Эта пьеса вышла через десять лет после Войны за Освобождение. Основана во многом на пересказе описываемых событий самим Манко Юпанки. Вскоре после выхода некоторые особенно ретивые деятели возмутились, что она якобы представляет Первого Инку в несколько непочтительном свете, но, тем не менее, сам Манко заявил, что пьеса, наоборот, передаёт истину без искажений. «Вся страна знает, что испанцы издевались надо мной и даже дошли до того, что посадили меня на цепь как собаку, но почему-то когда об этой правде посмели написать в пьесе, то это некоторым кажется недопустимым. К чему скрывать правду от наших потомков? Наоборот, они должны понять и прочувствовать ту бездну унижений, которую пережили мы, чтобы судить о нас справедливо».
После Великой Войны пьеса вошла в обязательную школьную программу, и ко времени, описываемом в романе, была хорошо известна каждому школьнику.
Пролог.
На сцене Манко, переодетый простолюдином. Он колет дрова перед хижиной.
Манко (рассуждая вслух сам с собой):
Война меж братьями моими
Окончилась.
Победа не досталась никому,
А оба претендента на престол
мертвы.
Страной теперь владеют чужеземцы,
Что на собаках страшных сверху ездят
И громы испускают, точно боги!
Отцовы полководцы перед ними
бессильны оказались,
И неясно, что будет дальше.
Может быть, потомков Солнца
всех вырезать затеют чужеземцы!
Ведь угадать их планы не дано нам.
На сцене появляются старейшины. Робко подходят и кланяются в ноги. Манко смотрит на них с удивлением.
Первый старейшина:
Достойнейший потомок Солнца, мы пришли
Сказать тебе — ты избран государем.
Иди же с нами, льяуту прими.
Манко:
Вы старики, к лицу ль вам так шутить,
Какое льяуту, страна под чужеземцем!
Второй Старейшина:
Конечно, это так, но чужеземцы
Сказали, что позволят
Нам жить согласно нашему закону.
Ну а порукой мира между нами
Стать должен будет царственный заложник.
Манко:
То есть? Я не понял.
Второй Старейшина:
Им нужен наш законный государь,
Которым станешь ты, уже решили инки.
Манко (мрачно):
А если разгорится вдруг восстанье,
Меня повесят, как Атауальпу.
В подобной смерти я не вижу смысла!
Первый старейшина:
Помилуй нас, отец наш!
Ведь если ты откажешься, испанцы,
Наколют нас на вертелы стальные!
Манко (в раздумье):
Я буду номинальный лишь правитель?
Второй Старейшина:
Нет, кой-какую власть тебе оставят,
Хозяйство наше чуждо для испанцев,
А им же должен кто-то управлять!
Твои я колебанья понимаю,
Иметь с врагами дело неприятно,
Но выхода у нас иного нет!
В руинах Кито, Руминьяви мёртв,
В боях погибли лучшие из воинов!
Придётся заключить позорный мир!
Вытирает слезу.
Манко:
Ну, хорошо, готов идти я с вами!
Готов идти в заложники к испанцам,
Пред ними заступаясь за народ.
Первый старейшина:
Вот хорошо, хозяйство-то в руинах,
С тобой, глядишь, подымется страна!
Второй старейшина мрачно качает головой, не разделяя оптимизма собрата.
Манко и старейшины уходят со сцены, занавес.
Первое действие.
На сцене идут последние приготовления к церемонии коронации. Верховный амаута держит в руках уже заготовленное алое льяуту с золотыми кистями. За стол, за которым должен пировать новоиспечённый Первый Инка, уже усажены мумии правителей, служители расставляют последние блюда. За всей этой суетой наблюдают испанцы, смотрят на неё свысока и обсуждают.
Диего де Альмагро Старший:
Диковинный у сей страны обычай:
Живой обязан с мёртвым пировать!
Франсиско Писарро:
Да и живой одной ногой покойник,
Не думаю, что долго проживёт.
Диего де Альмагро Старший:
Тебе не жалко этого мальчишку?
Пока он смирен, лучше пусть живёт.
Франсиско Писарро:
Да у тебя взялась откуда жалость?
Ты вроде бы на бабу не похож!
Диего де Альмагро Старший:
Франсиско, с той проклятой казни
Никак меня тревога не покинет,
Кто ведает грядущее? Проклятье
Способно наши дни укоротить,
Так что, быть может, этот мальчик
Переживёт ещё и нас с тобою.
В этот момент на сцену выводят Манко и подводят его к Верховному амаута. Манко почтительно становится перед ним на колени.
Верховный Амаута:
Клянёшься ли ты быть достойным предков,
Клянёшься ли, как дед, отец, и прадед —
Державу укреплять, вести к победам,
Достойно продолжать дела отцов,
Чтобы с ними рядом сесть?
Клянёшься ль жить заботой о народе,
Чтоб не было бы нищих и голодных?
Манко:
Клянусь!
На голову ему надевают льяуту. После чего его подводят к испанцам.
Франсиско Писарро:
Клянёшься ль быть покорным нашей власти
И свято соблюдать наш договор?
Манко (с тоской в голосе):
Клянусь!
После чего его сажают пировать наедине с мумиями. Все остальные, и тавантисуйцы и испанцы, уходят со сцены.
Манко некоторое время ест и пьёт молча, но постепенно выпитое развязывает ему язык, и он начинает говорить сначала потихоньку, а потом всё громче и громче.
