Глава 18
В которой в город приходят «порядок и спокойствие».
По Мэтэйнхэйму грохотали тяжелые сапоги гвардейцев. Солдаты теперь вышагивали по Кросс Мадлен с видом победителей. Организованное сопротивление было подавлено, и теперь они шли карать и миловать, впрочем, последним умением никто злоупотреблять не собирался.
Гарви наблюдал за проходящими по улице солдатами из чердачного окна одного из доходных домов. Маленькое слуховое окошко, упрятанное почти под самым коньком, тем не менее, давало удивительно хороший обзор, а сам наблюдатель при этом оставался в тени. Парень смотрел через выбитую раму и считал идущих по улице солдат. Его друзья были рядом. Андру уложили на продавленную кровать, которую неизвестные люди не поленились затащить наверх через люк в полу. Селвин пристроился рядом, на колченогом табурете. Гарви аккуратно отошел от окна и сел рядом на ворох тряпок…
– Ну что? – прошептал художник.
– Идут, – вздохнул Гарви бросив еще один взгляд на квадрат окна. – Потом наверняка прибудут жандармы и начнут обыски.
Вдруг мерный топот солдат прервался и послышались крики, а затем винтовочный залп. Гарви дернулся, словно получив удар кнутом. Он знал, что нельзя лишний раз испытывать судьбу, пусть окошко почти незаметно. Однако что-то неодолимо влекло его к окну, какое-то болезненное желание точно убедиться, что слух не подвел.
Гарви снова поднял голову над подоконником, обвел взглядом улицу, он увидел нескольких рабочих в изорванной одежде, лежащих на земле, а рядом спокойно и деловито щелкали затворами винтовок гвардейцы. Гарви не мог видеть лиц лежащих на земле людей, но это могли быть только люди из его отряда, которые не успели уйти достаточно далеко. На этом расправа не кончилась, из дома вытащили женщину, которая словно птица билась в железных лапах солдат. Скрытые стальными шлемами лица и матово черные доспехи делали гвардейцев похожими на оживленные злобной магией конструкты. Собственно, здесь присутствовала некая магия, которую обычно называют силой дисциплины и приказа.
Без единого слова, скупыми механическими движениями пленницу поставили к стене. Рядом уже лежали двое убитых дружинников. Женщина уже поняла, что сейчас произойдет, и внезапно прекратила сопротивляться, она просто выпрямилась во всей свой невеликий рост и скрестила руки на груди. Гвардейцы отступили на шаг, рука Гарви сжалась в кулак, и он нащупал винтовку.
Раздался резкий словно бы каркающий голос офицера. Он произнес лишь одно короткое слово:
– Огонь!
Шестеро гвардейцев вкинули свои карабины и дали залп. Пули отбросили женщину к стене. На сей раз Гарви различил каждую черточку лица убитой. Это было простое, ничем ни примечательное лицо немолодой уже женщины Весфолка, широкое, изрезанное сетью морщин, ведь старость приходила в эти края очень рано. Убитая сохранила достоинство до последнего мгновения жизни и встретила смерть, прямо глядя в черные жерла стволов.
Эти глаза потом не раз преследовали Гарви в кошмарах, а он бежал, не в силах ни исправить случившееся, ни хотя бы забыть его. Парень так и не узнал, была ли убитая родственницей кого-то из дружинников, или же просто решила укрыть у себя уставших бойцов, это было неважно. Её просто поставили к стенке и пустили пулю в лоб, буднично, без гнева, будто бы выполняя обычную работу. И это было самым страшным, Гарвель мог бы понять ярость солдат, которые хотели отмстить за убитых друзей, но не эту холодную механическую расчетливость.
Злые слезы текли по лицу, он стискивал винтовку, кровь стучала в ушах, и парню сейчас больше всего на свете хотелось прикончить хотя бы одного из карателей. Но он не поднял оружие, ведь рядом были Андра и Селвин, и это значило прибавить к длинному списку убитых карателями не одну, а три жизни. Этого Гарви не мог себе позволить, он должен спасти своих товарищей, и сделает это. Но сердцу не прикажешь, и парень давился горькими злыми слезами, боясь издать хоть один звук, чтобы не навести врага на их убежище.
Селвин, услышав выстрелы, больше ничего не спрашивал, а только придвинул поближе карабин.
Гвардейцы не заботились о телах, а попросту бросили расстрелянных у той же стены, где совершили свою бессудную казнь. Топот кованых сапог вскоре возвестил о том, что убийцы отправились искать новых жертв, а вскоре в отдалении послышались новые выстрелы. Этот звук снова заставил Гарви дернуться, словно его ударили кутом.
– Спокойствие и порядок вернулись в город, – пробормотал Селвин.
– Что?
– «Спокойствие и порядок вернулись в город», так об этом напишут правительственные газеты, – уже отчетливо произнес художник. – Они всегда так пишут.
– Да, но у нас есть что показать, чтобы все видели, каков этот порядок на вкус, – Гарви указал на коробку с фотоаппаратом.
– Надеюсь, мы их доставим по назначению, и тогда все эти любители спокойствия получат горсть колючек в нос.
Селвина внезапно прервала застонавшая Андра, которая открыла глаза и сразу же попыталась сесть.
– Мы должны идти… – прошептала девушка.
– Нет уж, лежи и отдыхай, отсюда нам пока ходу нет.
И словно подтверждая его слова, по улице вихрем пронесся стук копыт – это прибыли доблестные блюстители порядка.
***
Друзья смогли покинуть гостеприимный чердак, лишь когда на город опустилась ночная темнота, которая укрыла под своим покрывалом потерпевших поражение и дала им шанс спастись. Небо снова затянулось тучами, и ни луна, ни звезды не освещали путь, но местные жители знали предместья, как свои пять пальцев. Пусть район был обезображен воронками снарядов и развороченными баррикадами (хотя не то, чтобы он был до этого образцом архитектурной красоты), местные жители все равно неплохо ориентировались в мешанине переулков, и никогда не теряли в них направление, чего нельзя было сказать о гвардейцах. Солдаты пытались справиться с темнотой, словно древний царь, повелевший высечь море, но, в отличие от не слишком умного тирана, у них были в наличие осветительные ракеты и карбидные фонари. Это новейшее оружие заставило темноту ночи на время отступить, но она не сдавалась. Когда ракета с шипением догорала в небесах, а патруль с фонарями уходил дальше, ночь возвращалась, обещая отверженным защиту и свое покровительство.
