Константин Симонов – патриот, коммунист, интернационалист

К 110-летию со дня рождения

Когда произносят имя поэта Константина Симонова, то сразу всплывают в памяти его стихи о войне: «Жди меня», «Если дорог тебе твой дом», «Родина», «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины» и другие на эту же тему. Конечно, Симонов был поэтом-патриотом. Но он был также и коммунистом, интернационалистом. После войны он много ездил в командировки по разным странам, а в результате на свет появлялись стихи, навеянные полученными впечатлениями. Четыре таких стихотворения предлагаем сегодня вашему вниманию. Их герои – немецкий певец Эрнст Буш, автор знаменитого «Марша Единого фронта»; лидер японских коммунистов Кюити Токуда, который провёл в тюрьмах 18 лет и неоднократно отказывался от помилования, поскольку его принятие требовало и отречения от коммунистических взглядов; безвестный коммунист с Явы, который ночью накануне казни мысленно разговаривал с Лениным. Завершает  публикацию знаменитый стих «Митинг в Канаде» – патриотический и интернационалистический одновременно.

НОЧЬ ПЕРЕД БЕССМЕРТИЕМ

Умер парень где-то
на земле Яванской
В душный и дождливый
зимний день январский,

Умер, не покаявшись,
не сказав ни звука,
У стены тюремной
из старого бамбука.

Умер с ясным взглядом,
умер с сердцем чистым,
Умер, как положено
это коммунистам.

А в тюремной камере
в ночь перед расстрелом
Он увидел землю
в оперенье белом;

Белые, как хлопок,
елей вереницы;
Серые, как порох,
от страданья лица.

Он увидел Горки —
русское селенье,
Где в январский снежный
день скончался Ленин.

Парень видел это
сердцем, а не глазом,
Потому что снега
не встречал ни разу,

Никогда не видел,
как качались ели,
Но он знал, что люди
там над гробом пели.

Он не знал по-русски,
по-явански знал он:
Род людской воспрянет
с Интернационалом.

Ленин был всю ночь с ним;
он не знал по-нашему,
По-явански Ленина
он всю ночь расспрашивал.

И когда товарищ
Ленин, все ответив,
Из тюремной камеры
вышел на рассвете,

В кандалах поднявшись
с пола на колени,
На стене он кровью
нацарапал: «Ленин».

Это было зимним
утром, на рассвете,
В камере на Яве
в ночь перед бессмертьем.

Потому бессмертьем,
что бессмертье это
Есть не только в буквах,
видных всему свету,

У стены Кремлевской
перед нами прямо
Врезанных навеки
там в гранит и мрамор,

Но и в этих буквах,
после утра пыток
На стене бамбуковой
завтра же замытых.

НЕМЕЦ

В Берлине, на холодной сцене,
Пел немец, раненный в Испании,
По обвинению в измене
Казненный за глаза заранее,

Пять раз друзьями похороненный,
Пять раз гестапо провороненный,
То гримированный, то в тюрьмах ломанный,
То вновь иголкой в стог оброненный.

Воскресший, бледный, как видение,
Стоял он, шрамом изуродованный,
Как документ Сопротивления,
Вдруг в этом зале обнародованный.

Он пел в разрушенном Берлине
Все, что когда-то пел в Испании,
Все, что внутри, как в карантине,
Сидело в нем семь лет молчания.

Менялись оболочки тела,
Походки, паспорта и платья.
Но, молча душу сжав в объятья,
В нем песня еле слышно пела,

Она охрипла и болела,
Она в жару на досках билась,
Она в застенках огрубела
И в одиночках простудилась.

Она явилась в этом зале,
Где так давно ее не пели.
Одни, узнав ее, рыдали,
Другие глаз поднять не смели.

Над тем, кто предал ее на муки,
Она в молчанье постояла
И тихо положила руки
На плечи тех, кого узнала.

Все видели, она одета
Из-под Мадрида, прямо с фронта:
В плащ и кожанку с пистолетом
И тельманку с значком Рот Фронта.

А тот, кто пел ее, казалось,
Не пел ее, а шел в сраженье,
И пересохших губ движенье,
Как ветер боя, лиц касалось.

………………………………..