Манко:
Сегодня сам себя я опозорил
Не просто ложью, клятвопреступленьем,
И все ведь понимали, что я лгу!
Противоречат клятвы ведь друг другу!
Но всё прошло, как будто так и надо…
(касается своей головы, украшенной льяуту)
Мне золотые кисти как насмешка,
Вдвойне насмешка — данное мне имя!
Когда бы ведал сын Луны и Солнца,
Как опозорится его потомок,
Едва ли он спустился бы с небес,
И государство наше основал бы!
Отпивает ещё, встаёт и подходит к мумии Пачакути.
Прости меня, мой величайший прадед,
Ты обустроил наше государство,
А мы его профукали бездарно!
И над тобой глумились чужеземцы,
Сорвали талисманы золотые,
Хотя вдвойне бесчестно красть у мёртвых!
Пьёт ещё, подходит к мумии Тупака Юпанки, обнимает её.
Завидовал тебе я в детстве, дед мой,
Что плавал ты за океан и видел земли,
Которых не увидеть никогда мне,
Мечтал и я увидеть чужеземцев,
И вот пришельцы из чужой страны
Хозяйничают в нашем государстве,
И на святыни руку подымают!
А твой потомок, жалкий и бессильный,
Не в силах чужеземцам помешать!
Затем подходит к мумии Уайна Капака.
Прости, отец мой! Тебя безвременно болезнь скосила,
Ты не увидел нашего позора,
Хотя, быть может, те, кто умер позже,
Сродни гонцам, до вас доносят вести,
И, значит, вам известно наше горе…
А может, и грядущее известно?
Иные говорят, что это вы,
Даёте прорицателям прозренье?
Так расскажите то, что меня ждёт!
А если обречён я на бесславье,
Так пусть же чича эта ядом станет
И не увижу завтрашнего для!
Допивает свой бокал. Пошатываясь, плюхается на своё место. Мумии внезапно сходят со своих мест и окружают его.
Пачакути (делает благословляющий жест и говорит торжественным тоном).
Мужайся, мой достопочтимый правнук,
В нелёгкий день ты льяуту принял
И впереди немало испытаний.
Не одна война
прокатится по всей Тавантисуйю,
Вновь будут города лежать в руинах,
И лучшие из лучших будут гибнуть!
Но впереди тебя победа ждёт .
Освободишь ты наш народ от ига,
И новые вершины покорите!
И впереди тебя победа ждёт!
Мумии (хором)
Да, впереди тебя победа ждёт!
Гремит гром, на миг темнеет, а когда на сцене вновь становится светло, Манко поднимает голову и оглядывает мутным взором мумии, сидящие неподвижно на своих местах.
Манко:
Ужели не мерещилось мне это?
Иль впрямь со мною предки говорили?
Нет, видимо я чичи перепил.
Встаёт, и уходит.
Занавес.
Действие второе.
Сцена первая.
Богатый дом. За столом сидят Франсиско Писарро и Диего де Альмагро Старший. Они играют в карты. Над столом, за которым они сидят, висит карта Тавантисуйю и граничащих с ней земель. Писарро сидит в вальяжной позе, подложив ноги на стол или подлокотники кресла. Играя, оба временами поглядывают на карту.
Время от времени раздаётся стук в дверь, поначалу осторожный, а потом всё более и более настойчивый, но увлечённые игрой конкистадоры его как будто не замечают.
(Согласно уже устоявшейся традиции, актёры, изображающие белых людей, должны были мазать лицо мукой или краской. Писарро в данной пьесе от акта к акту изображали со всё более утолщающимся толстым животом, что достигалось подложенными подушками)
Писарро:
Ты проиграл, Диего, —
Это значит,
Что всё, что мы с тобой завоевали —
Моё владенье, а твоё же — Чили,
Который надобно ещё завоевать.
Говорят, те земли
Не менее богаты,
Но племена там злые.
(ободряюще похлопывает Альмагро по плечу)
Ничего, они ведь,
Как все индейцы,
Боятся ружей.
Альмагро Старший
Франсиско, ты не думал,
Что это несколько нечестно?
Писарро:
Чепуха! Ты знаешь, я не шулер!
Опять раздаётся стук в дверь.
Альмагро Старший:
Стучат.
Писарро:
Да шут с ним!
Я же знаю, это Манко,
Повадился ходить пять раз на дню
И лезть со всякой ерундой
К серьёзным людям.
Альмагро Старший:
Но может, всё-таки пустить мальчишку?
Писарро:
Да ну его!
Итак, отметим
Мой выигрыш!
Берёт красный карандаш и проводит по карте разделительную линию.
Договорились, вот Перу, вот Чили!
Что предстоит тебе завоевать.
Альмагро Старший:
Я, может, отыграюсь!
Писарро (с усмешкой):
Не на что!
Мне земли этих диких
И даром не нужны!
Давай-ка лучше выпьем,
Неси вина…
Альмагро Старший поднимается, идёт к двери, отодвигает задвижку и в комнату вваливается Манко. На нём алое льяуту с золотыми кистями и одеяние, положенное Сапа Инке, но, несмотря на это, вид у него отнюдь не величественный из-за растрёпанности. В руке у него кипу. Альмагро, глядя на Манко, хитро усмехается себе в усы.