Трое друзей поспешили воспользоваться обещанным и двинулись на обозначенную Селвином конспиративную квартиру, надеясь найти там помощь для раненой, а еще отдых. Но самым главным для них было – понять, что же делать дальше.
Андру шатало от потери крови, но выглядела она значительно лучше. Повязки помогли, а Гарви рискнул выйти на разведку и добыл воды из разбитой колонки. Отважная вылазка едва не стоила ему жизни, но зато все смогли восстановить силы.
Гарви вел Андру и Cелвина, тащившего ящик с фотоаппаратом, по темным переулкам Мэтэйнхэйма. Парень по-прежнему не избавился от винтовки, справедливо рассудив, что после объявления комендантского часа его всё равно расстреляют, попадется он с оружием или без него. Они продолжали идти осторожно, с оглядкой пересекая крупные улицы, и прячась при первых же признаках опасности. Гарви сначала считал, сколько патрулей встретилось им на пути, а потом попросту сбился со счета. Сеть, накинутая на рабочие предместья города, оказалась очень мелкой, и друзья с трудом проскальзывали сквозь очередную ячейку.
Путь, который в обычных условиях занял бы не больше часа, растянулся почти на три с половиной. Не раз за это время спина Гарви покрывалась потом, несмотря на холодную осеннюю погоду. Последний патруль, встретивший их на пути к цели, так внезапно вынырнул из-за угла, что друзья едва успели нырнуть за первое попавшееся укрытие – кучу битого кирпича. Гарви, не дыша, следил за темными фигурами, которые шарили по переулку лучами фонарей, и крепко сжимал винтовку, готовый в любой момент выстрелить навскидку. На сей раз гвардейцы откинули забрала глухих шлемов, чтобы лучше видеть в темноте и переговаривались между собой. Однако суть их разговора парень не уловил, он во все глаза следил за лучами фонарей, которые прыгали по переулку и с каждой секундой подбирались все ближе к их убежищу. Луч мазнул рядом с рыжей головой Андры, но внезапный громкий звук заставил гвардейцев взметнуть фонари и винтовки наверх. На карнизе дома, громко шипя, сидел облезлый серый кот. Солдаты, выругавшись, опустили фонари и продолжили свой путь, позабыв о куче кирпича.
Путь был свободен, оставалось лишь пересечь одну из крупных улиц, носившую имя короля Георга, и, нырнув в подворотню, оказаться во дворе доходного дома Джойса №27.
– Ну что, пошли? – едва шевеля губами, спросил Селвин.
– Нет, погоди, сначала нужно удостовериться, что все в порядке. Я пойду проверю, если через десять минут не вернусь – уходите.
– Да, я знаю, постараемся пробраться на мою квартиру.
Гарви кивнул, и ужом скользнул из-за их укрытия. Он вышел на Георг-стрит, которая до того, как к заводам провели железную дорогу, служила для подвоза сырья из порта. Ботинки Гарви тихо ступали по развороченной мостовой (которая, впрочем, была не в лучшем состоянии и до обстрела). Наконец, он достиг заветной арки, ведущей во двор, и осмотрелся. Свет в доме не горел, это было понятно, никто не будет сейчас жечь керосин из опасения привлечь ненужное внимание. Гарви искал необходимые метки, сделанные мелом. В случае ареста человеку нужно было просто прислониться к нужной стене и следующий, кто пришел бы во двор, знал, что явка провалена.
На сей раз темнота была не союзником Гарви, а противником, и он, прислушавшись, достал коробок спичек и, прикрывая огонек рукой, словно прикуривая на сильном ветру, осмотрел стену. На стене белели три вертикальных линии, квартира была в порядке.
Еще через пару минут Гарви уже выстукивал по двери кодовый сигнал, который предназначался, чтобы его ненароком не застрелили, ведь нервы у тех, кто находился на квартире, должно быть, натянуты до предела.
Ему открыла Эйнслин, её бледное лицо и светлые волосы словно бы разгоняли темноту. На сей раз она была без перчаток.
– Вы задержались, – хрипло произнесла она.
– Ноа ранена.
Женщина посторонилась, пропуская друзей в квартиру. В узкой прихожей явно чувствовался запах нескольких сотен выкуренных папирос. Эйнслин тем временем заперла дверь и, облегченно вздохнув, зачиркала спичками, зажигая очередную папиросу.
– Во имя бездны! Здесь же раненая!
– Да-да, – женщина затушила папиросу и раздавила ногой. – Проходите в комнату, у меня есть свежие бинты, а Бобби раздобыл ящик с консервами.
Минут через пятнадцать Андра со свежей перевязкой на плече лежала на низенькой тахте, Селвин устроился на шаткой табуретке, а Гарви примостился на край письменного стола. Эйнслин шуровала на кухне, и вскоре появилась с подносом, на котором стояли раскрытые банки.
– Вот, ешьте. Это из доков. Бобби притащил. Заранее, на всякий случай.
Гарви не заставил себя упрашивать и накинулся на еду, словно волк.
– Что происходит в городе?
Гарви чуть было не подавился «тушеным мясом Азенгера» и севшим голосом ответил:
– Гвардия вытаскивает из домов народ и расстреливает на месте.
– Понятно, – кивнула Эйнслин. – Они решили показать, кто здесь хозяин, и установить порядок единственным известным им способом.
– Но почему? Морри возьми, парни были безоружны, они даже не попытались арестовать их, хотя бы чтобы допросить…
– А ты сам как думаешь, Гарв? – лицо Эйнслин в темноте напоминало восковую маску. – Сколько мы удерживали их наступление, несмотря на их броню, пулеметы и пушки?
– Четыре дня, три с половиной если быть точным.
– Именно, они думали, что сметут нас за пару часов, а топтались перед баррикадами больше трех дней. Да еще и Пэт со своим фугасом. Я уверена, что теперь они хотят отомстить нам так, чтобы люди здесь и думать забыли об этом времени. Они хотят вытравить из рабочих саму мысль о том, что можно сопротивляться. Когда уйдет армия и вернутся хозяева заводов, то тоже будут мстить за убытки, но главным образом за пережитый страх.
– Откуда ты это знаешь?
