Начало
Если не брать далёкие времена – Древний Рим, раннее Средневековье и т. п. – то в Новом времени Великая Французская буржуазная революция конца XVIII века является, безусловно, самым грандиозным событием после нашей Великой Октябрьской, событием, оказавшем огромное влияние на весь дальнейший ход истории.
Предшествовавшие ей 70-е и 80-е годы во Франции были временем всё более углублявшегося экономического, политического и социального кризиса. Власть по-прежнему находилась в руках так называемого «Второго сословия» – дворянства(«Первым сословием» считалось духовенство), но сила, экономическое могущество постепенно перекочёвывало к растущей, крепнущей и богатеющей буржуазии, которая вместе со всем остальным населением – мелкобуржуазными слоями (крестьянами, ремесленниками), а также полупролетариатом, предпролетариатом и нарождающимся пролетариатом составляла «Третье сословие». Старая аристократия всё больше нищала, всё больше знатных вельмож существовало за счёт подачек двора, а сам король всё глубже залезал в долги к буржуазии; широко практиковалась система откупов – королевский двор получал крупные займы, отдавая денежным мешкам право собирать налоги с населения – и буржуазия выжимала из налогоплательщиков все соки; откупщиков в народе ненавидели особенно люто. Знаменитый химик Лавуазье был гильотинирован не за то, что был учёным-интеллигентом и своим образом жизни резко отличался от простых людей, а за то, что являлся откупщиком.
В сельской местности поднималась волна так называемой «феодальной реакции»: в архивах старинных замков юристы-февдисты глотали пыль, выискивая в древних манускриптах забытые повинности для крестьян. Крепостного права – такого как в России, с личной зависимостью, больше похожего на полурабство – во Франции тогда уже не было, но осталось множество феодальных сеньориальных пережитков (например, кое-где крестьяне-арендаторы, сидевшие на помещичьих землях, обязаны были… по ночам гонять лягушек, чтобы те своим кваканьем не мешали господам спать; да и не лишне вспомнить, например, «Свадьбу Фигаро» Бомарше, где крестьяне благодарят графа Альмавиву за то, что он отменил «право первой ночи»). Крестьян, да и горожан, буквально душили всевозможные поборы; особенно ненавистна была соляная подать – габель, а также налоги на продукты и напитки. Положение городских и сельских низов особенно ухудшили неурожаи: в 80-е годы 5 лет были неурожайными, особенно тяжёл был неурожай 1788 года. Городские и сельские бедняки – санкюлоты[1] – голодали, а королевский двор продолжал тратить огромные деньги на роскошь, увеселения и развлечения, руководствуясь лозунгом ещё предыдущего короля, Людовика XV: «После нас – хоть потоп».
Новый король, Людовик XVI (внук Пятнадцатого) в отличие от деда не был ни развратным, ни кровожадным, ни просто жадным, имел весьма положительное увлечение (как сказали бы теперь – «хобби») – слесарное дело, но в государственных делах разбирался слабо, ни умом, ни силой воли не отличался и позволял своей жене, Марии Антуанетте («Мадам Дефицит», как её называли в народе), разорять государственную казну. Неудивительно, что недовольство королевским режимом росло. Росло и количество нелегальной литературы – листовок, брошюр в прозе и стихах. Вот остроумнейший пример: пародия на молитву «Отче наш» – «Отче наш из Версаля»[2], намекающая на конфликт двора с парижским парламентом, который отказался утвердить новый побор (эдикт о расширении взимания гербового сбора). Это привело к высылке парламента из Парижа в Труа. Приводим текст: «Отче наш, иже еси в Версале, да не святится больше имя твоё, уже потрясено царствие твоё, уже не осуществляется ни на земле, ни тем более в небесах воля твоя. Хлеб наш насущный, который ты хочешь отнять у нас, даждь нам. Да остави парламенту долги его за то, что он хотел защитить наши интересы, яко же и мы оставляем министрам твоим за то, что они так легко их предают. Не вводи нас во искушение чечевицей и избави нас от гербового сбора и от лукавого, который тебя искушает. Аминь».[3] Думается, комментарии излишни…
Королевский двор продолжал отплясывать на вулкане, пока не обнаружилось, что казна пуста. Чтобы спасти положение, в феврале 1787 г. министр финансов Калонн убедил короля созвать собрание нотаблей – высшего духовенства и аристократии – и предложил им ввести всеобщий земельный налог. Узнав о вплотную приблизившемся финансовом крахе, нотабли пришли в ужас и добились от короля отставки Калонна, но принять закон, который обязывал бы их платить налоги наравне со всеми, категорически отказались, тем самым подписав самим себе приговор. Не видя другого выхода из финансового тупика, король в январе 1789 года объявил о созыве Генеральных штатов, которые не собирались уже 175 лет – это съезд представителей всех сословий от всех провинций.
Это известие вызвало всеобщее возбуждение. Всюду выбирали делегатов, составлялись наказы.
Король, понятно, ждал от Генеральных штатов решения финансового вопроса, и чтобы в основном всё осталось, как и прежде. Но большинство нации жаждало крупных перемен. Буржуазия хотела получить равные права с дворянством, крестьяне надеялись получить землю в собственность, обедневшие дворяне рассчитывали увеличить своё влияние, а либеральное, так называемое «новое дворянство» (к нему принадлежали, например, Лафайет – участник Североамериканской буржуазной революции, чаще называемой войной за независимость, братья Ламеты, Мирабо и др.) являлось сторонником союза с буржуазией – с целью добиться прогрессивных для того времени реформ.
