От редакции:
3 дня назад, 1 июля, исполнилось 125 лет со дня рождения Владимира Александровича Луговского, замечательного советского поэта. Сейчас он основательно позабыт, а между тем у него есть отличные стихи. Чего стоит его текст к песне «Вставайте, люди русские!» из кинофильма «Александр Невский»! Ну, это произведение на музыку Прокофьева все, наверное, хорошо знают (хотя, скорее всего, не знают его автора). А мы познакомим наших читателей с ещё несколькими прекрасными его стихами. В них так много любви к нашей Советской стране, к её людям, к её героической истории, к Революции, так много светлого оптимизма…
Большевикам пустыни и весны
В Госторге, у горящего костра,
Мы проводили мирно вечера.
Мы собирали новостей улов
И поглощали бесконечный плов.
А ночь была до синевы светла,
И ныли ноги от казачьего седла.
Для нас апрель просторы распростёр.
Мигала лампа,
И пылал костёр.
Член посевкома зашивал рукав,
Предисполкома отгонял жука,
Усталый техник, лёжа на боку,
Выписывал последнюю строку.
И по округе, на плуги насев,
Водил верблюдов
Большевистский сев.
Шакалы воем оглашали высь.
На краткий отдых люди собрались.
Пустыня била ветром в берега.
Она далеко чуяла врага,
Она далеко слышала врагов —
Удары заступа
И шарканье плугов.
Три раза в час в ворота бился гам:
Стучал дежурный с пачкой телеграмм,
И цифры, выговоры, слов напор
В поспешном чтенье наполняли двор.
Пустыня зыбилась в седой своей красе.
Шёл по округе
Большевистский сев.
Ворвался ветер, топот лошадей,
И звон стремян, и голоса людей.
Свет фонаря пронёсся по траве,
И на веранду входит человек,
За ним другой, отставший на скаку.
Идет пустыня, ветер,
Кара-Кум!
Крест-накрест маузеры, рубахи
из холстин.
Да здравствуют работники пустынь!
Ложатся люди, кобурой стуча,
Летают шутки, и крепчает чай.
На свете всё одолевать привык
Пустыню обуздавший большевик.
Я песни пел, я и сейчас пою
Для вас, ребята из Ширам-Кую.
Вам до зари осталось отдохнуть,
А завтра — старый караванный путь
На те далекие колодцы и посты.
Да здравствуют
Работники пустынь!
Потом приходит юный агроном,
Ему хотелось подкрепиться сном,
Но лучше сесть, чем на постели лечь,
И лучше храпа — дружеская речь.
В его мозгу гектары и плуги,
В его глазах зелёные круги.
Берись за чайник, пиалу налей.
Да здравствуют
Работники полей!
И после всех, избавясь от беды,
Стучат в Госторг работники воды.
Они в грязи, и ноги их мокры,
Они устало сели на ковры,
Сбежались брови, на черту черта.
— Арык спасли.
Устали. Ни черта!
Хороший чай — награда за труды.
Да здравствуют
Работники воды!
Но злоба конскими копытами стучит,
И от границы мчатся басмачи,
Раскинув лошадиные хвосты,
На землю, воду и песок пустынь.
Дом, где сидим мы, — это байский дом.
Колхоз вспахал его поля кругом.
Но чтобы убивать и чтобы взять,
Бай и пустыня возвращаются опять.
Тот топот конницы и осторожный свист
Далёко слышит по пескам чекист.
Засел прицел в кустарнике ресниц.
Да здравствуют
Работники границ!..
Вы, незаметные учителя страны,
Большевики пустыни и весны!
Идете вы разведкой впереди,
Работы много — отдыха не жди.
Работники песков, воды, земли,
Какую тяжесть вы поднять могли!
Какую силу вам дает одна —
Единственная на земле страна!
1930 г.
Курсантская венгерка
Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку, —
Идёт девятнадцатый год.
В большом беломраморном зале
Коптилки на сцене горят,
Валторны о дальнем привале,
О первой любви говорят.
На хорах просторно и пусто,
Лишь тени качают крылом,
Столетние царские люстры
Холодным звенят хрусталём.
Комроты спускается сверху,
Белесые гладит виски,
Гремит курсовая венгерка,
Роскошно стучат каблуки.
Летают и кружатся пары —
Ребята в скрипучих ремнях
И девушки в кофточках старых,
В чинёных тупых башмаках.
Оркестр духовой раздувает
Огромные медные рты.
Полгода не ходят трамваи,
На улице склад темноты.
И холодно в зале суровом,
И над бы танец менять,
Большим перемолвиться словом,
Покрепче подругу обнять.
Ты что впереди увидала?