Манко:
Наконец-то! Я почку коки
стоял под дверью
Стучал,
но вам, похоже,
не слышно!
Писарро:
Ещё бы постоял!
Манко:
Но я пришёл по делу.
Ведь наступает время орошенья, и нужно
Проверить трубы,
прежде чем по ним пойдёт вода.
Писарро:
А мне-то что за дело?
Манко:
Люди, которые должны заняться этим,
Строят — для вас хоромы, господа!
Ты отпусти их,
хотя бы дней на 20…
Писарро:
Что так долго?
Манко:
Но ведь нужно
всё тщательно проверить,
Да и потом немного отдохнуть.
Писарро:
Они не господа и обойдутся
Без отдыха!
А двадцать дней я ждать не стану!
Манко:
Ну, хорошо, пятнадцать…
Писарро:
Ни дня не дам! Желаю,
Чтоб мой дворец достроен и отделан
Как можно лучше и быстрее.
Работают пусть днями и ночами!
А если эти свиньи
желают отдыхать,
Приставлю
я к этим лодырям надсмотрщиков с бичами.
Манко (с ужасом):
Как так можно!
Они же люди,
Разве их вина,
что работ так много…
Писарро:
Ну, я не понимаю,
Что за дело
Тебе до них.
Ты — царь, они — рабы.
Манко:
Они мне братья!
Я поклялся
Заботиться о них,
Когда мне это льяуту вручали.
Писарро:
Ты что, всерьёз?
Манко:
Конечно!
Ведь клятву надо соблюдать!
Альмагро Старший (в сторону, про себя):
Нашёл кому ты это говорить
Франсиско
когда-то клялся в дружбе мне…
Да где теперь те клятвы….
Писарро:
Лишь мальчика,
Не знающий ни жизни, ни людей,
Способен лишь
нести такую чушь!
Альмагро Старший:
Да полноте… к чему над ним глумиться,
Не так уж много просит он,
Дворцы и в самом деле подождут.
Ведь ты когда-то пас свиней, Франсиско,
Сам знаешь, даже свиньям кров и пища
Порой нужны,
чем хуже эти люди?
Писарро:
Нет, я должен,
Подать ему урок!
Пусть понимает, что его заботы
Нелепы и смешны…
Манко:
Но что же в них смешного?
Писарро:
Скажи,
чтоб умолить меня,
Ты встал бы на колени?
Манко:
Если нужно…
Становится на колени. Сидящий Писарро разражается издевательским смехом. В течение последующей длинной речи Писарро Манко так и стоит на коленях, время от времени утирая слёзы.
Писарро:
Как ты жалок!
Послушай,
Я родился незаконным.
Мальчишкой
я пас свиней на родине в Трухильо,
Был много лет наёмником бездомным,
Ну а теперь совсем иное дело:
Я в роскоши купаюсь,
Принцессы крови
со мною делят ложе,
И ты, потомок древних королей,
Стоишь передо мною на коленях.
И я всего добился сам,
Всего достиг своим умом, талантом
И знанием, что движет этот мир.
Иные думают, что короли
всевластны.
Но настоящие властители земли
Не короли, банкиры.
Ведь пред теми,
Кто овладел богатствами земли,
И короли
Склоняют головы.
Богатство достаётся не трудом.
Кто честно трудится, лишь пот
Да и мозоли на ладонях наживают.
Богатство же,
будь то поля иль корабли,
Плантации с рабами
или златые прииски,
Даётся в руки лишь тому,
Кто взять рискнёт!
Да, больше наглости!
Узнал я,
что здесь живёт народ,
Не знавший пороха,
А значит,
Гром от ружей лучших воинов
Бежать заставит
В безумной панике.
И вот твоя страна теперь моя.
Так дева беззащитная,
лишившись
Отца и братьев,
Не может защитить свою невинность,
И ей овладевает первый встречный,
Так и твоя страна — теперь моя
по праву силы.
На последних словах Писарро становится в гордую позу, как будто изображая памятник самому себе. Манко, не вставая с колен, тыльной стороной ладони вытирает слёзы.
Писарро:
Ну, понял? Убирайся!
Манко (вставая с колен):
Да, я понял,
что власти у меня реальной нет.
Видать, меня зазря короновали.
Я,
как воин,
которого отправили на бой,
не дав оружья.
И как я посмотрю в глаза народу,
Перед которым я обманщиком невольным
Вдруг оказался.
Ах, зачем я Первый Инка…
Опять вытирает слёзы.
Писарро:
Как зачем?
Чтоб жизнью наслаждаться.
Тебе доступны яства и напитки,
Ты развлекаться с женщинами можешь.
Пока ты молод
и на лицо смазлив,
Тебе не нужно применять насилье,
не то что мне…
Чего ещё-то надо?
Манко:
Мне надо, чтобы мой народ
Не умирал от голода хотя бы.
Но если так и далее пойдёт,
Разрушатся системы орошенья
И опустеют наши закрома.
Когда бы знал мой прадед Пачакути,
Что наш народ от голода избавил,
Казалось, навсегда… что будет правнук
Вымаливать, как нищий, что по праву
Должно принадлежать его народу,
А коль не вымолит, то голод у порога…
Манко опять становится на колени и произносит:
О господин великий и могучий,
Ты отнял нашу честь и будь доволен,
Но нашу жизнь, молю, не отнимай!