– Оттуда. Я видела это на родине, в Рандорунге. Бастовали ткачи, они выперли из города всех шуцманов и захватили их участок. Потом к Ноймарку подвели полевую артиллерию и начали обстрел жилых кварталов, а потом снесли баррикады тяжелыми конструктами. Почему, как думаешь, командование не атаковало конструктами сразу? Это были ткачи, у которых были только захваченные у шуцманов винтовки, а еще камни, вывернутые из мостовой, и больше ничего. У них не было никакой взрывчатки, гранат, ничего что могло бы повредить конструктов, но командование сначала разнесло полгорода артиллерийским огнем. Генерал Вольф сказал об этом вполне откровенно, «нужно внушить бунтовщикам страх», сказал он, а потом приказал расстреливать каждого десятого забастовщика. Эти господа все еще думают, что можно вернуть то самое «старое доброе время», когда достаточно было повесить одного бунтаря или сжечь деревню и посыпать поля солью, но они ошибаются.
– Да ведь они не напишут об этом в газетах, а попытаются скрыть факты расстрелов, – вмешался Селвин. – Газетчики из «Вестника короны» так всегда делают, ведь как они осветили разгон демонстрации за хартию? «В давке пострадали семь человек», — написали они, а еще «зачинщики беспорядков отправлены за решетку». Ничего о сотнях, затоптанных кавалерией.
– Господа вынуждены играть в приличных джентльменов, нужно сохранять спокойствие обывателей. Как можно потревожить покой добропорядочных буржуа, им одна правда, а для нас другая, та, что пахнет исключительно свинцом.
– К Морри эту игру! – рыкнул Гарви в полголоса. – У нас целый чемодан с фотопластинками, который сломает её, и нам нужно доставить его по назначению.
– Когда сможем установить связь с центром и узнать о судьбе типографий, передадим его в нужное место, а пока что спрячем получше. Гарв, Селвин, помогите отодвинуть от стены плиту…
Глава 19
В которой на стенах появляются надписи о том, что подполье ведет борьбу.
С того момента, как гвардия вошла в Мэтэйнхэйм, прошло уже три недели. Забастовка была подавлена, и матросы торговых кораблей под пристальным надзором гвардейцев и жандармов разблокировали городской порт. Докеры начали снова кантовать ящики, а стрелы подъемных кранов задвигались. На окраинах тоже многое изменилось, остатки баррикад были убраны, но воронки от тяжелых снарядов, трещины на стенах и следы от пуль красноречиво свидетельствовали о том, что здесь не так давно бушевали сражения.
Еще больше свидетельств случившегося было рядом с развалинами газового завода, принадлежавшего Сэру Вилфорду, отцу почтенного майора Ралфа Вилфорда, которому уже обещали выделить государственную субсидию на восстановление.
Так что, несмотря на то, что оплавленные остатки стен некогда громадного здания торчали, словно гнилые зубы, его хозяин был в гораздо лучшем положении, чем его собратья, сохранившие предприятия в относительной целости.
Пожар, вспыхнувший на месте взрыва, не распространился далеко – сырая Весфолкская осень на сей раз, для разнообразия, оказала людям большую услугу. Несмотря на бушующий в стенах газового пожар, соседние здания пострадали не так уж и сильно, набухшие от сырости деревянные перекрытия не хотели загораться, словно шестнадцать праведников из священного писания, которых язычники, как известно, пытались поджарить на костре, но так и не смогли.
Чтобы не вызывать ненужных вопросов о пожаре, газеты написали о том, что бунтовщики, не желая сдаваться гвардейцам, в последней отчаянной попытке подорвали завод, а вместе с ним и себя. Артиллерия же, по словам газетчиков, работала исключительно точно, уничтожая вражеские баррикады.
Губернатор, оправившийся от первого страха, теперь думал, как же ему обернуть ситуацию себе на пользу. Полиция сообщила ему об аресте большого количества членов РТПА, и он бы очень удивился, узнав, что число, написанное в отчете, превышает все существовавшие в городе ячейки раза в три. Арестованных дружинников и членов стачкомов попросту приписывали к социалистам, чтобы отчитаться перед начальством о поимке бунтовщиков. В итоге же полиция лишь добилась того, что проведшие по нескольку лет на каторге и в тюрьмах арестанты действительно вступили в РТПА.
Были, впрочем, у полиции и несомненные успехи, жандармы смогли взять раненого Андреаса и еще несколько десятков человек, действительно принадлежавших к «злостным бунтовщикам», как расписывали их газеты вроде «Вестника короны».
А вот о чем власти и газеты не распространялись, так это количестве погибших с той и, с другой стороны. Когда дело доходило до потерь убитыми, разливавшиеся соловьями журналисты теряли прыткость пера, из большинства статей было непонятно, то ли гвардейцы взяли штурмом огромное гнездо бунтовщиков, нанеся им огромные потери, то ли горстка предателей короны и шпионов устроила в городе беспорядки, но полиция и армия смоги водворить в нем порядок без больших потерь.
Газеты писали теперь о «водворении порядка» на территории города, и порядок действительно установился. На фабриках были ужесточены правила, увеличено число охранников, а за малейший проступок теперь стали карать вдвое; зарплаты, естественно, были снижены чуть ли не вполовину. Действовал комендантский час, и бдительные жандармы проверяли у всех подозрительных лиц документы; захваченных после наступления темноты волокли в каталажку. Во всех учебных заведениях города усилили надзор за слушателями курсов и ввели должности классных надзирателей. Несколько десятков студентов были изгнаны из учебных заведений за то, что осмелились протестовать против новых порядков.
Фабрики снова задымили, и разогнувшиеся было спины снова вынуждены были согнуться. И если в бедных кварталах царило уныние и отчаяние, то в богатых, напротив, бурная радость.
В губернаторском дворце, пока в рабочих кварталах продолжались аресты и расстрелы, состоялся званый ужин на шесть сотен персон, на котором были собраны все самые знатные и богатые люди города, с чадами и домочадцами.
А в последующие дни празднование перекинулось на дома промышленников и землевладельцев. Люди, которые не так давно громогласно заявляли о том, что едва сводят концы с концами и лишь поэтому, скрепя сердце, вынуждены снизить зарплаты, отменить плановый технический осмотр оборудования, и прекратить содержание фельдшеров при заводах, теперь купались в ваннах из пауврийских вин и закатывали обеды с десятью переменами блюд, словно бы и не было никакого кризиса.