Заснеженный чёрный перрон,
Тревожные своды вокзала,
Курсантский ночной эшелон?
Заветная ляжет дорога
На юг и на север — вперёд.
Тревога, тревога, тревога!
Россия курсантов зовет!
Навек улыбаются губы
Навстречу любви и зиме,
Поют беспечальные трубы,
Литавры гудят в полутьме.
На хорах — декабрьское небо,
Портретный и рамочный хлам;
Четвёрку колючего хлеба
Поделим с тобой пополам.
И шелест потертого банта
Навеки уносится прочь.
Курсанты, курсанты, курсанты,
Встречайте прощальную ночь!
Пока не качнулась манерка,
Пока не сыграли поход,
Гремит курсовая венгерка…
Идёт девятнадцатый год.
1940 г. (или 1939)
Ночь весны
«Выходи на балкон.
Слышишь ― гуси летят». ―
«Как тогда?» ―
«Как тогда!
Время к старости, брат».
«Нет, я в старость не верю,
на крыльях держись!
Верю в жизнь,
верю в смерть
и опять снова в жизнь.
Видишь, лунный прибой.
Слушай ― гуси летят!» ―
«Как тогда?» ―
«Как тогда,
― много вёсен назад.
Вместе с Фрунзе пришли мы
с Чонгара сюда
И весной удивились,
как жизнь молода.
Мы слыхали гусей
той же лунной порой.
Помнишь ты черепа
под Крестовой горой,
Помнишь ту бескозырку
с пробитой дырой?
Закопали мы кости
геройских ребят.
Слышишь ― гуси летят?
Слышишь ― гуси летят?
Разве кто из нас
молодость зря проиграл?
Ты теперь академик,
а я ― адмирал.
Тот же слышим прибой,
ту же видим звезду
Здесь,
в твоем ботаническом старом саду.
Как нас в жизни трепало,
мотало,
мело!
Раньше тридцать бы жизней
в такую вошло,
Оттого что юнцами
несли на плече
Серп и молот
на выцветшем кумаче.
Этот ветер тревожный
на запахи щедр:
Слышишь―
вот кипарис,
вот сосна,
это кедр.
И нежданное чудо
пришло от земли ―
Это вишни у моря
сейчас расцвели,
Помнишь девушку Леру―
несчастье моё?
Под Мадридом
бойцы схоронили её.
Ботанический сад
дышит влажным листом.
Здесь ― я гость,
ты ― хозяин,
и это твой дом,
Дом шумящий,
зелёный,
в громадах аллей». ―
«Адмирал,
под луной вновь стаканы налей.
Пью за синий твой дом,
пью за путь кораблей!» ―
«Счастлив ты?» ―
«Я не знаю…» ―
«Не знаю и я.
Все в порядке―
работа,
любовь
и семья,
Только
если не замерло сердце в груди, ―
Настоящее счастье
всегда впереди.
Нам положено было
заклятье в пути ―
Для пяти континентов
всё счастье найти.
Через горе и смерть?
Через горе и смерть?
Только б истину знать,
только б верить и сметь!
Слышишь―
варево жизни кипит, как в котле, ―
Это корни
ворочаются в земле,
Это травы ползут,
это почки шуршат,
Это юность весны
потревожила сад». ―
«Как тогда?» ―
«Как тогда,
много вёсен назад.
Так давай,
как тогда,
под Крестовой горой,
Не сдаваться,
бороться,
влюбляться порой
В книгу,
в музыку,
в девушку,
в пенный прибой,
В звезды утра,
что в бездне встают голубой.
Потому что мы видели
солнце земли,
Потому что сюда
с Перекопа пришли,
В дни,
когда ещё Ленин
в Кремле проходил,
Когда Фрунзе
полки за Чонгар проводил.
Сердце―
молодость мира,―
ты бьёшься в груди.
Настоящее счастье
всегда впереди!» ―
«Как тогда?» ―
«Как тогда,
много вёсен назад.
Море бьёт,
и огромный колышется сад,
И весна развернула
свой юный наряд.
Слышишь ― гуси летят?
Слышишь ― гуси летят…»
28 марта 1956
Прошлое
Разве прошлое ушло?
Нет, оно живет воочью.
От него светлым-светло,
Как на поле лунной ночью.
Полем мы с тобой идём,
Рассуждаем о науке,
Звёзды в небе узнаем,
К небу поднимаем руки.
В голубой своей красе
Берега лежат, блистая,
И на лунной полосе
Голубые волны тают.
И стоим мы у реки,
У реки тепло и сыро,
И глядим на огоньки ―
На простую прелесть мира.