Писарро (морщась):
Далась тебе забота о народе!
Тебя нужда и голод не коснутся,
А передохнет часть твоих людишек,
Так новых ваши бабы нарожают.
Альмагро Старший:
Ужель для человека царской крови
Судьба каких-то жалких мужиков
Важна настолько, что ты даже на коленях
Стоять готов?
Манко:
Потомки Солнца тем ведь и велики,
Что думали сначала о народе,
Потом лишь о себе.
В междоусобье
я прятался от гнева своих братьев,
И стол, и кров с простыми мужиками
Делил нередко…
Я нахожу в них больше благородства
Чем в белых людях…
Разгневанный, Писарро резко вскакивает, подбегает к Манко и наносит ему пощёчину.
Писарро:
Что ты сказал?! А ну-ка повтори!
Манко:
Они со мной своей делились пищей,
Они меня не били по щекам,
Стоять не заставляли на коленях
И видят честь в труде, а не в разбое!
Писарро опять наносит Манко пощёчину, тот продолжает:
Тебе я подчиняюсь от бессилья,
А бедный мой народ люблю всем сердцем.
Как жаль, что я бессилен им помочь,
Бессилен защитить от поруганья,
Я, опозоренный клятвопреступник…
Но всё же в сердце теплится надежда:
Пусть ждёт меня народное презренье,
Тиранов ждёт народная расправа.
Писарро:
Довольно говорил ты, уходи!
Ногами выгоняет Манко за дверь.
Занавес.
Второе действие.
На сцене Манко, плачет, закрыв лицо руками. На его одеянии видны отпечатки башмаков Писарро. Входит Диего де Альмагро Младший, с изумлением и сочувствием смотрит на плачущего Манко.
Манко:
Диего, друг, моя страна
Обречена.
Она погибнет.
Я плачу на её похоронах.
Диего:
Погибнет? Отчего же?
Мы, испанцы,
вам не желаем зла…
Манко:
Да это так. А если бы желали,
Я, может быть, сумел бы вас разжалобить хотя бы.
Но вы к нам равнодушны…
Так нога, идя по лугу,
растопчет и цветы, и мотыльков,
Им не желая зла
Так маленькие дети
Рвут крылья стрекозе и мотыльку,
Не думая о делаемой боли…
Не понимаешь?
Диего:
Нет!
Мы разве убиваем вас? Ничуть!
Да, после многих бедствий и лишений
Иные возлюбили роскошь…
Но разве ваша знать была чужда ей?
Что изменилось? Ведь крестьяне так же сеют!
Не всё ли им равно, кого кормить?
Манко:
Вы рассуждаете как шайка солдатни,
Что, женщину красивую приметив,
Её обступят и велят отдать
То, что давала лишь законному супругу…
Мол, «Не скупись!», «Чего жалеешь, дура!»
Да только солдатня порой способна
Не только опозорить, но убить,
Замучив до смерти…
Так вы с моей страной!
Диего:
То есть… мы слишком много грабим?
Может быть.
Писарро как с цепи сорвался, верно
Вознаградить себя за юность хочет
Забыв, что воину расслабляться ни к чему.
Манко:
Если б только это!
Нам завещали наши мудрецы:
Чтоб не было упадка в государстве,
Не допускать внутри страны торговли,
Она сгноит страну совсем как влага
Сгнояет дерево…
Диего (удивлённо):
Очень странно.
Никогда не слышал
я ни о чём подобном.
В науках, правда, я не очень сведущ,
Но слышал я, что наши мудрецы торговлю мнят
Источником богатств и процветанья!
Входит Альмагро Старший
Альмагро Старший:
Сыночек, собирайся!
Отправимся отсюда далеко
Вдвоём с Франсиско нам здесь стало тесно…
Диего:
А как быть с Манко?
Расстаться с другом было бы мне горько…
И страшно оставлять его
под властью у Писарро…
Альмагро Старший:
Ну, коли так, возьмём его с собой!
Манко:
Но как же можно мне свой трон оставить!
Альмагро Старший:
А лучше восседать на троне мёртвым?
Франсиско не сегодня-завтра
Тебя прикончит.
Мне жаль тебя, бери с собою жён
И отправляйся, будешь жить хотя бы…
Манко:
На что мне жизнь без чести!
Альмагро Старший:
Что такое честь?
Она лишь от молвы одной зависит.
Вот мы, нарушив клятву,
Засунули в петлю Атауальпу,
Но бесчестьем
для нас не стало это…
(с иронией)
Ведь известно, покойный был тиран и богохульник,
А значит, в том, чтобы его повесить,
Большого нет греха…
Да, любой поступок,
Легко себе находит оправданье,
И даже может подвигом предстать!
Позор твой не так страшен, собирайся!
(Манко порывается уйти).
Стой, прежде нам поведай о враге.
Ведь инки воевали древле в Чили?
Манко (охотно):
Известно мне немногое.
Мой прадед Пачакути
Задумал некогда пустыню оросить
И заселить её своим народом.
Но перед этим он послов отправил
К тому народу,
что за краем оной обитает.
Хотел он мира, получил — войну!
Случилось так, вожди того народа
Приняли миролюбие за слабость.
Послам они сердца повырезали
И съели, как велит им их обычай…
Конечно, наши предки
Почли такой исход за оскорбленье,
Решили мстить, войной на них пошли
И долго воевали безуспешно.