Было в этом веселье что-то натужное, будто бы хозяева жизни силились доказать всем вокруг, а главное, себе, что все закончилось, и больше никогда не повторится, ведь «быдло загнано в стойла», а «порядок установлен твердой рукой». Однако, несмотря на бурное веселье и здравицы в честь полиции и гвардии, ни губернатор, ни его гости, ни завсегдатаи светских приемов не могли избавиться от чувства страха, которое пытались загнать как можно глубже.
Страх имел под собой все основания, рабочие окраины получили жестокий удар, но не были сломлены. Мятежный дух Весфолка, который долго не проявил себя, теперь не так-то легко было загнать внутрь. Люди на окраинах были мрачны, и многие из них погрузились в уныние, но они ничего не забыли и уж, тем более, не собирались прощать. Поигравшие молча наблюдали за торжеством победителей, и последние, обманутые этим молчанием, начали успокаиваться, уверившись в своей безнаказанности.
Но спокойствие было лишь внешним, уже через неделю разрозненные организации РТПА смогли восстановить часть связей между собой, и в заводских цехах и рабочих кварталах снова началась невидимая постороннему глазу работа.
Среди тех, кто благополучно пережил бурю, были Андра с Гарви и Селвином. Квартира в неприметном доходном доме послужила им тихой пристанью. Эйнслинн, которая перекрасила волосы и имела надежные документы на имя Бранды Килен, обошла чуть ли не весь город и смогла выяснить положение во всех организациях, а еще отыскала Сиварда.
Глава весфолкского комитета из-за провала двух явок вынужден был скрыться за пределами города и теперь обитал в бедной рыбацкой деревне, у отставного моряка торгового флота, который, часто заходя в Бендесидские порты, заинтересовался анархистскими теориями и даже вступил в Бендесидскую федерацию синдикалистов. Однако старик О’Хара был человеком широкой души, и поэтому устроил в своей неприметной хижине на отшибе базу для всех, кто придерживался левых взглядов. Все, кто использовал его скромный домик в качестве укрытия, вместе с укрытием получали порцию лекций о теории и практике анархизма. Именно во время спора со стариком Сиварда и нашла Эйнслинн, проверявшая последний по счету адрес, на котором мог скрываться товарищ Докер.
Вечером того же дня в хижине О’Хары состоялось заседание весфолкского комитета. Моряк отправил жену в гости к дочери с наказом заночевать. Многочисленных младших родственников старик разослал наблюдать за окрестностями, а сам устроился на крылечке и, попыхивая трубочкой, выслушивал донесения многочисленных племянников и племянниц, а также внуков и внучек.
А в это время при колеблющемся свете керосиновой лампы оставшиеся члены весфолкского комитета начали собрание.
Гарви снова примостился у края стола и окинул взглядом собравшихся. Их было намного меньше, чем на предыдущих собраниях. Больше не было среди них Андреаса, захваченного карателями и сейчас томившегося в карцере, куда его сунули, несмотря на ранения. Газовщик погиб в перестрелке, отказавшись сдаваться гвардейцам живым, не было людей из порта и с порохового завода, и список потерь можно было продолжать еще долго. Легче было перечислить тех, кто смог избежать ареста. Из руководящих работников таких было всего трое, а еще шесть представителей заводских организаций, среди которых был и Гарви.
Сивард осмотрел пришедших и тяжело вздохнул.
– Ну что же, настал час собирать камни, – вздохнул Сивард. – Товарищи уже описали обстановку в городе: власти думают, что расправились с нами, гвардейские патрули заменены на обычных жандармов, а господин губернатор кутит уже неделю. Заводы снова пущены в ход, и на них вернулись старые порядки, а кое где стало еще хуже.
– Все так, и что же нам делать? Если нужно, я готов пронести во дворец хорошую порцию меленита и прекратить это веселье.
– Меленита у нас нет, что в данной ситуации, возможно, и хорошо. Нам нужны люди, и нужны живыми и на свободе, мучеников у нас и так, к сожалению, больше чем достаточно.
– Трудно, – сказал железнодорожник. – Народ сейчас подавлен, мол, ничего не добились, только зря парней положили.
– С унынием необходимо бороться, оно сейчас наш главный враг, похуже всех жандармов и главного калибра флота.
– И что же в таком случае делать? Я бы предложил взорвать если не губернаторский дворец, то хотя бы присобачить бомбу к днищу крейсера на рейде и пустить его на дно, чтобы знали, как оно – лупить по жилым кварталам.
– Если вы про опыт Бендесидско-пауврийских войн, то напомню, что дело было в срединном море и летом, а востраянские моряки – отменные пловцы. К тому же газеты раструбят о том, что это был последний акт отчаявшихся террористов и бандитов, которые «бессильно огрызаются в ответ на могучие удары армии и флота её величества». Нет, мы все равно сейчас технически не в силах осуществить подобную операцию, нам нужно показать, что партия сохранила организацию, и значит, нужна скоординированная кампания.
– И что нужно сделать?
– Во-первых, используем листовки, ведь полиция не вскрыла типографию.
– Товарищи просили передать, что только и ждут, что нового материала, – Эйнслин устало откинулась на стуле. – А еще прислали пакет с тортом.
– Отдайте его О’Харе, пусть племянники порадуются, – улыбнулся Сивард. – Но сейчас, собственно, о типографии, нужно организовать перевозку листовок и их распределение по городу, чтобы группы начли действовать одновременно. Группа доставки все еще на свободе – значит, нужно придумать способ передать крупную партию листовок поближе к нам.
– Перевезем под видом продукции, организуем фургончик и ящики с двойным дном.
– Добро, пропетляем по улицам, а потом незаметно свернем к точкам разгрузки, а еще маленькие партии листовок передадим обычным порядком.
– Я бы предложил использовать опять те самые рисунки, – поднял руку Гарви. –Листовку со стены просто сорвать, а лозунг или рисунок нужно закрашивать. Если нужно, готов лично этим заняться.
– Группы мы организуем, нужна карта города.
– Вот, держите, – Эйнслинн достала из сумки свернутую в трубку подробную карту города.
– Отлично, сколько у нас людей, которые могут взять на себя эту задачу?
– Ну, давайте считать: есть группы на трех заводах и сочувствующие студенты техноложки, да еще отдельные люди, разбросанные по городу – мы установили связь с шестью. А всего двадцать пять человек, да нас здесь семеро, всего чуть больше тридцати.