Сколько в мире тайных сил,
Неисчерпанных, бездонных,
Сколько на земле могил,
Сколько жизней нерождённых.
Друг любимый, смерти нет
В этой прелести нетленной,
Где струится лунный свет,
Блещут маяки вселенной.
И в такую ночь луны
Сила всей земли стремится
Светлым морем тишины
Вновь с тобой соединиться.
24 февраля 1956
Ночной патруль
Временем уменьшенный
молодости кров —
Города Смоленщины,
буркалы домов.
Пронзительная,
звонкая
январская луна,
Ампирными колонками
подперта тишина.
Выстрел отдаленный.
Кино без стекол «Арс».
На площади
белёный
глиняный Карл Маркс.
Слепил его художник,
потом в тифу пропал.
Звезда из красной жести.
Дощатый пьедестал.
Звезда из красной жести,
лак или крови ржа.
В средине серп и молот,
лучи
острей ножа.
И Днепр заворожённый,
весь ледяной
до дна.
И ведьмами озябшими
зажжённая луна.
Идёт патруль по городу.
Округа вся
мертва.
Шагами тишь распорота —
раз-два, раз-два, раз-два.
И я иду, и я иду —
ремень вошёл в плечо.
Несу звезду,
мою звезду,
что светит горячо.
Всем людям я
звезду несу,
пяти материкам.
Недвижен Днепр,
синеет Днепр —
славянская река.
И невысоко
над Днепром,
где стонут провода,
Другая
блещет хрусталём
холодная звезда.
Живу, люблю,
умру в ночи —
всё так же будет стлать
Она бесстрастные лучи
на снежную кровать.
Свеча в окне Губкома,
из труб не вьётся дым.
Дорогой незнакомой
идти нам,
молодым.
Идти Россией
и Кремлем
в неслыханный простор.
Идти полночным патрулем —
подсумок, штык, затвор.
Пойдешь направо —
там Колчак,
от крови снег рябит.
Пойдешь налево —
там Берлин,
там Либкнехт Карл убит.
Убит,
лежит он на снегу,
кровь залила усы.
На мёртвой согнутой руке
спешат, стучат часы.
Дрожат Истории весы.
История — стара.
Стучат часы, спешат часы.
Пора, пора, пора!
Звезда из красной жести,
дощатый пьедестал.
Я пять лучей Коммуны
рукой своей достал.
Рукой достал,
потрогал,
на шапку приколол.
Глядит товарищ Ленин,
облокотясь на стол.
Горит звезда багровая,
судьбу земли тая, —
Жестокая и строгая,
как молодость моя.
Идёт патруль по городу —
шаги, шаги, шаги.
На все четыре стороны —
враги, враги, враги.
А ветер жжёт колени.
Звезда горит огнём…
Мы здесь,
товарищ Ленин.
Мы землю повернём!
1957 г.
КОСТРЫ
Пощади мое сердце и волю мою укрепи,
Потому что мне снятся костры в Запорожской весенней степи.
Слышу — кони храпят, слышу — запах горячих коней.
Слышу давние песни вовек не утраченных дней.
Вижу мак-кровянец, с Перекопа принесший весну,
И луну над конями — татарскую в небе луну.
И одну на рассвете, одну, как весенняя синь,
Чьи припухшие губы горчей, чем седая полынь…
Укрепи мою волю и сердце мое не тревожь,
Потому что мне снится вечерней зари окровавленный нож,
Дрожь степного простора, махновских тачанок следы
И под конским копытом холодная пленка воды.
Эти кони истлели, и сны эти очень стары.
Почему же мне снова приснились в степях запорожских костры,
Ледяная звезда и оплывшие стены траншей,
Запах соли и йода, летящий с ночных Сивашей?
Будто кони храпят, будто лёгкие тени встают,
Будто гимн коммунизма охрипшие глотки поют…
И плывет у костра, бурым бархатом грозно горя,
Знамя мертвых солдат, утвердивших Закон Октября.
Это Фрунзе вручает его позабытым полкам,
И ветра Черноморья текут по солдатским щекам.
И от крови погибших, как рана, запёкся закат.
Маки пламенем алым до самого моря горят.
Унеси мое сердце в тревожную эту страну,
Где на синем просторе тебя целовал я одну.
Словно тучка пролётная, словно степной ветерок,
Мира нового молодость — мака кровавый цветок.
От степей зацветающих влажная тянет теплынь,
И горчит на губах поцелуев сухая полынь.
И навстречу кострам, поднимаясь над будущим днём,
Полыхает восход боевым тёмно-алым огнём.
Может быть, это старость, весна, запорожских степей забытье?
Нет! Это — сны революции. Это — бессмертье моё…
1957 г.