Альмагро Старший:
А в чём была причина неудач?
Манко:
Преданья говорят, что было трудно
Достаточно для войск доставить пищи.
Альмагро Старший:
Но ведь воин
еду себе на месте добывает!
Манко (с испугом):
Нет, грабить запрещает нам закон!
Альмагро Старший:
Вот дурни!
Ладно, с дикарями
Сумеем разобраться одной левой,
Ведь выстрелов боятся все индейцы!
Занавес
Действие Третье
Первая сцена.
На сцену выходит Манко, на голове у него по прежнему льяуту, царственный наряд его запылён, сбоку у него висит шпага, за плечами — аркебуза, но выглядит он вполне бодро и уверенно.
Манко:
О Родина любимая моя
С тобою был в разлуке я два года,
Но кажется, промчалось 20 лет.
Уйдя юнцом, я возвратился мужем.
Я многое познал в чужих краях,
Теперь владею шпагой, аркебузой,
И на коне скачу не хуже белых,
И тактикой ведения боёв
Владею…
Грустно и чуть тише
Когда бы этим знаньем
Владели бы отцовы полководцы,
К чему б нам был тогда позорный мир.
В углу сцены робко появляются старейшины.
Манко (заметив их):
Подходите, не бойтесь!
Те робко подходят и кланяются до земли.
Первый старейшина:
Отец наш, наконец-то ты вернулся,
О, как нам было худо без тебя!
Позволь поведать нам о наших бедах!
Манко:
Готов вас выслушать.
Первый старейшина:
Постигло разоренье нас страшнее
Чем в год братоубийственной войны.
Порядки завели свои испанцы,
Нарезали страну на энкомьенды,
А жителей захапанных селений
Они считают за своих рабов!
Еды крестьянам мало оставляют,
Все урожаи продают за море.
Ну а когда какой-то из крестьян
Не выполняет прихотей владельца,
Его кнутом стегают.
А девушек и женщин эти звери
Бесчестят без пощады всех подряд.
Так что порой во всей округе не найдётся
Хотя б одной, позора избежавшей.
Манко молчит, горестно сжимая на груди руки.
Второй старейшина:
До крайности разрушено хозяйство,
Расстроено снабженье городов,
Работа мастерских остановилась,
А горожане
от глада начинают побираться
И воровать, что прежде не бывало.
С отчаяния многие из женщин
В блудницы подались…
Манко:
Я сердцем чуял — дело очень скверно,
Но я не мог представить, что настолько…
Первый Старейшина:
Отец наш, объясни ты господам,
Что так нельзя с народом обращаться,
Они тебя послушаться должны!
Ведь ты у нас недаром Первый Инка!
Манко:
А сами им вы это говорили?
Первый Старейшина (со вздохом):
Я сам пытался умолить Писарро —
Меня он за волосья оттаскал!
Отец, найди слова…
Манко (твёрдо и решительно):
Слова здесь не помогут, нужно драться!
Старейшины (хором):
Как — драться?! Мы — бессильны!
Они сразят громами нас, насадят
На шпаги как на вертелы!
Потопчут нас своими лошадьми!
Манко:
Мужайтесь, братья! Я узнал на деле:
Оружие испанцев не всесильно.
Я видел, как терпели пораженья
Они от стрел и копий дикарей!
Ужель мы хуже?
Да и оружием испанцев овладеть
Вполне для нас возможно…
Указывает на шпагу и аркебузу.
Первый Старейшина:
Помилуй нас! Ты, Манко, полубог,
Потомку Солнца овладеть громами
Вполне возможно. Мы — простые люди,
Не требуй слишком многого от нас!
Манко:
Ужели бородатых божествами
вы до сих пор считаете?
Так знайте, что, лишённые оружья
Они вас не сильней.
А их оружье так же, как и наше,
Изделие искусных мастеров.
И наши мастера способны так же
Их научиться делать…
Второй Старейшина (почёсывая в затылке):
Может, ты и прав…
да только ведь война
Хозяйство окончательно добьёт.
Нельзя ль решить проблемы нам без крови?
Манко:
Увы, нельзя!
Второй Старейшина:
Да некем нам сегодня воевать!
Ты сам подумай, цвет народа
Погиб в междоусобье и под Кито,
А кто остался — те, увы, не воины!
Манко:
Поймите, старики,
Мной движет не любовь к кровопролитью!
Но выбор — восставать иль умереть!
Под их пятой мы медленно загнёмся….
Ничего не ответив, старейшины уходят, откланиваясь.
Занавес.
Вторая сцена.
Писарро сидит, развалившись и положив ноги на стол. Перед ним испуганно стоят оба старейшины.
Писарро:
Ну, собаки, отвечайте,
Коль не желаете на ваших жалких шкурах
Опробовать искусство палачей,
О чём вы говорили с Манко?
Первый Старейшина:
Мы говорили о делах в стране,
И положеньем дел наш Первый Инка
Остался недоволен.
Писарро:
Чем недоволен?
Первый Старейшина:
Согласись,
что трудно быть довольным разореньем.
Писарро:
И что он предлагал?
Второй старейшина (поспешно):
Да ничего. Он, правда, полагал…
Писарро:
Что полагал?
Второй старейшина:
Он просто опасался, что народ,
До крайности нуждою доведённый,
Восстать способен вопреки законам,
Да нам самим и без него то ясно!