– Значит, нам предстоит создать впечатление, что нас не тридцать, а триста тридцать, начнем, пожалуй, с южных окраин, здесь группа может не опасаться патрулей – ребята ведь знают местность как свои пять пальцев, – Сивард водил по карте карандашом, отмечая ключевые точки, где нужно было написать лозунги или разбросать листовки. Стрелки на карте свивались в причудливые спирали, которые постепенно охватывали весь город. На первый взгляд хаотично, а на деле в строго определенном порядке. В плане были учтены и расположение полицейских участков, и места, где патрули ходили чаще всего, и в итоге все получали самый и быстрый, и, что самое важное, безопасный маршрут для распространения пропаганды.
Члены комитета склонились над картой, рассматривая план предстоящего боя, причем боя заведомо неравного, где одной стороне предстояло надеяться лишь на скрытность.
– Ну что же, все понятно?
– Вроде бы все понятно, а вот Селвин еще просил передать, что достал шрифт, соответствующий «Вестнику Короны», можно было бы это как-то использовать.
– А что, неплохо, – Сивард на минуту задумался. – Мы используем этот шрифт, пусть Селвин доставит его по нужному адресу. А еще нам требуется узнать, кто приносит свежую прессу его превосходительству губернатору, начальнику полиции, и полковнику Керзону, конечно же, тоже.
Собрание продолжалось еще долго, оставшиеся на легальном положении и сохранившие связи с заводами люди рассказывали о настроениях коллективов и предлагали идеи для текста листовки. Собрание затянулось и закончилось лишь глубокой ночью. Люди расходились по одному и шли осторожно, скрываясь в тенях. Теперь они наконец знали, что делать, самый страшный период неизвестности закончился.
На все приготовления понадобилась еще неделя. Печатный станок исправно штамповал листовки, которые были переправлены на нужное место с помощью фургончика и ящиков. Нужные люди достали краску и организовали группы для написания лозунгов. В общем, подготовка была завершена ровно в тот момент, когда богатая часть города, наконец, расслабилась и убедила себя, что с «красной угрозой» покончено. В одну из ночей, когда небо заволокло тучами и погода так и не могла решить, нужно ли сыпать на землю снег или стоит еще поупражняться с дождем, окраины города снова возвысили голос.
***
К утру погода наконец определилась и ударил крепкий мороз, а солнце показалось из-за туч. Полковник Керзон, занявший под свой штаб один из домов господина Пирса, как раз собрался ознакомиться с утренней прессой. Он разворачивал газету, принесенную адъютантом, который стоял навытяжку перед столом полковника, ожидая дальнейших распоряжений. Керзон спокойно пробежал первую страницу «Вестника короны».
– Что это? – тихим и каким-то придушенным голосом спросил полковник Керзон. Он с трудом расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике мундира и только тогда смог снов набрать воздуха в грудь:
– Я вас спрашиваю, что это такое?! Малоун, идиот! Что вы мне принесли?
– Осмелюсь доложить, сэр, это газета…
– Нет! Нет! Нет! Это проклятая листовка бунтовщиков, они просто оформили её виде титульного листа «Вестника короны»!
– Невозможно, сэр, бунтовщики разгромлены и никогда не осмелились бы…
– Во имя бездны! Смотрите сами! Читайте!
Адъютант поднял брошенную газету и начал чтение:
– Порядок царит в Мэтэйнхэйме, вот что говорят нам наши «доблестные защитники». Ох как славно храбрые гвардейцы расправились с бунтовщиками. Артиллерия королевского флота смела их с лица земли вместе с домами и заводами, а затем доблестная гвардия довершила дело. По надежным сведениям, они расстреляли без всякого суда и следствия больше тысячи человек, среди которых были женщины и дети. Последние, несомненно, были самыми опасными бандитами, готовыми всадить нож в спину отважным стражам порядка, – Малоун сглотнул ком в горле и поднял ошарашенный взгляд на полковника. Тот только криво ухмыльнулся и приказал:
– Дальше, дальше!
– Порядок царит в Мэтэйнхэйме, снова вернулись на заводы добрые хозяева, и вместе с ними добрые зуботычины, изнуряющий труд и штрафы, только так и можно заставить ленивых рабочих трудиться. В самом деле, не тратиться же на новые машины и на починку старых, если можно за считанные пенни нанять новых работников.
– Хватит! – рявкал Керзон. – Как вы это объясните, как это сюда попало?
– Мальчишка… газетчик продал на улице… когда я по вашему приказу покупал вам утреннюю прессу, – Малоун смотрел на полковника, словно побитый пес на хозяина.
– Идиот! Найти! Переверните хоть весь город и найдите этих ублюдков!
– Так точно, сэр!
Керзон вырвал лист из рук у адъютанта и бросил на стол, припечатав сверху кулаком.
– Найти, даже если для этого снова понадобиться сжечь это вонючий город со всем его обитателями!
– Так точно, сэр!
Сэр Керзон еще раз посмотрел на жуткую иллюстрацию, помещенную на обороте листовки. Он был изображен на куче трупов, среди которых явственно угадывались женщины и дети. Королева, сама стоящая по колено в крови, вручала ему награду, ту самую, о представлении к которой ему объявили неделю назад. «Великий меч» вместо обычного орла на гарде был украшен черепом.
– Да, точно, найти и выжечь всё до самой бездны! – рявкнул Керзон, ударив по столу кулаком. Он еще не знал, что по городу в тот день распространили сотни листовок, они белели на стенах, их проносили на заводы через проходные или из-под полы раздавали в учебных аудиториях.
В это же время губернатор тоже был не в лучшем настроении – прямо напротив его дворца, на самом видном месте, прямо на стене одного из богатых домов кто-то умудрился огромными буквами вывести: «Убийцы! Мы отомстим!». Для губернатора так и осталось загадкой, кто же смог забраться на дом и незамеченным писать огромные буквы, несмотря на ходившие по площади патрули. Стены домов в городе тоже оказались испещрены символикой РТПА и лозунгами, да так, что их не успевали закрашивать, словно бы они проступали их стен сами по себе.
И это случилось ровно на следующий день после того, как полковник Керзон с пафосом завил на приеме о том, что «мы выжгли измену каленым железом и больше она не появится».
Полки гвардии, уже было готовившиеся к выводу из города, снова были развернуты и направлены патрулировать улицы, а шпики сбивались с ног, ища неуловимых социалистов, но усилия были почти бесплодны. Несмотря на пойманных с поличным или арестованных по доносу людей, количество листовок и лозунгов на стенах почти не убывало.
