Меня выгнали из обители, — ответила Заря, — я брала одну ценную книгу, она у меня почему-то пропала. Вот я и перестала быть Девой Солнца.
• Ты никогда не умела жить. Что у тебя было? Только трудолюбие и усидчивость. А с такими качествами многого не достигнешь. Ума и хваткости у тебя отродясь не бывало.

Заря вспомнила известную с детства пьесу «Позорный мир», где Манко вынужден на коленях выслушивать поучения Франсиско Писарро, который тоже искренне считал свою наглость достоинством. Да вот только любому зрителю было известно, кем потом станет Манко, и какая смерть ждёт потом Писарро. А если бы наоборот? Если бы Писарро, как до него Кортес, дожил бы до старости в богатстве и славе, а Манко погиб бы молодым от рук вероломных негодяев, как это едва и в самом деле не случилось с ним? Нет, всё равно правда была на стороне Манко, хоть бы он тогда и не одержал победу. Пусть подвластное испанцам «Перу» было бы чем-то вроде Мексики, но ведь и в Мексике есть люди, которые ведут борьбу против владычества Испании, и об их подвигах пишут в Центральной Газете Тавантисуйю. Амаута предсказывают, что рано или поздно господство Испанской Короны будет свергнуто.

• А кстати, чем ты занимаешься в Тумбесе? — спросила Морская Пена, и её голос вернул Зарю к действительности.
• В посудомойки пришлось пойти, — ответила Заря.
• Достойный финал для таких как ты! — сказала Морская Пена и удалилась. Заря опять подумала о Манко. Конечно, с её стороны немного самонадеянно сравнивать себя с ним, но ведь и Морская Пена — не Писарро, хоть и одета по-европейски. Так что ещё посмотрим, чья возьмёт. Тут её раздумья прервались бурными аплодисментами, и Заря увидела, что на площадь наконец-то явился Первый Инка. Она тут же обратилась в слух и внимание, готовясь ловить каждое его слово.

В Куско Заря привыкла к тому, что увидеть Первого Инку можно почти каждый день, и по тому это не вызывало у жителей особенного ажиотажа, но для жителей Тумбеса это был настоящий праздник. Конечно, такие встречи с народом нужны были, прежде всего, для того, чтобы можно было пожаловаться на действия местных властей и задать государю вопросы, однако в Тумбесе причин жаловаться на наместника вроде не было, а вопрос, занимавший всех, был только один, касательно христиан, и для многих тумбесцев было главным просто посмотреть на своего государя, будучи при этом уверенными, что он — существо особой породы, на порядок превосходящей их.

Простые люди даже не замечали, что слишком долгие и бурные овации скорее не радуют, а огорчают Первого Инку. О чём он думал в этот момент? Что его народ наивен, и потому его легко обмануть? Что при другом раскладе событий они бы точно также чествовали бы и Горного Льва? Или нет, не стали бы. Потому что даже самые наивные люди поняли бы что к чему, когда Горный Лев начал бы шаг за шагом сдавать страну испанцам. Всё-таки он заслужил эту любовь, уже десять лет честно исполняя перед страной свой долг, а его враг не смог бы похвастаться перед народом никакими заслугами.

Когда овации смолкли, Первый Инка сказал:

• Братья мои, я рад видеть вас всех довольными и счастливыми. Нет ли у вас каких-либо вопросов ко мне или жалоб?
• Есть, — вдруг резко крикнул один юноша из задних рядов, — завтра к нам в город прибудут христиане, потому что ты, Первый Инка, дал своё согласие на это. Но мы не хотим видеть их здесь. Нас, потомков тех, кто отстоял нашу землю в Великой Войне, оскорбляет само их присутствие здесь. Прикажи же им убираться вон, ибо мы не хотим их видеть.

Первый Инка даже вздрогнул от неожиданности. Конечно, этого вопроса он ждал, но не в столь резкой, почти дерзкой форме. Однако он быстро овладел собой:

• Мне тоже не хочется видеть их на нашей земле, но ничего не поделаешь. У меня не было выбора — пускать христиан или нет. Выбор был такой: или приплывёт один их корабль и на нашем берегу окажется несколько их миссионеров, или вот сюда, на этот берег, высадятся тысячи вооружённых до зубов христиан-головорезов, и вся эта земля окрасится кровью. Или ты хочешь, чтобы Побережье снова испытало на себе все бедствия войны?
• Значит, ты боишься войны, Инка? А может, ты просто сам боишься смерти? — По толпе прошёлся возмущённый гул. Публично упрекнуть в трусости кого бы то ни было — неслыханное оскорбление, тем более, если дело касается Первого Инки. Однако тот почёл за лучшее сделать вид, что ничего особенного не происходит.
• Боюсь ли я смерти? — переспросил он, — Нет, я не раз смотрел ей в лицо, не раз она проходила совсем рядом, лишь по счастливой случайности не коснувшись меня. Но я ни разу не отступил перед ней, не отступлю и впредь. Никакими угрозами меня не заставить сдаться. А ты сам, юноша, был ли когда-нибудь на войне? Видел ли хоть раз, как те, кого ты видел ещё вчера живыми и полными сил, с кем делил стол и кров, кто делился с тобой мечтами и надеждам о жизни после войны, лежат перед тобой недвижные и похолодевшие? Если не видел, то что ты можешь судить об этом? Как ты можешь упрекать меня в том, что я хочу избежать войны, пока есть возможность сделать это, не поступаясь нашей независимостью. Вопрос о войне слишком сложен, чтобы ответить на него просто «да» или «нет». Все мы с молоком матери впитываем страх, что придут христиане и разорят нашу землю, надо совсем не иметь сердца, чтобы не ужасаться мысли, что труды и сама жизнь нескольких поколений будет безжалостно растоптана. Нет ничего страшнее и унизительнее того, что враг врывается в твой дом, грабит тебя, унижает твоих родных, растаптывает целомудрие женщин… А если война начнётся, то враг опять захватит Побережье, и вам, его жителям, придётся испытать всё это. Но в то же время войны бояться нельзя, потому что нам всё равно могут её навязать, а если мы дрогнем, то нам конец. Если в дни молодости моего деда Манко Юпанки могло казаться, что компромисс возможен, то теперь мы знаем — они не позволят нам жить даже под своей пятой, они просто уничтожат нас. Однако если есть возможность оттянуть войну — мы должны это постараться сделать это. Нашему государству до сих пор удавалось выживать во многом потому, что наши враги не были едины, и между ними можно было лавировать. Если мы оттянем войну, разрешив проповедь, то наши враги вскоре опять передерутся и оставят нас в покое.

Тут ему возразил уже сам местный старейшина:

• Однако христианская проповедь может создать врагов внутри государства, а внутренний враг опасней внешнего.
• Да, такое возможно, однако — тут Инка позволил себе хитро улыбнуться, — не думаю, чтобы их проповедь имела большой успех среди вас. Да, им разрешено проповедовать, но никто не заставляет вас принимать эту проповедь всерьёз. Да, вы не можете бить их или причинять им вред физически, но никто не помешает вам задавать им неудобные вопросы. Отнеситесь к ним как к своеобразному развлечению. Я сам покажу вам завтра пример того, как это можно делать, но моё положение меня тут всё же несколько ограничивает. Однако вас не ограничивает ничто, а недостатка в дерзких языках у вас в городе вроде бы нет, — затем Инка перестал улыбаться и заговорил серьёзно. — Я очень надеюсь на вас, тумбесцы. Пусть их проповедь не будет иметь здесь успеха, и они, поняв свою неудачу, будут вынуждены уехать ни с чем.
• Ты не всё сказал, Первый Инка, — вмешался опять тот же дерзкий юноша, — почему ты согласился на проповедь в обмен на зеркала? Неужели стоило так дорого платить за девичьи прихоти? Не лучше ли было купить что-то годное в качестве оружия?
• Во-первых, ничего такого они нам всё равно не продадут. Как ни жадны они, а всё же не дураки. К тому же, на зеркала из страны уходило немало золота, а теперь наши женщины смогут оценивать свою красоту не платя за это столь дорогую цену. Но кроме этого, зеркала могут ещё много на что сгодиться. При помощи зеркал можно создать сложные конструкции, обращающие солнечный свет в тепло, и не тратить таким образом на это дерево, которое может вскоре стать дороже золота. О таком использовании зеркал христиане не догадываются, а мы хоть и были вынуждены многому учиться у наших врагов, но теперь сами сможем удивить их. Они-то до сих пор уверены, что мы можем только заимствовать их изобретения, но не способны ничего изобрести сами. Ничего, скоро они убедятся в обратном!
• Послушай, Инка, а сколько у тебя жён? — вдруг выкрикнул кто-то из толпы. Инка не мог понять точно, тот же это человек говорил или нет, вроде голос был из другого места, но и на прежнем месте дерзкого юноши не оказалось. «Всё-таки меня намеренно дразнят», — подумал он с некоторой тревогой, — «Не иначе как интриги наместника».
• А почему тебя это так интересует? — спросил он.
• До сих пор ты не произвёл на свет ни одного наследника, может быть, ты бессилен с женщинами, и ты это скрываешь.
• Слухи лживы, зачать ребёнка я способен, у меня есть дочери. Но вот точный состав моей семьи я не буду здесь оглашать. Среди вас непременно найдётся болтун, который выдаст всё испанцам, а белым людям знать его ни к чему.
• Ты боишься их осуждений, Инка?
• Отнюдь. Осуждать меня они будут в любом случае. Но если разразится война, одним из самых лакомых кусочков для белых людей будет моя семья. Им будет сладко обратить их в неволю, нанеся мне самое большое бесчестие, какое только можно представить. Поэтому о чем меньше они знают об этом, тем проще мне будет спрятать их в случае нужды. А что у меня нет наследника — не беда, я пока ещё умирать не собираюсь, ну а если со мной случится беда, то достойный человек мне на замену найдётся.