Писарро:
Ну, раз народ не слушает его
К чему терпеть нам этого смутьяна.
Щенок, как нацепил себе корону
Стать королём желает и на деле…
Жестом прогоняет старейшин, те поспешно удаляются. Далее рассуждает вслух сам с собой.
Да и зачем теперь нам Первый Инка
Народ и без него покорен был!
Но просто так убить его опасно,
Подвергнуть пыткам, в бунте обвинив,
Немного опрометчиво, он всё-таки король,
А к королям благоволит Корона…
Входит Гонсало Писарро
Гонсало, посоветоваться надо.
Гонсало:
Я сам пришёл искать твоих советов.
Хотелось бы отнять жену у Манко,
Да как мне это сделать половчей?
Писарро:
А это мысль… коль Манко согласится
Тебе отдать жену, то он покорен,
Ну а намёк на бунт — слова пустые.
А коли вправду непокорен, мы заменим
Ведь братец у него в запасе есть!
Гонсало:
Зачем нам этот братец?
Не проще ли кому-нибудь из нас
Взять в жёны их красотку царской крови
И стать у них законным государем?
Зачем нам Манко? Для чего он нужен?
Писарро:
Пожалуй, он не нужен, в самом деле,
Мы без него два года обходились,
Народ не бунтовал почти… Посмотрим…
Затем шепчутся неразборчиво.
Занавес.
Третья сцена
На сцене Манко и его жена-сестра.
Жена-сестра:
Любимый брат, любимый мой супруг,
Мне кажется, беда нас ждёт с тобою
Страшнее чужеземных стрел и копий.
Манко:
Но что грозит нам здесь, в родной земле?
Жена-сестра:
Сам знаешь, наша родина — не наша,
И чужеземцы попирают наш закон
Когда им в голову взбредёт…
Имела я неосторожность
попасться на глаза Гонсало,
И он сказал, что слишком хороша я,
Чтоб быть женой индейца!
Манко:
Как он смеет!
Гонсало (выходя из-за угла, издевательским тоном):
Так и смею! На твоей сестрице
Жениться я хочу, а свадебным подарком
Твоя корона будет!
Манко (с холодной яростью):
За это оскорбленье — тебя я вызываю на дуэль!
Гонсало:
Не смеши! Ты мне не ровня!
Манко:
Отчего же? Со шпагой я в ладах не хуже вас!
Гонсало:
Да в крови не хватает благородства!
Манко:
Потомок бога — мало для тебя?
Гонсало:
Презренная собака ты, язычник!
И с белыми себя не смей ровнять!
Тем временем со всех сторон их окружают испанцы.
Схватить его и в цепи заковать.
Испанцы накидываются на Манко, но тот неожиданно для них ловко отбивается. Однако Гонсало удаётся схватить женщину и уволочь её, несмотря на сопротивление.
Жена-сестра (уносимая Гонсало):
Прощай, мой брат, увидимся за гробом!
Я верю, за позор наш отомстят!
После того как её уволакивают, Манко удаётся обратить в бегство испанцев, которые отнюдь не горят желанием обратиться в трупы.
Один из испанцев, убегая:
Индеец это разве? Это дьявол!
Манко:
А вам бы только беззащитных обижать!
(оставшись один, рассуждает сам с собой):
Что же это значит?
Похоже, что Писаррова семейка
Меня решила извести всерьёз.
Но я не буду ждать покорно смерти,
Я знания, добытые в бою,
Обязан передать народу.
Значит, бегство!
Но кто поможет мне,
ведь на старейшин
Надеяться не след,
они трусливы.
На сцене появляется Диего де Альмагро младший.
Манко:
Диего, друг!
Диего:
Пришёл я, чтоб тебя утешить в горе,
Как жаль, что мы с отцом бессильны
Тебе помочь…
Манко:
Всё гораздо хуже,
Сдаётся мне, Писаррова семейка
Меня задумала прикончить….
Диего, ты мне друг, и ты не можешь
Взирать на их злодейства равнодушно.
Поможешь мне бежать?
Диего:
Бежать, конечно, надо,
Но только вот куда?
Манко:
К своим.
Диего:
Манко! Как друг, скажи мне правду,
Если ты бежишь, то дело…
Восстаньем может обернуться?
Манко:
Да, возможно.
Диего:
И нас с отцом убьют?
Манко:
Клянусь тебе, Диего,
Что коли это будет в моей власти
Я сохраню вам жизнь и отпущу
На родину….
Диего:
А ежели не будет, то ждёт нас смерть…
Иль от руки Писарро,
Или от рук разгневанных повстанцев!
Манко, ты мне друг,
Ты помнишь, на привалах
Ты говорил о ваших мудрецах,
О мудром государственно устройстве,
Которое вам завещали предки,
а мы разрушили…
Я много думал обо всём об этом,
Перед твоим народом мы не правы,
Так что ж, беги и подымай восстанье,
А если ждёт нас гибель — поделом!
Манко (горячо):
Диего, друг, давай беги со мною,
Признавший нашу правду будет принят
Как друг и брат… Не бойся ничего!
Диего:
Как мне бежать с тобой? Ведь я же белый!
Манко:
Лишь наполовину!
Ты говорил, что мать твоя была
Из племени, близ белых обитавшем…
Диего:
Но нету больше племени того!