Люди, которые не так давно пребывали в унынии, увидели, что враг не всесилен, несмотря на все свое оружие и шпионов.
***
В тот день, когда на стенах Мэтйэнхэйма снова появились лозунги, от вокзала отходил «Западный экспресс». Забастовка ТАЖД была подавлена, и поезда снова стали ходить по расписанию. Локомотив набирал ход, и, точно как и год назад, в купе второго класса ехала девушка в скромном сером платье. Бледная и худая, она казалась тенью, и всякий подумал бы, что до неё добралась свирепствующая в этих местах чахотка. Никто не обращал на неё внимания, даже полиция. Констебль, который ходил вместе с кондуктором, проверявшим билеты, равнодушно просмотрел паспорт, протянутый ему. В маленькой синей книжке были указаны совершенно обычные имя и фамилия, которые ничем не привлекли его. Полицейский меланхолично посмотрел на ровный почерк писаря, заполнявшего документы, и на гербовую печать, они были абсолютно нормальными. Страж порядка так же молча протянул документы обратно женщине, а кондуктор с пожеланиями доброго пути вернул ей билет. Представителей власти больше интересовал долговязый студент в серой тужурке, который надвинул свою фуражку на лицо и выглядел до жути подозрительно, но и здесь чутье подвело: документы у парня оказались в полном порядке, разве что почерк у писаря, который их заполнял, был чуть хуже. Эти двое пассажиров оказались последними, и кондуктор с полицейским отравились в следующий вагон.
Никто не мог подумать о том, что они встреплись с опасной государственной преступницей. Констебль имел четкое описание женщины, — рыжие волосы, рост средний, сложение худощавое, лицо правильное. В общем-то власти искали рыжеволосую красавицу, которую в газетах уже окрестили Ведьмой, и теперь о подвигах Андры Рошин ходило множество слухов, по крайней мере в газетах уже точно знали, что эта преступница убила как минимум шестерых полицейских и одного гвардейца, но главным было не это, а то, что она обманным образом внедрилась в дом самого господина Пирса, которого, очевидно, рассчитывала то ли соблазнить и тянуть из него деньги для своей организации, то ли убить и ограбить. В любом случае после выхода в свет газет, где писалось об этом, господин Пирс ночевал в конторе, боясь предстать перед женой.
В общем, полицейский был готов встретить настоящую ведьму-искусительницу и стойко бороться с соблазном (ну если поддаться, то чуть-чуть) и противостоять обману, и совершенно не мог подумать, что сидящая перед ними женщина и есть та самая Андра Рошин.
Андра же сейчас больше беспокоилась о боли в плече, чем о полицейских, которая осталась в качестве напоминания о том сумасшедшем сражении. Но пострадало не только плечо: когда она в первый раз взглянула на себя в зеркало после того, как начала вставать с постели, то чуть не разбила его, ведь отражение было лет на пятнадцать старше её. Но потом, справившись первым порывом, Андра, поняла, что если она сама себя не узнала, то другие не узнают и подавно, поэтому волосы были безжалостно обрезаны и перекрашены в черный цвет, а перед отправлением она напудрилась и наложила тени под глазами, так что стала и вовсе неузнаваема, разве что родная мама узнала бы в этом человеке собственную дочь, да и то не сразу.
В итоге на «Западном Эксперессе» в путь отправлюсь не Андра Рошин учительница (а теперь – государственная преступница), а безобидная модистка Алвена Нейл, которая следовала поездом к новому месту работы, в довольно крупную фирму, обслуживавшую хозяев местных шахт (а по большей части их жен). А великосветских дам в Гленамое – столице шахтерского края – насчитывалось уже не мало, хотя позволить себе выписывать лучших портных из столицы они еще не могли, так что фирма, на которую устроили Андру, не бедствовала.
Чемодан у девушки был не таким тяжелым, как в прошлый раз, она везла с собой не шрифт, а литературу. В том самом Гленамое шахтеры остались почти безучастны к борьбе Мэтэйнхэйма, для этого было много причин, и все их следовало устранить. Места были сложными и опасными, здесь уже арестовали нескольких человек из РТПА, а двое просто пропали без вести: охрана угольного синдиката не церемонилась с непрошенными гостями.
Но именно сюда приходилось ехать Андре. Угольные копи, на которых вкалывали от зари до зари тысячи людей, и не подозревавших о своей силе. А раскрыть им глаза должна была Андра, а ныне Алвена. Шахты Гленамоя должны были стать такой же опорой РТПА, как и заводы Мэтэйнхэйма.
Андра устало прикрыла глаза, рана все ещё давала о себе знать, но не это сейчас занимала её, она притерпелась к боли и почти перестала её замечать. Дело было в другом. В душе Андры чувства сцепились в какой-то странный клубок, этот год подтвердил её взгляды, на её глазах партия стала в Мэтэйнхэйме громадной силой. Девушка видела, как менялись её ученики, приходившие в школу и на подпольные занятия, как наполнялись новыми лицами собрания заводских ячеек. Она видела людское море, затопившее улицы, и остановившиеся заводы, схватки с полицией и баррикады, а потом горящие предместья и отчаянное сопротивление последних дружинников. Это напоминало какие-то древние легенды, с трагическим концом, которые она читала в детстве, только здесь вместо поверженных героев уже вставали новые, готовые продолжать борьбу. А мысль о том, что она является частью этого гигантского движения, той силы, которая сможет изменить не только Альбион или Весфолк, но и весь мир – завораживала. Гордость за сделанное смешивалась с горечью потерь, и она, думая о погибших товарищах, могла только крепче сжать зубы и поклясться отомстить за них, продолжая дело, за которое они отдали жизнь.
Она уезжала на новое место, оставляя за спиной победы и поражения, а самое главное –своих товарищей, которые за год стали ближе родных братьев и сестер. Девушка, закрыв глаза, вспомнила последние напутствия Сиварда и дружеское рукопожатие Гарви, который сказал – «не беспокойся, Андра, мы и без тебя тут муравьев в штаны губернатору и хозяевам подсыплем». Андра вспоминая Гарви и улыбнулась, на её глазах он превратился из простого наивного паренька в настоящего борца.
Андре было жалко до слез покидать своих товарищей, но иного выхода не было, в Мэтэйнхэйме она рано или поздно попалась бы, а в Гленамое её и не будут искать. Полиция считает, что Ведьма скрывается где-то в Мэтэйнхэйме и готовится бежать из страны. Так что в одном из опаснейших для революционеров городе её просто не подумают искать.