Генеральные штаты открылись 5 мая в Версале, в зале «Малых забав». Депутатов от Третьего сословия было вдвое больше, чем от Первого и Второго вместе взятых, но у каждого сословия был только один голос. Представители Третьего сословия требовали поимённого голосования, но правительство им отказало. С этим депутаты Третьего сословия, представлявшие подавляющее большинство населения Франции, никак не могли согласиться. Их поддержала часть депутатов Первого сословия, духовенства – не крупные прелаты, а мелкие деревенские кюре. В результате они 17 июня большинством голосов (490 против 90) приняли решение о превращении Генеральных штатов в Национальное собрание, которое должно было определить дальнейшую судьбу страны. Королевское правительство такой оборот не устраивал. 20 июня, когда депутаты пришли на очередное заседание, оказалось, что зал «Малых забав» заперт. Тогда члены Национального собрания заняли королевский зал для игры в мяч и поклялись не расходиться, пока не примут Конституцию.
Король прислал гвардейцев, чтобы разогнать непокорных депутатов, но в дверях зала их встретили Лафайет с обнажённой шпагой и другие либеральные дворяне. Не желая в данный момент кровопролитного конфликта с представителями высшей аристократии, король признал Национальное собрание легитимным. Вскоре Национальное собрание переименовали в Учредительное: оно должно было выбрать новую форму правления – конституционную монархию и разработать основной закон – Конституцию.
Однако король не мог примириться с таким поворотом дел. 11 июля он уволил в отставку Неккера – министра финансов, который поддерживал Третье сословие: от этого деятеля большинство населения ждало прогрессивных перемен, именно на него возлагая надежды на преодоление финансового кризиса. Опасаясь взрыва возмущения, король ещё в конце июня приказал окружить Париж войсками – в окрестностях города разместили 20 тысяч солдат, в основном немецких и швейцарских наёмников. Поползли слухи о предстоящем разгоне Учредительного собрания и возможной резне…
И тогда Париж восстал.
Уже 12 июля народ вышел на улицы. 13 июля в саду Пале-Рояль начались непрерывные митинги, адвокат и журналист Камилл Демулен призвал народ к восстанию. На сторону народа стали переходить гвардейцы. Повстанцы организовали новый муниципальный орган – Постоянный комитет и создали «гражданскую милицию». Граждане стали запасаться оружием – везде, где могли его достать: в частных лавках, в Арсенале и т.д. К 14 июля у национальных гвардейцев было 32 тысячи ружей, в Арсенале они захватили пушки. Город был в руках восставшего народа, но над ним возвышалась крепость-тюрьма Бастилия, пушки которой были направлены на плебейское Сент-Антуанское предместье. Бастилия была особо ненавистна французам как символ самодержавного деспотизма. В ней десятилетиями томились заключённые – чаще всего политические. И хотя в июле 1789 года там содержалось всего 7 человек, отнюдь не политиков, но взять этот оплот реакции было необходимо. Первая атака повстанцев была отбита, они потеряли около двухсот человек убитыми и ранеными. Вторая, с использованием пушек, увенчалась успехом: народ ворвался в крепость. Есть легенда, что первой на подъёмный мост вступила женщина с саблей в руке – актриса Теруань де Мерикур…
Король не посмел атаковать восставший Париж силами своих немцев и швейцарцев. Особо реакционный министерский кабинет барона Брейтеля, собиравшегося сжечь непокорный город, ушёл в отставку.
(Позднее крепость-тюрьму Бастилию снесли, на образовавшейся площади появилась надпись: «Здесь танцуют»).
Так началась Великая Французская революция. В какую грандиозную ломку Старого мира она выльется, не знал тогда никто – ни Мирабо, ни Лафайет, ни даже молодой адвокат из Арраса Максимилиан Робеспьер, тоже бывший депутатом Генеральных штатов и Учредительного собрания. Молодой февдист из Пикардии Франсуа-Ноэль Бабёф (не депутат), кажется, догадывался…
О её значении для человечества лучше всего сказал Владимир Ильич Ленин: «Возьмите великую французскую революцию. Она недаром называется великой. Для своего класса, для которого она работала, для буржуазии, она сделала так много, что весь XIX век, тот век, который дал цивилизацию и культуру всему человечеству, прошел под знаком французской революции. Он во всех концах мира только то и делал, что проводил, осуществлял по частям, доделывал то, что создали великие французские революционеры буржуазии, интересам которой они служили, хотя они этого и не сознавали, прикрываясь словами о свободе, равенстве и братстве».[4]
В. Басистова, Г. Алёхин
[1] Простые люди из низов, плебейство, носили длинные брюки, в отличие от дворян, носивших «кюлоты» – короткие, по колено, бархатные штаны; санкюлот – человек без кюлотов, без коротких штанов, а не вовсе без штанов.
[2] Версаль – резиденция короля за пределами Парижа.
[3] Цитируем по книге: В. М. Далин. Гракх Бабёф накануне и во время Великой французской революции. (1785-1794). М., АН СССР, 1963, с. 134. Листовка с этим любопытным текстом сохранилась в архиве Бабёфа.
[4]«Речь об обмане народа лозунгами свободы и равенства» (Произнесена Владимиром Ильичом на Первом Всесоюзном съезде по внешкольному образованию 19 мая 1919 года.)