Манко:
Да был бы ты и чистокровный белый,
Когда признал ты нашу правду,
То за брата
признать тебя в моём народе могут.
Тебе не сразу, может быть, поверят,
Но будешь в безопасности со мной!
Диего (подумав):
Нет, не могу…
Увы, мой друг, коль убегу с тобою
Писарро Старший может
отца в темницу бросить.
Над ним и без того сгустились тучи.
Манко:
Ты думаешь, Писарро,
способен и на это?
Вот злодей! Я понимаю, нас он за скотину
Всегда считал,
Но, значит, и с друзьями он жесток?
Диего:
Да, с бывшими друзьями.
Пойми, мы потерпели пораженье,
А побеждённые не нужны никому,
Ты сам поведал как-то мне,
Что прадед твой
Казнил своего брата лишь за то,
Что потерпело войско пораженье…
Манко:
Тут иное дело.
Та война
за безопасность нашего народа
Велась,
И каждый полководец был обязан
Предусмотреть здесь всё, что только можно.
А кто не сделал этого — виновен,
Тем, что растратил труд чужой и жизни,
И карой за такое будет смерть!
Диего:
Суровы у страны твоей законы,
Мы по таким едва ли жить смогли бы.
Привычно христианам прежде думать
О собственной душе, о душах близких,
А благо государства и закон
Мы ставим ниже этого…
Манко:
Похоже, тебе вправду было б трудно
Жить среди нас…
Диего:
Но я вас понимаю!
Клянусь, что помогу тебе бежать!
Занавес.
Четвёртая сцена
Опять на кресле полуразвалясь сидит Писарро. Испанские солдаты выволакивают перед ним Манко. Он весь в кровоподтёках, руки его связаны за спиной.
Один из испанцев:
Бежать пытался этот негодяй,
Был пойман при попытке через стену
С верёвкой перелезть,
Да вот ей связан!
Писарро:
Хотел бежать, не тут-то было,
Ты не орёл, и крылья коротки,
Да и сейчас мы их пообкорнаем!
Кто дал тебе верёвку, отвечай!
Манко молчит, один из испанцев наносит ему удар.
Ты говори давай!
Манко:
Никто, я сам украл!
Писарро:
Не верится, ужели в одиночку
Бежать ты вздумал?
А кто стоят тогда на карауле?
Один из испанцев:
Диего де Альмагро Младший
Писарро:
Позвать его сюда!
Вводят Диего де Альмагро. Писарро говорит, обращаясь к нему.
Скажи, приятель,
как же так случилось,
Что ты едва его не упустил?
Не видел, как он лазил через стену?
Диего:
Я смотрел наружу, а на затылке глаз у меня нет.
Писарро:
Ушей нет тоже?
Диего:
Я не слышал ничего.
Писарро:
Давно, юнец, страдаешь глухотою?
Я знаю, вы с индейцем этим
Дружили не разлей вода, и ты
Наверняка бежать помочь пытался.
Манко:
Неправда, я бежать один решился.
Ни у кого совета не просил.
Да разве кто мне стал бы помогать?
Писарро:
Дружка, похоже, выгородить взялся.
Ну, пытками тебе язык развяжут.
Занавес.
Пятая сцена.
На сцене сидит Манко, вокруг шеи у него ошейник, от которого идёт длинная цепь, закреплённая на другом конце.
Манко:
Уж третий день терплю я глад и жажду,
И всякий мимо проходящий
Обязан наносить мне оплеухи.
Как пёс, сижу теперь я на цепи.
Но пса хотя бы кормят или поят,
И под навес он прячется от солнца,
А я лишён и этого….
Но полно слёзы лить.
Никто мне не поможет, значит сам
Я должен от цепей освободиться.
Разбойников, не ведающих чести,
Мне обмануть не стыдно будет…
Входит второй старейшина и падаёт в ноги:
Второй старейшина:
Достойнейший потомок Солнца!
Какая скорбь! Какое унижение!
Ты — на цепи как пёс!
Знай, твой народ скорбит и день и ночь,
Узнав, что ты подвергнут поруганью!
Манко:
Не падай в ноги, лучше дай воды,
А то мне кажется, отец мой Солнце,
забыв родство, решил меня изжарить…
Второй старейшина (достав флягу):
Скорее пей, пока никто не видит,
Мне эту флягу передал один испанец,
Тот, что смуглей других…
Во время его речи Манко жадно пьёт.
Манко:
Диего?
Второй старейшина:
Да, наверно. Я этих белокожих меж собою
Не очень различаю…
Манко (окончив пить):
Скажи мне, мой позор
Лишь только скорбь в народе вызывает,
Или ещё и гнев?
Второй старейшина:
Да, гнев велик, но с гнева разве польза?
Тебе с испанцами на мировую
Идти бы надо…
Манко (указывая на цепь):
Ты видишь результаты компромисса.
Нет, брат мой, нет,
Один я вижу выход:
Я знаю, что меня на днях
Под малою охраной повезут
Куда-то в Анды…
Скажи моим ты верным воинам,
Пусть попытаются меня отбить,
Иначе ждёт конец меня бесславный!
Второй старейшина:
Я передам, но страшно за тебя.
Ведь при попытке к бегству что им стоит
Тебя прикончить!
Манко:
Свобода или смерть! Пусть даже я погибну,
Народ за смерть мою испанцам отомстит.
Старейшина удаляется.