Пока Андра размышляла, поезд набирал ход, и когда она открыла глаза, за окнами уже проплывали заснеженные поля Весфолка, в который наконец пришла зима. Андра легонько встряхнула головой:
– Ну что же, оставляю Мэтэйхэм на вас, товарищи.
Эта простая мысль успокоила Андру так что она, спокойно поудобнее устроившись в кресле снова прикрыла глаза, ехать предстояло еще долго, а значит, можно было воспользоваться случаем и отдохнуть.
***
В этот день с вокзала отравилась не одна Андра, на восток к королевскому мосту ехала и Эйнслин, а ныне Бранда, коренная альбионка, путь и с примесью весфолкской крови. Она отправилась на поезде «навестить любимого дядюшку», везя в том числе и фотографический аппарат. Гарви извлек из подпола заветные фотопластинки, и теперь они ехали среди вещей Эйнслин в столицу, где им должны были найти нужное применение.
Спустя двое суток фотографии были уже проявлены и размножены для отправки в крупнейшие газеты. Фотографии Мэтэйнхэймской бойни, впервые появились в прессе через четыре дня после того, как Эйнслинн доставила их в столицу, почти одновременно и на острове, и на континенте, без проблем перемахнув морские мили, отделявшие Альбион от континента. Сначала они были опубликованы на страницах социалистических газет. Но потом эти же фото заполнили первые полосы всех других изданий, которые просто не могли себе позволить упустить такой материал, даже тех, что раньше и не знали о существовании рабочих.
Мэтэйнхэймкая оборона, или красная неделя, стала теперь главной темой континентальной прессы, а за обсуждением темы неизбежно следовали выводы, а за выводами и действия, отнюдь не на страницах газет. Пауврийский «Рассвет» грозно вопрошал, а стоит ли республике подписывать союзный договор со страной, где до сих пор господствуют порядки темных веков. Лидер социалистической фракции в парламенте потребовал немедленного отзыва посла из Альбиона и отказа от военных контрактов, помещенных на заводах этой страны. Предложение, конечно, провалили силами правых, но премьер-министр республики пережил немало неприятных минут, а акции оружейных заводов Альбиона вовремя голосования рухнули на несколько десятков пунктов.
Конфедерация Труда Пауврии объявила сбор средств для рабочих Мэтэйнхэйма, а докеры крупнейших пауврийских портов отказывались от загрузки альбионских военных кораблей углем.
В Бендесиде пистольерос атаковали здание посольства Альбиона, а потом подорвали локомобиль посла, бросив в него ручную бомбу. На месте атаки были оставлены лаконичные записки «за Мэтйэнхэйм».
Волна забастовок солидарности и демонстраций прокатилась по всему континенту, от Северных золотых приисков Востраи, до Бендесидских виноградников. Даже в далекой Фуэгоджиме профессора и студенты столичного университета забросали посольство письмами с возмущенными хокку, и вывесили на стенах аудиторий траурные полотна. Один из студентов пытался вызвать секретаря посольства на дуэль на традиционных мечах, но был задержан полицией за ношение холодного оружия в неподобающей обстановке.
На самом же Альбионе не утихали стачки. Правительство только успело справиться с железнодорожниками, как поднялись шахтеры, а за ними металлисты и текстильщики. Полиция сбивалась с ног, гоняясь за агитаторами и пытаясь поймать распространителей «Альбионского рабочего». Но с тем же успехом можно было расстреливать реку из пулемета. На место арестованного приходил другой, и количество нелегальных газет не уменьшалось.
Лишь через месяц упорной борьбы полиции удалось погасить пламя забастовок. Однако эта победа стоила властям недешево, кабинет министров вынужден был подать в отставку, а полковник Керзон и адмирал Битти были понижены в звании и отправлены служить в колонии, Керзон в чине майора, а Битти – командиром эсминца.
В этой борьбе сыграл свою роль и господин Берш. Он понял, что настал его звездный час, и сначала громогласно возмутился зверствами гвардии, а затем призвал к суду над военными. Возмущался он вполне искренне, все же он действительно считал себя настоящим социалистом. А потом так же искренне он призывал к спокойствию, после снятия Битти и Керзона с должностей, и к голосованию за рабочий список Прогрессивной партии. Эти выступления принесли ему немалую популярность, несмотря на разоблачающие статьи «Альбионского рабочего». Тем более, что и сам Берш на период избирательной компании вдруг вспомнил, что не так давно его звали красным, и принялся разъезжать по стране, собирая многолюдные митинги и обещая в случае избрания рабочего списка добиться амнистии участников «Красной недели». Естественно, что такие заявления дали ему желанные голоса и, несмотря на все фокусы избирательного права на Альбионе, он смог пройти в парламент не только сам, но ввести туда немалую группу единомышленников, образовав в нем левую фракцию. Он смог даже пробить закон об амнистии, тот был очень куцым, и многие из арестованных все равно пошли в тюрьмы, правда, на несколько меньшие сроки. Амнистия же касалась в первую очередь рядовых забастовщиков, и тех членов стачкомов, которые не состояли в РТПА. В общем, всех тех, кто не попадался.
И эта новая обстановка открыла перед Гарви неожиданную возможность, которую он обсуждал с Сивардом всё в той же хижине О’Хары.
Гарви, как и в прошлый раз, сидел за хлипким столом напротив Сиварда.
– Итак, Гарви, я думаю, что ты хочешь поговорить о том, что делать в сложившихся условиях.
– Да, ума не приложу, что делать, мои-то считай без денег сидят, а я им помочь не могу, все эти амнистии псу под хвост, я все равно в черном списке и под надзором полиции.
– Верно.
– Так значит, придется уходить на нелегальное положение, и уезжать…
– Возможно, только есть еще одна возможность, как раз воспользуемся Бершевским подарком.
– Это как же?
– Гарви, как я понимаю, тебе подходит срок призыва?
– Да, скоро забреют в солдаты и отправят в колонии – куда подальше, с глаз долой.
– Нет, не отправят, если ты с умом сможешь использовать свои способности.
– Да что же я сделаю? Ведь они то работают, то не работают.
– Поэтому ты, Гарви пойдешь армию абсолютно легально, только сначала в школу металломагов, а магов в пехоту не пошлют – или на флот, или управлять конструктом.