Мы шли с концерта с ним, усталым,
Обнявшись, как солдат с солдатом,
По тем разрушенным кварталам,
Где я шел в мае сорок пятом.

Я с этим немцем шел, как с братом,
Шел длинным каменным кладбищем,
Недавно — взятым и проклятым,
Сегодня — просто пепелищем.

И я скорбел с ним, с немцем этим,
Что, в тюрьмы загнан и поборот,
Давно когда-то, в тридцать третьем,
Он не сумел спасти свой город.

НЕТ

Отбыв пять лет, последним утром он
В тюремную контору приведен.
Там ждет его из Токио пакет,
Где в каждом пункте только «да» и «нет».

Признал ли он божественность микадо?
Клянется ль впредь не преступать закон?
И, наконец, свои былые взгляды
Согласен ли проклясть публично он?

Окно открыто. Лепестки от вишен
Летит в него, шепча, что спор излишен.
Тюремщик подал кисточку и тушь
И молча ждет — ловец усталых душ.

Но, от дыханья воли только вздрогнув,
Не глядя на летящий белый цвет,
Упрямый каторжник рисует: «Нет!» —
Спокойный, как железо, иероглиф

Рисует. И уходит на пять лет.
И та же вновь тюремная контора,
И тот тюремщик — только постарел,
И те же вишни, лепесток с которых

На твой халат пять лет назад присел.
И тот же самый иероглиф: «Нет!»,
Который ты рисуешь раз в пять лет.
И до конца войны за две недели,
О чем, конечно, ты не можешь знать,

Ты и тюремщик — оба поседели —
В конторе той встречаетесь опять.
Твои виски белы, как вишен цвет,
Но той же черной тушью: «Нет» и «Нет»!

………………………………………..

Я увидал товарища Токуда
На митинге в токийских мастерских,
В пяти минутах от тюрьмы, откуда
Он вышел сквозь пятнадцать лет своих.

Он был неговорливый и спокойный;
Усталый лоб, упрямый рот,
Пиджак, в который, разбросав конвойных,
Его одели прямо у ворот,

И шарф на шее, старый, шерстяной,
Повязанный рабочею рукой.
Наверно, он в минуту покушенья,
Все в тот же самый свой пиджак одет,

Врагам бросал все то же слово: — Нет!
Нет! Нет! И нет! —
Как все пятнадцать лет
От заключенья до освобожденья.

И смерть пошла у ног его кружить
Не просто прихотью безумца злого,
А чтоб убить с ним вместе это слово,
Как будто можно Коммунизм убить.

МИТИНГ  В  КАНАДЕ

Я вышел на трибуну, в зал,
Мне зал напоминал войну,
А тишина — ту тишину,
Что обрывает первый залп.

Мы были предупреждены
О том, что первых три ряда
Нас освистать пришли сюда
В знак объявленья нам войны.

Я вышел и увидел их,
Их в трех рядах, их в двух шагах,
Их — злобных, сытых, молодых,
В плащах, со жвачками в зубах,

В карман — рука, зубов оскал,
Подошвы — на ногу нога…
Так вот оно, лицо врага!
А сзади только черный зал,

И я не вижу лиц друзей,
Хотя они, наверно, есть,
Хотя они, наверно, здесь.
Но их ряды — там, где темней,

Наверно там, наверно так,
Но пусть хоть их глаза горят,
Чтоб я их видел, как маяк!
За третьим рядом полный мрак,

В лицо мне курит первый ряд.
Почувствовав почти ожог,
Шагнув, я начинаю речь.
Ее начало — как прыжок

В атаку, чтоб уже не лечь:
— Россия, Сталин, Сталинград! —
Три первые ряда молчат.
Но где-то сзади легкий шум,

И, прежде чем пришло на ум,
Через молчащие ряды,
Вдруг, как обвал, как вал воды,
Как сдвинувшаяся гора,

Навстречу рушится «ура»!
Уж за полночь, и далеко,
А митинг все еще идет,
И зал встает, и зал поет,

И в зале дышится легко.
А первых три ряда молчат,
Молчат, чтоб не было беды,
Молчат, набравши в рот воды,
Молчат — четвертый час подряд!

……………………………

Но я конца не рассказал,
А он простой: теперь, когда
Войной грозят нам, я всегда
Припоминаю этот зал.
Зал!
А не первых три ряда.