Входит Эрнандо Писарро. Подходит к Манко с издевательской улыбочкой.
Эрнандо:
Ну что, потомок бога!
По нраву тебе наши украшенья?
Манко:
Молю, не смейся надо мной, Эрнандо!
Готов я заплатить богатый выкуп,
Чтоб только снять с себя златой ошейник!
Эрнандо:
Да что ты можешь дать!
Всё твоё царство — и так уж наше.
Манко (шёпотом):
Кое-что осталось. Если обещаешь
Ни слова братьям, я тебе открою,
Где золото лежит….
Эрнандо (с загоревшимся глазами):
Так значит, золото?
Манко:
Я знаю, с выкупа Атауальпы
Ты получил немного,
братья
С тобой не очень честно поступили,
Я не хочу, чтоб злато получив,
Они меня повесили, как брата…
Эрнандо:
Хорошо же,
я не скажу им ничего,
Где золото?
Манко:
Когда-то мой отец
Себе отгрохать памятник при жизни
Велел, и мастера
Металлов драгоценных не жалели,
И думали ту статью открыть
Как раз к его приезду от каньяри,
Да дело затянулось, а потом
Отец мой был сражён треклятой хворью!
Когда война меж братьями моими
Случилась, драгоценную статую
Решили закопать тихонько в Андах,
Теперь её нам можно поискать…
Эрнандо:
Договорились, (указывая на цепь)
Завтра это снимут!
Уходит.
Четвёртое действие:
Горная долина в Андах. Манко стоит между двумя испанцами. На руках и ногах у него кандалы. Напротив него стоит Эрнандо Писарро и глядит на него сверху вниз.
Эрнандо:
Ну, вспоминай, где статуя зарыта!
Мы десять выкопали ям — всё пусто,
Хоть юн ты — а всё память слабовата,
И даже кандалы не помогают
Её хотя б немного освежить…
Манко:
Нет, ждите от меня теперь молчанья!
Ты обманул меня совсем как брата,
Братве ты рассказал об уговоре,
Они для вида мягким быть велели,
Но знаю о твоих я мерзких планах!
Как золото окажется твоим,
Ты в тот же миг мне глотку перережешь!
Хотел меня вкруг пальца обвести —
Да воины твои болтливы слишком,
А я ведь понимаю по-испански!
Эрнандо:
Ну, коли я тебя итак зарежу,
Тебе какого чёрта отпираться?
Манко:
Чтоб золото проклятое лежало
Навеки похороненным в горах,
А не ласкало блеском ваши взоры!
Ты вероломен — оставайся нищим!
Эрнандо:
Послушай, что тебя мне убивать!
Да, братья этого хотели бы, всё верно,
Но из тебя живого я ведь пользу
Могу извлечь, а мёртвый ты лишь падаль.
Коль пощажу тебя, ты дашь приметы,
Где золотую статую искать?
Манко:
Тебе не верю я, ты вероломен!
Ты рассказал об уговоре братьям!
Эрнандо:
А как бы в горы нас с тобою отпустили?
Манко:
Но ты же обещал не говорить!
Эрнандо:
С тобой не сваришь каши!
Отходит и говорит одному из испанцев полушёпотом:
Ты припугни как следует его,
Но не калечь! Он нам ещё понадобиться может!
Отходит за границу сцены. Испанец, которому дали указания, подходит к Манко и щекочет его горло ножом.
Ну, говори! А то поймёшь на деле,
Какую острую куют в Толедо сталь!
Манко молчит. Второй испанец тоже начинают щекотать Манко. Тот стоически терпит.
Испанец:
Даю на размышление минуту,
Или тебя пронзят кинжалы наши!
Узнаешь, какова на деле смерть!
В этот момент обоих испанцев пронзают стрелы, они падают замертво.
Манко (ликующе):
Узнал, вот такова она на деле!
На сцену выходят тавантисуйские воины.
Братья!
Воины с их предводителем во главе падают перед Манко ниц.
Не время для дворцовых церемоний!
Ведь вы не всех испанцев перебили,
Часть отошли, и вмиг вернуться могут,
Так что бежим отсюда побыстрее!
Воины встают.
Но прежде должно обыскать испанцев,
У них ключи от кандалов должны быть,
Да и оружие у них забрать не помешает.
Один из воинов (рассматривая испанский кинжал):
Хороший ножик, ну а ружья нам на что?
Манко:
Я научу вас с ними обращаться!
Предводитель воинов (опять становясь на колени перед Манко):
Помилуй, разве боги мы,
чтобы владеть громами!
Манко:
Не надо, встань с колен! Брось, Кискис,
Это глупо. Я помню, как ты ребёнком меня
На плечи брал!
Подходит и обнимает его.
Кискис:
Тебя ребёнком я любил как сына.
Когда пошёл ты на поклон к испанцам,
Тебя я мнил изменником презренным.
Сейчас склоняюсь пред законным Первым Инкой!
Достойным сыном своего отца!
Манко:
Что в прошлом было, то теперь прошло,
Тогда врагов мы не могли разбить,
Народ наш, натерпевшись поражений,
Не мог на бой идти, но ныне — может!
Я изучил испанцев хорошенько,
Ещё нам наши предки завещали
Учиться у врагов, чтоб побеждать их!
Пойдёмте, братья, много дел у нас!
Манко, Кискис и забравшие всё оружие воины уходят со сцены.
Занавес.