– Так что же, самому к черту в зубы сунуться? Они же, между прочим, знают, что на стороне дружинников был металомаг.
– Ну, положим, ты был не один, и среди комитета, как ты знаешь, был еще человек со способностями – вот на него и спишешь все. Скажешь, что способности внезапно проявились уже после забастовки, а так никаких революционеров знать не знаешь, бастовали за экономические требования, гвардейцы первыми лупить из пушек стали.
– Ну кой черт мне идти в этот корпус?
– Во-первых, научишься контролировать способности, при том ты попадаешь туда легально и добровольно, а таким меток не ставят, несмотря на их прошлое.
– Что еще за метки?
– Специальные руны, которые блокируют способности. Такому магу должен дать разрешение на использование способностей непосредственный командир с той же меткой.
– Так ведь я могу на нелегальном положении учиться.
– Нет, не сможешь. Товарищ наш погиб, да и к тому же, если поймают несертифицированного мага – пристрелят на месте, согласно закону хартии короля Эдуарда II.
– М-да, ситуация, но они могут ведь и на прошлое посмотреть, и поставить мне метку куда-нибудь на лоб.
– Нет, не поставят – им нужны свежие силы, а все эти метки ослабляют способности и ведут к их стаиванию.
– Да уж, может и так, только амнистия эта вшивая, наши-то до сих пор в тюрьме сидят.
– А ты чего-то иного ждал от Берша? Придется использовать то, что есть, ведь спонтанное проявление способностей может тебя сильно подвести. Арестованных всех скопом записали в партию, а партийных не амнистировали. А ты не попадался, пойдешь как участник экономической забастовки. В полиции скажешь, что, мол, дурак был, не знал, что с тобой происходит, испугался и поэтому прятался, а теперь вот умные люди присоветовали в корпус идти.
– Ладно, – Гарви махнул рукой. – Понятно, ну железо я корежить научусь, дело полезное, а дальше, как я понимаю, на флот, завербуют.
– Именно, а теперь подумай, что в пехоту набирают народ со всех углов, а на флот тех, кто образованней и тех, кто с машинами дело имел. Так что большой корабль тот же завод, и среди команды нужно вести работу.
– То-то они нам чемоданов на головы накидали, заводчане хреновы, – проворчал Гарви.
– А ты, товарищ, брось, куда бы мы пришли, если бы после подавления весфолкскими полками движения за хартию отказались здесь работать, «мол, все весфолки от природы рабы и холопы, и не чего нам, социалистам, с ним возиться». Думаю, что при таком подходе наша партия недалеко бы уехала.
– Верно, все верно, только не могу я флотским этого забыть, – Гарви указал в ту сторону, где находился сгоревший газовый завод.
– Прощают в церкви бога молотобойца, и там же грехи отпускают, а мы здесь для работы. Считай это распоряжением комитета.
– Сделаю, товарищ Докер.
– А чтобы тебя подбодрить, скажу еще вот что: за найденного мага отписывают вознаграждение, а если добровольцем приходишь, выдадут его тебе – передашь деньги матери. Сколько твоему брату служить осталось?
– Четвертый год пошел, он малограмотный – это значит, еще месяцев шесть телепаться, если военное положение отменят.
– Ну шесть не шесть, а на пару месяцев твоим должно хватить.
– Спасибо. Я всегда думал, как вы-то сами как с семьями?
– Ну, тут как посмотреть, – Сивард вздохнул. – Да, именно как посмотреть, папенька мой – профессор, лицо, приближенное к предыдущему премьер-министру и огромная задница, так что я с ним уже лет так десять не разговаривал. Он все обосновывает новые колониальные захваты. А как узнал, что я стал социалистом – выгнал из дома, отписал все наследство среднему брату, в прежнее время проклял бы еще, да сейчас это как-то не принято. А тебе, Гарви, конечно, трудновато придется – разрываться между родными и общим делом.
– Ничего, – парень нахмурился. – Лучше уж разрываться и страдать, но ради цели. Хуже, если бы продолжал гнить, да так и помер бы, ничего не сделав. Сивард, ты меня окончательно убедил, я готов. Могу отправиться хоть завтра.
– Нет, завтра еще не нужно, подождем несколько недель, а потом создадим подходящую легенду, и тогда отправишься в управление по делам магии.
Гарви кивнул.
– Ну тогда, Гарви, можешь отдыхать, мы все обсудили. На акциях не светись, тебе нужна максимальная легальность.
– Понял, – Гарви тяжело вздохнул. – Но как же ребята там без меня?
– Сделают все в лучшем виде, не беспокойся. А сейчас иди отдыхай.
Сивард протянул Гарви руку, и тот крепко пожал её, а потом вышел в темную осеннюю ночь. Гарви шагал по улицам спящего Мэтэнхэйма, скрываясь в тенях домов и избегая патрулей. Он, уже не задумываясь, с доведенным до автоматизма умением петлял, проверяя, нет ли за ним хвоста. Сегодняшней ночью ощутимо похолодало, уже чувствовалось дыхание приближающейся зимы. В луче одного из немногих чудом уцелевших уличных фонарей плясали снежинки.
«Ну вот и год скоро к концу подойдет», – подумал Гарви, глядя на этот танец. Он в задумчивости задержался, наблюдая за тем, как снежинка за снежинкой падают на землю. Год шел к концу, и завершал его совсем не тот человек, что начинал, именно сейчас Гарви понял это со всей отчетливостью. По улице Мэтэйенхэйма шагал уже не наивный рабочий паренек, который когда-то стучался в ворота мастерских Пирса и старательно выполнял любую предложенную работу, надеясь, что это поможет врывать семью из нищеты. Нет, по улице шагал человек, который понял, что нельзя спасаться и выживать в одиночку, бесполезно просить хозяев жизни о милости и уповать на удачу. Теперь по улице шел не просто человек, а сознательный революционер, сделавший свой выбор и готовый пожертвовать ради него всем.
Гарви еще раз оглядел улицу, фонарь горел тускло, вдалеке можно было увидеть залитый огнями губернаторский дворец, в котором шел очередной прием – то ли по случаю конца осени, то ли по случаю начала зимы. Гарви бросил последний взгляд на дворец и погрозил кулаком в его сторону.
– Не вечно вам побеждать. Настанет и на нашей улице праздник, – произнес Гарви и, отвернувшись от освещенного дворца, зашагал в сторону темных рабочих кварталов.
Конец 1-го тома.
Михаил Марков